Маленькая страна с пропуском в вечность

«Я  живу воспоминаниями тех, кто строил эту страну и воевал за нее. Этих людей  остается все меньше, и надо успеть...
Выслушать, запомнить, записать...
Они участники и свидетели. Живая, непридуманая, неприукрашеная история. 
Я складываю их истории в сборник, у которого два названия – «Пропуск в вечность для маленькой страны» и «Маленькая страна с пропуском в вечность», и я не готова отказаться ни от одного из них, хотя звучат они почти одинаково. Но это только на первый взгляд...».

Шели Шрайман

Список глав:

1-Палестина и Война 1948
2-Шестидневная Война
3-Война Судного Дня
4-Пережившие плен
5-Герои известные и неизвестные
6-Маленькая страна с большим сердцем
7-Если забуду тебя, Иерусалим
8-Обнять врага
9-Если забуду тебя, Гуш-Катиф
10-Другой бы застрелился, но не я...
11-Странные люди
12-Отцы и дети
13-Друзы, бедуины, черкесы в Израиле
14-Преступление и наказание
15-Жизнь после смерти
16-На вираже судьбы
17-Необычные путешествия
18- В поисках адреналина
19- Звезды на земле и звезды на небе
20- Исчезающий вид
21- Очевидное и невероятное
22- Когда не зарастают окопы
23- Крутой маршрут
24- Чрево Тель-Авива
25- Мастера
26- Евреи - народ азартный
27- Школа выживания для гражданских лиц
28- Неисповедимы пути любви
29. - Зона конфоликта

1. ПРОПУСК В ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ МАЛЕНЬКОЙ СТРАНЫ

Выдержка любви как вина

Время воевать и время любить... Время горевать и время надеяться... Встретившись в прошлом веке в еврейском подполье, Хана Армони и Тувья Хенцион обрели друг друга лишь 50 лет спустя после тяжелых потерь. У их любви, как у хорошего вина, была долгая выдержка временем.

Встреча первая. Допрос.

Их первая встреча в 1943-м году напоминает сцену из шпионского фильма. Хане - семнадцать: наслышанная о Лехи *, она мечтает связаться с еврейским подпольем. Один из трех друзей-мальчишек, выдающих себя за приверженцев Хаганы (впоследствии выяснится - все они члены Лехи), говорит, что знает человека, который мог бы свести ее с нужными ей людьми. Тувья (партийная кличка - "Хошеа") на четыре года старше Ханы, но уже имеет в еврейском подполье вес: он близок к руководству Лехи и друг Ицхака Шамира (будущего премьер-министра Израиля).

На этом мы завершим преамбулу и перенесемся в погруженный в сумерки Тель-Авив, где Хану с закрытыми глазами ведут на конспиративную квартиру. Она воображает себя Матой Хари, прислушиваясь к уличным звукам. Хана уверена, что они помогут ей потом опознать место, где состоится встреча. Хорошо, что ей приказали закрыть глаза – лучше тренировки и не придумаешь! Девушка думает о том, что эти навыки пригодятся ей, когда она станет подпольщицей.
Наконец, ее заводят в какой-то дом и разрешают открыть глаза. Комната перегорожена растянутым на веревке одеялом: Хана не видит того, кто за ним, но чувствует, что за ней наблюдают через отверстие, проделанное посередине. Незнакомец начинает допрос: «от кого узнала о бойцах сопротивления? чего от них хочет? понимает ли, на что идет? не боится ли смерти? какие задания готова выполнять?» Очевидно, Тувью (а это был он) устраивают ответы девушки. Хане снова велят закрыть глаза и ведут обратно той же дорогой.

Через пару дней мама поручает ей купить в лавке хлеб. Девушка садится на велосипед. По пути она вдруг слышит знакомые звуки: нет сомнения - ее вели на конспиративную квартиру именно по этой улице! Хана решает проверить себя и найти тот самый дом, где ее допрашивали. Да вот же он! Покрутившись у входа, возвращается домой счастливая: разведчица из нее определенно получится! На другой день связной Лехи выходит с Ханой на связь и ведет на вторую встречу в тот же дом.

Встреча вторая. Смерть английской шпионке?

Девушка заходит в знакомую комнату и вздрагивает, ослепленная ярким светом фонаря, направленного прямо в лицо. Тот, кто ее допрашивал в первый раз, по-прежнему невидим, но на сей раз в его голосе звучит сталь:

- Отвечай, что ты вчера здесь делала? Как ты нашла этот дом? Кто тебя подослал? Ты шпионка? На кого работаешь? Ты знаешь, как поступают со шпионами?

Хана пытается объясниться...да вот только верят ли они ей? Позже она поймет, что подпольщикам есть чего опасаться: их товарищей то и дело арестовывают и предают суду. Несколько человек уже застрелены при побеге.
«Как жаль, - думает она. – Вместо того, чтобы умереть за родину я буду казнена, как шпионка, ничего не успев сделать для своего народа». – Начитавшаяся книжек про разведчиков, девушка представляет, что когда подпольщики спросят ее перед казнью: «Какое у тебя последнее желание?», она ответит: «Передайте родителям, чтобы не плакали обо мне и не считали предателем». – Но в этот момент ее неожиданно отпускают. Вскоре она получает от подпольщиков первое задание. Хану опекает жена Тувьи, тоже участница Лехи, Эстер, с которой ее потом свяжет долгая, растянувшаяся на полвека, дружба.

Хана

Хана Гельбард (впоследствии Армони) родилась в Кельне, в семье книжного переплетчика, семья которого перебралась в Германию из Польши еще во время Первой мировой войны: отец не хотел служить в польской армии, где уже сгинул его брат. Из детства, проведенного в Кельне, Хане запомнятся стопки книг в отцовской мастерской, которые он сшивал вручную, клея на обложку золотые буквы.

...С приходом Гитлера к власти появились первые признаки грядущей Катастрофы: фашисты преследовали немцев, дававших евреям работу или что-либо у них покупавших. В том же 1933 году семья Гельбард вместе с другими евреями подалась в Бельгию - тогда это было еще возможно, а через два года перебралась в Палестину, обосновавшись в Тель-Авиве. Сначала жили в барачном лагере для репатриантов из Германии – впятером в одной комнате, потом отец Ханы снял жилье и открыл переплетную мастерскую.

Условия в Палестине были, конечно, не те, что в Кельне и Антрверпене. Продукты распределяли по карточкам, но семья мы не чувствовала себя обделенной - радовались каждому дню. Через мастерскую отца Ханы проходило много интересных книг: девушка читала запоем, а в 14 лет уже сочиняла стихи.

...Позже она напишет книгу о работе в подполье, где встретила свою первую любовь, закончившуюся трагически: англичане застрелили мужа при побеге из тюрьмы, ему было не суждено увидеть свою новорожденную дочь.
Хана (подпольная кличка «Сара») и Хаим Эпельбаум (подпольная кличка «Элимелех») поженились в 1946-м, но вместе прожили всего четыре месяца. Во время операции, в которой они оба участвовали, Хаима арестовали и приговорили к смертной казни, впоследствии замененной на пожизненное заключение. После нескольких месяцев, проведенных в тюрьме, он пытался бежать, но неудачно...

Тувья

Родители Тувьи, последователи Жаботинского, не поехали в Америку вопреки уговорам родни. Его отец прибыл в Палестину из Польши в 1923-м году. Устроился в Петах-Тикве кондитером и каждый день ходил на работу пешком из Тель-Авива. В 1924-м к нему присоединилась жена с четырехлетним сыном.

Тувья помнит время, когда еврейские семьи жили с арабскими очень дружно: даже дарили их детям подарки на Пурим, а во дворе все говорили на смеси двух языков.

В середине 1930-х Тувью мобилизовали в Хагану, где он познакомился с Ицхаком Шамиром и прошел курс инструктажа. Тувье врезался в память эпизод, как в 1938-м при нападении арабской банды на киббуц Ханита были убиты его товарищи. После похорон командир отряда Хаганы сказал: «Несмотря на траур, мы сейчас будем танцевать без перерыва четыре часа. Это приказ». Только что опустили в землю тела товарищей, жизнь которых оборвалась в самом начале, и вдруг – танцы! Но они словно доказывали себе этим: мы сильные и выдержим все...

...После раскола еврейского подполья в 1940-м году Тувья в числе первых примкнул к Лехи. После одной из операций англичане преследовали одного из его товарищей, и тот вынужден был скрываться в убежище. Тувья поехал его навестить и встретил там Эстер. Это была любовь с первого взгляда, которая продолжалась полвека – до кончины Эстер.

Конспирация

В 1942 году англичане объявили за поимку идеолога и создателя Лехи Авраама Штерна (подпольная кличка «Яир») 1000 лир: немыслимая по тем временам сумма, если учесть, что на три лиры семья могла жить в течение целого месяца! 12 февраля 1942-го года англичане обнаружили его на конспиративной квартире и застрелили. Подпольщики заподозрили, что в их рядах завелся провокатор, выдавший убежище «Яира». Во избежание подобного в будущем Тувья предложил перестроить организацию, разбив ее на маленькие группы, каждый член которой будет знать только свое конкретное задание, чтобы не выдать после ареста других подпольщиков. Добровольцам устраивали допрос с пристрастием, подобный тому, который прошла в 1943-м году 17-летняя Хана.

Все тогда были против них, не только англичане, но даже «свои» – члены других еврейских организаций, считавшие их экстремистами. Газеты, выходившие на иврите, открытым текстом писали, что Лехи -  преступники. Силы  организации были малы, она ни от кого не получала финансовой поддержки. Чтобы продолжать борьбу против англичан, совершали налеты на банки и воровали на фермах молочные бидоны, превращая их в контейнеры для перевозки оружия. Англичане не знали от Лехи покоя ни днем, ни ночью: участники сопротивления закладывали бомбы в их машины и административные учреждения, взрывали мосты, ликвидировали офицеров, представлявших для подполья особую опасность. В годы войны, когда другие еврейские организации предпочитали уже видеть в англичан союзников по борьбе с Гитлером, в Лехи продолжали делать все для того, чтобы они убрались из Палестины навсегда.

История все расставила по местам. В редком городе не найдешь теперь улицы, названной в память о Лехи и Аврааме Штерне. А в том самом доме, где он был обнаружен англичанами и убит, теперь размещается музей Лехи...

Лишь через пятьдесят лет обнаружилось, что никакого провокатора в Лехи не было, и причина гибели «Яира» - случайное и трагическое стечение обстоятельств.

Наравне с мужчинами

Хана была одной из немногих женщин, которая участвовала во всех операциях Лехи наравне с мужчинами – клеила по городу листовки, была связной, следила за передвижениями английских офицеров, начиняла апельсины взрывчаткой, подкладывала под днище машин мины, стреляла. Даже когда у нее уже была новорожденная дочь, Хана настояла, чтобы командиры Лехи не принимали этого в расчет. Крошечная Уриэлла подолгу оставалась на попечении других женщин.

Свою кличку «Сара» Хана решила взять в честь легендарной Сары Ааронсон, создательницы еврейской шпионской сети «Нили» в Палестине и покончившей собой после пыток в турецких застенках.

В Лехи не припомнят другой молодой матери, которая рисковала бы собой так же безудержно, как Хана. Она ни в чем не уступала мужчинам. В 20 лет Саре казалось, что ее судьба будет такой же, как у Сары Ааронсон. Она не боялась смерти.

...В памяти Ханы отчетливо отпечатался страшный день, когда она после налета египетской авиации поехала искать свою мать среди погибших при бомбежке: отправившись на рынок за молоком для маленькой Уриэлы, она не вернулась домой. Хана шла вдоль длинных рядов тел в больничном коридоре. Лица погибших были покрыты белой тканью. Хана узнала мать по обуви...

Вернувшись домой, она увидела, как ее дочка сделала свой первый в жизни шаг, словно понимая, что отныне должна рассчитывать на себя. Подхватив малышку на руки, Хана вспомнила, как получив записку от подпольщиков с известием, что ее муж Хаим застрелен при побеге из тюрьмы в Акко, она стояла оглушенная горем в этой же комнате. Пытаясь вывести дочь из состояния шока, мама подтолкнула ее к детской кроватке. Едва различая сквозь слезы личико малышки, которой не суждено будет встретиться с отцом, Хана увидела, что та ей улыбнулась, словно давая понять: «Ты не одна. У тебя есть я...» Уриэле было несколько недель от роду, и это была ее первая в жизни улыбка. «Теперь уже и мамы нет...У меня никого не осталось, кроме Уриэлы», - подумала Хана, прижимая к себе малышку.

...Вторым мужем Ханы стал Моше Армони, тоже подпольщик из Лехи, погибший в дорожной аварии в середине 1970-х. Хана прожила с Моше 25 лет и родила ему двух девочек (старшие дочки теперь каждую неделю добровольно дежурят в музее Лехи).

Позднее участники подполья открыли музей, чтобы восстановить историческую справедливость: в свое время о Лехи несли столько небылиц, что появилась потребность рассказать людям правду.

Хана и Тувья

Их семьи были связаны не только общей историей борьбы в подполье, но и дружбой, которая продолжалась почти полвека. Вместе отмечали еврейские праздники, дни рождения, выезжали на природу, путешествовали... Но в какой-то момент Хана и Тувья обнаружили себя в одиночестве.

После тяжелой болезни скончалась Эстер – подруга Ханы, трагически погиб Моше – друг Тувьи. А их дети, игравшие вместе в детстве, давно выросли и покинули родительские дома. Надвигалась одинокая старость. Старшая дочь Тувьи почувствовала неблагополучие первой и сказала им: «Почему бы вам не жить вместе, вы ведь знаете друг друга уже столько лет и уже все равно что самые близкие родственники...» Тувья бросил взгляд на Хану, она улыбнулась ему в ответ и подумала: «А ведь она права: за столько лет мы стали с ним совсем родными...»

...Хана и Тувья вместе уже почти 20 лет. Портреты Эстер, Хаима Эпельбаума и Моше Армони висят на одной стене, напоминая супругам о молодости, которую уже не вернешь, но которую вряд ли забудешь.

Рядом - картины Ханы, на полке - сборники ее стихов и прозы, фотографии товарищей по подполью... Их дом, собиравший когда-то много гостей, превратился в хранилище памяти о тех, кого уже давно нет на свете.

- Сегодня мы собираемся вечером в музее Лехи в память о замечательной девушке Рут, которая ушла от нас недавно. Она входила в одну из подпольных групп - «дети Раананы», может, ты слышала о такой? – спрашивает меня Тувья, а Хана добавляет. – Приходи тоже. Мы будем петь песни, которые пели в подполье. Там будут все «наши». Уже не так много нас осталось...

Я благодарю за приглашение и, перед тем, как побежать к автобусной остановке, оглядываюсь на них еще раз, чувствуя, что они провожают меня взглядом. В этот миг мне показалось: я вижу другую Хану – с темными, как на портрете из ее книжки, волосами, еще не тронутыми сединой. И у Тувьи – густая борода, ветер треплет кудри – как на старой фотографии из альбома. Они смотрят на меня и машут руками вслед.

Примечания:
* Лехи (сокращенное от Лохамей херут Исраэль, в переводе на русский – борцы за свободу Израиля) – радикальная сионистская подпольная организация в Палестине, действовавшая против британского мандата в Палестине с 1940 и до образования государства Израиль.
*Хагана (в переводе на русский – оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.

История одного взрыва

Йосеф Эврон  чувствовал себя в долгу перед Амихаем Паглином. Того уже не было в живых, а в доме Йосефа хранились кассеты с записью мно­гочасовых бесед с ним. Между тем, Гиди (кличка Амихая  Паглина) был гением еврейского подполья. Жизнь его оборвалась нелепо и страшно — в автомобильной катастрофе, в которой погибла и его жена Ципора.

Четыре года Йосеф писал свою книгу  о блестя­щих боевых операциях Эцел* против англичан. В том числе — о взрыве иерусалимской гости­ницы «Кинг Дэвид», в которой размеща­лась главная резиденция английских во­енных и гражданских властей. Тогда погибло около ста человек, хотя организаторы ак­ции предпринимали все возможное, чтобы обойтись без напрасных жертв. Что же поме­шало осуществлению плана подпольщи­ков?

Йосеф Эврон по­знакомился с Амихаем Паглином в 1946-м году. Гиди в то время руководил всеми боевыми опера­циями организации Эцел. Вообще-то евреи вели войну против англичан, окку­пировавших Палестину еще до начала Второй мировой войны, но когда разра­зилась Катастрофа, накал этой освобо­дительной войны поутих. Однако уже в 1944 году Бегин вновь призвал к револю­ции, борьба против англичан вспыхнула с новой силой и продолжалась до про­возглашения независимости Израиля. Это было время распрей между участни­ками еврейского подполья: Хагана* и Сох­нут* выступали против Эцел, требуя, что­бы эта организация присоединилась к Хагане. Дело до­шло до того, что активисты ПАЛМАХ по­хищали членов Эцел, сообщали сведе­ния о них британским властям.

Что этому предшествовало? Когда Черчилль про­играл выборы в Англии и его сменил Иден, евреи в Палестине понадеялись, что с приходом к власти лейбористов политика англичан по отношению к ним изменится и времена «Белой книги»* канут в Лету. Однако очень скоро им пришлось расстаться с иллюзиями. И тогда Хагана решила возобновить свои акции против англичан, объединив усилия всех под­польных организаций. В 1945-1946 годах начались совместные акции организаций Лехи* и Хаганы. Но что касается Эцел, то акция этой организации по захвату оружия в Рамат-ганской полиции, когда город был перекрыт в течение нескольких часов, вызвала про­тест у членов Хаганы (“Уж слишком мно­го они стали себе позволять со своей са­мостоятельностью!»). Против участников Эцел начался новый сезон охоты со стороны «своих». Когда член Палмах Йосеф Эфрон  узнал об этом, он решил преду­предить об этом подпольщиков Эцел, которым симпатизировал, и попросил устроить мне встречу с Гиди. Так, в 1946-м они впервые встретились в  Петах-Тиквы. Через некоторое время Йосеф и сам вступил в ЭЦЕЛ и находился в этой орга­низации до провозглашения независимо­сти Израиля в 1948 году.

Теперь о том, что предшест­вовало известной операции еврейского подполья в 1946 году — взрыву иерусалимской гостиницы «Кинг Дэвид». Эту акцию спланировали Менахем Бегин, Моше Снэ и Исраэль Галили. Было логично нанести удар по главной резиденции англичан в Палестине. Именно здесь размещались главы военной и гражданской администрации, архивы, разведслужба. Часть гостиницы была заселена обычными по­стояльцами. Идея акции принадлежала ЭЦЕЛу. Однако поначалу все остальные отвергли, посчитав, что она может иметь негатив­ные последствия для евреев. И если бы не устрашающая акция англичан против Сохнута, предпринятая 29 июня 1946 го­да, никакого взрыва, возможно, и не бы­ло бы. Дело в том, что англичане решили продемонстри­ровать свою силу, показать, кто
истин­ный хозяин Палестины, и провели мас­совые аресты представителей Сохнута по всей стране, захватив всю 
доку­ментацию и тайный арсенал оружия в кибуце Ягур. Арестованных отвезли в Ла­трун, а документацию — в гостиницу «Кинг Дэвид». После этого уже ни у кого  не оставалось сомнений в целесообразности операции. Более того, провести ее сле­довало очень быстро, чтобы уничтожить захваченные англичанами документы Сохнута, которые те могли использовать против евреев.

Гиди разрабатывал план вместе с Ицхаком Садэ — командиром Хаганы.  Между ними произошел такой разговор: «Сколько време­ни вы дадите нам для освобождения го­стиницы от людей?» - спросил Садэ. - «45 минут», - ответил Гиди. — «Это слишком много. Они успеют выне­сти архивы Сохнута. Достаточно 20 ми­нут». — «У нас нет таких часовых механизмов». — «Мы дадим вам свои, кото­рые есть в Хагане». — «А вдруг ваши подведут, не сработают? Мы предпочитаем свои механизмы». Разгорелся спор. В конце концов сговорились на 30 минутах. Взрывчатку было решено про­нести в четырех 50-литровых бидонах из-под молока. Выбрали место (кафе, рас­положенное внизу, как раз под комната­ми, в которых размещались службы ан­глийской администрации) и время (до того, как все спустятся в кафе на обед). Подпольщики под ви­дом грузчиков-арабов должны были занести в кафе начиненные взрывчаткой бидо­ны.

Когда бидоны были на месте и ча­совые механизмы начали отсчет време­ни, подпольщики позвонили во француз­ское посольство и в газету «Палестин пост» (предшественницу «Джерузалем пост»), с тем чтобы те связались с англи­чанами и предупредили о взрыве, кото­рый должен произойти через 30 минут. А дальше началось непонятное. Англичане получили предупреждение, но, очевидно, не поверили ему и не стали эвакуиро­вать людей. На этот счет существуют раз­ные версии.
Англичане долгие годы утверждали, что им никто не сообщил о готовящейся акции, но впоследствии эта ложь была опровергнута  лордом Джанером, который подтвердил факт получения предупреждения. Почему же они на него не отреагировали? Может быть, гла­ва администрации посчитал, что это про­сто провокация и евреи хотят посмеяться над  англичанами, охваченными паникой? Или они надеялись обезвредить мины до взрыва и потому не освободили гостини­цу от людей? Сдвинули бидоны и детонатор сработал раньше времени? Однако на самом деле, как выяснилось гораздо позже, все было проще: глава английской администрации, получивший предупреждение о взрыве, ему не поверил, поскольку не получил информации об этой ак­ции от провокатора, засланного в ЭЦЕЛ.

Провокатором был еврей, выходец из Герма­нии по фамилии Рейнгольд, внедренный в организацию ЭЦЕЛ под кличкой Янай. Он был офицером британской армии и участвовал в этой операции. Почему же он не предупредил англичан? Потому что не смог этого сделать! Когда началась ак­ция, все ее участники находились в одном месте, и до завершения операции никому не разрешали выходить наружу.

Узнав о сотне погибших от взрыва людей, руководители Хаганы и Сохнута бы­ли в шоке. Начались внутренние раэборки. Надо сказать, что после этого случая подобные совместные диверсионные ак­ции уже не предпринимались. ЭЦЕЛ продолжал действовать в одиночку. Что же касается провокатора, его удалось раскрыть только благодаря сле­дующей акции ЭЦЕЛа — взрыва на же­лезнодорожной станции в Иерусалиме. Янай знал все детали операции, кроме одной: Гиди решил устроить «арабскую свадьбу», и чемодан со взрывчаткой на станцию должны были пронести «жених» и «невеста».

Янай предупредил о готовя­щейся диверсии англичан, те устроили засаду. И вот появляется арабская свадь­ба, грузчики вытаскивают из машины че­моданы и другие вещи. Начинается обычная суматоха перед посадкой в поезд. Англичане наблюдают за происходящим, не подозревая, что это и есть те, кого они ждут уже вторые сутки. В конце операции невеста должна была накрыть чемодан простыней, на которой было написано предупреждение о взрыве (подпольщики хотели избежать напрасных жертв). В момент, когда невеста уже покрывала чемодан просты­ней, один араб поднял переполох. Тут очнулись англичане, началась перестрелка.  Где в это время находился провокатор? Накануне акции подпольщики зашли к нему, но того не оказалось дома. Он как раз уехал в Хайфу, чтобы сообщить обо всем англичанам. Это показалось странным. Ну а когда на станции обнаружилась за­сада англичан, подпольщикам уже было ясно, кто такой Янай. Командир иерусалимского отряда тут же отправил записку с предупреждением в Тель-Авив. Подпольщики начали искать Яная и обнаружили уже в Бельгии, куда того успели переправить англичане. Боевики ЭЦЕЛ собирались его убить, но тот, заметив их, громким криком привлек своим криком местных полицейских. Впоследствии его следы затерялись в Англии. 

Что касается гения еврейского подполья Гиди, впоследствии Бегин предложил ему в своем правительстве ответственный пост - советника по борьбе с терро­ром при  премьер-министре. Гиди с энтузиазмом принялся за  новое дело, и только нелепая смерть в автомобильной катастрофе прервала все его планы.

Несколько слов о Йосеф Абу (Эврон — журналистский псевдоним), пролившему свет на историю знаменитого взрыва иерусалимской гостиницы в 1946 году и другие операции еврейского подполья. Он - пред­ставитель пятого поколения семьи Абу в Па­лестине. Предки Йосефа прибыли из Ал­жира в 1815 году. Глава се­мейного клана раввин Шмуэль Абу был французским консулом, и его дом в Цфате, над которым развевался французский флаг, нередко становился убежищем для местных евреев, преследуемых турками. Шмуэль Абу построил синагогу и приоб­рел у арабов часть земли, на которой находилась могила раввина Шимона Бар-Йохая.

Йосеф Абу (Эврон) в 1944 вступил в группу охранников еврейских поселений и кибу­цев, имевших право на ношение оружия. В 1945-м стал членом ПАЛМАХ*. Впоследствии Йосеф Эврон - известный журналист своего времени, встречался с известными политиками - Бен-Гурионом, Голдой Меир, Леви Эшколя и другими. Его перу принадлежит книга «В пасмурный день» («Ба-йом ха-сагрир») о создании тайной коалиции против Египта с участием Израиля, Англии и Франции в 1956 году. Йосефу Эврону удалось по­пасть на виллу в Севре, где Бен-Гурион и Шимон Перес подписывали все коалици­онные соглашения, и встретиться с быв­шим премьер-министром Франции и бывшим министром иностранных дел этой страны. Книга «В пасмурный день», проливавшая свет на тайны 1956 года, могла бы стать политическим бестселле­ром. Этому помешала Шестидневная война, разразившаяся в 1967 году. Впоследствии Йосеф Эврон выпустил еще две книги — “Индустрия безопасности в Из­раиле“ (“Таасия ха-битхонит ба-арец“) и ‘Щит и копье“ (“Маген ве-ромах“).

*Эцел (иргун цваи леуми - национальная военная организация) - еврейская военная организация, действовавшая на территории Палестины с 1931 по 1948 годы. Боролась против арабских террористов и поддерживавших их британских властей.
* Лехи (Лохамей херут Исраэль – борцы за свободу Израиля) – радикальная сионистская подпольная организация в Палестине, действовавшая против британского мандата в Палестине с 1940 и до образования государства Израиль.
*Хагана (оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.
*Палмах (плугот махац — ударные роты), особые отряды Хаганы, позднее — часть Армии Обороны Израиля. Палах существовал с  15 мая 1941 по 7 ноября 1948 года.
*Белая книга - «Белая книга 1939 года» - в ней указывалось, что целью Великобритании является основание в течение десяти лет независимого палестинского государства. В течение последующих пяти лет количество иммигрантов-евреев не должно было превышать 75 000 человек, и еврейское население должно было составить не более 1/3 населения Палестины. Через 5 лет въезд евреев в страну запрещался, «если арабы Палестины будут возражать против иммиграции», а покупка евреями земли запрещалась, либо ограничивалась.


НА РАЗВИЛКЕ ИСТОРИИ

Что это значит – ощущать себя частью истории, потеряв большинство из тех, с кем можно вспомнить о том, как все начиналось, - знают только они, те, кому выпало не только вымечтать свою страну, но и выстроить ее, отвоевывая право на жить на земле предков.

В день юбилея Батья не­ожиданно получила привет из своего прошлого — фо­тографию, о существова­нии которой и не подозрева­ла. Моше Даян прикрепля­ет к ее форменной рубашке «крылышки»! Она прекрасно помнит этот день. Февраль 1954-го. Выпуск курса штур­манов. База ВВС... За забором военной ба­зы — деревня Сиркин. Мест­ный мальчишка, проникший через проделанную в нем ды­ру, чтобы поглазеть на цере­монию, не верит своим глазам: перед ним сам главноко­мандующий! Хорошо, что до­гадался прихватить с собой от­цовскую камеру! Спустя мно­го лет, разбирая старые бума­ги, он наткнется на пожелтев­шую фотографию, более полу­века пролежавшую в обувной коробке, и через цепочку дру­зей и знакомых узнает о даль­нейшей судьбе девушки, запе­чатленной на снимке рядом с Моше Даяном, — первой в
ис­тории израильских ВВС женщине-штурмане Батье Орни.

