раз-два-три-четыре

Ветер выл в щелях рам и злобно окатывал дом целыми ведрами воды. Молнии выхватывали из полумрака комнаты десяток картонных ящиков у стены — все мое хозяйство в новой жизни. На экране ноута доктор Ватсон вел уклончивую беседу с психотерапевтом, а я валялась на ковре и под издевательские раскаты грома с мрачным упорством приканчивала бутылку вина.
Эту бутылку — и еще две в запасе — мы должны были раздавить с Катькой. Но в последний момент — прости-прости-прости, дорогая, у Йотама рвота, у Саги понос, у Сашки температура, обязательно еще обмоем твое новоселье, чмок-чмок, держись! — Катька не пришла, и теперь на блюде засыхали сыр и багет, а вино никак не растворяло душный ком в горле.
Я переехала два дня назад. Какое счастье, если подумать, что не успели сыграть свадьбу, не купили квартиру, не завели детей. Как просто оказалось разбежаться. Хвостиком махнули — и нет пяти лет вместе. И меня нет. Исчезла. Так привыкла быть «мы», что не могу больше быть просто «я».
Неделю назад, придя с работы, я нашла разоренный дом и записку: «У меня серьезные отношения с другой женщиной. Ты ее не знаешь. Вещи забрал. Пришли показания счетчиков, разделим последний счет пополам».
Последний счет пополам?.. Другая?.. Что, что это значит?! Я так и сидела с этой запиской в руках и день, и два, пытаясь понять.
И Катька стала меня спасать. За день нашла жилье, рядом с ревущим зимним морем. Объяснила так: «Tеперь у тебя жизнь новая, как эта квартира в едва построенном доме». Очнись, говорила, забудь эту скотину.
Но я не могу новое. Я просто хочу быть вместе с Рои, пускай даже он, отвернувшись, строчит в телефоне, и теперь понятно — кому. Потому что отдельно — слишком больно. Так что бутылка быстро пустела.
Молния сверкнула, фиолетово высветив углы, оглушительный гром раскатился над самым домом — и свет погас. Я подскочила, вырванная из горестных мыслей. Тьма перед глазами постепенно рассеивалась.
Так… Отключили электричество. Вышла на балкон и, застучав зубами от мгновенно пробравшего до костей холода, огляделась. Весь район — черный провал. А у меня ни свечей, ни фонарика, на телефоне осталось 15% заряда. Подсвечивая экраном, пробралась к входной двери, распахнула — нет, и на площадке темно, не светится и табло лифта — генератор не работает. Отворила дверь на лестницу и обрадовалась — есть свет: ступеньки освещала тусклая аварийная лампа на аккумуляторе. Я сделала шаг вперед, с любопытством заглядывая в лестничный проем вниз, и вот тогда это и произошло.
Резкий порыв ветра из открытого балкона в квартире толкнул тяжелую противопожарную дверь лестничной клетки, и та захлопнулась с грохотом, наподдав мне сзади, и более не открывалась. Ручка, вяло провиснув, крутилась впустую. Заперта на лестнице! Черт!
Возилась я долго. Прижимала дверь к притолоке, дергала ручку резко или плавно, висела на ней, пыталась раскрутить болт, держащий накладку — все впустую.
Злая и вспотевшая, уселась на холодные ступеньки отдохнуть под зудение лампы. Резко пахло свежей краской, на площадке виднелись цементные следы ботинок рабочих. Как быть?.. Лифт-то не работает. Получалось, что надо искать соседей с инструментами и как-то вскрывать замок.
Я снова заглянула в проем лестницы: цепочка ламп вела только вниз; верхние пролеты тонули в чернильной темноте. Вдобавок из вентиляционной шахты тоскливо и злобно выло, а наверху еще и стучало что-то с механическим упорством.
Лучше всего спуститься на первый этаж. Там точно должны быть люди! Я так ясно вообразила соседей, в тапочках, обсуждающих, почему генератор не работает, что приободрилась. Подметки звонко защелкали по бетонным ступеням. Открывая дверь в лобби, я приветливо улыбалась.
Высокий холл — два ряда темных колон и стеклянные панели стен до потолка — был едва освещен и пуст. Вздохнув, я прислонилась лбом к холодному стеклу. Снаружи в зеленом и переменчивом свечении двигались темные силуэты… деревья под ветром? Стена подрагивала. Уши заложило, и показалось, что дом затонул в океанской глубине. Беззвучное хаотичное движение теней и света усыпляло, сонные невеселые мысли текли в голове: в здании, наверное, больше никого нет, некому заняться генераторами.