А теперь отправимся по следам этой фотографии в центр Тель-Авива, где Батья проживает в просторной квартире вдвоем с мужем  Реувеном, участником Войны за независимость. Дети давно выросли, разъехались, навещают их теперь по субботам с внуками и правнуками. Реувену 86 лет, Батье, выса­живавшей в октябре 1956 году десант в восточной части ущелье Митла и эвакуировав­шей оттуда раненых, — 80.
 
ЦАХ: ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ

В 1947 году молодежному инструктору Реувену было 19, школьнице Батье - 15. Могла ли она тогда представить, что один из воо­руженных винтовками парней, охранявших ее с одноклас­сниками на пути в Мицпе-Рамон, станет ее мужем?
Одна­ко, когда спустя годы Реувен спрыгнет с подножки джипа неподалеку от нее девушка сразу его уз­нает. А вот он ее — нет. И не­удивительно. Батья была лишь одной из многих школьниц, которых он с товарищами сопровож­дал в походах по стране.

А теперь снова вернемся в 1947 год, когда Реувен решает ехать с группой парней на юг, чтобы помочь кибуцникам, отражающим участившиеся атаки арабов. Добравшись до места, они решают оставить там одного товарища и двигаться дальше — к границе.

Реувен до сих пор помнит, как перед выходом на операцию один из парней в шутку сказал другому: «Ты был хорошим парнем!», и все засме­ялись. Так обычно говорят на похоронах о погибших: «Он был хорошим парнем». Но кто в 19 думает о смерти всерьез?
По приказу руководства Хаганы* ночью группа еврейских парней должны была атаковать египтян,  но потом операцию отменили, велев только заложить мины непода­леку от базы противника. Цах был единственным подрывником, Реувен дружил с ним с детства, они называли друг друга братьями, но ему не суждено было дожить  до рас­света — подорвался на сво­ем заряде. Устал или плохо рассчитал... Его товарищи увидели яркую вспышку, ус­лышали грохот и поняли, что Цаха уже нет...

В память о нем Реувен и Батья позднее назвали одного из своих сыно­вей. Когда отец погибшего узнал об этом, он решил подарить молодым родителям ус­тройство для приготовления хлеба. Завернул его в поло­тенце, взял под мышку и отправился в путь, который был не­близким. С утра на­чался жуткий ливень, кото­рый не прекращался до поз­днего вечера. Но этот упря­мый «еки»*, старший Фридлендер, отец Цаха, шел к ним в одной рубашке, шор­тах и сандалиях целый день. Он насквозь промок, но со­вершенно этого не замечал и радовался тому, что жизнь его единственного сына теперь продлится в другом мальчишке. И что с того, что у Цаха будет другая фамилия!

Банка с вареньем и почтовые голуби

Тогда, в 1947-м Реувен провел в Негеве около года. Связи с домом у него не было. Узнав, что от­ряд бойцов Хаганы собирается пробраться туда в обход египетских постов, Цви Орни, отец Реувена, решил при­соединиться к ним, чтобы навестить сы­на. Мать передала с ним до­машнее варенье с нака­зом привезти пустую бан­ку обратно — они в ту пору были большой редкостью. Цви за­хватил с собой варенье, ящик с тремя почтовыми голубями и специально купленную для сына книгу о Негеве из се­рии «Путешествия по стра­не». Добираться до места от­ряду Хаганы приходилось в ночное время, часто ползком. Самое время вспомнить о почтовых голубях, которых Цви захватил с собой в рискованное путешествие на юг. Он держал их во дворе и покупал для птиц осо­бый корм, чтобы те  бы­ли сильными и могли преодолевать большие расстояния. Когда Цви куда-ни­будь уезжал, он обязательно брал с собой несколько голу­бей, чтобы выпустить их подальше от дома и проследить, сколько времени им потребу­ется на обратный путь. Отец  Реувена понимал, что путь в Негев, где он со­бирался встретиться с сыном, будет нелегким и опас­ным, но все же захватил с со­бой ящик с голубями, приказав Реувену выпускать их по од­ному каждую неделю. Зави­дев белоснежного посланца, мать облегченно вздыхала: с сыном все в порядке. Почтовых голубей у отца Реувена вскоре забрали для нужд Хаганы, ведь это были очень сильные и хорошо натренированные птицы, которые всегда возвращались назад. А вско­ре и сам Реувен вернулся до­мой. Когда он уходил на вой­ну, его младший брат Авра­ам еще только родился, а те­перь посреди комнаты сто­ял годовалый малыш. Реувен подхватил его на руки, креп­ко прижал к себе и поцело­вал. Спустя девятнадцать лет он обнимет младшего брата — офицера-десантника, от­правляющегося на опасную операцию, — с напутстви­ем: «Авраам, береги себя! Ты обязательно должен вернуть­ся с этой войны живым!»

…Известие о том, что у евреев есть свое государство, Реувен услышал в мае 1948-го по радио в родительском доме. Вся семья выскочила на улицу, где было уже полно народа.  Люди плакали, обнимались, пе­ли, танцевали хору*…

«КРЫЛЫШКИ» БАТЬИ И УЩЕЛЬЕ МИТЛА

О том, чтобы стать лет­чицей, Батья мечтала с нача­ла Войны за независимость, когда для защиты еврейского  государства в Израиль стали прибывать добровольческие эскадрильи из других стран. На летные курсы ее не взя­ли — объяснили, что в лет­чицы не годится из-за малого роста. Но Батья и по сей день уверена, что причина совсем в другом — просто в ВВС не хотели брать девушек.

Упрямая девушка решила пробивать­ся в ВВС другим путем. За­писалась на курсы метеоро­логов, после чего ей посчастливилось попасть на курсы штурманов. Она всегда любила учить­ся. Курсанты запоминали карты, учились определять направление ветра, вы­черчивали маршруты. Это в современных самолетах много умных систем, а тогда ничего этого не было, и самым совершен­ным прибором считался ра­диокомпас. Штурманы сиде­ли в кабине с летчиками и говорили им, какую высоту на­бирать, куда поворачивать и когда идти на снижение.

Накануне выпуска в само­лет, на котором Батья долж­на была совершить учебный полет, вместе с инструктором поднялся начальник одной из эскадрилий. Батья получила  задание - пункт назна­чения и точное время прибы­тия туда. День был ветреный, и это тоже приходилось учи­тывать. Когда истекала пос­ледняя минута назначенного времени, под крылом самолета уже показалось летное поле. «Молодец! — не удержался от похвалы командир эскадрильи, после чего повернулся к инструктору и сказал: — Я беру ее к себе!»

Во время Синайской кам­пании 1956 года Батье выпа­ла важная миссия - доставить бойцов в ущелье Митла. Самолеты шли четверками, высаживая десантников. Уще­лье контролировалось противником, и нужно было очень точно рас­считать время и место высад­ки десанта. Потом теми же самолетами выво­зили оттуда раненых, которых было очень много. В одном из полетов лет­чик не набрал нужной высо­ты, и Батья очень жестко ска­зала ему, хотя он был старше ее по званию: «Делай толь­ко то, что я тебе говорю, если хочешь, чтобы мы все верну­лись домой!»

Батья прослужила в ре­зерве ВВС восемь лет. По за­кону женщины, у которых были дети, подлежали полной демобилизации, но Ба­тья никому не докладывала о рождении сыновей и продол­жала ходить на сборы. Ка­ким-то образом это все же дошло до руководства. Ко­мандир эскадрильи приехал к ней домой с бумагой о де­мобилизации, которую Батья должна была подписать. Раз­говор был тяжелый и про­должался три часа. В итоге ей все же пришлось подписать бумагу. Батья и по сей день не убеждена, что ее вынудили уйти из армии по той же причине, по которой когда-то отказались принимать на летные курсы: ВВС не для женщин!
 
- Да что теперь вспо­минать... много воды утек­ло с тех пор в Иордане», — ти­хо  произносит она, глядя на снимок, лежащий на столе. Эту фотографию с церемонии по случаю окон­чания курса штурманов, где главнокомандующий Моше Даян прикрепляет к ее  ру­башке «крылышки»,  она полу­чила в день своего восьми­десятилетия.  Завершая рассказ о Батье, добавлю, что одна из ее внучек собирается  служить в ВВС, чему бабушка, конечно, очень рада.

Примечания:

*Хагана (в переводе на русский – оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.
*«еки» - сленговое выражение, выходец из Германии


История одного предательства

Живых увели в плен, мертвые остались лежать на земле, мародеры забрали все, что уцелело. Рассказать о том, что произошло здесь 7 июня 1948 года, было некому, как и некому хоронить убитых. Когда уцелевшие жители Ницаним вернулись из плена, их никто не встречал, кроме представителей «Красного креста». В течение многих лет киббуцников считали трусами за то, что геройской смерти они предпочли жизнь, добровольно сдавшись врагу. Никто не знал, да и не хотел тогда знать, что было причиной столь драматического решения. Через год после окончания войны уцелевшая жительница киббуца, добираясь домой, остановила попутку. Услышав, что она из Ницаним, водитель захлопнул перед ней дверцу машины со словами: «А, тебе тяжело пройти двадцать пять километров? А на то, чтобы сдаться врагу, у вас силы были? Когда другие стояли насмерть, вы побежали в плен».

Неравный бой

На месте киббуца теперь полевая школа. На первом этаже здания, где летом 1948-го укрывались оставшиеся в живых киббуцники и где они приняли решение сдаться в плен египтянам - кабинет директора. А вот и та самая дверь, из которой 8 июня вышел с белым флагом Авраам Шварцшайн, а вслед за ним Мира Бен-Ари.

Когда армия воюет против армии – это одно, но когда против армии выступает гражданское население – это совсем другое. Во время Войны за Независимость в боях участвовала не только израильская армия, но и отдельные кибуцы. Яд-Мордехай, Негба, Кфар-Даром, Дгания - эти имена у всех на слуху. А вот о том, что в числе кибуццов, оказавших сопротивление, был и Ницаним, знают немногие. На этой территории киббуцники, вооруженными одними только ружьями и бутылками с «коктейлем Молотова», в течение долгих часов вели бой с египетскими танками.

Когда началась война, члены киббуца еще вполне могли успеть покинуть это место и уйти - так, как это сделали их товарищи из Бейт-Аравы, Масады, Шаар ха-Голан. Но они решили остаться и вступить в бой с египтянами. Что заставило их принять такое решение? Им казалось, что отступать уже некуда, и если они покинут это место, египтяне беспрепятственно дойдут до Тель-Авива, и тогда конец. Они чувствовали себя такими израильскими «панфиловцами» – книга о подвиге 28 геров-панфиловцев пользовалась в то время у киббуцников большой популярностью и зачитывалась до дыр.

В ту ночь, когда члены киббуца принимали решение, перед ними встала еще одна дилемма – что делать с женщинами и детьми? Одни настаивали на том, что тех следует отправить в безопасное место, другие были не готовы расстаться со своими близкими в столь драматический момент. В конце концов большинство проголосовало за то, чтобы эвакуировать из киббуца тех, кто не способен оказать сопротивление врагу, то есть детей, женщин и стариков. Но не все женщины согласились оставить Ницаним, в то время как их мужья идут на верную смерть. Жены и матери решили тянуть жребий. Из всех листочков пометили только десять: те кому посчастливиться их вытянуть, получат право остаться. Не успели начать жеребьевку, как 21-летняя Мира Бен-Ари возразила: «Я остаюсь и так. Никто из вас, кроме меня, не знает азбуки Морзе, как вы будете держать связь с нашими, если понадобится подмога?» Муж Миры воевал под Иерусалимом, а она находилась в Ницаним со своим двухлетним сыном. Мире удалось настоять на том, чтобы ее оставили в кибуце вместе с женщинами, вытянувшими помеченный листок. А ее сын был отправлен той же ночью вместе с другими детьми в безопасное место. В карманчик его рубашки мать вложила наспех написанную записку, о которой чуть позже.

Женщины с детьми уходили из киббуца под покровом тьмы, пробираясь извилистыми тропами к мошаву Беэр-Тувья, откуда их позднее переправили в Тель-Авив. Сама операция получила название «Тинок» («Младенец»). Поскольку дело происходило ночью, было решено, что каждая семья в мошаве выставит на окне свечу, а когда беженцы прибудут на место, она будет погашена. Командир шел по улице, видел, как в домах одна за другой гаснут свечи, что означало - дети уже переданы в надежные руки.

Когда египетские танки и бронетранпортеры подошли к Ницаним, здесь находилось всего полторы сотни людей, вооруженных семью десятками разнокалиберных винтовок. Киббуцники вели огонь из двенадцати наспех сооруженных укреплений, восемь из которых были раздавлены танками в течение первых же часов боя. К десяти утра на территорию Ницаним прорвался египетский танк, который удалось поджечь бутылкой «Молотова». Египтяне временно отступили, и киббуцники получили передышку на целый час. Мира беспрерывно отстукивала сигнал SOS, умоляя о подмоге, но ответа не было. Если бы кибуц Ницаним продержался до темноты и получил подкрепление, исход схватки мог бы быть иным. Потому что все уже знали: как правило, египтяне не ведут наступления по ночам, а, кроме того, предпочитают отступить и обойти очаг ожесточенного сопротивления, если в момент боя противник получает подкрепление. Но никто не пришел на помощь киббуцникам, а запас патронов и бутылок «Молотова» кончился у них до наступления темноты.

В здании, где теперь находится полевая школа, засело несколько десятков людей, большая часть из которых ранены. Доктор Шугерман кричит Аврааму, что ему нечем перевязывать раненых, все рубашки уже порваны на бинты. А что происходит снаружи? Восемь укреплений раздавлены танками, и три десятка защитников киббуца уже убиты. Четыре укрепления еще держатся, но патроны на исходе. А египтяне готовятся к решающему танковому штурму. Уже начало пятого. А бой идет с самого утра, обороняться нечем, подмоги нет, до наступления темноты еще не менее двух часов…И Авраам, как командир, должен принять за всех решение: выйти против танков безоружными и погибнуть, либо сдаться врагу и выжить. У войны свои законы: объявить о капитуляции можно лишь до того, как противник пойдет на штурм, во время атаки будет поздно.

Попробуйте представить себя на месте Авраама и понять, как он решал для себя непростую дилемму. Ведь вся ответственность за решение лежала на нем – этому не учат в школе, армии, на офицерских курсах. О чем он думал в тот драматический момент.

Родители Авраама - выходцы из Польши, сам он вырос в Тель-Авиве, где в 1930-1940-е годы еврейская молодежь была одержима мечтой о своем государстве. Незадолго до окончания школы Авраам отправился с одноклассниками пешком к крепости Масада, где произнес слова клятвы: «Лучше умереть, чем сдаться врагу!». Кстати, эта традиция до сих пор жива в элитных боевых частях ЦАХАЛа, а в те годы идеей дойти до Масады и поклясться у ее стен были одержимы даже школьники, которые в течение пяти суток пробирались тайными тропами в район Мертвого моря, минуя заслоны британцев.

Конечно, Авраам помнил слова клятвы, которую он произнес тогда у Масады, как помнил он и слова Трумпельдора – «Хорошо умереть за родину!». Добавим, что его любимой книгой была книга Бека, где описывался подвиг «28 героев-панфиловцев» и с которой он буквально не расставался! Генерал Панфилов был для него образцом для подражания, символом стойкости и мужества. Может быть, Аврааму казалось июньским днем 1948-го года, что он со своими людьми так же стоит на пути египтян к Тель-Авиву, как в морозную зиму встали на пути фашистов «панфиловцы», не давая им прорваться к Москве?!

В школе Авраам прилежно изучал в школе ТАНАХ и наверняка помнил то место, где говорится, что в момент тяжелых испытаний выбирается жизнь, а не смерть. И он решил выбрать жизнь и сдаться со своими людьми в плен египтянам ради будущего. Потому что со смертью закончилось бы все. И ничего уже бы не было - никакого будущего. Вообще ничего.

Объявив товарищам о своем решении, Авраам вышел к египтянам, сжимая в руке палку с привязанным к ней куском белой ткани и остановился на пороге. Египтяне стояли за деревьями, и кто-то из них неожиданно выстрелил, ранив киббуцника в плечо. Авраам покачнулся, но не упал – его поддержала Мира Бен-Ари, выскочившая вслед за ним из полуразрушенного здания. Наступила пауза. Никто больше не стрелял. Мира начала перевязывать плечо Аврааму. Кто-то из киббуцников, наблюдавших за происходящим из укрытия, крикнул: «Посмотрите направо!». Снизу к зданию поднимались три офицера с египетским флагом в руках. Авраам, поддерживаемый Миррой, двинулся им навстречу. Парламентарии сошлись внизу. И здесь разыгралась настоящая трагедия. Когда парламентариев разделяло не более семи метров, один из офицеров вдруг выстрелил Аврааму в грудь и убил его. Мира выхватила револьвер, в котором оставалась всего одна пуля, и сделала ответный выстрел, уложив египтянина, но в ту же секунду была застрелена вторым офицером.
Кстати, последний патрон, которым Мира убила египтянина, она хранила для себя. За час до своей гибели она сказала своей подруге, что оставила его на случай, если противнику удастся ворваться в здание. Мира не хотела, чтобы над ней надругались враги.

Египтяне пробыли в Ницаним недолго. Пленив оставшихся в живых киббуцников, они двинулись дальше, оставив мертвых непогребенными. После их ухода на разоренное место пришли арабы из ближайших деревень и забрали все, что уцелело и что смогли с собой унести – кухонную утварь, жалюзи, остатки мебели. Награбленное проносили мимо разлагающихся тел убитых.

Киббуцники из Ницаним были возвращены из плена через восемь месяцев. Все они выжили, даже те, что были ранены в том бою. Но в Израиле их никто не встречал. Никто не радовался их возвращению. Позже они услышали страшные слова – «предатели», «трусы». А все началось с отчета Абы Ковнера, на который наложил резолюцию Шимон Авидан, вынесший порицание киббуцникам за то, что сдались в плен, не уйдя вовремя и не оказав сопротивление врагу. Такая в те годы была идеология: считалось, что лучше умереть на пороге дома, чем сдаться врагу. Кроме того, никто не знал о том, что киббуцники выдержали многочасовой бой и сражались до последнего патрона. Убитые об этом сообщить не могли, а живых угнали в плен. Два израильских солдата, которые сражались на другом участке, пробираясь к своим, оказались неподалеку от Ницаним уже после пленения киббуцников и, завидев на территории Ницаним египтян, через некоторое время доложили командиру о ситуации. Справедливости ради надо отметить, что Шимон Авидан не назвал киббуцников предателями, он всего лишь вынес порицание. «Предателями» их заклеймил народ.

Постепенно слухи о «предателях» расползлись по всему Израилю. Дело дошло до того, что однажды женщина из Ницаним, чей муж погиб, защищая киббуц, а ребенок родился спустя пять месяцев после смерти отца, была высажена ночью посреди дороги водителем попутной машины, не пожелавшим подвозить «предательницу». Этот случай переполнил чашу терпения защитников Ницаним и они обратились к Бен-Гуриону с просьбой
создать комиссию по расследованию событий, происходивших в киббуце 7 июня 1948 года. И такая комиссия была создана. Расследовав все обстоятельства, ее члены пришли к выводу, что киббуцники действовали правильно. И Бен-Гурион пришел к такому же выводу, о чем было сообщено в маленькой газетной заметке. Но газет тогда было мало, и читали их далеко не все, а те, что читали, написанному не поверили. Тень недоброй славы продолжала преследовать Ницаним. И тогда киббуцники решили уйти с этой территории и основать киббуц в другом месте.

Когда директор полевой школы прибыл сюда в 1983-м году, его взору предстало полуразрушенное здание, по которому египтяне некогда вели прицельный огонь, поскольку именно там находились основные силы киббуцников. Он занялся его восстановлением, познакомился с уцелевшими в том бою киббуцниками и узнал от них подробности событий, происходивших здесь летом 1948-го года. Описанное выше - подлинная история, основанная на свидетельствах, которые он собирал на протяжении десятилетий. Кстати, некоторые израильтяне, которым уже за 80, по-прежнему, считают, что киббуцники не должны были сдаваться – пусть бы они лучше погибли, осыпая камнями танки врага. Что е касается молодежи, у них трагическая история киббуца Ницаним вызывает сочувствие.

Хранитель

…Мы сидим с Яиром Фарджаном, директором полевой школы, на скамье перед обелиском – в том самом месте, где погибли Авраам и Мира.

- Мне кажется, что у тебя с этой историей связано что-то очень личное. Я не ошиблась? - говорю я ему.

- Почему ты так решила? – до сих пор смотревший мне в глаза, он вдруг отворачивается и глядит куда-то в сторону.

- Чувствую, - отвечаю я и, помолчав, добавляю. - Наверное, кто-то из твоих близких погиб тогда, защищая это место?

Яир реагирует на мои слова неожиданно:

- О-о, я чувствую, что сейчас мне понадобится психолог, - руки его едва заметно дрожат, на глаза наворачиваются слезы. – Я никогда никому не рассказывал вторую часть этой истории. Ты знаешь, я даже не смогу сейчас повторить то самое движение, которое сделал тогда, в 1973-м – руки не слушаются. Мне до сих пор стыдно. Подожди, я соберусь с силами и все же попробую тебе рассказать. – Яир на какое-то время замолкает, его лицо отмечено печатью такого неподдельного страдания, что я невольно отвожу глаза в сторону.

- Я тогда был ребенком и жил неподалеку от этих мест, - начинает Яир. – И все вокруг говорили о Ницаним и поступке Авраама. Слушая тех, кто его осуждал, я думал, что если человек, который принял такое нелегкое решение, убит, то в любом случае нельзя говорить о нем плохо.

Война Судного Дня застала меня на Голанах, где стоял наш батальон (я служил в боевом спецподразделении). Так что мы оказались первыми, кто попал под сокрушительный огонь. Представь себе огромное количество пушек на расстоянии полусотни километров, которые палят одновременно. Это был кромешный ад – земля просто вставала на дыбы. В пятом часу утра у нас завязался ожесточенный бой с сирийцами, и все, кто был со мной, погибли. О том, что, кроме меня, в том бою выжил еще один солдат, которому удалось доползти до своих, я узнал позже.

Когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим среди больших камней. Меня ранило в шею и ноги. Кругом были сирийские танки, и я не имел представления, куда вынуждены были отойти наши части – до Кинерета, или до самой Хайфы. Двое суток я пролежал среди камней, без воды, теряя последние силы. И все это время я видел вокруг себя одних сирийцев. На третьи сутки пришло ощущение, что эта ночь – последняя, и мне ее уже не пережить. Я спрашивал себя – что делать? – и невольно вспоминал Авраама из киббуца Ницаним, который тоже мучился этой дилеммой. Но Авраам принимал свое решение под дулами египетских танков, будучи ответственным за жизнь десятков людей, среди которых были женщины и раненые. Надо мной никто не стоял, сирийцы не видели меня среди камней, и я отвечал только за свою жизнь. За свою и ни за чью больше.

Наверное, писатель мог бы посвятить проблеме выбора целый роман, а психолог – серьезное исследование. Ты пойми, у нас ведь позади была Война за Независимость, Шестидневная война, из которых мы вышли победителями. Но здесь, среди камней, в окружении сирийских танков, я, простой солдат, лежал один, и все для меня свелось к простому вопросу: жизнь или смерть? Другими словами: тихо умереть среди камней или сдаться в плен и попытаться выжить? С мыслями об Аврааме и словами из отрывка ТАНАХА я начал ползти в сторону сирийского танка. Силы меня покидали, я передвигался очень медленно, с долгими остановками, а танк все удалялся, но на его место пришел другой. И этот начал удаляться, но вдруг остановился – очевидно, танкист меня заметил. Я попытался поднять руки, насколько мог, чтобы он понял – я сдаюсь. А танк вдруг развернул свое дуло и взял меня на прицел. Это длилось секунды, но я успел подумать: «Зачем я пополз к нему?! Лучше бы остался умирать среди камней… А теперь от меня ничего не останется, даже праха».

Неожиданно дуло танко переместилось в сторону, и я увидел на нем знакомую букву – «алеф». Это были наши, израильтяне, и они теснили сирийцев назад.

Тридцать лет прошло, но у меня до сих пор на глаза наворачиваются слезы, когда я вспоминаю этот эпизод. Танкист очень торопился и только спросил: «Чего ты хочешь?» - «Воды», - выдавил я из себя. Он выбросил из танка флягу и продолжил преследовать сирийцев. Через полчаса прибыл джип, и меня забрали. 33 года я живу с этой болью и до сих пор не могу повторить движение, которое пытался сделать тогда – поднять руки вверх.

- Ты не можешь простить себя за это?

- Предположим, - Яир отводит глаза.

- Потому тебе так важна история Авраама?

- Да. Я словно пытаюсь оправдать себя. Потому я здесь - на месте, где был киббуц «Ницаним» и где все это произошло – и не ухожу отсюда уже более двадцати лет. Пойми, я ведь не могу рассказать другим свою историю – в Израиле и сегодня не всякий ее поймет. И потому я рассказываю историю Авраама и киббуца Ницаним. Я дал обет – сделать все для того, чтобы никто больше не считал этих людей предателями. В течение долгих лет Авраама клеймили за то, что сдался врагу, но ведь на самом деле он спас столько жизней! Если бы в ту минуту Авраам принял другое решение, все бы погибли. Да, они стали бы героями, и их имена навечно бы вписали в историю Израиля. Но посмертно. И от иных из этих людей не осталось бы ничего – ни детей, ни внуков. Но Авраам выбрал для них жизнь, и все вернулись из плена, а их дети и внуки потом выросли и отслужили в израильской армии, причем, большинство – в боевых частях.

- Защищая Авраама, ты защищаешь себя?

- Предположим. На самом деле никто из нас не знает, как бы он повел себя на месте Авраама, пока там не оказался. Авраам принял свое решение не из страха… Между прочим, я тоже читал ту книгу, с которой Авраам не расставался – о подвиге «панфиловцев», и я был поражен тем, как неверно иные трактуют описанные там события. Мне было достаточно прочесть всего несколько страниц, чтобы понять: генерал Панфилов призывает солдат жить, а не умирать. В книге есть эпизод, когда он проходит перед строем и беседует с бойцами. И вот очередь доходит до одного казаха. «У тебя есть семья? Дом?» - спрашивает генерал. - «Есть», - отвечает солдат. – «А за что ты воюешь?» - «За родину-матушку!» - «Нет, ты воюешь за свою семью и свой дом, - поправляет Панфилов и продолжает, - а что ты готов сделать для этого?» - «Умереть за родину-матушку!» - отвечает солдат. – «Не умереть, а вернуться домой к своей семье живым», - снова поправляет его генерал. После того, как меня ранило, я два года лечился, вернулся в армию, до сих пор участвую в резервистских сборах.  Я служу в отделении, которое занимается поиском пропавших. И я дал обет, что буду заниматься этим, пока есть силы. Я чувствую себя перед ними в долгу. Понимаешь, я ведь тоже мог бы быть среди тех, что пропали без вести. Ведь в течение двух суток, что я лежал между камнями, мои товарищи не знали, жив я или мертв.

***

Как сложилась судьба киббуцников из Ницаним, которым удалось выжить? В том числе сына Миры Бен-Ари, которому было два года, когда его эвакуировали из Ницаним вместе с другими детьми? Он подполковник запаса, а его дочь, названная Мирой в честь бабушки и носящая ту же фамилию, стала судьей. Кстати, та записка, которую Мира положила в карман рубашки своего сына накануне его отправки из киббуца, сохранилась. Она пишет в ней о том, как тяжело ей расстаться с сыном. Но она не может поступить иначе в момент, когда страна в опасности. И потому она принимает решение остаться в киббуце и делает это для того, чтобы ее сын жил в своем государстве, где бы ему ничто не угрожало…Муж Миры выжил в той войне и, вернувшись в родные места, поставил памятник погибшей жене – на том самом месте, где она была застрелена египетским офицером. В 1948-м земля здесь была усеяна костями. Останки тех, кого удалось опознать, передали родственникам, остальных захоронили в братской могиле.

«Бриха» -  дети войны


…Эта картина врежется Якову в память  на всю жизнь: родители забрасывают в кузов грузовика дорожные узлы. Дедушка ехать наотрез отказывается. Уважаемому ребе не пристало бежать из местечка. «Мишигинен (безумцы), куда вы бежите? — восклицает он, воздев руки к небу. — Мы уже виде­ли немцев в 1914 году, ну дадут пару уда­ров, так что с того?»

Старого ребе немцы застрелят пер­вым. Потом перебьют остальных. Из 800 жителей местечка Новый Свержень уце­леют единицы, в том числе — Яков Эшколь. Дед продолжит свою жизнь в его воспоминаниях. Вот они идут вместе в синагогу.
«Дедушка, а когда мы поедем в Эрец-Исраэль?» — спрашивает внук, семе­ня рядом с ребе и держась за его руку. -
«Когда придет Машиах», — степен­но отвечает дедушка. - «А когда придет Машиах?» — нетер­пеливо переспрашивает внук. - «Когда евреи перестанут грешить».

Яков Эшколь — один из нескольких сотен еврейских детей, переживших Ка­тастрофу, которые в 1946-1948 годах прошли пешком через всю Европу. Опе­рация их нелегальной доставки в Палес­тину называлась «Бриха» («бегство»), и руководили ею видные деятели сио­нистского движения Европы. Именно об этих детях в свое время сказал Залман Шазар, именем которого названы ули­цы в израильских городах: «Попомните мое слово, когда-нибудь историки на­пишут о том, что Альпы перешел не только Суворов, но и еврейские дети».

Местечко Новый Свержень, распо­ложенное на польско-советской грани­це, в котором до войны жил Яков Школьник (Эшколем он стал уже в из­раильской армии благодаря Бен-Гуриону, считавшему, что офицеры ЦАХАЛа должны носить израильские фамилии), было не таким уж большим, но в нем было целых четыре синагоги! А еврей­ская школа, куда Яков отправлялся каж­дое утро, находилась в двух с половиной километрах от местечка — в районном центре Столбцы.

В тот день, когда семья Школьник бежала из местечка, советско-польская граница еще охранялась, и советские пограничники, проверявшие паспорта, заявили польским евреям: «Вы не може­те пройти на нашу сторону». Что делать? Назад дороги нет — там немцы, вперед— не пускают. В этот драматический мо­мент налетели немецкие самолеты, началась бомбежка. Все побежали прятать­ся на обочине, в том числе и погранич­ники. Водитель грузовика, русский парень, крикнул польским евреям: «Бегите вперед, за пограничной полосой я вас подберу». Не было счастья, да несчастье помогло: благодаря бомбежке семья Школьник благополучно перешла гра­ницу и оказалась на советской стороне.

…После войны отец Якова писал из Польши жене (в то время он служил в составе польской армии), чтобы она возвращалась с детьми в Польшу. В кон­це письма была приписка: «Отсюда есть возможность поехать на родину». После этих слов в скобочках были проставле­ны две крохотные буквы «алеф» и «шин» (Эрец-Исраэль).

В СССР семья жила по временным советским удостоверени­ям. От польских доку­ментов пришлось избавиться еще в начале войны, чтобы не отправили обратно. Сказали, что те пропали при бомбежке. Но как же теперь уехать на Родину без польских документов? Мать Якова отправила в Польшу за­прос с просьбой подтвердить, что до войны она проживала там. Из райцент­ра, в состав которого входил Новый Свержень, пришел лаконичный ответ: «Таких не знаем». Местечко было раз­громлено немцами, а еврейский архив - уничтожен. Помощь пришла от­туда, откуда не ждали. Среди вещей слу­чайно уцелел рецепт на лекарство, вы­писанный в 1938 году для Якова, пере­несшего грипп. Он был выпи­сан местным врачом, который по-польски указал имя, адрес больного и но­мер районной аптеки. Как ни странно, именно благодаря старому рецепту се­мье, наконец, разрешили перейти границу и вернуться в Польшу.

Родители Якова решили  задержаться в Польше — заработать немного денег, чтобы открыть потом в Эрец-Исраэль свое дело, а 15-летний Яков (старший из детей) намеревался отра­виться в путь немедленно. Едва прибыв в Польшу, он тут же связался с группой «Гордония» (молодежное сионистское движение, возникшее в конце 1923 года) и через несколько недель уже вышел в путь с группой из 80 человек. Это было в июле 1946 года. Дети передвигались пешком. На всем пути следования их встречали активисты еврейского движе­ния, организуя им ночлег и обеспе­чивая всем необходимым.

Чтобы никто не догадался о том, кто они такие, детей экипировали особым образом. У Якова срезали с куртки металлические пугови­цы со звездой и пришили вместо них обычные. Кроме того, дети получили от своих руководителей инструкции — при переходе границы не отвечать на вопро­сы пограничников, притворяясь, что не понимают языка.

...Операция под кодовых названием «Бриха» продолжалась четыре месяца — до декабря. Дети прошли пешком Чехословакию. Чешско-австрийскую грани­цу в американской зоне оккупации они пересекали в кузове крытого грузовика, на кабину которого для конспирации был прикреплен американский флаг, а по борту шла надпись «U.S. Аrmy».

В Вене детей разместили в еврейской больнице имени Ротшильда, основан­ной бароном Ротшильдом (во время войны в ней размещал­ся штаб гестапо). В этой больнице они провели 10 дней: из соображений кон­спирации их держали здесь взаперти. Дети, входившие в состав труппы, были отовсюду, но между собой говорили в основном на идиш. Судьба их во время войны сложи­лась по-разному Часть спаслась из гетто, некоторым довелось сражаться в парти­занских отрядах  (их так и называли в группе — "партизанами»), некоторые укрывались у местных жителей.

Один мальчик бежал из гетто,  где погибли его родные. Он пришел к местному крестьянину, на хуторе которого жил до окончания войны. Тому были нужны работники, и он охотно взял парня к себе. Осенью, когда крестьяне солили на зиму огурцы и капусту, мальчик услышал, что утаптывать соленье в огромных боч­ках ему предстоит с местными ребятами и во время работы всем придется раздеться дого­ла. Поскольку мальчик был обрезанным, он боялся, что местные сдадут его немцам. Он разрезал себе ногу и с открытой ра­ной отправился в грязный в коровник, после чего ногу раздуло, и хозяин вынужден был найти ему временную замену. Когда война кон­чилась, мальчик сказал крестьянину, что собирается уехать в Эрец-Исраэль. «Боже мой! Так я жиденка всю войну у себя пря­тал!» — не без сожаления произнес тот, помня о том, что во время войны в районе повсюду висели немецкие объявления, где власти сулили местным жителям за каждого сданного властям «жиденка» или «жидовку» дефицитную в крестьян­ском хозяйстве соль.

Были в группе две еврейские девочки, которые укрыли у себя в монастыре монашки после того, как их родители были уничтожены. Они крестились, как католички. Когда война закончилась, девочек разыскал их стар­ший брат. Благодаря его уси­лиям и поддержке местных евреев сироток похитили из монастыря и вместе с другими детьми переправили в Эрец-Исраэль. Впоследствии из них получились пре­красные еврейские мамы и бабушки.

…Из Вены детей переправили в Линц. Разбудили среди ночи, отвезли на стан­цию, посадили на поезд. Проснувшись утром, дети увидели из окна вагона ог­ромный плакат с надписью: «Слава со­ветским пограничникам». Вскоре в ва­гоне появился молодой капитан с двумя солдатами, и их начали допрашивать. Следуя инструкции, дети молчали. Пока шли допросы, один из еврейских акти­вистов, тайно сопровождавших группу связался с еврейским центром в Вене, и вскоре оттуда была доставлена посылка, в которой были золотые часы, деньги и водка, предназначавшиеся погранични­кам. Допросы тут же прекратились, группе разрешили следовать дальше.

Из Линца детей отвезли на машинах в Штробель — живописное местечко в ти­рольских горах. Оттуда они двинулись в Инсбрук, где их встретил проводник с овчаркой, говоривший на идише. Ноче­вали в сарае на соломе, укрываясь ста­рыми солдатскими одеялами. У некото­рых после этой ночи началась чесотка.

В Инсбруке детям сказали, в каком направлении им двигаться дальше, пре­дупредив, что, дойдя до развилки с ука­зателем, они должны повернуть на Ита­лию, а не в противоположную сторону. Ночью группа перешла покрытые сне­гом Альпы (дело было в декабре) и ока­залась в Италии. Последняя остановка была в Милане, куда дети добрались на поезде. В Милане они вышли на перрон огромного вокза­ла, где их должны были встретить, и тер­пеливо ждали, не двигаясь с места. Вско­ре подошел мужчина в английской воен­ной форме   (он был из еврейской бригады) и обратился к детям на идише: «Следуйте за мной». Через пару дней детей перевезли из Милана в Сельвино, где их разместили на бывшей вилле Муссолини. Сюда же позже прибыли и другие группы еврей­ских детей — участников операции «Бриха». Так что в итоге собралось несколько сот подростков от 12 до 18 лет, которых разбили соответственно возрасту на не­сколько групп. Началась учеба, про­должавшаяся полгода. Дети учили иврит, занимались спортом, ходили на пешие экскурсии в горы. Несколько раз в Сель­вино наведывались представители аме­риканских еврейских организаций, пред­лагая ехать в Америку. Желающих не на­шлось: Эрец-Исраэль была для детей, которые провели в пути четыре месяца, путеводной звездой, они буквально бредили этой страной. Тех из них, кто уже овладел иври­том, отправляли в Палестину первыми. В их числе был и Яков Школьник, изучавший иврит в еврейской школе еще до войны.

Якову выдали фальшивый паспорт на имя другого мальчика. Согласно легенде, он через Италию возвращался домой из Франции, где гостил у родственников. Группу детей посади­ли на пароход «Кедма». Это была вторая экспедиция. Первая, отправленная в Эрец-Исраэль на пароходе «Хаим Арлозоров», была перехвачена англичанами и доставлена на Кипр. Пароходу «Кедми» посчастливилось достичь берегов Земли обетованной. Во время проверки документов Яков боялся, что анг­личане его арестуют, но все обошлось. Ему сделали прививку от оспы и маля­рии и отпустили на все четыре стороны. Яков направился в кибуц Гиват-Бренер, где  с 1927 года жил его дядя. Водитель попутки высадил его на дороге, до кибуца подросток  шел минут 15, но они показались ему часами: по пути то и дело попадались апельсино­вые плантации, откуда доносилась араб­ская речь. Только увидев своих, евреев, он, наконец,  облегченно перевел дух.

Новопри­бывшим преподавали иврит, еврейскую историю, ТАНАХ. Потом началась Вой­на за независимость. В августе 1948-го в Израиль репатриировались родите­ли Якова с младшими детьми. Старшему же выпала служба в бронетанковых войсках. Он принимал уча­стие во всех израильских войнах, за ис­ключением Ливанской кампании, куда его не отправили уже по возра­сту. В Ливанской войне погиб его сын...

Яков посвятил жизнь израиль­ской истории. В 1950-е годы закон­чил исторический факультет Еврейско­го университета и в течение 35 лет препо­давал историю. Он живет в кибуце Нецер-Сирени, осно­ванном после войны бывшими узника­ми Бухенвальда, которым посчастливи­лось уцелеть.

Теперь о том, как сложилась судьба других де­тей — участников операции «Бриха». Последний раз они встретились в канун 50-летия Из­раиля, в 1998 году. В кибуце Нецер-Сирени, где проходила эта встреча, собралось человек сто — многие приехали со своими детьми и внуками. Вспоминая свой детский по­ход, участники «Брихи» признавали, что их неле­гальная алия тоже внесла свой вклад в со­здание Государства Израиль. 120 тысяч нелегальных репатриантов, 65 кораблей, доставивших их сюда, — все это оказыва­ло большое давление на англичан, кото­рые, очевидно, в какой-то момент почув­ствовали, что еврейское движение наби­рает небывалую мощь и его уже не оста­новить, сколько ни арестовывай корабли и ни отправляй их на Кипр. Участник встречи, прибывший в Эрец-Исраэль в числе первых групп  в   в 1945 году, рассказывал, что путь, который можно было преодолеть за несколько дней, они проходили в течение месяца, поскольку двигались очень медленно и только днем, чтобы не напороться на мины в Среди­земном море. Завидев мину репат­рианты отталкивали ее от борта палками, не давая ей приблизиться к кораблю. На фоне Катастрофы, которую пережили евреи, их уже невозможно было запугать и заставить отказаться от идеи жить в своем государстве.

*«Бриха» (бегство) - подпольная организация, созданная в 1944-45 годах и занимавшаяся переправкой евреев из стран Восточной Евро­пы на побережье Средиземного и Черного морей для дальнейшей их отправки в подмандатную
Палес­тину). По всей Европе собирали еврейских детей, чьи родители погибли в Катастрофе, после чего они вместе с провожатыми переходили гра­ницу по проторенным и безопасным путям.

Специалист по страхам

...Ему было восемь, и он провел в монастыре год. Кроме Шломо и его сестры мать-настоятельница прятала у себя еще троих еврейских детей. Она здорово рисковала, потому что немцы не раз наведывались в монастырь с обысками. Тогда дети укрывались в катакомбах, а если у них не было времени спуститься вниз, залезали в большие кухонные котлы и сидели там, боясь пошевелиться.

Из всех приемышей монахини особо выделяли Шломо - у мальчика была уникальная память: услышав даже самую длинную молитву всего один раз, он тут же запоминал ее и повторял, не пропустив ни одного слова. Священник, узнав о вундеркинде, сказал им: «Этого ребенка берегите особо, его ждет большое будущее в нашей епархии». Когда война закончилась, и за Шломо и его сестрой пришла их мать, чудом выжившая в Освенциме, монахини сначала даже не хотели отдавать мальчика, подававшего такие большие надежды.

Оглядываясь назад, Шломо вынужден был признать: то, что во время войны казалось ему жутким, было не так уж страшно. Его, в отличие от многих еврейских детей, защищали монастырские стены. Мальчика постоянно мучил холод, но он не замерз до смерти. Он все время хотел есть, но не умер от голода. Шломо боялся тогда только одного: если немцы победят в этой войне, он  никогда не увидит своих родителей.

...В 1991-м Шломо написал книгу о годе своей жизни в монастыре и назвал ее «Поля памяти». Издатель предложил ему съездить в Чехословакию - узнать, как сложилась дальнейшая судьба матери-настоятельницы и других монахинь, спасших пятерых еврейских детей. После падения «железного занавеса» это было уже возможно. Шломо удалось разыскать всего одну монахиню, которая в годы войны была самой молоденькой в монастыре: она была еще жива, все остальные умерли. Старушка рассказала ему о том, какой удивительно мужественной женщиной оказалась настоятельница монастыря: после войны она бесстрашно выступала против коммунистического режима в Чехословакии, из-за чего была брошена в тюрьму, где провела несколько лет. Вернувшись в Израиль, Шломо дописал последнюю главу, и издатель отправил рукопись в печать. Книга вышла на двух языках – английском и иврите.

А теперь снова отмотаем цепь событий назад и вернемся в 1940-е годы. До 1944-го немцы не трогали семью Брежниц: отец Шломо был крупным инженером в электрической компании и оккупанты нуждались в таком специалисте. В 1944-м это уже не имело значения, и супруги Брежниц отбыли с очередным транспортом в Освенцим, успев передать детей в монастырь.

Судьба отца неизвестна. Узники, которым посчастливилось выжить, рассказывали, что, якобы он был переправлен из Освенцима в Бухенвальд и был там уничтожен после того, как отказался наладить электрооборудование в крематории. Матери удалось выжить в Освенциме. После окончания войны она добиралась до Чехословакии целых два месяца: все дороги были разрушены, транспорт еще не ходил.

Прибыв в город, где она оставила детей, женщина попросила знакомых устроить с ними встречу, но так, чтобы те не испугались ее худобы и бритого черепа. Когда Шломо и его сестру привели к дому, они сразу поняли, что за ними вернулись родители. Был солнечный летний день, детей завели в темую комнату, где окна были наглухо закрыты ставнями. Они узнали маму по голосу. Отца они так и не увидели, но их мать ждала его всю жизнь, до самой смерти. Ей казалось, что пока нет известия о его смерти, он жив. Из-за этого она не хотела покидать Чехословакию в 1949-м году, когда ее сын Шломо собрался ехать в Израиль с группой молодежного движения «Алият ха-ноар». «Когда отец вернется домой, где он нас будет искать?», - говорила она. Двенадцатилетний мальчик устроил голодную забастовку, чтобы получить от нее разрешение на выезд. Мать приняла это настолько тяжело, что в сердцах сказала: «Знай, что больше мы никогда не увидимся!» Шломо  уехал, а она тут же начала скучать, и через несколько месяцев тоже собралась с младшей дочерью в Израиль, чудом успев проскочить с последней группой евреев из Чехословакии под уже опускающийся «железный занавес». Но и в Израиле женщина продолжала надеяться на возвращение мужа. Однажды, когда в 1959-м году Шломо как лучшего шахматиста отправили в социалистическую страну на школьную олимпиаду, у нее появилась надежда: а вдруг отец, услышав по радио в числе победителей имя и фамилию сына, поймет, что семья в Израиле.

***

В Израиле Шломо вместе с другими подростками был направлен в киббуц «Дгания бет», где прожил четыре года, работая в коровнике и занимаясь дойкой коров, что ему нравилось. Но он еще помнил слова отца, которые тот произнес в день, корнал за ним пришли: «Тебе обязательно нужно учиться, Шломо. Нет ничего важнее». Семья перебралась в Иерусалим. Днем Шломо учился в тихоне, а по вечерам подрабатывал грузчиком и глажкой чужих рубашек. Потом пошел в армию, где его направили в аналитический отдел разведки. В 1956-м году Шломо был участником Синайский кампании, а в 1957-м году в его судьбе наступил резкий поворот… В Иерусалимском университете – впервые в Израиле! - объявили набор на отделение психологии. На 16 мест претендовали около тысячи кандидатов, но Шломо повезло больше, чем другим. Его приняли, а через пару месяцев на парня обратил внимание профессор, который предложил ему работу в университете.

Темой для доктората Шломо Брежниц выбрал стресс. Она не теряет актуальности и по сей день, но тогда Шломо был одним из первых. Он изучал состояние больных накануне тяжелых операций; состояние студентов, которым предстоит важный экзамен; проводил клинические испытания в лабораториях на разных группах людей. Ему важно было понять, какое влияние фактор времени оказывает на развитие стресса: что человеку легче пережить – когда он узнает о чем-то страшном внезапно, или, напротив, задолго до того, как это произойдет. В результате исследований ученый пришел к выводу, что время в данном контексте – фактор неблагоприятный. Работа была опубликована, впоследствии на нее ссылались в своих исследованиях ученые из разных стран.

…В 1960-х годах работами израильского ученого заинтересовались в американской армии: в течение многих лет американцы финансировали исследования Шломо Брежница в области стресса. Американцев в числе прочего интересовало: как человек в той или иной ситуации реагирует на предупреждения об опасности. Например, кто-то позвонил в аэропорт и сказал, что в одном из туалетов спрятана бомба. Тут же начинаются ее поиски: аэропорт закрывают, полеты и вылеты задерживают, людей эвакуируют. В результате ничего не находят.Если через два дня последует такой же звонок? Верить ему или нет? Кто возьмет на себя ответственность сказать, что, скорее всего, речь идет о ложной тревоге и не нужно прекращать работу единственного в стране аэропорта, поскольку это связано с огромными убытками. И как нужно справляться с предупреждениями подобного рода? Шломо посвятил этой проблеме не одно расследование и написал монографию.

...Примерно в то же время Шломо Брежниц изучал состояние солдат в израильской армии – и особенно тех, что служат в особых спецподразделениях и участвуют в сложных и опасных боевых операциях. Во время  Шестидневной войны он уже входил в группу советников тогдашнего главы правительства Леви Эшколя как специалист по стрессовым ситуациям.

Позднее в Хайфе был открыт специализированный исследовательский центр по изучению механизма воздействия стресса на иммунную систему человека. Шломо Брежниц пытался найти ответ на этот вопрос, проводя исследования в лаборатории иммунологии, и пришел к интересным результатам. Его интересовало и другое явление: опровержения, к которым человек прибегает в случае возможной опасности. Например, человек выкуривает пачку сигарет в день, прекрасно зная, что согласно статистике, энное количество заядлых курильщиков умирают от рака легких. Как ему удается убедить себя, что это к нему не относится? Человеческий мозг порой изобретает удивительные трюки, чтобы опровергнуть очевидное! Шломо исследовал эту тему не один год и не раз выносил ее на международные научные симпозиумы.

...Впоследствии Шломо увлекла другая тема, связанная с надеждой. Он слышал от многих врачей истории про больных, которые, по всем показателям, уже должны были умереть, но не умирали. И у каждого из них была на то причина, которая продлевала жизнь: у одной тяжелобольной дочь должна была вот-вот родить, и она хотела дождаться внука; у второго дети не достигли совершеннолетия; третий надеялся на встречу с братом, которого не видел много лет. Все говорили о подобных случаях, но никто не исследовал природы явления, не пытался объяснить, как мысли, связанные с надеждой влияют на физиологические процессы, происходящие в организме. Шломо начал изучать людей из разных групп – потерявших всякую надежду, или, напротив, живущих одной надеждой – с точки зрения биохимического состояния их организма, гормонального фона и других показателей и пришел к очень любопытным результатам, которые по сути открыли новую область в психологии. Сейчас эта тема очень популярна, ее постоянно исследуют в разных странах, но израильский ученый оказался первым.

Последние годы Шломо Брежниц работает над проблемой из совершенно другой области, достаточно новой, по сравнению с предыдущими: он задался целью найти нечто такое, что позволило бы человеку тренировать свой мозг, сохраняя его в рабочем состоянии до глубокой старости. На самом деле ученый шел к этой теме двадцать лет. Просто раньше у него не было соответствующей технической базы для подобных исследований. Теперь возможно создавать специальные компьютерные программы для тренировки мозга. Новая тема поглотила Брежница настолько, что он решил  оставив пост ректора и президента Хайфского университета и целиком посвятить себя исследованиям.

Признанный авторитет в области исследования стресса считает, что условия, в которых выживает Израиль, не простые. Вся страна по сути стала огромной лабораторией по изучения стресса. Но, по мнению ученого, у человека есть поистине неограниченные возможности для того, чтобы сопротивляться самым тяжелым обстоятельствам. Например, в период Катастрофы люди прошли в лагерях и гетто очень страшные вещи и не перестали быть от этого людьми. Иногда человек даже не подозревает, какие силы в нем сокрыты, и обнаруживает это только в экстренной ситуации. Но есть и другие факторы: когда человек чем-то занят; когда он надеется на лучший исход; когда на нем лежит ответственность за других, более слабых людей, ему гораздо легче мобилизовать свои силы и справиться со стрессом.

…Шломо любит Африку и при первой же возможности срывается туда. Его страсть к путешествиям разделяет и жена, доктор наук. Больше всего  любят  тихие и уединенные места. Вторая его страсть – шахматы. Ради этого Шломо даже выучился читать по-русски, потому что лучшие книги по шахматам написаны русскими.

Самый счастливый день в его жизни связан с возвращением мамы из концлагеря, а самый тяжелый – с ее смертью. Шломо считает, что только благодаря матери он стал тем, кто он есть. Ее вера в сына и его способности была безгранична.

…Он ученый и не ищет ответов «там», наверху. Шломо  счастлив оттого, что встает каждое утро и проживает еще один день. Подобное отношение к жизни свойственно многим из тех, кто выжил в Катастрофе. Ощущение скоротечности жизни сопровождает Шломо все годы и он никогда об этом не забывает. И если он, человек, который знает о страхах все, чего-то и боится, то, только одного - впустую растратить время, которое ему еще отпущено.

Деликатная миссия

Дипломатические отношения Израиля с Германией были установлены лишь в 1965 году. За двадцать лет заросли окопы и траншеи, заново отстроились разрушенные города. Но остались душевные раны, и они продолжали кровоточить. Никто из израильских дипломатов не выразил желания занять должность посла в Германии, где были уничтожены тысячи евреев. Решительно отказался от этой миссии и уважаемый профессор из Еврейского университета, к которому было обратились представители Министерства иностранных дел. В итоге в Германию поехал Ашер Бен-Натан, который к тому времени был генеральным директором министерства обороны и курировал тайные сделки между двумя странами о поставке в Израиль немецкого оружия.

На самом деле Израиль был готов установить дипломатические отношения с Германией еще в 1950-х годах, но правительство Германии опасалось, что это испортит ее отношения с арабскими странами. К тому же в 1964 году «Нью-Йорк Таймс» опубликовала разоблачающие материалы о тайных поставках в Израиль германского оружия. В результате поднялась буря, и немцы вынуждены были объявить о прекращении поставок оружия в неспокойные регионы, и в том числе в Израиль. Израиль, в с вою очередь, требовал компенсации за нарушение условий сделки. В довершение ко всему Германия не выполнила обещаний о предоставлении долгосрочной ссуды на развитие Негева (речь шла о 500 миллионах долларов, которые должны были поступать в Израиль в течение 30 лет), о чем Бен-Гурион и Адэнауэр договорились еще в 1960-м году. Но так или иначе, но в мае 1965 года соглашение об установлении дипломатических отношений все же было подписано. Оставалось лишь назначить послов. Немцы предложили на эту должность в Израиле Рольфа Пауэлса, который служил во время войны в германской армии, но, как утверждали американцы, не был замешан в военных преступлениях. И все равно его приезд в Израиль сопровождался бурными демонстрациями протеста.

Теперь о том, как приняли немцы израильского посла. Когда в Германии узнали, что послом назначен человек, занимавший в течение нескольких лет высокий пост в министерстве обороны и курировавший тайные сделки о поставках оружия, это вызвало у немцев негативную реакцию. К тому же им было известно, что сразу после войны Ашер Бен-Натан активно занимался поиском военных преступников и составленный им список из 700 имен бывших палачей фигурировал на Нюрнбергском процессе. Однако, в конце концов Израилю пришлось принять Рольфа Паулса, а Германии – Ашера Бен-Натана

В отличие от других, у Ашера не было личных переживаний, связанных с периодом Катастрофы: его семья успела покинуть Австрию в 1938-м году, и никто из ее членов не погиб. А вот для жены посла Эрики, чья сестра была уничтожена в Освенциме, а мать погибла во время оккупации Риги, это было серьезным испытанием. Первые месяцы Эрика, родившаяся, как и ее супруг, в Вене, и свободно владевшая немецким, отказывалась говорить на этом языке, но потом вынуждена была смириться. Тут следует еще добавить, что перед тем, как отправиться в Германию, будущий посол поехал проститься с Бен-Гурионом, который в то время уже отошел от дел - Ашеру было важно услышать его мнение. Бен-Гурион во время встречи сказал ему: «В  будущем Германия станет одной из ведущих стран Европы, и нам крайне важны отношения с ней». Тогда же он предсказал и другое: советская система развалится, и в Израиль приедет большая алия из СССР. Создатель еврейского государства вовсе не был пророком, просто он хорошо знал историю и понимал, что существуют некие закономерные процессы развития общества.