Глаза слипались, рот раздирала зевота. Из неясной круговерти снаружи появилась и легла на прозрачную стену человеческая рука с длинными тонкими пальцами, следом вторая. Возникло белесое пятно лица, прижалось к стеклу, расплющив нос, приобрело четкость. Женщина, кудрявая и задорная, стояла под дождем и с любопытством заглядывала внутрь. Заметив меня, широко улыбнулась — изо рта вырвалась и взмыла вверх череда пузырьков — и помахала рукой. Я тоже замахала широко, обрадовавшись компании, и указала на вход, приглашая. Но женщина, смеясь, откинулась назад, легла — да-да, легла! — на воду. Толстый рыбий хвост серебристо блеснул, изогнулся. Взмах, другой — и она исчезла. Уплыла. Русалка!
Я отчаянно терла глаза, пытаясь увидать мир таким, каким он должен был быть: с дождем, ветром, только высаженными молоденькими деревьями, исчерканными дождем стенами. Но вместо обыденности огромный серый бок с отчетливо различимой чешуей возник из темноты, со скрипом потерся о стекло, отдалился; показался хвост, хлестнул по стене и растворился в сумраке. Отскочив, я помчалась к лестнице, захлопнула за собой дверь и осела на ступени.
— Бред какой-то. Вот это да! — ладони, зажатые меж колен, мелко тряслись.
Волна страха схлынула, ушла в пол через ватные ноги, и тонкий дрожащий голосок восторга запищал в груди: я видела русалку! Вот бы кто-нибудь это тоже видел! Если бы Рои!.. Представилось,  как Рои, не отрываясь от телефона, раздраженно передергивает плечами, цедит сквозь зубы: «Твои идиотские фантазии!» — и отворачивается, заслоняя экран. И сразу показалось, что никакой русалки и не было, а была истеричная девица, из пальца и неясных теней высосавшая историю. Злоба набухла в груди и толкнула изнутри горячим кулаком. Я развернулась и бросилась вверх по лестнице, чтобы не видеть Рои.
На втором этаже оказалось две квартиры. Вход в ту, что справа, заслоняли стремянка и пакеты с цементом и песком, но на левой двери висела уже табличка, нечитаемая в темноте. Дверь на лестницу оставила открытой, подперев ее куском разбитой плитки — теперь и площадка была освещена — и постучалась.
На стук выглянул немолодой грузный мужчина с ложкой в руках. Всклокоченный, с необъятным животом, такой нормальный, обычный, живой человек после темноты и одиночества.
— Добрый вечер!— Изнутри потянуло горячим, вкусным запахом, и в желудке громко и требовательно заурчало. — Я ваша соседка с пятого! У вас не найдется инструме...
Но человек перебил меня, обнял свободной рукой за плечи и втянул внутрь:
— Проходите, соседка! Я Моше… Как-как, Илана?.. Очень приятно! Прямо к ужину поспели! — и, не слушая возражений, провел в темный салон, усадил к столу и озабоченно  убежал.
На кухне горели свечи, сгущая тьму в углах комнаты в плотный войлок. На улице лило, сверкали молнии, но здесь было тепло и почти светло, а сейчас мы будем есть и разговаривать. В полумраке на скатерти белели — раз, два, четыре… «Четыре тарелки… для кого?» — мельком удивилась я. Вокруг стола были расставлены шесть стульев, на трех из них громоздились большие поблескивающие прямоугольники.
Вернулся хозяин, установил на подставку кастрюлю с чем-то темным, парящим запахами мяса и овощей, добавил еще одну тарелку. Споро наполнил все пять до краев, принес, наконец, из кухни подсвечник с тремя высокими белыми свечами, уселся сам.
— Ну вот! — довольно потер ладони. — Знакомьтесь!
Я оторвала жадный взгляд от еды и глянула недоуменно: с кем? Моше, схватив подсвечник, осветил то, что стояло на стульях — это оказались фотографии, большие, в одинаковых черных рамках, высотой каждая с метр.
— Вот Дафна, моя жена; Лилах — старшенькая, сын Идо; а это, дорогие, Илана, соседка!