Никаких особых  инструкций от МИДа по поводу того, как ему следует вести себя с немцами и что им говорить, будущий посол не получил. Зато пожеланий удачи и добрых напутствий было в избытке. Все понимали, что его миссия – непростая и очень деликатная, и многое здесь будет зависеть от конкретных обстоятельств, а их предугадать невозможно. Ашер решил, что будет вести себя естественно, оставаясь самим собой и избегая какой-либо двойственности. Он будет говорить в Германии по-немецки и сделает все возможное для сотрудничества двух стран в разных областях. При  этом посланец Израиля сознавал, что эти отношения всегда будут ОСОБЫМИ: никто из израильтян (и он в том числе) не собирается ЗАБЫВАТЬ немцам прошлого и ПРОЩАТЬ преступлений, совершенных против еврейского народа. Ашер Бен-Натан твердо следовал своим принципам, что впоследствии сыграло свою положительную роль. Забегая вперед, скажу: когда в Германии стало известно, что во время своих поездок в Израиль Ашер во всех интервью подчеркивает, что современная Германия – демократическая, либеральная страна, и  надо укреплять с ней отношения, немцы стали относиться к нему  с большим уважением.

А теперь снова вернемся в 1965 год. Еще из иллюминатора самолета посол Израиля и его жена увидели, что в аэропорту их ожидает множество людей. Там были представители МИДа Германии, члены еврейской общины с израильскими флагами и огромное количество репортеров. Состоялась традиционная церемония. Предствитель МИДА Германии обратился к послу Израиля Ашеру по-английски, но держался при этом довольно отчужденно.  Тот тут же ответил ему по-немецки, и это растопило лед. Журналисты попросили Ашера повторить сказанное по-английски и французски, что он, человек, владеющий разными языками, тут же сделал. Он начал свою миссию в качестве посла, отправившись в Кельнскую синагогу и возложив цветы у мемориальной доски, на которой были высечены имена евреев, погибших во время Катастрофы.

Позже немецкие репортеры писали, что представляли израильского посла совсем другим и были поражены, когда увидели высоченного блондина с голубыми глазами, то есть человека совершенно арийской внешности. К тому же внешне  очень похожего на известного немецкого актера Курта Югенса. Дело дошло до того, что когда однажды Ашер Бен-Натан оказался в Каннах в канун международного фестиваля, к нему начали подбегать поклонники этого актера и просить автографы. Израильтянин реагировал на это со свойственным ему юмором: подписывал открытки своим именем – Ашер Бен-Натан. Закончу это коротенькое отступление еще одним курьезом: когда посол Израиля покидал в 1969-м году Германию, в журнале «Шпигель» писали: «Когда Ашер Бен-Натан, прибыл в Германию, все говорили, что он похож на Курта Югенса. Теперь, когда Ашер Бен-Натан покидает свой пост, все говорят, что Курт Югенс похож на израильского посла».

…Во время своего пребывания в Германии Ашеру  приходилось принимать у себя разных людей. Ему запомнился пожилой профессор, у которого при виде посла из еврейской страны перехватило горло и на глазах появились слезы. Были и другие, которые, напротив, держались отчужденно и старались не смотреть в глаза. Третьи спешили сообщить, что у них есть много друзей-евреев, которые совершенно замечательные люди! По тому, как вели себя мои посетители он довольно скоро научился различать их отношение к прошлому и понимать, кто из них сам пострадал от фашистов, а кто, скорее всего, им пособничал. Когда в беседах с немецкими старшеклассниками израильский посол затрагивал тему Катастрофы, одни из них говорили: «Жаль, что я родился так поздно. Я бы обязательно попытался предотвратить это». Другие признавались, что испытывают чувство вины за случившееся. Третьи (таких было немного) заявляли, что прошлое их не волнует.

Из официальных дипломатических приемов ему запомнился тот, где проходила встреча с президентом Германии Липке. Появившись в зале, вместо приветствия Липке с  раздражением сказал Бен-Натану: «По случаю вашего приезда в Германию в аэропорту устроили торжественную церемонию. А вот нашего посла в Израиле ваши сограждане атаковали!» Ашер на это ответил: «Господин президент, я сожалею о случившемся, однако, хочу заметить, что чувства людей, у которых во время войны в гетто и концлагерях были уничтожены их близкие, тоже можно понять». Во время беседы возник еще один конфликт, когда речь зашла об экономической помощи для развитие Негева, обещанной в свое время Бен-Гуриону Адэнауэром. Посол заметил, что обещания следует выполнять, что вывело президента Германии из себя. Он в довольно резкой форме огрызнулся: «Сколько вы будете еще преследовать нас за прошлое и за то, что мы вам еще не заплатили?» Ашер спокойно ответил, что если президент Германии имеет в виду компенсации евреям, пострадавшим от рук фашистов, то должен говорить об этом не только с послом Израиля, но и с послами всех тех стран, где сегодня живут евреи, которым посчастливилось уцелеть во время Катастрофы. В тот же день, ближе к вечеру израильскому послу позвонили из пресс-службы Липке и начали упрекать, что в дипломатической среде не принято передавать журналистам информацию о том, что происходит во время встречи на высшем уровне за закрытыми дверями. Ашер и нашелся, что  ответить.

Дело было так. Едва Липке вышел из помещения, где проходила встреча, к нему тут же подскочил журналист из французской газеты «Фигаро» и спросил: «Как прошла встреча?», на что президент отозвался неосторожной фразой, будто израильской посол накричал на него. Естественно, журналист тут же связался с послом и попросил прокомментировать высказывание президента в его адрес. И Ашер объяснил ему, как все было на самом деле. То же самое он поведал и пресс-секретарю. Ачто ему оставалось делать?

Бен—Натан видел свою основную миссию в налаживании экономических и культурных связей между Израилем и Германий.  Ему  удалось добиться встречи глав правительств, во время которой было подписано соглашение о экономической помощи: в результате Израиль получил от Германии  на развитие Негева  вместо обещанных вначале 500 миллионов долларов полтора миллиарда. И еще один немаловажный момент. В то время, как многие в Израиле считали, что еще не пришло время для культурного обмена с Германией (по этому поводу в Кнессете устраивались шумные дебаты), Бен-Натан утверждал обратное. Показ спектакля о судьбе евреев в России («Тевье-молочник») вызвал в Германии большой интерес: все газеты писали об этом.

Посол еженедельно выступал на ведущих каналах германского телевидения, встречался с журналистами, студентами, рассказывая об Израиле и при этом никогда не уходил от ответа даже не провокационные вопросы. В период его пребывания в должности посла по всему миру прокатилась волна студенческих волнений, не миновала она и Германию. В МИДе Германии Ашера не раз пытались отговорить от посещения студенческих кампусов, где тогда творилось что-то невообразимое. Иные были закрыты и оцеплены полицией. Но он продолжать делать то, что считал нужным. Во время выступлений Ашера  в университетских кампусах арабские студенты устраивали провокации? Однажды, войдя в аудиторию, посол увидел на стене плакаты антиизраильского содержания и потребовал немедленно их снять, заявив, что в противном случае покинет зал. Во Франкфурте, пробираясь в бушующей толпе, Ашер был атакован экстремистки настроенными студентами, которые пытались раскачать его машину. Когда же кто-то вырвал с капота израильский флажок и сломал его у посла на глазах, его терпению пришел конец. Ашер выскочил из машины с криком: «Вы ведете себя как нацисты» и, преследуя нападавших, одним прыжком преодолел заградительный барьер, которым была перегорожена улица. Этот снимок - как он преодолевает барьер, потом появился на первой странице одной из ведущих немецких газет.

На одной из встреч Ашера с немецкой молодежью, из толпы раздался провокационный вопрос: «Как вы можете быть послом в стране, где пост премьер-министра занимает человек с фашистским прошлым (Конрад Кисенгер). Он ответил: «Современная Германия – демократическая страна, и у нас с ней установлены дипломатические отношения. Что же касается Кисенгера, то этот вопрос вы должны задавать не мне, а себе – почему у вас во главе правительства стоит человек с фашистским прошлым». Но самая интересная история случилась у посла  на германском телевидении, где в те годы блистал известный телеведущий Гюнтер Гаус, умело расставлявший ловушки именитым гостям, которых он приглашал в свою студию. Ашер согласился участвовать в его передаче лишь из-за ее высокого рейтинга: послу было важно, чтобы правдивую информацию об Израиле узнали как можно больше жителей Германии. Гаус начал интервью с обыденных вещей, расспросив Ашера о его прошлом. Затем затронул тему Катастрофы и вдруг, безо всякого перехода, неожиданно спросил посла: «У вас есть дочь?». – «Да», - ответил тот, предчувствуя какой-то подвох. «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы она вышла замуж за немца?» - спросил Гаус, и в тот же момент Ашер понял, что вот она – ловушка, которую ведущий подготовил для него. Он спокойно ответил, что обычный отец, и, конечно, хотел бы, чтобы дочь выбрала себе спутника, с которым она воспитывалась в одной среде и имеет общие корни. С другой стороны, как человек современный, понимает, что, как бы там ни было, но дочь сама решит, с кем ей быть, и на самом деле не так уж важно, будет ли он американцем, французом или немцем. У любви свои законы». Ответ израильского посла пришелся немцам по душе – его впоследствии растираживали все газеты Германии. Но у истории было забавное продолжение. В 1980 году, во время посещения Германии, будучи в гостях, он разговорился с одной местной журналисткой и рассказал ей о «ловушке», которую устроил ему в середине 1960-х Гюнтер Гаус, и о том, как он из нее выбирался. Собеседница Ашера взорвалась от смеха. Реакция была несколько неадекватной, но она тут же объяснила  причину своего смеха: «А вы знаете о том, что дочь Гюнтера Гауса вышла замуж за негра? Он ей этого до сих пор не может простить!». Тут уже рассмеялся Ашер.

…В мае 1967-го все в Израиле жили ощущением приближающейся войны и многим казалось, что грядет новая Катастрофа. Так вот в Германии тогда устраивались демонстрации в поддержку Израиля, люди обращались в посольство, выражая желание служить в израильской армии, а дети в знак солидарности с еврейским народом посылали письма, вкладывая в конверты денежные купюры. В 1960-х годах многие не соглашались с утверждением Ашера Бен-Натана о том, что между Израилем и Германией всегда будут ОСОБЫЕ отношения, которые определяются прошлым и Катастрофой. Но слова, которые первый посол Израиля в Германии произносил тогда, оказались в каком-то смысле пророческими.

У каждого была своя война

…Они встретились на своей исторической родине: боровшиеся в Эрец-Исраэль за право евреев на свое государство; выжившие в Катастрофе и воевавшие на фронтах Второй Мировой. Представители одного народа, но такой разной судьбы... Как они воспринимали друг друга? Изменилось ли их отношение с течением времени? Что происходило в Эрец-Исраэль после того, как Гитлер пришел к власти и начал войну в Европе?

О том, что чувствовали евреи в Эрец Исраэль в тот недолгий период, когда войска Роммеля приближались к Палестине с юга, лучше всего описал в своем романе «Мальчик и голубь» Меир Шалев. Но, кроме опасений, связанных с возможным вторжением, происходили и другие вещи. Внутренние войны, имеющие отношение к событиям Второй Мировой. Еврейское подполье оказалось по разные стороны баррикад: одни предпочли продолжать войну против англичан, в то время, как другие решили от нее временно отказаться и выступить союзниками англичан в их борьбе с Гитлером.

Тувья Фридман, бывший участник еврейского подполья в составе отрядов «ЛЕХИ»: «Все тогда были против нас: и англичане, и «свои», считавшие нас экстремистами. Еврейские газеты прямо так и писали, что члены ЛЕХИ – преступники. Но мы продолжали взрывать мосты и закладывать бомы в машины англичан, делая все для того, чтобы они навсегда отсюда убрались».

Полковник в отставке Арик Ахмон, участник Шестидневной Войны и Войны Судного Дня, в период Второй Мировой был подростком и жил в киббуце Гиват-Бренер. Он вспоминает это время как относительно спокойный период в Эрец Исраэль: «Англичане больше были озабочены войной с Гитлером, а евреи - войной идей, поделившей их на разные лагеря. Мои родители не были коммунистами, они придерживались более прогрессивных взглядов. Что же касается последствий Второй Мировой, то мы ощутили их в полной мере после того, как сюда начали прибывать из Европы те, кто выжил в Катастрофе – уцелевшие свидетели страшных событий, происходивших в лагерях смерти и гетто».

Моисей Дорман, добровольно ушедший на фронт и командовавший огневым взводом в противотанковом дивизионе: «В отличие от других я понимал, что в случае поражения у меня, как у еврея, шанса выжить нет. И потому всегда берег последний патрон для себя».

Хези Дахбаш, участник Войны Судного Дня, бывший десантник: «Когда я думаю о том, что в советской и американской армиях были евреи, которые освобождали своих соплеменников из концлагерей, у меня по коже бегут мурашки. Я понимаю, что они встречались не как освободители и пленные, а как представители одного народа. Но я помню и то, что в начале вообще не мог понять, какое отношение имеют к Израилю шествия «русских» ветеранов 9 мая, и только со временем осознал: это просто дань памяти их прошлому. Вообще-то я, конечно, горжусь тем, что евреи принимали участие во второй мировой войне. В том, что над Германией была одержана победа, есть и их немалый вклад».

Ури Мильштейн, военный историк, участник Войны Судного Дня, бывший десантник: «Изучая на протяжении многих лет опыт второй мировой войны, я могу определенно сказать: ее выиграли рядовые солдаты, и они были просто молодцы».

Абрам Гринзайд, кавалер Ордена Славы и медали За отвагу: «Когда несколько лет назад меня удостоили чести зажечь факел в День Независимости Израиля, это было равнозначно получению фронтовиком звания Героя Советского Союза в годы войны. Мог ли я себе когда-нибудь представить, что шестьдесят девятую годовщину со дня Победы буду отмечать в Израиле, где вместе с другими ветеранами пройду по центральной улице Иерусалима, надев медали и ордена?»

2. ВОЗВРАЩЕННЫЙ ИЕРУСАЛИМ

...В первых числах июня 1967-го года командир 55-й бригады Мота Гур сказал Рами Вальду, лучшему офицеру-подрывнику, который был старше и опытнее многих десантников: «Ты мне нужен здесь, в оперативном штабе», на что тот ответил: «Я хочу быть с ребятами на передовой», - и настоял на своем. Рами погиб под гусеницами танка, наехавшего на него в кромешной тьме. Нашли его не сразу. Опознали по подошвам ботинок. Из-за особого строения стопы он носил обувь с твердой подошвой. Его товарищи-десантники, обладатели мягких бесшумных подошв, перед боем посмеивались: «Рами, ты так гремишь своими ботинками, что поднимешь на ноги всех иорданцев!»

Не прошло и полвека, как город, на улицах которого они сошлись в 1967-м в смертельной схватке, свел их снова. Только на сей раз им нечего было делить, кроме воспоминаний. На встречу с бывшими иорданскими гвардейцами, дослужившимися за 46 лет до полковников и генералов, израильские десантники, одержавшие в 1967-м году победу в Иерусалиме, принесли памятную фотографию братской могилы, в которой они хоронили после страшного боя в районе Гиват ха-Тахмошет убитых иорданцев. Вручал ее иорданскому генералу 80-летний израильский полковник Арик Ахмон, в прошлом – «правая рука» Моты Гура, офицер разведки 55-го парашютно-десантной бригады, вернувшей в июне 1967-го Израилю Иерусалим, а евреям – Стену Плача.

Израиль пытался избежать войны с Иорданией, и солдаты Арабского легиона никак не ожидали столкнуться с израильтянами в Иерусалиме, но так уж вышло. Они были хорошими бойцами и оказывали сопротивление, пока не падали мертвыми. В сражении за Арсенальную горку погибли тридцать шесть израильтян, потери иорданцев были вдвое больше. На другой день Арик Аамон поехал туда с Мотой Гуром посмотреть, как все было, их взору предстала братская могила, присыпанная песком, из которой торчала перевернутая иорданская винтовка с куском картона и надписью, оставленной выжившими в бою десантниками: « Army of Izrael. Buried here are 17 brave Jordanian soldiers. June 7, 1967» (ЦАХАЛ. Армия Израиля. Здесь похоронены 17 храбрых иорданских солдат. 7 июня. 1967). Фотографию этой могилы Арик Аамон впоследствии передал на встрече уцелевшим иорданским гвардейцам, которые сражались тогда против израильтян. Сам Арик Аамон потерял в тех боях двенадцать лучших друзей. За полгода до Шестидневной Войны он был еще командиром их роты, а в июне 1967-го уже только слышал по связи сообщения о гибели своих товарищей, находясь в оперативном штабе Моты Гура.

Отмененная операция

...Все началось с того, что за полгода до войны полковник Мота Гур, командир 55-й парашютно-десантной бригады, сформированной из дивизий резервистов тремя годами раньше, заявил: «Мне нужен офицер разведки не из тех, что закончили лучшие армейские курсы, а из «стариков», которые вели свои роты в бой и умеют «хорошо думать».» Из пятнадцати кандидатов он выбрал Арика. Они были тогда едва знакомы. Ахмон был участником Синайской кампании и многих боевых операций. В течение нескольких месяцев полковник Гур превратил его из хорошего командира роты в незаменимого офицера разведки бригады, сделав его своей «правой рукой». Трех человек, которые всегда были рядом с командиром бригады, участвуя в планировании операций, называли «кухней» Моты Гура: его заместителя подполковника Мойше Стемпеля, офицера разведки майора Арика Ахмона и офицера, координирующего действия дивизий подполковника Амоса Ярона.

За полгода до войны Арик был студентом тель-авивского университета, изучал экономику, а попутно работал в «Едиот Ахронот» начальником отдела по сбору денег за объявления. Там его и застали майские события 1967 года, когда в Израиле уже провели мобилизацию, но продолжали чего-то ждать. Десантники изнывали от бездействия.

Арик спросил тогда Моту: «Ну когда же, наконец?» Тот ответил: «Не волнуйся, Арик, если будет нужда, мы всем сообщим».

...Арик был на работе, когда раздался звонок от Моты. «Все, Арик, сегодня собираем бригаду! Я получил приказ». Ахмон только успел сообщить руководству газеты, что в ближайшие дни его на работе не будет, и побежал на место сбора в чем был – белой рубашке и габардиновых брюках.

Мота сказал, что десантникам предстоит выброситься с парашютами в Синае, нас собираются выбросить с парашютами в Синае, западнее Эль-Ариш, в тылу египтян, чтобы поддержать танкистов, которые будут приближаться к городу с востока, Это был не лучший приказ, и операцию хорошо не продумали, но к счастью, ей так и не суждено было осуществиться. Мота дал Арику сутки на подготовку отчета разведки о нынешнем состоянии противника на основе всех имеющихся в ЦАХАЛе данных. Кроме него, Арина, Амоса и Мойшеле («кухни Моты Гура»), о планируемой операции никто не знал. Ведь когда речь идет о выброске десанта, любая утечка информации может обернуться катастрофой.

Арик поехал в штаб вечером и застал там только дежурного офицера, который был знаком ему еще по киббуцу. Он сказал, что готового материала нет, но есть две большие папки с картами, снимками, донесениями, которые к утру должны быть на месте. «Дирбалек (берегись), я даю тебе их по дружбе, мне этого делать нельзя!». В Израиле есть два выражения, к которым нужно относиться с осторожностью. Никогда не стоит принимать за чистую монету фразы - «ихие беседер» (все будет в порядке) и «тисмох алай» (положись на меня). Потому что нередко все получается ровно наоборот. Арик сказал своему приятелю первую фразу. И позже мы узнаем, что из всего этого вышло.

«Правая рука» Моты Гура работал над папками всю ночь и ближе к утру у Арика был готов отчет на десяти страницах. Мота встретил его словами: «Война уже на пороге. Срочно езжай в Беэр-Шеву за последней информацией по Эль-Ариш». Надо ли говорить о том, что Арик Аамон в ту же минуту забыл о своем обещании вернуть папки на место, оставив их в штабе бригады Моты Гура. Какие папки, если война на пороге! К вечеру Ахмон закончил все дела в Беэр-Шеве и вернулся в Тель-Авив. На сей раз Мота сказал ему: «Арик, пора, вылетаем в Синай». И они поехали на военный аэродром. Началась рутинная подготовка к операции. Про папки Арик уже и не вспоминал. Когда у десантников уже все было готово к высадке в Эль-Ариш, Мота вернулся из генштаба с неожиданным известием: «Поговаривают, что война может начаться с Иерусалима. Давай, Арик, съездим туда, посмотрим... Ведь нельзя исключить, что нас перебросят в Иерусалим».  Мота предпочитал держать офицера разведки всегда при себе. «Ты для меня, Арик, вроде представителя противника, - говорил он ему. – Ведь из всей бригады ты один знаешь, что происходит «по ту сторону», и держишь меня в курсе. Когда я знаю секреты врага, я смогу ему достойно ответить!»  Забегая вперед скажу, что именно по этой причине Ахмон находился рядом с Мотой Гуром в самый тяжелый для себя момент, когда в бою погибали ребята из его роты, а Арик не мог им ничем помочь.

…Мота и Арик поднялись в Иерусалим в субботу. Город тогда напоминал столицу Германии времен берлинской стены, и был поделен на две зоны – западную и восточную. Вдоль границы - иорданские бункеры и заминированные участки, посередине – нейтральная полоса. Они смотрели сверху, оценивали ситуацию, а когда вернулись назад, у них уже был готов общий план на случай, если бригаду решат перебросить на иерусалимское направление.

...Утром десантники увидели взмывающие в небо самолеты, которые летели в Синай. Ночью бригаду тоже должны были перебросить туда, но в десять вечера стало известно, что операция под сомнением, а ближе к полуночи сообщили, что вовсе отменяется.

Нетрудно представить, что бравые десантники испытывали в тот момент!  В то время, как другие успешно продвигаются на юге, они, «сорви-головы» вынуждены сидеть на аэродроме, поскольку кто-то решил не перебрасывать их туда, где все и без того идет хорошо. Если бы они знали в тот момент,  что все переменится в ближайшие часы и им выпадет в этой войне судьбоносная роль!

Трудный выбор

В полдень Моту Гура вызвал к себе командующий центральным фронтом генерал Узи Наркис и сказал, что бригаду десантников перебрасывают в Иерусалим, где начинается война с Иорданией.

Мота вышел от Наркиса в два пятнадцать и сказал, что десантникам предстоит прорвать линию границы в районе Меа-Шеарим и упредить атаку иорданцев, которая ожидается в пять утра.  – И главным противником были тогда не иорданцы, а время. Чтобы провести подобную операцию в условиях плотной городской застройки, ее по правилам военной науки нужно готовить не менее семидесяти двух часов, в экстренном случае – суток. У них же оставалось всего десять часов. И потому в оперативном штабе Моты Гура больше говорили не о том, что НУЖНО сделать, а о том, БЕЗ ЧЕГО МОЖНО ОБОЙТИСЬ. Надо было видеть Моту в момент, когда он говорил командирам: «Без ЭТОГО можно обойтись, у нас НЕ БУДЕТ времени. ЭТО не важно. Это ТОЖЕ не важно...». Офицер разведки Арик Ахмон наивно полагал, что в штабе фронта все уже подготовлено – карты, снимки, информация, которые останется только распределить между командирами. Как же он ошибался! «Все, что у меня было по Иерусалиму, до вас уже разобрали. Так что получите в Иерусалиме, когда прибудете на место», - сказал ему подполковник из службы разведки. Это было все равно, что услышать «ихие беседер!» Иными словами, катастрофа. И тут Арик вспомнил про те две папки, которые забыл вернуть своему товарищу по киббуцу: они остались в штабе Гура! И в них была хотя бы часть того, в чем так нуждались перед операцией десантники: минимум минимума. Арик поделили содержимое папок между командирами. До Иерусалима предстояло добираться окольными путями, поскольку главная дорога простреливалась иорданцами. Общую встречу бригады назначили на пять вечера. То, что Мота с Ариком успели накануне побывать в Иерусалиме и составили общий план, тоже давало определенное примущество.

Итак, вместо Эль-Ариш они получили приказ на Иерусалим, но никто из них тогда не думал о Старом Городе. Задача стояла вполне конкретная: прорвать границу и упредить атаку иорданцев. При этом всего десять часов - вместо суток! - на подготовки при отсутствии необходимых карт, снимков и информации. К тому же с экипировкой, предназначенной для выброски десанта в пустынной местности, а не для наземной операции в центре города с плотной застройкой. С точки зрения военной стратегии – задача невозможная. И при других обстоятельствах Мота Гур должен был однозначно сказать Узи Наркису: «Нет». Но он сказал: «Да». Потому что цель была выше любых расчетов.

Они поднимались в Иерусалим в машине объездными дорогами, и каждый член штаба - Амос, Мойшеле и Арик - по дороге делали свою работу. Мота не пытался никого собой подменить: он предпочитал отдавать распоряжения и знать, что они выполняются. На связи с центральным штабом всегда находился Арик, на связи с командирами дивизий – Амос. Когда прибыли на место, у них уже был готов окончательный план, и в пять вечера все командиры получили задания. В том числе десантникам предстояло прорвать границу и расчистить дорогу остальным под самым носом иорданцев.

Тут важно не упустить еще одну важную деталь…Когда Узи Наркис отдавал Гуру приказ, он добавил такую фразу: «Надеюсь, вы смоете позор 1948 года», и она была очень важна. Потому что генерал имел в виду Старый Город, в который он, будучи командиром Пальмаха, сумел прорваться в 1948-м году, но не смог удержать. И Мота, конечно, сразу понял, что Узи имел в виду, и, вне сомнения, был с ним солидарен, хотя о Старом Городе тогда еще и речи не было! И не было никаких решений правительства. Не будем входить в технические детали, но не забудем о том, что когда Мота Тур планировал операцию, вероятно, он все же УЧИТЫВАЛ эту возможность - войти в Старый Город, если такой приказ все же последует. Во всяком случае, Мота сделал все для того, чтобы бригада десантников была готова к подобному развитию событий. И это было уже ЕГО решение.

В десять часов вечера Моту вызвали к Узи Наркису на крышу Бейт ха-Гистадрут, где находился штаб центрального фронта и откуда хорошо просматривался город. Мота изложил свой план и получил последние указания. Арик все время находился рядом с Мотой и слышал их разговор. Генерал сказал, что танкисты, которые должны были прорваться с севера, ведут тяжелые бои и вряд ли прибудут на место вовремя, согласно плану. Тут Узи Наркис сказал фразу, которая на Моту очень подействовала: «Судьба Хар-Цофим – в ваших руках». И добавил: «Вопрос только в том, когда вы хотите начать операцию – ночью или утром? Если ночью, то у вас будет еще около двух часов темноты, но тогда вы будете пробиваться одни. Если утром, мы сможем поддержать вас авиацией, танками и артиллерией». Мота ответил сразу: «Ночью. Но для принятия окончательного решения мне нужно полчаса на совет с командирами: я хочу быть уверен, что они думают так же, как и я». В половине первого члены штаба встретились с командирами, а в час снова были у Наркиса. Мота сказал ему: «Все за то, чтобы начать операцию ночью, обратной дороги нет».

…Вернуть евреям Старый город и Стену Плача через столько лет... После Шестидневной Войны многие были убеждены, что без воли Всевышнего тут не обошлось. Израиль, которому в 1967-м угрожала война с севера и юга, не только сумел одержать победу на всех фронтах, но и вернул контроль над Иерусалимом.

Арик Ахмон, человек военный, объясняет успех не чудом и не везением. Он, офицер разведки 55-й десантной бригады резервистов, которая первой вошла в Старый город, считает, что причина еще в высокой мотивации. Перед ними стояла цель, которая оправдывала любой риск и любые жертвы (весь «оркестр» Моты Гура – от командиров дивизий до командиров рот – был так настроен), и все думали только о том, как ее достичь.

Окончательный план Мота дорабатывал с Мойшеле (подполковник Моше Стемпель, заместитель Гура), Амосом (подполковник Амос Ярон, офицер, координирующий действия дивизий) и с Ариком уже по дороге в Иерусалим, где они в пять часов вечера встретились с командирами дивизий, и каждый из них получил задание – прорвать ночью границу, поделившую город на восточную и западную часть, и атаковать противника на его территории.

Между чувством и долгом

Операция началась в два часа ночи. Иорданцы сразу даже и не поняли, что израильтяне пытаются прорваться  прямо у них под носом. Ночь была союзником атакующим. Если бы израильтяне начали операцию, когда рассвело, все могло пойти совсем по-другому. Утром уже шли тяжелые бои, которые продолжались до вечера. Арик находился рядом с Мотой, постоянно был на связи со всеми и слышал, как погибают ребята из роты «алеф», которой он командовал еще всего полгода назад. Его душа рвалась к ним, но должность обязывала помогать Гуру, руководившему всей операцией. Мота, очевидно, представлял себе, что Арик испытывал в тот момент, и не забыл об этом, когда позднее писал ему на титульном листе книги-альбома о Шестидневной войне личное посвящение: «Арик, в «хапаке» (оперативный штаб) твое сердце болело за своих солдат, но как офицер разведки ты вдохновлял меня принимать решения по руководству боем; рискуя собой, вызволял товарищей; вошел в Старый город через Львиные ворота и водрузил на куполе мечети израильский флаг...».

…В течение всего вторника в Иерусалиме шли тяжелые бои, иорданцы оказывали ожесточенное сопротивление в каждой точке, и все основные потери с обоих сторон были именно в этот день. Треть состава бригады вышла из строя: в Шестидневной войне израильтяне потеряли девяносто восемь бойцов, многие получили серьезные ранения. Но бой за Иерусалим был настолько важен для них, что все думали только о выполнении приказа пусть даже ценой своей жизни. При том большом количестве погибших и тяжелораненых, которые остались инвалидами на всю жизнь, участники операции до сих пор убеждены, что были тогда правы!

«Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках!»

В ночь с шестого на седьмое июня в правительстве еще шли споры по поводу того, входить в Старый город, или нет. Одни были «за», другие воздерживались, третьи решительно отвергали подобный шаг, опасаясь мирового скандала. Что же касается бригады Моты Гура, ее оперативный штаб в тот момент находился в Музее Рокфеллера, неподалеку от Львиных ворот, и десантники были готовы войти в Старый город в любую минуту. И тут к нам пожаловал главный военный раввин ЦАХАЛа Шломо Горен и начал убеждать Моту Гура побыстрее войти в Старый город. Тот отшучивался: «Рав Горен, твой командир – Всевышний, и он говорит тебе – «Освободи Стену Плача!», но мой командир – командующий центральным фронтом, и я подчиняюсь ему. Приказа войти в Старый город Узи Наркис мне еще не давал». В память об этом событии сохранилась фотография, где улыбающийся Мота Гур сидит со своими бойцами у стенки, а напротив него - рав Горен. Она запечатлела момент, когда между ними происходил этот разговор.

…Израильтяне не знали, что иорданцы приняли решение отступить, и входили в притихший Старый город, где оставалось лишь небольшое число бойцов Арабского легиона, до которых приказ командования, очевидно, просто не дошел: они еще продолжали оказывать десантникам сопротивление.

Утром члены штаба Моты Гура поднялись наверх. Этот снимок, где они сидят на Масличной горе спиной к фотографу и смотрят на Старый город, теперь один из символов Шестидневной Войны, хотя там не видно лиц. Когда шли бои, десантникам было не до поз, и военные фотографы всегда находились позади них, именно поэтому на многих снимках, и в том числе на том, где Мота Гур со своими офицерами поднимается на Храмовую гору, видны лишь из спины.

В четверть десятого утра прибор связи, который Арик Ахмон держал в руке, «ожил»:  вызывали из штаба центрального фронта. «Как можно быстрее входите в Старый город!» - дежурный офицер, передавший это сообщение, через год погиб в военной операции, а в тот момент, когда он передал нам приказ генерала Узи Наркиса, никто даже не понял исторической значимости происходящего. Для офицеров штаба приказ означал тогда лишь одно - нужно готовиться к новому этапу операции. Лишь когда они начали подниматься на Храмовую гору, до многих дошло: происходит что-то необычное! Из тех, кто находился в момент получения приказа в штабе один Мота понял всю важность момента. Уже то, что он, вопреки военным правилам, решил войти в Старый город с офицерами оперативного штаба в числе первых, было очень необычно. Ведь один прицельный выстрел из базуки – и бригада обезглавлена. Похоже, Мота чувствовал, что все уже позади. В тот день он с самого утра не расставался со своим дневником, в который время от времени что-то записывал, и находился в каком-то особом состоянии, словно видел уже нечто большее, чем видели другие. Впоследствии на основе этого дневника он напишет свою знаменитую книгу «Храмовая гора в наших руках». А тогда он просто сказал водителю: «Бенци, езжай!» И они двинулись в направлении Старого города. Сзади ехал джип, откуда военный корреспондент в это время снимал происходящее. Этим черно-белым снимкам предстояло войти в историю Шестидневной Войны.

И вот уже подъем на Храмовую гору, все устремляются вверх по ступеням: Мота – чуть впереди остальных. Первое, что поразило участников происходящего - непривычная тишина. На огромной площадке никого не было. Арик бросился с «узи» за угол, чтобы проверить, нет ли засады. Потом они сидели, прислонившись к камням, напротив мечети, откуда Мота продолжал отдавать распоряжения членам бригады, еще очищавшим от остатков Арабского легиона Старый город, который через два часа уже полностью был под контролем израильтян.

На Храмовую гору начали подтягиваться бойцы бригады. У всех было ощущение праздника. У Стены Плача уже развевался израильский флаг, который поднял заместитель Моты Мойшеле Стемпель. Арик переглянулись с офицером связи Эзрой Орни. Кто из них произнес тогда эту фразу: «Может, вывесим флаг и на куполе мечети?» Спросили Моту. Он кивнул: «Хорошо». И Арик с Эзрой направились к двери мечети, захватив с собой еще одного парня из бригады по фамилии Полак. На двери висел большой замок, который Эзра открыл с помощью «узи»  и прихватил с собой в качестве реликвии (этот замок со следами пуль он хранит у себя до сих пор).

Едва десантники оказались внутри, как их ноги погрузились в ворс роскошных ковров, устилающих пол мечети. Они отыскали дверь и лестницу, ведущую наверх: она находилась между внутренним каменным куполом и внешним, покрытым позолочеными пластинами. Начали подниматься. Эзра Орни – впереди, как более молодой и спортивный. Откуда-то издалека еще доносились звуки выстрелов, а здесь они были совсем одни. Добравшись до верхней части купола, Эзра встал Арик на плечи, чтобы дотянуться до металлической конструкции и прикрепить флаг.

Едва десантники успели спуститься вниз и выйти из мечети, как прибор связи снова «ожил»: на сей раз сам министр обороны срочно вызывал Моту Гура. Разговор между ними сразу начался с криков Моше Даяна: «Вы с ума сошли?! Сейчас же снимите с мечети флаг! Хотите, чтобы весь мусульманский мир поднялся против нас?! Израильский флаг на куполе мечети - это последнее, что нас сейчас нужно! Немедленно снимайте!». Мота отдал приказ снять флаг, но ни Арик, ни Эзра не захотели идти - послали вместо себя Полака, который все за них сделал. Так что флаг, который Моше Даян увидел в бинокль, повисел не вершине купола совсем недолго.

Но это еще не конец истории. Вскоре на Храмовую гору поднялся сияющий рав Горен. Он в те дни не расставался со свитком Торы и шофаром, в который постоянно трубил. В отличие от сосредоточенного на своих мыслях Моты, рав Горен пребывал в такой эйфории, что даже захотел зайти в мечеть – посмотреть. Мота окликнул офицера разведки: «Арик, покажи раву мечеть!». И они пошли туда, прихватив с собой еще рава Коэна. Осмотрелись, и вдруг рав Горен поднимает руку с шофаром и спрашивает: «Трубить или не трубить?»  Его спутники в замешательстве. Потом кто-то из них ему говорит: «Рав Горен, наверное, не стоит. Ведь мы тут одни, все равно никто не услышит». И он не стал трубить.

Заканчивая историю про израильский флаг, добавлю только, что исторический разговор, который состоялся по связи между Мотой Гуром и командующим центральным фронтом Узи Наркисом, записали для эфира и впоследствии каждый год транслировали по радио: «Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках! – сообщал Гур Наркису. Но там была еще одна фраза – о том, что подполковник Стемпель вывесил израильский флаг у Западной Стены, а майор Ахмон и лейтенант Орни – на куполе мечети. Эту запись повторяли в День Иерусалима каждый год, и мать Арика Ахмона всякий раз ждала момента, когда Мота Гур в очередной раз произнесет имя ее сына – майора Ахмона. Впоследствии «Коль Исраэль» знаменитую фразу урезал, очевидно, из соображений политкорректности, оставив только ее начало («Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках!), в то время как на «Галей ЦАХАЛ» ее продолжали транслировать в полном формате. Прошло еще несколько лет прежде чем нас имена Ахмона и Орни стерли из записи, ставшей достоянием истории.

После окончания войны Мота попросил офицера разведки задержаться на резервистских сборах, чтобы проверить все детали нашей операции в Иерусалиме, проанализировать промахи и составить подробный отчет. «Арик, если мы будем знать наши ошибки, то сможем избежать их в будущих войнах», - сказал он ему. На данные этого отчеты Мота не раз ссылается своей знаменитой книге «Храмовая гора в наших руках!», обобщившей опыт Шестидневной Войны. Примечательно, что она вышла как раз в те дни, когда начиналась Война Судного Дня.

Бой за Гиват-Тахмошет

…Алону Вальду в 1967-м был всего год, когда его отец десантник-резервист Рами Вальд погиб в районе Гиват ха-Тахмошет. Воспитанием Алона занимались боевые товарищи Рами. Отца Алон знает только по их рассказам. Участники Шестидневной Войны не стали ждать, пока министерство обороны начнет решать проблемы семей своих погибших друзей и сами взяли опеку над вдовами и сиротами.

О том, как поступил бы его отец в той, или иной ситуации Алон мог судить лишь по отношению его товарищей друг к другу… Так что для меня даже вопроса такого не было – где служить. Только в десанте! И мать, вдова Рами Вальда, его поняла. Подписывая бумагу о своем согласии на службу единственного сына в боевых войсках, она  только произнесла: «Сынок, твой отец всегда рисковал...пожалуйста, береги себя».

Порой Алон задавался вопросом:  а что если бы офицер-подрывник Рами Вальд согласился на предложение командира бригады Моты Гура? И, может быть, тогда рядом с ним все эти годы был живой отец, а не его фотографии на стене? И всякий раз понимал: нет, не мог он поступить иначе! Начиная с Синайской кампании десантников учили всегда быть первыми. Можно представить себе, что они чувствовали весной 1967-го после двухнедельного ожидания начала операции в тылу египтян – какой десантник об этом не мечтал? - когда оказались в узких траншеях Гиват ха-Тахмошет, в полной неизвестности. И все же они пробились к вершине холма за несколько страшных часов ценой огромных потерь, привычно выполняя приказ и не сознавая, что творят историю. А теперь представим себе, как утром, после боя, они вдруг узнают по связи, что их товарищи уже вошли в Старый город. Казалось бы, самое время поспешить к ним, разделить радость победы, прикоснуться к Стене Плача... А что делают они? Разбирают груду камней и сооружают из них холмики двух братских могил: в одной – их погибшие товарищи, в другой – иорданские легионеры. При том, что армейский устав не обязывает их хоронить врагов. Способность сохранять уважение к мертвому противнику даже после тяжелых потерь говорит о них не меньше, чем все остальное.

...Накануне заключения мира с Иорданией, на Гиват ха-Тахмошет встретились участники самого кровопролитного боя Шестидневной войны. Израильтяне и иорданцы пожали друг другу руки, после чего один из гостей, иорданский офицер произнес: «Мы считались в армии короля лучшими из лучших, стояли насмерть, предпочитая невыполнению приказа пулю в лоб. Ваши ряды редели, а вы все равно рвались вперед, словно одержимые, как будто вас сзади кто-то подталкивал. Чем объяснить такое упорство?» Израильский офицер-десантник ему ответил: «Нас подталкивал вперед весь еврейский народ, его история, память о погромах, скитаниях на чужбине и Катастрофе. Это было нечто большее, чем страх не выполнить приказ командира».

Споры о том, нужно ли было такой ценой брать эту высоту или нет, не прекращаются до сих пор: операция начиналась в условиях полной неизвестности, бункеры охранялись лучшими бойцами арабского легиона, которые при любых обстоятельствах предпочитали отступлению смерть, готовые даже к рукопашной схватке. Но в итоге невероятно трудный бой был выигран рядовыми бойцами, которым приходилось заменять погибших офицеров, ведь в израильской армии, в отличие от американской, офицер приказывает «за мной!» , а не "вперед!", и сам ведет за собой солдат.

Гиват ха-Тахмошет был для них не просто местом боя, а чем-то большим. На вершине холма – три обелиска. На одном – имена погибших в Шестидневной войне, на втором – в Войне Судного Дня, на третьем – в Первой Ливанской. Дальше железный лист начинает заворачиваться внутрь, создавая преграду. Это своего рода символ надежды на лучшее будущее: Израиль хочет мира, а не войны, которая может обернуться новыми жертвами, и на вершине холма Гиват ха-Тахмошет нет места новым обелискам.

Второй бой за "Гиват ха-Тахмошет"

...Разве могли себе представить десантники, погибшие в тяжелейшем бою за Арсенальную горку (Гиват ха-Тахмошет), что спустя десятилетия их дети и вдовы тоже будут сражаться за этот знаменитый холм с израильским флагом в руках?

Все началось с того, что обещания министерства обороны о финансовой поддержке мемориала, обладающего государственным статусом, не были выполнены. Гиват ха-Тахмошет оказался под угрозой закрытия.

Алон Вальд и десяток его товарищей, у которых отцы погибли в Шестидневную войну, решились на отчаянный поступок. Они сняли с флагштока, установленного на вершине холма, огромный израильский флаг, свернули его и положили себе на плечи. Их путь лежал через Старый город к дому премьер-министра Нетаниягу.

Это была тихая демонстрация – без лозунгов и речей. Просто дети участников Шестидневной Войны решили, что если их лишают мемориала, где погибли отцы, и возможности рассказать о их подвиге другим, значит, флагу там не место. По пути к нам стали присоединяться вдовы и внуки погибших в боях за Иерусалим, их братья, сестры, боевые товарищи и все, кому небезразлична история Шестидневной Войны. Услышав о нашем походе, радио и телевидение тут же прислали на место своих репортеров, и «горячая» новость дошла до членов правительства. Премьер-министр вызвал к себе министра обороны.

Кто-то позвонил директору Гиват ха-Тахмошет Катри Маозу: «Надо их остановить!», на что он ответил: «Этих ребят не остановит сейчас даже сам господь Бог! У них отцы погибли на Гиват ха-Тахмошет!». Когда до дома Биби Нетаниягу оставалось метров восемьсот, Алону Вальду позвонил на мобильный телефон один из боевых товарищей отца и сказал: «Алончик, возвращайтесь. Решение принято. Все в порядке. Гиват ха-Тахмошет остается!». В одиннадцать вечера участники акции поднялись на холм, вернули на место флаг, зажгли факел, затянули «ха-Тикву» и дали клятву, что не допустим третьего сражения за Гиват ха-Тахмошет. Это место останется в истории навсегда.

День Иерусалима

Выходцы из бывшего Союза, где память о Второй Мировой Войне увековечена множеством монументов и музеев, а обладатели боевых орденов даже спустя десятилетия после ее окончания награждаются юбилейными медалями, рано или поздно обращают внимание на скромность израильских военных наград и обелисков погибшим бойцам. Музей танковых войск в Латруне и Музей ВВС в Хацоре известен каждому, но вы не найдете в Израиле Музея Войны Судного Дня, подобному египетскому, или Музея Шестидневной Войны, что вовсе не означает, будто израильтяне не дорожат своей военной историей. Каждый год участники Шестидневной Войны поднимаются в столицу в День Иерусалима – не ради торжественных церемоний, а ради скромных обелисков, установленных на месте гибели своих товарищей, чтобы вспомнить каждого из них поименно вместе с теми, кто уцелел.

- Мы сидели во-он на той крыше, - вспоминает подполковник Эзра Орни, офицер связи штаба 55-й парашютно-десантной бригады Моты Гура, первой вошедшей в Старый город (до начала скромной памятной церемонии у обелиска погибшим на территории музея Рокфеллера в Восточном Иерусалиме, остаются считанные минуты). - Начали операцию в два часа ночи, а к шести утра уже выбили отсюда иорданцев. Внутри было тихо, ни одного человека, но иорданцы продолжали обстрел со стен Старого города. Мота связался с нашими артиллеристами, и они открыли встречный огонь из минометов. Поначалу все шло по плану, но в какой-то момент у одного из наших минометов, очевидно, сбился прицел, и снаряд упал здесь, - он проводит рукой по выбоинам, оставленным в стене осколками и продолжает. - На этом самом месте стояли два друга – когда-то они ходили в одну гимназию и долго не виделись: Йоси Израиля не покидал, а Ноам учился на врача в Италии и сразу полетел домой, едва узнал о начале войны. Они успели только обняться и перекинуться парой фраз, как их накрыло взрывом. Кто-то закричал: «Нужен санитар!» Я был в этот момент на крыше, но услышав этот крик, сразу побежал вниз, на ходу вскрывая свой индивидуальный перевязочный пакет, который был бесполезен при таком количестве раненых. И тут до меня дошло: у артиллеристов сбился прицел, и нужно срочно прекратить огонь, пока сюда, во дворик, который еще минуту назад казался самым надежным местом, не упал второй наш снаряд. Я понесся к джипу, где находился прибор связи со штабом центрального фронта. Мы знали, что командир артиллерии находится сейчас на крыше Бейт ха-Гистадрут рядом с Узи Наркисом, код которого мне был известен. Быстро настроив прибор, я вышел на связь с генералом Наркисом, назвал свой код и передал зашифрованное сообщение о происходящем, о чем он тут же сообщил командиру артиллерии и обстрел прекратился. Я побежал к Моте и обо всем ему доложил.

...Мота Гур упоминает о трагическом случае гибели десантников от дружественного огня в своей книге «Храмовая гора в наших руках!»: «Когда Орни прекратил огонь, я готов был его расцеловать...»

...Офицер разведки 55-й бригады Арик Ахмон, находившийся во время этой трагедии рядом с Мотой Гуром, и участвующий в нашем разговоре, подтверждает: «Орни был единственным, кто сообразил в тот момент, что нужно делать!»

...Вместе с полковником Ахмоном, офицером разведки штаба 55-й парашютно-десантной бригады Моты Гура, первой вошедшей в Старый город,  я отправляюсь из Музея Рокфеллера еще на одну скромную церемонию, которая проходит в Восточном Иерусалиме у обелиска, установленного в память о погибших в боях за Иерусалим десантниках 28-й дивизии. Она была первой из дивизий, на базе которых Мота Гур создавал прославленную 55-ю бригаду, вернувшую евреям Стену Плача и изменившую ход Войны Судного Дня уже под командованием Дани Матта. Первым десантникам из старейшей 28-й дивизии уже за восемьдесят. Среди них – соратник легендарного Меира Хар-Циона по 101-му спецподразделению Шимон Каганер по прозвищу «Кача» и его товарищи. В конце церемонии Кача поднимается по ступенькам к обелиску, опираясь на палку, и вместе с молодым десантником возлагает к подножию венок.

…Историю о возвращенном Иерусалиме я хочу закончить упоминанием о Мойше Стемпеле, заместителе Моты Гура, снискавшем славу самого сурового человека в бригаде. Невысокий, крепко сбитый и на редкость выносливый, он обладал еще невероятной внутренней силой. Близкие Стемпеля погибли в Катастрофе. Мойшеле (так звали его боевые товарищи) был отличным командиром и никогда не выражал своих эмоций по поводу удач или неудач. Он был человеком поступка, и делал все, что от него требовалось, без лишних слов. И надо же такому случиться: именно Мойше Стемпелю судьба предначертала водрузить израильский флаг у Стены Плача, к которой евреев не пускали на протяжении девятнадцати лет! И вот уже десантники устремили взгляд на развевающееся полотнище, вскинув руку в воинском приветствии. Заметив, как дрожит рука у Мойше Стемпеля, один из товарищей бросил на него встревоженный взгляд: «Ты в порядке?». - «Если бы мои предки знали, что я вместе с другими израильскими десантниками пробьюсь к Западной Стене и вывешу на ней израильский флаг, они согласились бы тысячу раз отдать за это свою жизнь», - произнес суровый Стемпель. И, может быть, впервые за долгое время его глаза повлажнели. Спустя несколько лет Мойше Стемпель погиб в схватке с террористами….

3. ОПАЛЕННЫЕ ВОЙНОЙ

Солдаты, которых предали

Предательство не имеет ни запаха, ни вкуса, но подобно хорошему яду, оно убивает наверняка – сразу или на протяжении лет. То, что солдат, о которых пойдет речь, бросили в атаку, исход которой был предрешен; то, что их оставили умирать под шквальным огнем и не пришли на помощь, можно, наверное, списать на войну и на неразбериху, царившие во время боя на «китайской ферме». Но как объяснить то, что настоящие герои, принявшие на себя главный удар, остались без каких-либо наград и воинских званий? И как объяснить то, что в течение тридцати с лишним лет ни один из военачальников не поинтересовался, живы ли они вообще и как им удалось выбраться из кромешного ада?

Судьбы моих героев пересеклись в песках Синая в октябре 1973-го, но самого знакомства не произошло. Разве что Ярон Кайзер, принимавший вертолет на земле, увидел красные ботинки Хези Дахбаша, показавшиеся из люка первыми. Впрочем, они ничем не отличались от ботинок других десантников, прибывших на операцию. Так что герои встретились лишь 30 лет спустя, после того, как Ярон увидел фильм режиссера Нира Тойба «Воспоминания о «Китайской ферме» с участием Хези Дахбаша, занимающего центральное место в событиях самого страшного боя Войны Судного Дня, в чем мы позже убедимся. К тому времени оба задавались одними и теми же вопросами: кто и почему обрек лучших десантников ЦАХАЛа на бессмысленную гибель? Почему имена настоящих героев этой схватки были преданы забвению, в то время как многие офицеры, сыгравшие в этой драме второстепенную роль, удостоились наград, а кое-кто даже совершил неплохую военную и политическую карьеру – причем, именно благодаря подвигам, проявленным в боях за «китайскую ферму»?

Несколько лет назад Хези Дахбаш и доктор Ури Мильштейн создали в Интернете гражданский форум по истории израильских войн, в расследованиях которого приняли участие бригадный генерал Амикам Цур; Эвъятар Бен-Цедеф, занимавший в 1970-х годах пост главного редактора армейского ежемесячника «Маарахот», предназначенного для офицеров ЦАХАЛа; бригадный генерал Ави Лиор, сын Исраэля Лиора – консультанта премьер-министра Голды Меир и другие известные личности.

«Я тоже был в том бою, - пишет в своем обращении на форуме один из участников битвы на «китайской ферме». – Мы знали, что Хези Дахбаш продвинулся дальше всех и вплотную приблизился к позициям противника. Я до сих пор отчетливо помню эту картину. Мы находимся на возвышенности, откуда хорошо просматривается происходящее, и кто-то показывает мне, где находится Хези. Там сплошная стена огня. Видно, что египтяне начинают окружать отделение. И вдруг по рации доносится голос Хези. Я слышу, как он вызывает огонь на себя. Через 20 секунд дальнобойная артиллерия обрушивает на это место шквальный огонь. Египтяне бегут, мать их! Я понимаю, что Хези и его ребята погибли, и у меня сжимается сердце. Но вдруг я снова слышу по рации его голос: «Корректирую огонь. 200 метров правее!». И это повторяется за разом. Я бы назначил Хези главнокомандующим, если бы это зависело от меня. Ведь он фактически руководил тем боем, остановил египтян, но не получил за это никакой награды, и с этим невозможно смириться».

***

В течение 33 лет к десантникам, принимавшим непосредственное участие в боях за «китайскую ферму» относились так, словно их нет. При этом Война Судного Дня описана в школьных учебниках, ее изучают в Университетах, а в дни памятных дат по радио и телевидению нередко выступают люди, которые вовсе не участвовали в боях за «китайскую ферму», но почему-то рассказывают о том, что там происходило. И появляется ощущение, что на «свадьбу» забыли пригласить невесту и жениха. И еще один интересный момент: этот небольшой участок пустыни, прозванный «китайской фермой» благодаря иероглифам, которые израильские солдаты обнаружили после Шестидневной Войны на брошенном египтянами сельскохозяйственном оборудовании, послужил в свое время неплохим плацдармом для блестящих военных и политических карьер в нашем государстве. Многие офицеры, командовавшие осенью 1973-м на Южном фронте дивизиями, батальонами и полками, впоследствии продвинулись до немыслимых высот, заняв ключевые посты в верхних эшелонах власти. Из них вышли будущие премьер-министры, министры обороны, генералы. Что же касается Хези, то он не удостоился ни высоких званий, ни наград, в то время как два других офицера умудрились даже получить медали за его спасение (!) - при том, что один из них вообще там не был, а второй прибыл на место по вызову Хези - эвакуировать раненого танкиста, оказавшегося в расположении десантников благодаря тому же Хези, вытащившему его из подбитого танка.

Хези Дахбаш рассказывает о том, что произошло на «китайской ферме» лишь по одной причине: он не хочет, чтобы эта история повторилась с его сыновьями, которые служат в армии или с его внуком, которому еще предстоит служить.
Взвод Хези Дахбаша в ночь с 15 на 16 октября первым принял на себя удар египтян, продержался в самом пекле восемнадцать часов и последним покинул место боя. Все думали, что десантники обречены. Никто не пришел им на помощь.

…Наша беседа с Дахбашем продолжалась шесть часов. Некоторые вопросы ему приходилось переспрашивать – после боя на «китайской ферме», где он в течение многих часов вызывал огонь артиллерии на себя, пытаясь избежать окружения и продолжать бой, у него проблема со слухом, хотя Хези и не числится инвалидом ЦАХАЛа. В отличие от своих солдат, которые пострадали точно так же, он не стал подавать прошения. Просто не нашел для этого ни времени, ни сил. Ниже я помешаю рассказ на основе нашего шестичасового интервью, куда добавляю так же то, что рассказал о Хези Ярон и чего Хези не сообщил о себе в силу присущей ему скромности.

***

После Шестидневной войны в армии не утихали споры за честь быть первыми. Особенно среди десантников. Бравые парни были готовы поделиться с товарищем зубной щеткой или девушкой, но ни за что бы не уступили ему права идти на операцию в авангарде. А что вы хотите от 20-летних парней, которые встают и ложатся спать с мыслью о подвигах?