Открыв рот, я разглядывала семейство Моше. У Дафны, молодой, с надменным взглядом, были пышные волосы в стиле восьмидесятых и огромные серьги-кольца; за ее спиной видны были еще чьи-то руки, плечи, как если бы изображение было вырезано из группового портрета. Идо, темный, худой и длинноносый, снят был в военной форме и сидел на низкой каменной ограде, обняв согнутое колено; за ним виднелись иерусалимские холмы. Портрет Лилах был явно студийный — в белом платье невесты, вполоборота к камере. Обнаженные плечи, волосы зачесаны кверху, выглядит старше своей матери. Перед каждой фотографией на столе тарелка с едой.
Моше улыбался, кивал, поглаживал рамки.
— Они... — голос сорвался в хрип, — все умерли?
— Ох, да что ты! — Моше захохотал несколько визгливо, хлопая себя по коленям. — Ну скажешь!.. Нет! С Дафи мы развелись десять лет назад, живет теперь в Нью-Йорке. Лилах такая умница, делает постдок в Канаде. Идо — в Таиланде, уехал после армии на год… все вы сейчас так делаете, и правильно, правильно! Ох ты ж, умерли… скажешь тоже, я что — извращенец какой? Просто они... захотели уехать. А я захотел их оставить. Вот теперь все тут, все со мной. Да ты ешь, стынет ведь!
Моше еще что-то бормотал, хихикал, качал головой насмешливо, но я уже не слушала, набросившись на еду. В конце концов, носят же люди фотографии в бумажнике, что ж тут странного.
Разваренные волокна мяса, картошка, кабачок, капуста — жадно набивая рот, обжигаясь, я глотала, не прожевывая, и только отправив в рот последний кусок, поняла, что за столом тихо. Виновато глянула на Моше — как же невежливо вышло! — и застыла: на его стуле стояла большая фотография. Моше, молодой, в костюме, с густыми зачесанными назад волосами и темными усиками, был изображен опирающимся небрежно на низкое деревце, усыпанное мандаринами. Тарелка его так и осталась полной, как и порции перед портретами Дафны, Лилах и Идо. Над едой еще вился парок, но странное дело — он будто... завис в воздухе. Я завертела головой в поисках Моше, но мрак вокруг стола сжался непроницаемо.
Темнело. Я глянула на свечи, и холод пополз по спине: их пламя было неподвижным. Лишенные цвета белые язычки пламени нарисованно стояли над свечами. Все серело, выцветало на глазах, и только свет с лестничной площадки не давал комнате утонуть во тьме.
Я вскочила — стул за мной опрокинулся мягко и беззвучно, как бумажный — и кинулась к выходу. Не останавливаясь, проскочила третий этаж, четвертый, затрясла треклятую дверь на пятом — тщетно! Все, хватит прогулок. Посижу здесь спокойно до утра, если раньше свет не дадут, и приеду лифтом с четвертого.
Сидеть на ступенях было тоскливо. Тревожила лампа — на сколько хватит аккумулятора? Казалось, что свет угасает, и чтобы отвлечься, я достала телефон — оставалось семь процентов заряда — и открыла альбом с фотографиями. Вот поездка в Испанию четыре года назад, любимый потрет Рои: за столиком уличного кафе, свободно и расслабленно сидя в кресле, он смеется в камеру. Поцеловав экран, я смотрела долго, пока не закончилась батарейка и телефон не погас. Чернота, как само прошлое, залила экран, и показалось, что человека на фотографии больше нет. Того, что так смеялся — больше нет… Мысли мешались, путались; проплыла перед глазами русалка с лицом Дафны; Рои в Испании уходил вдаль; яркие лампы вспыхнули и погасли, и с ними погасла и я, погрузившись в крепкий сон.
Не знаю, сколько проспала. Проснулась от того, что очень хотелось в туалет. «Вот он, вред алкоголизма», — подумала, неуютно ерзая и пытаясь найти такую позу, в которой можно еще потерпеть. Но долго не выдержала, нужно было искать уборную. Пришлось спуститься на четвертый.
Молодой лохматый парень в толстовке и драных джинсах, заходивший в квартиру, обернулся на звук и глянул испуганно широко расставленными светлыми глазами. Дверь уже начала закрываться за ним, наверное, из-за сквозняка.
— Эй! Эй, подожди!
Юноша открыл рот и начал было поднимать руку, но в тот же момент дверь захлопнулась. Я подскочила к ней, толкнула — та поддалась, но тяжело, будто удерживаемая изнутри. Напрягшись и зажмурившись, изо всех сил упираясь ногами, я подперла дверь спиной, медленно-медленно продавила ее внутрь и ввалилась в квартиру спиной вперед. Тут же дверь перестала сопротивляться и с грохотом врезалась в стену; я в испуге глянула на выбоину на свежей побелке и закричала:
— Послушайте, извините, пожалуйста, вы где?