Перед выходом на задание ребята бросали жребий, загадывая, кому суждено вернуться живым, а кому нет. Десантники - парни сорви-головы, что им смерть? Сообщение о начале войны многих застало дома. Пару часов на сборы, и вот они уже бегут в полной амуниции к месту сбора, а прохожие суют в руки орешки и конфеты. После Шестидневной Войны армия была у народа в таком почете! И особенно десантники.

Когда взводу Хези Дахбаша приказали готовить снаряжение, все были уверены, что речь идет о какой-то крупной операции, и они управятся с противником за два дня. На шестой год после Шестидневной Войны на генералов смотрели как на королей и считали, что нет армии лучше израильской. А кто в ЦАХАЛе самый лучший? Десантники! А среди десантников кто лучший? 890-й батальон. Так вот взвод Хези Дахбаша считался в этом батальоне лучшим. И все в нем хотели быть первыми. Поэтому когда командир сообщил двум солдатам, что они остаются на базе, это известие их просто убило! Они умоляли Дахбаша взять их на операцию, и он согласился, пожалел парней. В тот момент никто еще не знал, что началась война, а когда узнали, Хези испытал чувство вины перед этими солдатами. Ведь он собирался оставить их на базе, но поддался уговорам, а теперь их могут убить. И он сказал этим двоим: «Когда высадимся на месте, будете ходить за мной по пятам и все делать в точности, как я». И они уцелели. В числе пяти, которые находились с Хези на протяжении всех восемнадцати часов боя.

Перед отправкой в Синай все гадали, куда пошлют взвод – на северный фронт, или на южный. Им казалось, что южный лучше – там песок, а на севере, где камни и скалы, ботинки слишком быстро рвутся. Этих солдат давно нет, и они так и остались молодыми на снимках, которые более сорока лет висят у Хези Дахбаша меня на стене. Его товарищи не вышли из боя, и он никогда не забудет, как они умирали... Но переживая заново октябрьские события 1973-го, Хези понимает, что в той ситуации они не могли поступить иначе. Десантники, воспитанные на подвигах Меира Хар-Циона и других героев израильских войн, рассказах о Катастрофе и Мецаде, были готовы сделать все для того, чтобы с евреями никогда не повторилось подобное.

Такое было время: все мечтали об армии. Ярон Кайзер у родителей единственный сын, отец пережил Катастрофу, служил в армии. Поэтому когда Ярон сообщил, что собираются идти в десантники, они его поняли, а адвокат, визируя их разрешение, даже не захотел брать с них денег. Ярон закончил курсы, где его научили принимать вертолеты в сложных условиях. Поднимать в вертолет раненых и одновременно держать под контролем все, что происходит вокруг – тяжелая работа. В иные моменты на нем гимнастерка слипалась от чужой крови.

15 октября Ярон Кайзер принимал в пустыне тех самых десантников, и в том числе – взвод Хези, которым предстояло совершить девятикилометровый пеший бросок до «китайской фермы». Они прибыли в 10 вечера, а в полночь вышли на операцию. Представим себе эту пастораль: ночь, дюны, освещаемые полной луной. Прошло часа два. И вдруг в той стороне, где скрылись десантники, началась жуткая пальба из всех видов оружия. Такой шум могла произвести по меньшей мере дивизия. И как впоследствии оказалось, не одна. Эти триста десантников были брошены в бой против двух тысяч египетских танков и десяти тысяч солдат.

Перед выходом на операцию взвод получил задание: уничтожить отдельные египетские группировки, вооруженные противотанковыми ракетами, которые создавали серьезные помехи для продвижения израильских войск. Для десантников задача несложная, привычная. Но они были совершенно не готовы к тому, что против них выступит целая армия! В первую минуту возникло ощущение, что разверзлась преисподняя. Очень многие погибли и были тяжело ранены в течение считанных минут. И потом, уже после войны, Хези был убежден, что высшее командование и не подозревало о том, что в районе «китайской фермы» сосредоточены целые дивизии. Страшная правда открылась ему позже, на слете десантников, где выступал Шарон. Он рассказывал, что накануне событий, о которых идет речь, к нему пришел полковник Дани Мат, позднее форсировавший Суэцкий канал, и попросил направить его в район «китайской фермы». На что Шарон ответил ему: «Ты что с ума сошел? У египтян там 10 тысяч солдат и две тысячи танков!» .Эпизод, где он произносит эти слова, впоследствии был включен в фильм Нира Тойба «Воспоминание о «китайской ферме». Выходит, что Дани Мата и его людей уберегли от тяжелой участи (они практически без потерь переправились через Суэц), а триста отборных десантников обрекли на верную смерть. Хези настолько тяжело перенес открывшуюся ему страшную правду, что это кончилось для него тяжелым инфарктом. Ему всегда казалось, что для армейского командования все одинаково важны – и генерал, и простой солдат. А оказалось, что это не совсем так.

«На ваших плечах лежит судьба государства», - говорили командиры солдатам, и те понимали эти слова однозначно: права на отступление у них нет. На протяжении восемнадцати часов боя Хези Дахбаш, чей взвод попал в западню, сохранял связь с командованием и пережил очень драматический момент, когда прославленного 890 батальона Ицик Мордехай в ответ на его просьбу о помощи заявил, что не готов ради спасения взвода жертвовать целым батальоном. Спустя еще два часа, когда взвод оказался в окружении, командир дивизии Узи Яири приказал ему сдаться в плен, на что Хези не был готов идти ни при каких обстоятельствах.

В отличие от Хези, Ярон Кайзер догадывался, что в районе «китайской фермы» у египтян сосредоточены немалые силы. Он ведь находился здесь с 8 октября, а взвод Дахбаша прибыл 15-го. До этого здесь были другие ребята, тоже из десанта, и многие из них погибли. Подыскивая площадку для принятия вертолетов, Ярон повсюду видел красные ботинки десантников, убитых здесь в первые дни войны: они заметно выделялись на фоне песков.

***

У Хези до сих пор стоит перед глазами картина происходящего. Два часа ночи. Небо выткано следами трассирующих пуль наподобие ковра. Командир роты Яки Леви (через несколько минут его убьют) приказывает Хези, чей взвод бежит первым, обойти дюну справа и максимально приблизиться к противнику. Десантники все еще полагают, что за дюнами скрывается не более шестидесяти человек. Пуля пробивает Хези фляжку, вода течет по ноге, он принимаю ее за кровь и еще успевает подумать: «Странно, вроде меня ранило, а боли нет». Потом в него попадают еще две пули – одна в каску, вторая в компас, и осколок от снаряда - в плечо (с тех пор он носит на себе эту отметину).

Половина отборнейшего десантного батальона выходит из строя в первые минуты боя – такого в истории ЦАХАЛа еще не было. Грохот взрывов, свист пуль, крики раненых со всех сторон. Хези со своими ребятами бежит по открытому, хорошо простреливаемому плато, где совершенно негде укрыться. По рации сообщают, что Яки Леви убит. Его заменяет Эяль Раз. Чтобы сократить путь, Хези меняет курс на 90 градусов и десантники бегут в лоб противнику. Пользуясь темнотой, они падаеют на землю и начинают зарываться в песок под самым носом египтян. Пока те не замечают подвоха и продолжают палить на более дальнее расстояние. У Хези появляется возможность разглядеть позиции противника и оценить ситуацию. Он видит танки, артиллерийские орудия и сообщает по рации командиру батальона, что против взвода стоят целые дивизии. Ицик Мордехай приказывает оставаться на месте и ждать подкрепления.

Время идет, а подкрепления нет. В тот момент Хези по наивности думал, что их оставили здесь, под носом египтян одних, без прикрытия, специально, чтобы отвлечь силы противника. Потом у него возникает ощущение, что о взводе просто забыли. Между тем, близится утро. Примерно в районе шести в атаку идут танки Эхуда Барака. Поскольку остатки взвода находятся ближе всех к позициям противника, танкисты принимают их за египтян: трагедию удается предотвратить буквально в последний момент, передав по специальной системе оповещения опознавательный код: «свои».

Глядя на то, как стремительно продвигаются вперед наши танки, Хези даже немного завидует танкистам и сожалеет о том, что не пошел в танковые войска. Но в этот момент у танка, который проходит неподалеку, сносит снарядом башню, а командира выбрасывает наружу. На месте глаза у него кровавое месиво, к тому же ранен в ноги. Горящий танк кружит на месте, грозя в любую минуту раздавить танкиста. Хези вскакивает и перетаскивает раненого в укрытие. (Опережая события, скажу, что он выжил и впоследствии стал известным врачом, профессором).

Бой продолжается, и потери растут. У людей отрывает конечности, а у десантников нет  даже резиновых жгутов, чтобы остановить кровь. Пачки бинтов размеров с сигаретную коробку – это все, чем они располагают. Хези выходит на связь и просит выслать бронетранспортер для эвакуации танкиста и раненых солдат из своего взвода. Это удается сделать только через полтора часа.

Около девяти египтяне замечают десантников и начали их окружать. Хези связывается с командиром батальона и сообщает ему об этом. Ицик Мордехай отвечает, что ради спасения взвода не готов рисковать батальоном. Хези отключается от связи, понимая, что его взвод брошен на произвол судьбы и надо выбираться из этого ада самим. Между тем, египтяне уже совсем близко. Он принимает отчаянное решение: по прямой связи с командиром дивизии просит поддержать артиллерийским огнем. Поскольку противник уже совсем рядом, Хези приходится сообщить собственные координаты. Командир дивизии отвечает секретным кодом, что просьбу понял: «Получайте!». Израильские снаряды ложатся рядом, египтяне бегут, остатки взвода целы, и Хези продолжает сообщать артиллертистам координаты, чтобы их снаряды ложились более точно.

Десантник остаются одни. Танкисты давно отступили. Командир роты и командиры двух взводов, которые шли за взводом Хези, убиты в первые минуты боя. Офицер, сменивший командира роты, почему-то не выходит на связь. Хези со своими солдатами натыкается на него, пробираясь  назад, к своим. Он лежит на песке: ранение тяжелое, в живот, внутренности вывалились наружу. В условиях, когда приходится передвигаться короткими перебежками под непрекращающимся огнем египтян, десантники Хези не в состоянии транспортировать тяжелораненого. Но и оставить его здесь одного тоже не могут. Приказав остаткам взвода продолжать отступление, Хези с пятью солдатами остается с раненым и вызывает по рации бронетранспортер для его эвакуации. Снова забегая вперед, скажу, что этот офицер выжил и впоследствии тоже стал врачом, как и упомянутый выше спасенный танкист.

Очень многие тогда остались в живых благодаря тому, что Хези вызвал огонь на себя и корректировал его, вынуждая египтян отступить. В мемуарах египетских военачальников приводится факт, что в разгар боя на «китайской ферме» командир египетской дивизии получил инфаркт из-за того балагана с артиллерией, который израильтяне (Хези со своими людьми) устроили у него под носом.

В январе 1974-го армия проводила расследование ситуации, связанной с боями на «китайской ферме», но Хези там не было. Как так получилось, что в расследовании не принимал участия единственный из трех командиров взводов, находившихся в эпицентре событий, который не был убит и вывел своих солдат? Его устранили довольно оригинальным способом.  Рота десантников в те дни находилась на учениях в районе Шхема, где, естественно, был и Хези со своими солдатами. И вдруг его вызывает руководство и предлагает отправиться с подругой в отпуск на новой, только что прибывшей в часть машине. Ему двадцать один год. Он влюблен. Война позади. Кто бы отказался от столь заманчивого предложения на его месте? Покатавшись по стране несколько дней, он говорит подруге: «Надо бы заехать на базу, проверить, как там мои солдаты». Та расстроена: «Даже в отпуске у тебя одна армия в голове!» И все же Хези настаивает на своем. Они едут в часть, но ни одного из солдат Хези на месте нет. Оказывается, их еще несколько дней назад вывезли на юг, где ведется расследование по поводу «китайской фермы».

Хези был не в Америке, он не был болен. Он служил в действующей армии. И он был единственным уцелевшим командиром взвода из всех, что участвовали в этой операции. К тому же ему удалось продвинуться к противнику ближе всех. Его взвод первым вошел на территорию «китайской фермы», приблизился к противнику почти вплотную и покинул место боя последним, продержавшись под огнем восемнадцать часов. Все это время Хези выходил на связь по рации, слышал все команды, корректировал огонь артиллерии, которую вызывал на себя. Кому, как не мне, свидетельствовать о том, что там происходило? А ему даже не сообщают о предстоящем расследовании, и, более того, как раз в эти дни отправили в отпуск, не сказав ни слова. Кто-то позаботился о том, чтобы такого важного свидетеля чужих просчетов там не было. Видимо, то, что он мог рассказать - а он ничего не мог рассказать, кроме правды - расходилось с официальной версией событий, и это многих не устраивало. Впоследствии подобное повторялось не раз: Хези приглашали выступить в телепередаче по поводу событий Войны Судного Дня, но в последний момент его участие вдруг отменялось, и в студии выступали другие люди, которые рассказывали о событиях так, как это описано в официальных источниках.

В 1974-м году двое офицеров, участвовавших в боях на Синае, устроили голодовку возле Кнессета, требуя расследования событий Войны Судного Дня. И такая комиссия была создана (она вошла в историю под названием «Ваадат Аграната») и признала несостоятельность политики и стратегии израильского правительства в первые дни войны. Впоследствии группа офицеров потребовала от министра обороны создания новой комиссии.Параллельно был подан иск в БАГАЦ (Высший суд справедливости). Офицеры потребовали доступа к армейским протоколам того периода, из которых можно узнать, какие именно приказы отдавались во время боя и за что участники Войны Судного Дня получили свои награды и очередные воинские звания.

В течение десятилетий Хези Дахбаш выступал в воинских частях, рассказывая солдатам срочной службы о боях на «китайской ферме», и его рассказы сильно отличаются от описанного в учебниках и от того, что они слышали в армии. Он рассказывал правду, которая мешала многим, но они ничего не могли с этим поделать. До сих пор никто не пытался Хези опровергнуть или выдвинуть против него или против расследователей, принимающей участие в работе гражданского форума, судебный иск. Почему? По той простой причине, что Хези Дахбаш находился в эпицентре событий на «китайской ферме», и каждое его слово было свидетельством очевидца и непосредственного участника боя.

Он снова и снова задавался вопросом:  почему десантников бросили на «китайскую ферму» без прикрытия артиллерии. На этот счет существует официальная версия: будто вся артиллерия в этот момент, якобы, прикрывала Дани Мата, переправлявшегося через Суэцкий канал. Но, известно, что Дани Мат перебрался на противоположный берег Суэца предыдущей ночью, почти без потерь, и уже не было нужды его прикрывать. Кроме того, когда  десантников начали окружать египтяне и Хези вынужден был обратился по связи к командиру дивизии за артиллерийской поддержкой, он ее тут же получил! Значит, артиллерия была! Если бы десантники шли в бой под ее прикрытием, египтяне бы просто не высунули носа, и не было бы этих бессмысленных потерь - беспрецендентных в истории ЦАХАЛа. Не говоря уже о том, что триста человек были брошены в бой против целой армии, что, как выясняется, не было для военачальников секретом. В фильме Нира Тойба один из генералов называет бой на «китайской ферме» провалом, признавая тем самым, что что-то было сделано не так. Но как объяснить в таком случае феномен, что для многих военачальников именно этот бой стал главной ступенькой в головокружительной военной и политической карьере? И это всего лишь два вопроса из множества прочих, которые не дают покоя мне и участникам гражданского форума, многие из которых принимали участие в Войне Судного Дня.

(на основе свидетельств участников Войны Судного Дня Хези Дахбаша и Ярона Кайзера)

Авшалом Вилан: «Я двадцать лет не мог забыть этот страшный запах»
 
В семье Вилан все мужчины шли служить только в бое­вые части. Авшалом Вилан попал в разведку Ге­нерального штаба за три года до Войны Судного дня. Туда отбирали лучших. Половина была из города, половина—кибуцники. Тренировали этих солдат особо. Помимо курса парашютистов бы­ло еще много чего, но об этом вам не расскажет ни один из парней- сколько бы лет не прошло. На них возлагали особые надежды и бросали на самые трудные участки боев. Потому что они умели побеждать и возвращаться.
 
Для Абу Вилана (Абу—детское про­звище Авшалома) Война Судного Дня началась ночью 6 октября, когда его с шестью другими парнями высадили в районе Суэцкого канала, где требова­лось подкрепление. Им открылась страшная картина: повсюду убитые, много раненых. Но командир Моти Ашкенази присутствия духа не терял. «Если египтяне попытаются прорвать фронт с нашей стороны, мы их остановим», - сказал он.

8 октября стало известно, что на еги­петской территории находится израиль­ский летчик, сбитый в первый день вой­ны, когда бомбили Суэцкий канал. Ко­мандование тут же решило выслать для его спасения группу из восьми человек. Среди них были 22-летний Абу Вилан.

Египтяне обнаружили летчика на три часа раньше и устроили засаду, поджи­дая израильтян. Когда те подошли к месту, где предположительно находился летчик, на них обрушился шквал огня. Авнер Рон, лучший друг Абу Вилана был убит на месте. Сразу Абу этого даже не понял, потому что все тут же легли на землю. Командир выпустил сигнальную ракету, прося подкрепления, и десантники на­чали отступать, отстреливаясь и таща на себе мертвого Авнера. На подмогу вышли танки. Когда группа добралась до своих, магазины их автоматов были пусты. С Авнером Роном Абу дружил с дет­ства. Они вместе призвались в ар­мию и попали в элитную разведку Гене­рального штаба. После  демобилизации вместе работали в "Эль-Аль", охраняя самолеты. И Войну Судного дня тоже встретили вместе. Только Авнеру не до­велось ее пережить. Он был очень крепким парнем. Под два метра ростом. Весил чуть ли не 150 килограммов. Спустя годы, когда у Абу родится первенец, он на­зовет его Авнером—в память о погибшем друге.

А теперь вернемся к октябрьским событиям 1973-го. Только в лагере Абу узнал, что он, ока­зывается, был хорошо знаком с летчи­ком, которого пытался спасти. Ишай Кацири жил в соседнем кибуце, был завзя­тым болельщиком и не пропускал волейбольных матчей, в которых участвовал Абу. Забегая вперед, скажу, что после войны они встретятся в больнице Тель ха-Шомер, куда привезут изра­ильских солдат и офицеров, освобожденных из египетского плена. Абу не сразу узнает в страшно изможденном человеке Ишая. После выписки  из больницы он повезет его к родителям Авнер Рона, но разговора не получится, возникнет тягостное молчание. Родители Авнера не смогут смириться с тем, что из-за спасения этого незнакомого парня погиб их сын. Много лет спустя история получит еще один виток, когда летчик Шай Кацири будет рассказывать школьникам о Войне Судного Дня и дойдет в своем рассказе до того места, как его пытались спасти и при этом по­гиб замечательный парень по имени Ав­нер Рон. Один из учеников - сын Абу Милана - неожиданно встанет и скажет летчику: "Меня назвали в его честь".

…19 октября (шла третья неделя Войны Судного дня) Абу Вилан с группой развед­чиков был брошен в район Хермона. Парни нашли самую короткую дорогу среди снегов, просидели, наблюдая за проис­ходящим, ночь в укрытии, а утром, вернувшись в лагерь, сообщили командова­нию, что для захвата Хермона лучше все­го использовать найденный ими короткий путь. Однако к мнению разведчиков не прислушались. Командиру группы Йони Нетаниягу тоже не удалось убедить в этом командование. Все дни, пока разведчики находились в районе Хермона, Йони Нетаниягу ни на минуту не снимал с головы каску. В короткий миг затишья Абу спросил его, по­чему. Йони ответил просто: "Когда во время Шестидневной войны я был ранен в руку и полз под огнем много метров, с трудом выбираясь из этого ада, у меня на голове не было каски, и я ощущал ужасную досаду от собственной безза­щитности! С тех пор я сказал себе—по­ка война не кончится, я каски не сниму. И вот какая судьба: в момент, когда Йони полу­чит смертельное ранение во время опе­рации в Энтеббе, на нем не будет каски.

…21 октября израиль­тяне начали наступление по главной до­роге к Хермону. Они несли огромные потери, но в какой-то момент в бою наступил пере­лом. Разведчики, находившиеся бли­же к вершине, вдруг увидели, что сирий­цы повернули вспять, что они бегут. Они связались по рации с бойцами дивизии "Голани" и сообщили им эту радостную весть. Вскоре на Хермоне взвился изра­ильский флаг—это был волнующий мо­мент. Все поздравляли друг друга, у мно­гих были на глазах слезы.

В течение двадцати лет Абу не мог пересилить себя и отказывался съездить на Хермон. От одного звука этого имени у него возникала перед глазами страш­ная картина—сотни тел и этот жуткий запах горелой человеческой плоти. Но дети настояли. И Абу поднялся на Хер­мон—через двадцать лет после войны.

…Спустя семь лет после Войны Судно­го дня Абу в числе других ее участников поехал в Египет—по приглашению президента этой страны Анвара Садата. Там были большие празднества, разворачи­вавшиеся на фоне египетских пирамид. Абу, глядя на все это, думал о том, что семь лет назад, когда шли страшные бои на севере и юге Израиля, трудно было представить себе, что настанет день примирения. Он сказал тогда египетскому президенту на английском, что приехал на праздник с тяжелой ношей прошлого за спиной - во вре­мя Войны за независимость от его кибуца Ха-Негба не осталось камня на камне, все было разрушено, но, тем не менее, он выстоял. И в тяжелые недели Войны Судного дня приходилось только тешить себя надеж­дой, что когда-нибудь она закончится и на­ступит мир. Садат ответил ему тогда, в 1980-м, что не верит в то, будто конфликты между народами можно разрешить силой. ...Можно без преувеличения сказать, что цену этим словам Авшалом Вилан испытал на себе. Более двадцати лет он находился в резерве разведки Генераль­ного штаба, воевал в Ливане. К счастью, уцелел.

Связисты на войне

Профессия связиста в то время - а мы говорим о начале 1970-х - не считалась в армии престижной. Но как бы обошлись на войне летчики, десантники, танкисты и артиллеристы без связи, которую обеспечили они? Как бы мог руководить генеральный штаб боевыми действиями на голанских высотах и в песках Синая в октябре 1973-го? Вспомним и о том, что связисты – единственные, чьи действия во время Войны Судного Дня комиссия  Аграната не подвергла критике. О том, что война начнется вопреки официальным прогнозам, они знали в числе первых, и готовились к ней, не дожидаясь приказа.

Авраам Каям: нельзя полагаться на удачу

32-летний Авраам Каям накануне Войны Судного был офицером связи батальона. Спустя сорок лет подполковник Каям признает, что ошибки на войне неизбежны. Даже разработав отличный план, ты не можешь знать наверняка, как поведет себя противник. Все предусмотреть невозможно. Но и игнорировать очевидное, как это случилось в 1973-м, тоже нельзя.

Изо дня в день израильтяне наблюдали за тем, как сирийцы стягивают в районе северной границы войска. Это не было похоже на подготовку к очередным учениям. У тех, кто служил на севере, не было сомнений, что сирийцы готовятся к войне. Будет ли она тотальной, или ограничится перестрелкой враждующих сторон? – время покажет. В отличие от простых бойцов, «наверху» считали, что если война и начнется, то не сейчас. Когда один из командиров северного округа пытался говорить с руководством генштаба о том, что сирийцы готовятся к атаке и стягивают к границе огромные силы, его посчитали паникером. И все же командиру округа удалось добиться от главнокомандующего подкрепления: сюда прибыли дополнительные силы артиллерии и танковые бригады. Что касается связи, никто не готов был вкладывать в нее средства на кануне войны. Из того, что имелось в Навхе, где находился командный пункт дивизии, можно было обеспечить руководство маленькой однодневной войной. В случае же масштабных военных действий предполагалось открыть командный пункт в районе горы Кнаан, но и там, кроме незадействованного главного кабеля, откуда обычно тянулись полевые кабели, ничего не было готово.  

В начале войны у воюющих на Голанах была хорошая связь с центром. Один из уцелевших пунктов действовал на протяжении всего времени, даже в полном окружении: связисты сидели в укрепленном бункере, но при необходимости выходили наружу, чтобы заменить поврежденные генераторы резервными, или починить антенну. Все это им приходилось делать в условиях непрекращающегося огня. В первый день войны сирийцы обрушись на израильский север со всей своей мощью и атаковали без перерыва. В нескольких местах им удалось прорвать оборону.

Что же касается основных сил связи, состоящих из опытных резервистов, они прибыли к горе Кнаан с опозданием, поскольку в первую очередь на Голаны призывали танкистов. В первые сутки Аврааму Каяму пришлось налаживать связь в командном бункере с солдатами срочной службы, которые за два месяца до войны проводили там учения. Пока готовился командный пункт в районе горы Кнаан, командование северного округа продолжало руководить боями из маленького пункта в Навхе, куда сирийцы приблизились, но, по счастливой случайности, не вошли.

С радиосвязью у израильтян была одна проблема: она прослушивалась сирийцами. Конечно, приходилось пользоваться кодами, но все равно это был не лучший вариант. Израильтяне тоже отчетливо слышали радиоперегоры сирийцев. В том числе и такой диалог: командир сирийской танковой бригады похвастался в эфире, что уже видит Тверию и следующую чашку кофе выпьет там. Его осадили: «Не отрывайся от основных сил, это опасно», на что он ответил: «Но тут нет никого, кроме нас!».

К воскресенью израильтянам удалось наладить телефонную связь из бункера в Кнаане в полном объеме, подключив к ней каждую роту. К этому времени Дадо (начальник генштаба Давид Элазар) послал на север серьезное подкрепление, что сразу изменило всю картину войны на Севере. Израильтяне сбросили сирийцев с Голан и значительно продвинулись по территории Сирии, остановившись в сорока километрах от Дамаска. Авраам Каям отправил туда группу резервистов, которые наладили связь с территории Сирии.

Эзра Орни: не ошибается тот, кто не воюет

Подполковник резерва Эзра Орни во время Войны Судного Дня был офицером роты связи в 55-й десантной бригаде. Этот человек вошел в историю израильских войн трижды. Он водрузил по приказу Моты Гура над мечетью купат а-Села израильский флаг в июне 1967-го; перебрался в октябре 1973-го на ту сторону Суэцого канала в первой лодке и покинув завоеванные Шароном позиции с последним транспортом четыре месяца спустя.

Вечером, меньше, чем за сутки до начала Войны Судного Дня он пошел с родственником, служившим в разведке в синагогу и по дороге спросил его: «Цвика, что-то будет?» Тот ответил: «Обстановка очень напряженная, но никто точно не знает, когда это начнется». Вернувшись из синагоги, Эзра сразу позвонил в свою бригаду. Ему ответили: «Оставайся дома, если понадобишься - сообщим». Но он не находил себе места. Связался с майором из своей роты и предложил ему на всякий случай вместе наведаться утром в часть. Тот сразу согласился: «Я за тобой заеду». Они прибыли в свою часть к полудню и неожиданно застали там сотни таких же, как они, связистов, которые тоже добрались своим ходом, не дожидаясь приказа. А через два часа началась война и объявили сбор резервистов. Еще до наступления вечера все уже были в части.

Эзра всегда считал, что в армии нет ничего важнее, чем связь. Без солдат связи невозможно руководить войной. Конечно, почетнее быть летчиком или десантником... Не обойтись в бою без танкистов и арттиллеристов... Но как все они смогут побеждать  без солдатов связи? Во время Войны Судного Дня, даже те, кто был окружен егпитянами, постоянно находились на связи со «своими».

О том, как работала во время Войны Судного Дня связь можно судить по истории роты Шломо Ардинета, удерживавшей одну из укрепленных позиций на Суэцком канале. Роте удалось продержаться восемь дней -  при том, что уже на четвертые сутки она была полностью изолирована и окружена противником. Осажденные потеряли пятерых солдат (один из них накрыл своим телом гранату, брошенную противником, и тем самым спас жизни троим), в то время как египтяне, безуспешно пытавшиеся выбить израильтян из укрепления, понесли гораздо большие потери - 150 человек. Роту пытались спасти, отправив на подмогу десантников, но тем не удалось прорваться сквозь мощное кольцо египетской блокады. Трижды израильское командование связывалось по рации с командиром роты, оказавшейся глубоко в тылу противника, приказывая ему сдаться в плен, но Шломо всякий раз отвечал: "Попытаемся продержаться еще сутки". Он принял решение покинуть форпост только когда начали умирать раненые.

…55-я бригада, в которой служил офицер Эзра Орни, была сформирована за год до Шестидневной войны, и именно ему пришлось тогда набирать солдат и офицеров в роту связи. Накануне Войны Судного Дня израильтяне несколько раз проводили учения в районе Синая, отрабатывая возможное форсирование Суэцкого канала в условиях полигона, что впоследствии очень пригодилось. Копали в песках траншею - конечно не 180-метровой ширины, привозили на место лодки, наводили «мосты»...

Когда началась война на юге, египтяне преподнесли ЦАХАЛу три сюрприза: начали атаку в два часа дня, а не в шесть вечера, как сообщала разведка; создали вдоль Суэцкого канала укрепленную линию протяженностью в восемь километров; встретили израильские танки ракетами, пробивающими броню, которыми вооружили простых пехотинцев, сидевших в неглубоких ямах.

Эзра со своими ребятами летел в район Синая самолетом: весь пол был в пятнах крови раненых, которых уже начали доставлять в израильские больницы с южного фронта.

В первые дни десантники из 55-й бригады охотились за группами египетских «коммандос», сброшенных в районе Синая, и одновременно готовились к форсированию Суэцкого канала. С 10 по 16 октября офицеру связи Орни выпали самые тяжелые дни за всю Войну Судного Дня, когда ему пришлось продержаться практически без сна пять суток. Эзра должен был заботиться о том, чтобы между десантными группами, охотившимися за  египетскими «коммандос», была бесперебойная связь, и ездил к Шарону обсуждать детали предстоящей операции. Каждый такой бросок занимал не меньше трех часов, и все это в условиях непрекращающегося огня со всех сторон.

Часть пути к Суэцкому каналу израильтяне продвигались пешком, позже получили несколько джипов и бронетранспортеров, чтобы доставить к месту предполагаемого форсирования резиновые лодки. К каналу вела единственная дорога: в песках тяжелая техника могла увязнуть. Образовывались жуткие  пробки, дорога периодически обстреливалась. Поврежденную снарядом машину тут же оттаскивали в сторону, передавая раненых санитарам, и продолжали движение вперед. Эзра  ловил себя на мысли, что они на этой единственной дороге похожи на уток во время охоты. Правда, позже десантники получили для прикрытия танкистов, с которыми нужно было  наладить связь. Эзра встретился с их командиром и сказал: «Меня зовут Эзра Орни, но все зовут меня просто «Орни». Он ответил: «А я Йоханан Гилад, но ты зови меня просто «Йохи»». Эзра передал Йоханану  код для связи, они обменялись рукопожатием, после чего танкисты двинулись в путь и быстро исчезли. Десантники следовали за ними. Через четверть часа командир бригады Дани Мат приказал офицеру связи: «Вызови танкистов, проверь, как они там». Эзра подал условный код - ответа не последовало. Он повторил вызов. Наконец, он услышал в эфире незнакомый испуганный голос: «Все танки, кроме двух, подбиты. Йохи погиб первым. Живых осталось очень мало». Позже, вспоминая эти минуты, Орни думал о том, что был последним, кто пожал руку командиру танкистов и говорил с ним: всего через четверть часа его не стало.

К счастью, египтяне, атаковав танкистов, сразу отошли, и десантники смогли на исходе ночи занять участок для наведения понтонных мостов. Обстрелы продолжались, и в бригаде уже было несколько раненых. Один из связистов - Эфраим Фортис был посечен осколками, но оставался на месте, продолжая налаживать связь. Даже когда ему оторвало три пальца на правой руке, он согласился на эвакуацию лишь после приказа командира. В левую руку Эфраим еще мог взять «узи», но был лишен возможности работать с прибором связи: правая совсем не действовала.

Ночь накануне прорыва на ту сторону канала была тихая, но когда египтяне засекли израильтян, они обрушили на них град снарядов. К счастью, те уже успели перебросить войска на другой берег и связь работала отлично. Ситуация была необычная: египтяне - на линии Суэца, а израильтяне уже не так далеко от Каира. За десять минут до вступления в силу первого соглашения о прекращении огня, по израильским позициям было выпущено столько снарядов, что это был кромешный ад. Такое у всех тогда было ощущение...
 
24 октября удалось достигнуть очередного, более устойчивого соглашения о прекращении огня. Конечно, за те четыре месяца, что израильтяне находились по ту сторону канала, то тут, то там еще иногда стреляли, и были убитые, но война уже закончилась. Граница между противниками была условная - они могли друг друга видеть. Время шло, десантники потихоньку обживали манговую плантацию близ Суэца. Соорудили из пустых ящиков столовую, сверху натянули брезент. Сухой паек и консервы быстро надоели, и солдаты начали наведываться к египтянам в деревню: покупали у них яйца, мясо, овощи.  Младший брат Эзры - тоже десантник, чья часть находилась неподалеку, даже  хаживал к египетским солдатам играть в «шеш-беш». Вот так они и прожили четыре месяца. С одной стороны – случайные выстрелы и убитые, с другой – нормальное человеческое общение с простыми египтянами.
 
Поскольку в большинстве своем все были резервистами и имели семьи, то вскоре после прекращения огня, начали по очереди выезжать на пару дней в Израиль – навестить родных. В свой первый отпуск Эзра Орни отправился 31 октября. Прилетел в Лод, где его встретила на машине жена. Эзра предложил ей заехать по дороге к Муси Гидрону, который был у связистов главным, но у того было совещание.  Эзра попросил секретаршу передать Гидрону, что он здесь. Через минуту дверь распахнулась и Муси Гидрон  заключил его в объятиях со словами: «Представляешь, я был у главнокомандущего, когда пришло сообщение, что вы на том берегу канала. Слышу твой голос и кричу, как ребенок: «Это Орни сообщает! Это его голос! Я узнал!»

Вот такая у израильтян была связь на войне. Они  по ту сторону Суэца, вокруг палят пушки, а  голос офицера связи 55-й бригады, форсировавшей канал, отчетливо слышат в Тель-Авиве.

…Майор резерва Боаз Шаки, участник Второй Ливанской, операций «Защитная стена» и «Огненный столб», служит офицером связи в той же 55-й бригаде, в составе которой прошел Войну Судного Дня  подполковник Эзра Орни. Он
вырос на истории Войны Судного Дня, приучая себя постоянно быть в готовности «номер один», чтобы никто и никогда больше не застал израильтян врасплох – вне зависимости от того, получено предупреждение о готовящейся войне, или нет.

«Тот Судный День я не забуду никогда...»

Судный День 1973-го оставил отметину в памяти и судьбе многих израильских жен и матерей. Заава Хаим – одна из них. Она родилась в тель-авивском районе бедноты ха-Тиква, все ее детство прошло здесь. Замуж вышла в 17 лет, за сына раввина. Впрочем и сама Заава соблюдала пост Судного Дня с двенадцати лет.

…В два часа дня в синагогу вошел представитель армии и, прервав молитву, объявил, что все мужчины должны срочно прибыть в свои роты. Муж Заавы побежал домой, снял талит, надел военную форму и уехал к месту сбора танкистов. Позже она узнала, что их перебросили на север, в район Голан, где они вели тяжелые бои и понесли много потерь.

Большинство парней из ха-Тиква служили в боевых войсках, и их всегда призывали в числе первых. Их матери и жены  оставшись одни, выживали как одна семья. Ха-Тиква –  особое место, тут не бывает чужой беды. В октябре 1973-го, едва кто-то получал сообщение, что его близкий убит в Синае, или на Голанах, не только соседи, вся улица тут же шла туда: помогали, чем могли, делились последним, и долгие годы поддерживали потом вдов, сирот, безутешных родителей. Не было никакого деления на светских и религиозных, ашкеназов и сефардов, они были членами одной большой еврейской семьи, и общая беда делала их еще сплоченнее.

Муж Заавы остался в живых и закончил войну уже на территории Сирии. Он вернулся только спустя два месяца уже совсем другим и долго не мог прийти в себя после потери многих товарищей и отделаться от тяжелых воспоминаний. Тот день, когда муж вернулся с Войны Судного Дня, у Заавы до сих пор перед глазами, как она бросилась к нему, обняла, а дети от отца отвернулись. Они были слишком маленькие, не понимали, почему его не было с нами так долго, и не скрывали своей обиды. Отца это очень расстроило. Постепенно все вернулось на свои места, и муж Заавы начал избавляться от травмы, от страшных картин войны, которые стояли у него перед глазами.  Когда их сыновья выросли, они пошли служить, как и отец, в боевые войска.

…Для Шимона Война Судного Дня связана с непроходящим чувством боли. Он служил в десантных войсках и за три недели до ее начала тяжело заболел. Половина роты Шимона полегла в октябре 1973-го в песках Синая... Он не радовался тому, что уцелел, а, напротив - до сих пор жалеет о том, что не был тогда вместе со своими ребятами. Шимон родился в Израиле и как все мальчишки, мечтал о боевых войсках, готовил себя к этому, прошел отбор в десант, и хотел защищать страну, но не случилось.... И это мучает его долгие годы больше, чем страх смерти, которая там, в Синае, была от всех слишком близко.

4. ПЕРЕЖИВШИЕ ПЛЕН

Пленные, о которых забыли на 27 лет

Нет участи горше той, что выпадает пленному на войне, ибо он, в отличие от убитых, обречен на страшные муки и не знает, что его ждет в конце. Израильтяне, попавшие в плен к египтянам и сирийцам во время Войны Судного Дня, утверждают, что изнурительные пытки развяжут язык любому: героев в застенках не существует, они существуют лишь на поле боя и в легендах.

После окончания Войны Судного дня состоялся обмен пленными: из Сирии и Египта было возвращено около 300 военнослужащих, которые провели в арабских тюрьмах от нескольких недель до восьми месяцев. Многие вышли оттуда инвалидами. Те же, кому посчастливилось избежать серьезных увечий, переживали тяжелую душевную травму. Это явление впоследствие получит название пост-травматический синдром. Тогда, в 1974-м, государство еще не знало, с какой проблемой оно столкнулось. Пленных вернули домой, выяснили, что именно те поведали под пытками врагу, и забыли о них на долгие 27 лет.

...Шломо Ардинет командовал ротой, удерживавшей одну из укрепленных позиций на Суэцком канале. Роте удалось продержаться восемь дней (впоследствии этот факт войдет в историю самой кровопролитной войны Израиля) - при том, что уже на четвертные сутки она была полностью изолирована и окружена противником. Осажденные потеряли пятерых солдат (один из них накрыл своим телом гранату, брошенную противником, и тем самым спас жизни троим), в то время как египтяне, безуспешно пытавшиеся выбить израильтян из укрепления, потеряли 150 человек. Роту пытались спасти, отправив на подмогу десантников, но тем не удалось прорваться сквозь мощное кольцо египетской блокады. Трижды израильское командование связывалось по рации с командиром роты, оказавшейся глубоко в тылу противника, рекомендуя ему сдаться в плен, но Шломо всякий раз отвечал: "Попытаемся продержаться еще сутки". Он принял решение покинуть позиции, только когда начали умирать раненые. Сдача в плен происходила при участии представителей "Красного Креста" (таково было условие израильского правительства), французское телевидение снимало церемонию, и это гарантировало, что израильтянам сохранят жизнь. Они вышли с поднятой головой и неся в руках Тору - впоследствии этот снимок обойдет весь мир.

А потом началось страшное. Их пытали током, насиловали, вырывали ногти, выбивали зубы, ломали кости, подвешивали на трое суток за ноги к потолку, обливали холодной водой, заставляя бодроствовать сутками, держали связанными, вынуждая справлять нужду в штаны. Издевательства были самыми изощренными: следователи выплескивая воду перед умирающими от жажды пленниками, заставляя их пить ее с грязного пола.

Шломо Ардинет находился в одиночной камере. Первые две недели плена подвергался бесконечным избиениям, а когда его отводили на короткое время в камеру, не меньшим испытанием для командира было слышать крики товарищей, доносившихся из пыточных камер. Затем израильтян перевели из тюрьмы в большой лагерь для военнопленных, где Шломо уже допрашивали не следователи, а офицеры, вернувшиеся с войны. Они предлагали во время допроса кофе, с уважением говорили о том, как стойко держалась рота Шломо Ардинета, удерживая рубеж. Война уже закончилась, шли переговоры об обмене пленными, и отношение к израильтянам было уже совсем другим: в последний Шабат Шломо Ардинета даже свозили в Каир - в тамошнюю синагогу, и показали Пирамиды. Все это египтяне, разумеется, снимали на пленку, чтобы использовать в пропагандистких целях, демонстрируя свое хорошее отношение к военнопленным.

Шломо Ардинет, переживший плен, утверждает, что человек не способен выдержать пытки, а потому не должен корчить из себя героя. Когда его допрашивали, он рассказывал такие вещи, которые не могли нанести стране вреда. Например, если египтяне уже давно заняли территорию, которую обороняла его рота, рассказ о том, как именно израильтяне защищались, неактуален, и пусть  следователь пишет целую тетрадь, которая не представляет собой никакой ценности. Кроме того, учитывая арабскую ментальность, Шломо не упускал случая упомянуть, что египтяне тоже воевали очень хорошо - особенно в первые дни сражений. Был еще один момент, который работал на пленного командира: тюремный следователь в войне не участвовал, ему интересно было услышать, как это все происходило. Можно было описывать ему военные баталии бесконечно, выгадывая время - кроме того, эта информация не представляла никакой ценности. Позднее Шломо Ардинет признавался, что страшные картины плена преследуют его на протяжении многих лет. Их может вызвать чей-то случайный крик, или фрагмент из фильма о военнопленных, пробуждает пережитый страх, совершенно иррациональный.

В Израиле с пониманием отнеслись к проблеме переживших плен: после возвращения домой ни один из них не был отправлен в тюрьму за разглашение секретов государственной важности.

...Вернувшись в Израиль, военнопленные в течение трех недель находились в изоляции, где после медицинского обследования, их начали допрашивать, пытаясь выяснить, какую именно информацию те выдали под пытками противнику под пытками. И хотя допросы велись аккуратно, многие были травмированы самим фактом того, что после стольких мучений их теперь допрашивают "свои". Затем все были отпущены домой, и началась обычная жизнь. Те, у кого были увечья, были признаны инвалидами, правда, в отличие от инвалидов ЦАХАЛа, бывшие военнопленные не получили от министерства обороны никаких льгот. Что же касается остальных, перенесших тяжелую душевную травму, им дали понять: либо вы здоровые, либо душевнобольные. Если здоровые работайте. Если душевнобольные - отправляйтесь в психбольницы.

После того, как Сами Бен-Абу, побывавший в египетском плену, пожаловался на преследующие его ночные кошмары и был отправлен в больницу для душевнобольных, он просто уже боялся обращаться за помощью. Ведь ему нужны были всего лишь беседы психолога, а не психотропные средства. Но страшнее всего для Сами было ощущение, что он совершенно утратил чувство внутренней безопасности. По сути дела, он на протяжении многих лет продолжал находиться в плену - только уже внутреннем, а не внешнем. Та же участь постигла и Игаля Кахалани, перенесшего в египетском плену тяжелые физические и душевные травмы и оставшегося инвалидом. Он, как и Сами, не может избавиться от болезненных воспоминаний о прошлом.

Наибольшие душевные муки испытывали те, кто под пытками выдал ценную информацию - непроходящее чувство вины точило бывших военнопленых в течение многих лет, и им не с кем было об этом поговорить. Многие военнопленные тяжело восприняли допросы, которым их подвергли в Израиле. Им казалось, что правительство превратило их в козлов отпущения за свои же ошибки, допущенные в той страшной войне, они были живым напоминанием поражения Израиля и потому их пытались забыть.

Лишь немногих можно считать исключением из правил. Например, Йоэля Кахалани, проведшего в сирийском плену восемь месяцев. Оказавшись в ловушке, он сказал себе: на любой войне есть убитые, раненые и пленные. И есть те, кто допрашивает пленных. И если следователь выбивает показания битьем - такова его работа. Это помогло Йоэль вынести пытки. Каждый день, который обходился для него без серьезных увечий, он считал благом и думал о том, что если вернется домой целым, тут же забудет об этом кошмаре и вернется к нормальной жизни. Так же спокойно Йоэль отнесся к допросам, которым его подвергли в Израиле, к проверке на детекторе лжи - и в данном случае он убеждал себя, что каждый должен выполнять свою работу, и ничего с этим не поделаешь. Следователь оценил его спокойствие и даже извинился за то, что вынужден был задавать неприятные вопросы. Впоследствии Йоэль работал в компьютерной фирме, участвовал в резервистских сборах, вел обычную жизнь, и кошмары его, в отличие от многих других, не преследовали.

...В течение 27 лет бывшие военнопленные молчали. Одни из страха, другие от стыда за пережитые унижения, третьи - от того, что винили себя за развязанный в плену язык. Кроме того, в СМИ промелькнула фраза о том, что иные - например, на Хермоне, сдавались в плен без сопротивления. Речь шла о техниках, обслуживающих электронную систему слежения ("глаза Израиля"), которые были пленены сирийцами и отправлены в Сирию вместе с захваченным оборудованием. Но ведь они не были солдатами, и разве их вина, что им не обеспечили надежной защиты. Чем они могли оборонять себя - отвертками?

Затем вышел фильм о пленных. Потом кто-то набрался смелости и явился в министерство обороны требовать признания его жертвой войны, в которой он участвовал по воле государства, пославшего его на смерть. К тому же Шломо Ардинет, командир легендарной роты, продержавшейся в тылу противника восемь суток, в течение многих лет выступал с лекциями по всей стране и за рубежом, и не упускал случая, чтобы не упомянуть о судьбе бывших военнопленных, хотя сам он к тому времени сделал успешную карьеру в армии, дослужившись до чина подполковника, и на гражданке, став преуспевающим адвокатом.

Позднее военнопленные объединились в амуту и начали бороться за свои права. Впервые за 27 лет был проведен опрос, в результате которого стало очевидно, что в Израиле существует проблема бывших военнопленных. Пребывание в плену повлияло на всю их дальнейшую жизнь: одни попали в психобольницу, другие оказались неспособными вписаться в социальные рамки и оказались среди бездомных, третьи разрушили свои семьи и так далее.

Амута бывших военнопленных добивалась права на получения от государства компенсации за все годы, прошедшие со времен Войны Судного Дня, признания за инвалидами, искалеченных пытками в плену, тех же льгот, которыми обладают инвалиды ЦАХАЛа. При поддержке министерства обороны амуте удалось провести социальную реабилитацию бывших военнопленных, оказавшихся среди бездомных. Они регулярно собираются вместе, рассказывая друг другу о том, что их беспокоит и поддерживая тех, кому совсем худо. К бывшим военнопленным войны Судного Дня присоединились и те, кому выпало пережить подобное в других израильских войнах. Члены амуты поддерживают связи с родителями похищенных солдат. Они говорят им: посмотрите на нас. Мы - солдаты, сражавшиеся на передовой, нам было от силы двадцать с небольшим лет, и мы не выбирали себе такую судьбу. Мы прошли плен, нас пытали, унижали, издевались, но мы выжили и вернулись к нормальной жизни. Главное - не терять надежды.

В бетонном колодце прошлого

Освобождаясь из сирийских застенков летом 1974-го, Зеэв Феллер еще не знал, что ощущение узника будет преследовать его на протяжении всей жизни, и внутренняя тюрьма – с ее ночными кошмарами и воспоминаниями из прошлого, которая отгородит его от внешнего мира, окажется не менее страшной. Он будет выбираться из нее на протяжении тридцати лет, и когда в конце туннеля уже забрезжит свет, снова окажется на дне бетонного колодца своего прошлого: увольнение с работы выбьет у него хрупкую опору из-под ног.

После окончания Войны Судного дня состоялся обмен пленными: из Сирии и Египта было возвращено около 300 военнослужащих, которые провели в арабских тюрьмах от нескольких недель до восьми месяцев. 19-летний Зеэв Феллер был из тех, что были пленены на Хермоне. За два дня до начала войны Зеэва направили в район Хермона со специальным заданием, никак не связанным с предстоящей войной. Во всяком случае его к этому не готовили.

Зэев прибыл с водителем и еще одним солдатом на место, где никого не знал, и где никто не знал его. Задание по каким-то причинам откладывалось, но и приказа вернуться в свою часть не поступало. А тут наступал Судный день, и водитель заявил, что ему надо ехать домой и готовиться к молитве.

…В два часа дня на Хермон обрушился шквал огня. В первый момент никто даже не понял, что началась война. Укрывшись в бункере, израильтяне прислушивались к происходящему снаружи. Бомбежка вдруг прекратилась, но совсем близко затрещали автоматные очереди, раздались взрывы гранат. Подавляющее число тех, кто находился внутри бетонного укрытия, начиненного электроникой и именуемого «глазами Израиля», были техниками: оружие брали, только когда покидали базу.

Сирийцы начали забрасывать гранатами вентиляционные люки: израильтянам пришлось переместиться внутрь, где было совсем мало воздуха. Сколько времени могли продержаться там несколько десятков человек без воды и еды? К тому же, и командовать уже было некому: большая часть офицеров покинула Хермон под прикрытием темноты, захватив с собой часть солдат, а среди тех, кто угодил в ловушку, бойцов почти не осталось. Если в первые часы обстрела командир гарнизона еще пытался связаться с артиллерией и ВВС, прося поддержать Хермон огнем и отогнать сирийцев, то теперь надежд на осталось. Армии было не до них: сирийские танки продвигались к Тверии.

Ближе к полудню израильтяне решили выходить. Заметив движение, сирийцы открыли сумасшедшую стрельбу из всех видов оружия. Двое были уже убиты. Кто-то сорвал с себя белую майку, начал ею размахивать: пуля угодила ему в руку, но сигнал без внимания не остался. Стрельба прекратилась.

Сирийцы обрушили на покидающих убежище израильтян страшные удары; сорвали с них часы, цепочки, погоны; перевязали руки телефонным кабелем. Но и этого им показалось мало: у пленников вырваны все пуговицы, вытащили брючные ремни и шнурки, после чего их связали в одну цепь и погнали вниз, вдоль ручья, усеянного валунами. Едва падал один, он увлекал за собой остальных. Но всякий раз сирийцы жестокими побоями заставляли пленных подниматься, а тех, кто не мог встать на ноги, убивали на месте.

Спуск по крутому склону продолжался на протяжении нескольких часов. Внизу процессию поджидали машины «скорой помощи» (сирийцы боялись привлечь внимание израильской авиации, знали, что машины с медицинской эмблемой те бомбить не будут). Пленникам надели на голову черные мешки из плотной ткани и куда-то повезли.

Эти мешки с израильтян не снимали на протяжении трех недель, пока продолжались круглосуточные допросы, сопровождаемые побоями и пытками. Без еды, вынужденные справлять нужду под себя, в жутком холоде (бросая пленных на бетонный пол, их обливали водой, чтобы те не могли даже на короткое время провалиться в сон). Узники догадывались о смене дня и ночи только по пению петухов.

У Зеэва тогда не было мыслей о доме, о прошлом: все было подчинено одному желанию: выжить. Во что бы то ни стало выжить. И он повторял своим мучителям одни и те же слова: «Я не знаю, почему меня отправили на Хермон. Мне ничего не сказали. Это была обычная переброска с одной базы на другую. Никаких особых поручений у меня не было». Следователи хотели знать, почему накануне войны он вдруг оказался в части, к которой не был приписан (у них в руках было его воинское удостоверение), но Зеэв изо всех сил держался за свою легенду, лишая сирийцев возможности выбивать из него новые признания. Позже, уже в тюрьме, он узнал от своих сокамерников, служивших в разведке и хорошо владевших арабским, что среди следователей были палестинцы и бывшие израильские арабы.

Наверное, ему помогла пережить допросы надежда. Зеэв убеждал себя, что еще немного, и допросы кончатся, надо только потерпеть. Он не сломался, потому что хотел победить в этой своей личной войне, подчиненной единственной цели - выжить. Зеэв даже неспособен был ненавидеть тех, чьих лиц он не видел. Да и какие эмоции могли у него быть в этом аду, не представляя, откуда последует очередной удар, к которому невозможно подготовиться. Пленному было больно, очень больно, иногда он кричал и даже визжал от невыносимой муки – у каждого человека есть болевой порог, когда он уже не в силах сдержать крик, но Зеэв знал, что рано или поздно пытка закончится, наступит передышка, и ожидание этой минуты придавало мне сил. Не все выдержали пытки - сломались. Один молодой офицер разведки рассказал сирийцам под пытками не только о себе, но и выдал много сведений об армии, поскольку его отличала хорошая память. У него в тюрьме были лучшие условия, чем у других пленных офицеров, и по возвращении в Израиль товарищи, сочтя его предателем, с ним не общались.

…Через три недели пленных перевели в тюрьму, расположенную в Дамаске. Летчиков и офицеров поместили отдельно, а всех остальных заперли в общей камере (восемь метров в длину и четыре в ширину) где не было ничего, кроме раковины, холодного душа и туалета, ничем не огороженных. Это была та самая камера, в которой в течение трех лет сирийцы держали трех израильтян – летчиков Гидона Магена, Боаза Эйтана и штурмана Пини Нахмани, возвращенных из плена накануне Войны Судного Дня (Израиль обменял их летом 1973-го с Сирией на пятерых высокопоставленных сирийских офицеров и 46 солдат, захваченных в июне 1972-го во время операции «Аргаз-3» – автор.). На стене еще сохранились выцарапанные ими надписи на иврите с их именами и датой плена. Теперь в ту же камеру, рассчитанную на трех человек, сирийцы бросили тридцать пленных, выдав каждому по два одеяла. Чтобы не околеть от холода, им пришлось разбиться на четверки и разложить часть одеял на бетонном полу вместо матрасов.

Так они провели в этой камере около восьми месяцев - в жуткой тесноте, ужасных условиях, подвергаемые издевательствам со стороны сирийцев, продолжавших таскать их на допросы. Первые четыре месяца пленники не знали ничего о том, что происходит за стенами тюрьмы, и находились в жутком напряжении. Неудивительно, что между обитателями камеры нередко вспыхивали ссоры и даже драки, причем, из-за пустяков: дележки еды, которую сирийцы приносили в больших кастрюлях, или очередности – кому спать возле туалета или около входной двери, где в первую очередь доставались удары от охранников. В первое время еще выручали истории, которые узники рассказывали друг другу о своем детстве, семье, любимых; пересказы увиденных фильмов и прочитанных книг, но проходили дни, недели, месяцы, а они все еще пребывали в мучительной неизвестности, задаваясь теми же вопросами: что с ними будет? знают ли их близкие о том, что они живы? предпринимает ли Израиль какие-то шаги для освобождения их из плена?

Изредка пленных водили по ночам в баню, предварительно надев на головы черные мешки и подвергая по дороге всевозможным издевательствам: сталкивая лбами, ударяя головой об стену, заставляя бежать по направлению к лестнице, которой они видеть не могли и всякий раз скатывались кубарем вниз. Издевательства продолжались и в душе, где стражники обдавали узников то кипятком, оставлявшим ожоги, то ледяной водой. Иногда израильтянам удавалось найти в бане обрывки местных газет, из которых они, благодаря тем, кто знал арабский, выуживали крупицы информации о том, что происходит за стенами тюрьмы. Так они узнали, что война уже закончилась и начались переговоры с Египтом об обмене пленными. Однако их положение оставалось прежним.