Голос прокатился по пустой квартире и вернулся гулким эхом. Яркая, чистая луна светила в окно, на пустые стены и белый пыльный каменный пол. Цепочка рубчатых следов вела на середину комнаты. Там они заканчивались, и невольно подняв глаза к потолку, я увидала только голую лампочку, криво свисающую на длинном проводе. Тихо попятилась, аккуратно прикрыла за собой дверь и поплелась на третий этаж.
Этажи в этом доме все одинаковые. Только по металлическим номерам на дверях и различишь. От стука семерка на левой двери опасно закачалась. Пришлось перейти к правой, с тихим скрипом открывшейся от первого же прикосновения.
Квартира оказалась обжитой. Прямоугольники картин на стенах, светлый блик большого зеркала, низкая мягкая тень дивана. Запахи еды и новой мебели. В конце коридора высвечивался мерцающий дверной проем.
— Извините?.. — тишина в ответ. Я вздохнула и пошла на свет.
Свеча стояла на полу у пьедестала, пламя плясало от порывов влажного ветра из открытого окна. Белая ткань, до самой земли покрывающая статую, волновалась, складки надувались и опадали, будто кто-то там, внутри, дышал. В кресле у стены сидел человек, мечтательно глядя на светящийся, плывущий силуэт.  Длинный сухой нос, твердо сжатые губы, впалые щеки, седой чуб — лицо выступало из тени, когда свеча разгоралась, и вновь тонуло в тени.
— Привет… — голос прозвучал неуверенно и одиноко. Человек не ответил, не шевельнулся.
Сквозняк усилился. Ткань с шорохом заскользила вниз, открывая фигуру стоящей женщины. Она казалась совершенно живой, как если бы застыла, играя в «море волнуется раз». Пальцы босых ног прикрыты упавшим покрывалом, длинные ровные складки светлого платья, скрещенные на груди руки… Сердце стукнуло больно и пропустило удар: глаза ее смотрели на меня и смеялись. Я видела уже это лицо. Узнавание накатывало лавиной: родинка в углу рта, глубокие тени под глазами, косой передний зуб, бледные губы. Это я сама тряслась от хохота на пьедестале.
Хлопнула входная дверь под порывом ветра, свеча погасла, обрушилась темнота и ровный шум стеной полившего снова дождя. Молния осветила комнату, и в ее фотографической вспышке я увидала, что пьедестал пуст. Пропала женщина, и кресло у стены опустело — исчез и мужчина.
Пьедестал ждал теперь меня. Поднявшись на него, я скрестила руки и закрыла глаза, глубоко вздохнув под раскат грома, ожидая того, что должно... Зажегся свет.
Свисавшая с потолка лампочка светила так ярко, что я зажмурилась и сгорбилась, пряча лицо в ладонях. От резкого движения зашатались под ногами три банки краски, я замахала руками, пытаясь удержаться, но поскользнулась на скользком полотнище грязного пластика. «Вот что это за покрывало!» — успело мелькнуть в голове. Жестянки раскатились; голова, ударившись об пол, взорвалась болью, и я проснулась.
Яркое солнце било в окно. Я лежала на ковре у выключенного компьютера. Рядом валялась пустая бутылка, голова тяжело ныла. Остатки сна растворялись, исчезали, забывались.
Села, потерла затылок. Что за... Наверное, вырубилась, когда электричество пропало. И что-то снилось такое... но в памяти осталась только молния, осветившая темную комнату, какое-то бесконечное хождение, лестница. Жаль.
Через полчаса, после душа и второй чашки кофе, головная боль прошла совсем, и я принялась рыться в ящиках, разыскивая беговые кроссовки — в планах была пробежка. Да здравствует первый выходной на новой квартире!
Тренькнул телефон — писала Катька: «как ты? мне приехать?»
Секунду я недоуменно смотрела на сообщение: в каком смысле? Как я что?.. Воспоминание о Рои всплыло, и боль, как от глубокого пореза, сбила дыхание. Нахмурившись и потуже затянув шнурки, ответила: «отлично, убегаю!» — море ждало!
Выходя из дома, столкнулась с соседом — молодым парнем со светлыми глазами. Симпатяга. Вот точно с ним знакома, но откуда? Замедлив шаг, обернулась — он остановился тоже и глядел озадаченно через плечо. Вышло неловко, так что я скорее кивнула и выбежала из подъезда к восторженному пению птиц и яркому голубому небу, плывущему в лужах.