И вдруг что-то изменилось. Впервые за долгие месяцы пленным вдруг принесли крошечные кусочки мяса, бросили на пол матрасы, вывели на короткую прогулку, подстригли…Через неделю в камере появились представители Красного креста. Они рассказали узникам, что между Сирией и Израилем начались переговоры об обмене пленными и предложили заполнить анкеты.

Когда Зеэв начал отвечать на вопросы анкеты,  у него появилось странное ощущение, словно ему вернули его самого.

…Вскоре в камере впервые появились книги, вернее, пропагандистские брошюры на английском языке, авторы которых пытались доказать, что у Израиля нет права на существование. Книги на иврите и посылки из дома стали приносить позже. Несмотря на визиты Красного Креста, надзиратели, среди которых были палестинцы, продолжали издеваться над израильтянами, но уже втихаря, так, чтобы об этом не узнало тюремное начальство. Один из стражей оказался любознательным, и, в отличие от других, расспрашивал пленных об их стране. Его поразило, что все они закончили школу. Оказалось, что большинство надзирателей, не умеющих писать и читать, думали, что в Израиле нет дорог и бродят одни верблюды.

…Вскоре после окончания Войны Судного Дня родители Зеэва получили на него «похоронку» и указание военного раввина сидеть «шиву». Они не верили, что их сын погиб, продолжая поиски, и спустя несколько недель вдруг опознали его на групповом снимке пленных, напечатанном в одной из немецких газет.

...Накануне процедуры обмена пленными сирийцы отправили узников на санобработку (камера кишела вшами), переодели их в израильскую форму. Рано утром всех вывели наружу, запретив что-либо брать с собой, и посадили в автобус. Пленным приказали закрыть глаза (Красный Крест выразил протест по поводу того, чтобы им на голову надевали черные мешки). До аэропорта автобус сопровождали сирийские мотоциклисты. Местные жители, стоявшие на обочине, не понимали, что это значит, но на всякий случай сопровождали процессию аплодисментами - и так до самого аэропорта.

Самолет с пленными приземлились на военном аэродроме в Израиле, где их встречали родственники, которым уже успели сообщить о прибытии. Домой всех отправили на такси.

В районе, где жила семья Зеэва, улицы были полны народа: все радовались возвращению пленных. Затем началось нашествие журналистов: радио, телевидение, газеты… Двери дома не закрывались. Три дня Зеэв находился в состоянии эйфории, а потом всех возвращенных из плена забрали в район Зихрон-Якова, в закрытое, охраняемое место, где допрашивали в течение месяца. Военные следователи относились к бывшим пленным без сентиментов, ведь им предстояло выяснить, какую именно информацию те сообщили сирийцам под пытками, чтобы оценить размер ущерба, нанесенного безопасности страны. У Зеэв остался тяжелый осадок после этих допросов, хотя он и понимал следователей.

…Эйфория быстро сменилась состоянием подавленности. Зеэв не мог смириться с мыслью, что в отличие от летчиков, сбитых в бою, он попал в плен совсем не по-геройски, не успев сделать ни единого выстрела. Несмотря на то, что все радовались его возвращению, он испытывал жуткое унижение от самой ситуации, ему казалось - лучше уж быть убитым, погибнуть в бою, чем попасть в плен, да еще при таких нелепых обстоятельствах. Эти тяжелые мысли лишили его покоя на многие годы. Зеэва не покидало ощущение, что он находится в каком-то аквариуме, где в любой момент может случиться нечто ужасное и нужно быть наготове. На улице и даже дома любой громкий звук ввергал его в состояние паники. Из-за постоянного чувства тревоги Зеэв не мог на чем-то сконцентрироваться, учеба давалась ему с большим трудом, полученная информация в памяти не держалась, в результате вместо четырех лет он провел в университетских стенах шесть. Зеэву было трудно общаться с людьми, он жил в постоянном страхе, никому не доверяя. Ночные кошмары преследовали его долгие годы, но он научился с ними жить. Государство тогда еще не знало, как помочь таким, как Зеэв. Прошло много лет, прежде чем в Израиле заговорили о посттравматическом синдроме у людей, переживших плен, и министерство обороны взяло их под свою опеку.

Со своей женой Тами Зеэв познакомилось случайно на улице. Он был очень молчаливым и стеснительным парнем. Мать Тами, узнав, что он вернулся из плена, стала говорить дочери: «Ты не боишься, что у него могут быть проблемы?». Девушка и сама порой спрашивала себя: «А что если он всегда будем таким?», но тешила себя надеждой, что со временем все изменится. Через два года они поженились, но и после свадьбы Зеэв продолжал оставаться таким же молчаливым и замкнутым. Он никогда не рассказывал жене о пережитом в плену. Об этом вспоминало только раз в году, когда родители Зеэва приходили к ним с бутылкой вина и тортом, чтобы отметить второе рождение своего сына – день его возвращения из сирийской тюрьмы. В родительском доме  хранились альбомы с фотографиями и документами того времени.

Время шло и ничего не менялось. Тами чувствовала себя ужасно одинокой. Она понимала, что Зеэв любит ее, но боится проявлять свои чувства. Когда приходили гости, он сидел в углу, словно чужой, и молчал. Жил только работой и ни с кем не общался. После рождения детей к его страхам добавился еще один: Зеэв начал панически бояться за сына и дочь: когда их не было дома, места себе не находил. Он любил детей, но и с ними боялся проявлять свои чувства: погладить лишний, раз, приласкать…. Все отцовское тепло достались только младшему сыну, который родился, когда Зеэву уже оказывали психологическую помощь, как и другим бывшим пленным.

…Постепенно все защитные блоки, которые Зеэв выстроил после возвращения из плена, падали. Он вдруг почувствовал вкус к жизни и, как младенец, который делает первые шаги, учился проявлять простые человеческие чувства: заботу о ближних, сочувствие к другим. Вдруг начал ходить на родительские собрания в школу, где никогда прежде не был. Это похоже на то, как человек, потерявший ногу, учится ходить с помощью протеза. У него никогда не будет ноги, но он сможет ходить…

Тами, как и дети, считала Зуева героем. Он перенес в плену ужасные страдания, но не сломался, не позволил себе расслабиться, не снял с себя ответственности за свое будущее. Закончил университет, работал, занимал высокую должность, стал хорошим мужем и прекрасным отцом. Можно считать, что свою личную войну с призраками прошлого Зеэв выиграл.

Ночной фантом

...Им повезло: они упали на территории египетской военной базы, где в этот момент находились десятки, а, может, и сотни солдат. Если бы «фантом» рухнул где-нибудь в другом месте, израильских офицеров, наверняка, добили бы местные федаюны (крестьяне) – такое уже бывало. Шла война на истощение.

…Это случилось 5 июля 1970 года в районе одиннадцати часов утра. Подавив одну из огневых точек противника в районе Суэцкого канала, израильтяне уже собирались поворачивать назад, как вдруг почувствовали сильный удар: египетская ракета угодила в заднюю часть «фантома». Самолет загорелся. Им не оставалось ничего другого, как катапультироваться. В отличие от своего напарника – майора Амоса Замира, принимавшего участие в Шестидневной войне, Амос Левитов был совсем новичком: всего третий месяц в небе. Судьба его хранила: он не получил ни одной царапины и, приземлившись, сразу вскочил на ноги, отряхивая пыль с колен. Амос Замир при падении получил легкое ранение. Со всех сторон к ним с криками бежали египтяне.

От скорой расправы членов экипажа спасли офицеры, которые сразу потащили их в бункер, где пленные увидели сидящих за столом советских специалистов в египетском камуфляже и майора-египтянина. Один из них обратился к Амосу по-русски и не получив ответа, повторил уже по-английски: «Ты русский!». Предки Амоса действительно жили когда-то в России, но сам он не понимал по-русски ни слова.

Ему скрутили руки, завязали глаза и бросили в джип. Первый допрос начался уже по дороге: «Из какой ты части? Номер эскадрильи. Как зовут командира?» Амос пытался запутать египтян: почувствовав ложь, они сломали ему палец. Пленник продолжал упорствовать, - ему сломали еще один палец.

Амоса бросили в карцер. Начались бесконечные допросы, длившиеся по десять-двенадцать часов. Его страшно били, пытали электрическим током, всячески издевались, устраивали представления с мнимым расстрелом. Через два месяца пленник превратился в живой скелет, покрытый плотной коркой засохшей крови и грязи. От постоянной жажды его губы потрескались, почернели, распухли. Но большие страдания причиняли не физические муки, а то, что египтянам удалось развязать ему язык. Амос не понимал, как такое могло случиться с НИМ, ведь он всегда был таким крутым парнем, настоящим мачо… - и все чаще думал о самоубийстве. Через два месяца его перевели из карцера в одиночную камеру.

На четвертый месяц пребывания Амоса в плену, к нему пустили представителей Красного Креста. Увидеть после стольких месяцев кромешного ада людей из того мира, к которому он когда-то принадлежал и осознать, что теперь его не убьют... Он расплакался, как ребенок.

Пленнику дали нормальную еду и сводили в душ. Допросы прекратились, а вскоре Амоса перевели в общую камеру, где он впервые за долгое время увидел своих, израильтян. В тесной комнате размером семь на шесть метров помещались одиннадцать человек. Резервист Дан Авидан (сын основателя дивизии "Гивати" Шимона Авидана); летчик «Миража» Ави Кальдес; десантники Давид Леви и Яир Дори; работники военного магазина «Шекем» Моти Баблер и Моти Коэн, захваченные египтянами в районе Суэцкого канала; пилоты "Фантома" Рами Арпаз и Ицик Пир, штурман Менахем Эйни и напарник Амоса – летчик Амос Замир.

Амос Левитов был самым молодым в этой группе, но поскольку у него за спиной уже были боевые вылеты, никто не относился к нему, как к мальчишке.

Пленные не знали, сколько времени им придется провести в этой камере, и выйдут ли они когда-нибудь из нее вообще. Примерно через год их снова начали таскать на допросы - с битьем, пытками... и это было даже страшнее, чем в первые месяцы: пленники едва успели «нарастить новую кожу», успокоиться, а их снова ввергли в ад. К счастью, вскоре допросы прекратились.

***

Они просидели в одной камере три года, и неизвестно, как бы все повернулось, если бы самый старший в камере -Рами Арпаз - не убедил товарищей по несчастью устраивать еженедельные совещания, где сообща решались все вопросы: во сколько вставать; во сколько ложиться; как проводить дневное время, чтобы не мешать друг к другу; кому вести переговоры с тюремной администрацией по поводу бытовых проблем. Таким образом были выработали не только правила поведения в камере, которых строго придерживались, но и открылись две группы по изучению математики и английского языка. Все это, безусловно, помогло израильтянам выжить в плену и избежать конфликтов между собой.

Жизнь пленников к тому времени была уже вполне сносной: их посещали представители Красного Креста; передавали посылки из дома и книги. За три года собралась целая библиотека, которую израильтяне увезли после освобождения из плена с собой.

Когда пленные начали получать посылки из дома, то поначалу даже не знали, как ими распоряжаться. С одной стороны, они сокамерники, у них общий быт; с другой – бритвенные лезвия, присланные родителями, или женой, для каждого не просто лезвия, а что-то очень личное, невидимая ниточка, связывающая его с домом. Дилемма…В итоге решили оставить за каждым право распоряжаться посылкой по своему усмотрению, но все равно получалось так, что содержимое поступало в общее пользование.

Будущее представлялось узникам в исключительно розовом свете. У Амоса Левитин и Амоса Замира и тени сомнения не было в том, что они вернутся из плена героями и тут же начнут летать. Кроме того, у каждого были свои маленькие фантазии. Рами Арпаз, например, мечтал о большой машине типа «Пежо-Стейшн» - для работы и семейных путешествий. Амос Замир веселил всех рассказами о том, как купит «Форд-Кортину», который выглядит не бог весть, но зато, когда он выжмет педаль газа, все водители, едущие позади него, сразу почувствуют «аромат» его машины. Эти фантазии очень помогали им пережить бесконечные дни плена.

Когда ты общаешься с одними и теми же людьми 24 часа в сутки на протяжении нескольких лет, тюремные стены как бы исчезают: возникает совершенно особый мир, где можно открыто говорить обо всем, что волнует и освобождаться от ложного эго. Пленные говорили о любви, отношениях мужчины и женщины, о том, где лучше растить детей - в городе, или в киббуце…Делились прочитанным.

Если бы не Война Судного дня,  неизвестно, сколько лет они провели бы еще в плену. О ее начале узники узнали от египетского генерала, который пришел к ним в камеру и сказал: «Вам нечего волноваться, эти события никак не повлияют на наше отношение к вам. А поскольку вы находитесь на нашей территории уже почти четыре года, то можете даже получить египетские паспорта и остаться здесь». Несмотря на то, что израильтяне отказались от этого предложения, надзиратели не изменили к ним отношения в связи с начавшейся войной.

Их освободили вместе с пленными Войны Судного Дня. В Израиле вырвавшихся из долгого плена летчиков встретили как героев. Выйдя из плена, бывшие сокамерники продолжали поддерживать тесные отношения друг с другом и говорили обо всем, кроме одного. Они никогда не вспоминали о том, что каждый из нас прошел во время допросов. Вскоре Амос Левитов снова участвовал в боевых операциях – в том числе и за пределами Израиля. Позднее он выпустил исповедальную книгу «Шекер ха-штика» («Лживое молчание») - о том, что ему довелось пережить в плену, которая выдержала уже три издания. В течение многих лет он выступает по всей стране с лекциями, рассказывая о пережитом в плену, и всякий раз ощущает, что вытащил из себя еще один комок боли, мешавший ему жить. Амос убежден, что у всех, кто прошел плен, осталась в душе незаживающая рана, о которой большинство предпочитают молчать, в том числе из чувства вины и стыда. Можно забыть о физической боли, но как забыть о нечеловеческом унижении и изощренных издевательствах, разрушающих в пленном личность? У подобных травм нет срока давности.

Амоса Левитова на протяжении многих лет преследует ночные кошмары: у него всего 24 часа на то, чтобы навестить семью и вернуться обратно, в Египет. Его допрашивают египтяне. У следователей в руках большие ножи. В какой-то момент Амос выхватываю у них эти ножи, убивает своих мучителей и охранника и бежит из всех сил к аэродрому. На взлетной полосе – самолет. Амос карабкается на крыло и оказывается рядом с летчиком. Тот пытается взять разбег и вдруг говорит: «Красная лампочка мигает – у нас поломка». Он начинает плакать во сне от страха и просыпается с ощущением ужаса.

…После возвращения из плена Амос Левитов побывал в Египте всего один раз, в 1995 году, когда у газетчиков возникла идея – посадить его с Амосом Замиром за штурвал маленького самолета и отправиться вместе с журналистом на место бывшей тюрьмы, которая уже давно разрушена египтянами: сохранилась только сторожевая вышка и части стен. Он вернулся оттуда с очень тяжелым чувством… Прошлое напомнило о себе с такой ясностью, будто это было вчера. Амосу
не хотелось бы встретиться ни с одним из следователей, которые его пытали. Но он никогда не забудет египетского майора, который принес ему первое письмо от мамы. Когда Амос увидел знакомый почерк, его ноги подкосились, и посланец сразу это почувствовал. При том, что майор производил впечатление сурового человека, он неожиданно погладил пленного по голове и тихо сказал: «Ничего, ничего, Амос, держись, все будет хорошо…»

Амос Левитин убежден, что государство поступает правильно, делая все для того, чтобы вернуть своих солдат – живых или мертвых. Люди должны знать, идя в бой (или провожая сыновей в армию), что если случится ужасное, государство заплатит любую цену, чтобы вернуть их домой. Но тут важен один нюанс: решения по поводу обмена пленными должны приниматься очень быстро, чтобы не упустить время.

- Я считаю, что парни, которые собираются идти в армию, или уже служат, должны знать: если с ними случится подобное, это можно пережить, - говорит Амос. - Меня в свое время очень поддерживала мысль о том, что наши летчики Гиора Ром и Нисим Ашкенази, сбитые годом раньше, были возвращены из плена спустя три с половиной месяца живыми – их не убили. Военная служба – дело непростое, может случиться всякое, но даже из плена можно выйти нормальным человеком.
У меня есть мечта, точнее, надежда, - добавляет он, - может быть, мы сумеем когда-нибудь все же договориться с нашими соседями, начнем жить по-человечески, и детям не придется воевать. Так хочется уже покоя и тишины для всех…

5. ГЕРОИ ИЗВЕСТНЫЕ И НЕИЗВЕСТНЫЕ

Современные макавеи

...Участник многих сражений, боец первого еврейского спецназа по борьбе с террором (101 подразделение) и командир одной из лучших десантных дивизий резерва, более известной как «дивизия Кача», 80-летний израильский полковник Шимон Каганер (Кача) убежден, что свои войны Израиль всегда вел исключительно ради мира – других целей не было.

Если допустить, что каждый человек состоит из воспоминаний, то Кача, хранящий на протяжении многих лет уникальные документы и фотографии периода первого еврейского спецназа и израильских войн; Кача, товарищами которого были Арик Шарон, Меир Хар-Цион, Мота Гур, Дани Матт, Эзер Вайцман и другие, чьи имена вошли в историю, - скорее носитель коллективной памяти. Меир Хар-Цион - друг его детства (вместе росли в Ришпоне), он же привел его в 101-е спецподразделение Арика Шарона. Участник самых рискованных операций 101-го подразделения в тылу противника, а так же боев за Иерусалим (1967) и сражений по ту сторону Суэца в районе Исмаилии (1973), Кача и по сей день в хорошей форме: возраст над ним не властен. Разве что напомнят о себе следы былого ранения - осколки, с которыми он не расстается уже более полувека.

Кача берет с полки арабский нож с кривым лезвием, поддевает им дверцу стелажа и извлекает пистолет, на стволе которого выбит немецкий крест и дата – 1941 год. Он хранит его с той памятной ночи – 21 декабря 1953 года, когда отправился с Меиром Хар-Ционом и еще двумя бойцами 101 спецподразделения на операцию в Хеврон. Выполнив задание, группа уже возвращалась назад, когда была атакована иорданскими солдатами, открывшими огонь из укрытия. Меир сказал Каче: «Когда покажутся - целься в главного. Они его подберут и отступят».

Но тут Меир ошибся. Египетские солдаты бежали, едва их командир упал, как подкошенный. Они и не думали его подбирать. Кача подумал, что тот ранен, вытащил фляжку с водой, чтобы дать раненому воды, но когда подошел, увидел, что офицер мертв.  Кача забрал его пистолет, и группа двинулась дальше. Когда он разглядел свой трофей уже в лагере, у него мурашки по телу побежали. Пистолет был немецкого производства. Изготовлен в 1941 году. Наверняка, не раз побывал в деле. Как он попал из Германии к иорданцам, один бог знает. Моше Даян, увидев увидел у Качи этот пистолет, сказал: «Можешь оставить его себе в качестве награды за операцию». С тех пор Кача с ним не расставался. Проблемы начались потом, когда уже в мирные дни от него каждый год стали требовать подтверждения лицензии на трофейный пистолет. В конце концов Каче это надоело, он залил его дуло свинцом и избавился от лишней «головной боли».

Второй трофей - автомат Калашникова, подобранный одним из его солдат в Синае во время Шестидневной войны Кача получил от родителей этого парня, который позднее подорвался на мине. Когда он приехал в дом солдата на «шиву», его отец вынес Каче автомат и протянул ему со словами: «Пусть будет у тебя. Еще пригодится». Родители этого погибшего парня выжили в Катастрофе: мать пятнадцатилетней девочкой покинула Вену с последним транспортом, отец бежал из окккупированной Польши, воевал в составе армии Андерса и остался инвалидом. У их сына был еще брат-близнец, который поклялся восстановить род за себя и за погибшего. И он выполнил свое обещание: в его семье девять детей и шестьдесят четыре внука и правнука. Что же касается Качи, то он прошел с подаренным ему трофейным автоматом всю Войну Судного дня. Когда дивизия получила винтовки М-16, Кача попросил одного оружейника сделать ему из «калашникова» гибрид, чтобы калибр был тот же, что и у его солдат. А в довершение ко всему еще и выбил на стволе свое имя – Кача. Получился именной «калашников».

...Много ли в Израиле дивизий, которые, кроме номера, носили бы спустя десятилетия имя своего лучшего командира? Участника израильских войн, чью руку пожимал Давид Бен-Гурион, и чьим мужеством восхищался премьер министр Англии Тони Блэр? Офицера, которого король Иордании Хуссейн лично приглашал в гости? Кача – это, без преувеличения, целое явление.

Право быть одним из многих

Сам же боец первого еврейского спецназа по борьбе с террором, участник многих войн и живое воплощение истории выживания израильского государства считает себя всего лишь одним из многих и не торопится писать мемуары. Хотя к его старым документам все время добавляются новые, которых набралась уже целая стопка. Вот, например,  заключение профессора медицины: «Мы лечим его более тридцати лет. Другой бы на его месте давно опустил руки, но речь идет об очень сильном человеке, который мужественно справляется со всеми последствиями тяжелого ранения».  Рядом еще одно заключение, правда, сорокалетней давности. Кача тогда лежал в больнице после тяжелого ранения в живот. Довольно долго часть его кишечника вообще была снаружи и его спасали антибиотиками. А тут начинается Синайская кампания и – никаких шансов на досрочную выписку. Разве он может оставить своих солдат! Кача звонит Шарону: «Арик, пришли за мной в больницу джип». Шарон тут же выполняет просьбу. Врачу остается только дописать в медицинское заключение последнюю строчку: «Курс лечения антибиотиками прерван. Больной из отделения сбежал». У Качи, который не раз попадал в больницу из-за последствий ранения, уже наберется десяток таких справок.

…Тут будет кстати упомянуть историю о том, как во время Шестидневной войны товарищ Качи по 101-му спецподразделению Меир Хар-Цион, оставшийся тяжелым инвалидом с недействующей рукой после вылазки в стан врага в начале 1950-х, в 1967-м поднялся в Иерусалим и присоединился к воюющим за Старый город. Сначала он пришел к Михе Капусте, который когда-то был его солдатом, а в Шестидневную вступил уже командиром. А потом они оба присоединились к бойцам Качи. «Я Меира понимаю. Разве мог он усидеть дома, когда шли бои за Иерусалим? Меир был человеком поступка и всегда добивался того, что задумал», - вспоминал о нем Кача.

«Он еще вырастет в льва»

Шимон Каганер (Кача) начинал армейскую службу в пехотной бригаде Нахаль. Армия тогда была еще слабая и не справлялась с арабскими бандами, проникавшими на территорию Израиля через границу почти каждую ночь. Грабежам и убийствам не было конца. Все понимали: эту проблему нужно решать как-то иначе. Бен-Гурион считал, что нестандартно мыслящий командир и неиспорченные традиционными учениями солдаты, способны совершить маленькую революцию и повести за собой всю армию. Моше Даян, в отличие от него, полагал, что с этой задачей справятся и опытные офицеры.

Шарону тогда было 25 лет. У молодого майора уже много чего было за спиной, начиная с Войны за Независимость. Арик не вписывался в привычные армейские рамки, а храбрости и отваги ему было не занимать. Поэтому ставку решили сделать на него. Но Шарон выдвинул три условия: «Каждого бойца для своей группы я буду выбирать сам - никто в это вмешивается! Мое участие в планировании всех операций обязательно, поскольку только я знаю возможности своих бойцов и их предел. И еще: мы получаем лучшее снаряжение, которое есть в армии. Если же моей группе понадобится особая обувь или нестандартное оружие, нас должны ими обеспечить!».

У Качи хранятся все документы, относящиеся к периоду создания и деятельности 101-го подразделения, которое по сути превратилось в первый израильский спецназ по борьбе с террором. Принципы были железные: все операции проводятся только на территории противника; спецназовцы Шарона атакуют банду еще до того, как она проникнет на израильскую территорию; ни одно действие грабителей и убийц не остается безнаказанным. Что касается последнего принципа – он диктовался не местью, а, скорее, идеологией.

В начале 1950-х бойцы 101-го подразделения и не мечтали о средствах, которыми располагает современный спецназ, и всю разведку на территории противника выполняли, полагаясь на свои глаза, уши и внутренне чутье, и ничем себя при этом не обнаруживая! Кача считает, что современный израильский спецназ готовится долго и действует на самом высшем уровне. Отбирают лучших из лучших. В то время как у бойцов 101-го подразделения практически не было времени на подготовку. Еще вчера Кача был простым солдатом в Нахаль, а сегодня уже выходит в составе небольшой группы на операцию по ту сторону границы - вот так это было!

В 101-е спецподразделение Качи привел Меир Хар-Цион, который  родился в Герцлии, а рос, как и Кача, в Ришпоне. Они дружили едва ли не с трех лет. Меир пришел к Шарону раньше, успел себя проявить, и одного его слова было достаточно, чтобы Арик сразу зачислил его лучшего друга в группу. Кстати, он же (Шарон) подбирал и новые имена бойцам 101-го подразделения. Меир, у которого была длинная и сложная в произношении фамилия, благодаря Африку стал Хар-Ционом. Ну а Шимон Каганер стал называть себя Качей еще до прихода в спецназ – в память об одном поселенце, убитом арабами в Тель-Хай.

Спецподразделение состояло из тридцати пяти солдат действующей армии и пяти «стариков». Один из них, Йоси, увидев 18-летнего Качу в первый раз, сказал: «Этот - совсем ребенок!», на что Шарон ему ответил: «Не волнуйся, он еще вырастет в льва».

101 подразделение просуществовало всего несколько месяцев. Решение Моше Даяна о прекращении его деятельности было воспринято спецназовцами тяжело. Они спросили Даяна: «Почему?». Тот ответил: «Вы сделали хорошую работу, но мне нужны не четыре десятка отчаянных храбрецов, а чтобы вся армия была такой, как вы». И бойцов 101-го подразделения  перевели в 48 дивизию, ту самую, которая впоследствии получит еще одно, неофициальное название – дивизия Качи. Слова Бен-Гуриона о том, что если группа справится со своей задачей, она поведет за собой всех остальных, стали реальностью. Этим во многом объясняется успех Израиля в Шестидневной войне и Синайской кампании. Маленькая революция в армии, которую имел в виду Бен-Гурион, произошла очень вовремя.

Как приняли «сорвиголов» Шарона в армейской дивизии? С одной стороны, на них смотрели с уважением. С другой стороны, были и проблемы. Например, был там один офицер-десантник, который служил в дивизии задолго до прихода туда людей Шарона. И с ним случилась такая история… Однажды Шарон назначил Качу командиром в ночной операции за пределами израильской границы, включив в состав группы и того офицера. Кача тогда был простым сержантом и не хотел нарушать субординацию. Он предложил Шарону: «Все, что нужно, я сделаю, но пусть командиром группы будет он, чтобы не получилось неудобной ситуации. Все же он старше меня и выше по званию». Но Арик был непоколебим: «Я назначаю командирами групп только тех, на кого могу положиться, как на себя самого. Точка!» Когда Кача сказал офицеру, что назначен командиром группы, тот заявил: «В таком случае я с вами не иду. В армии должна соблюдаться субординация!». Через пару дней этот офицер подал прошение о своем переводе из 48-й дивизии. С Меиром тоже была история. И даже покруче, чемчем у Качи. У Меира была такая «спина» в лице Шарона и Моше Даяна, что офицерское звание он получил безо всяких курсов, на которые пытался ходить, но через два дня бросил: «Я вообще не понимаю, о чем они там говорят!». Он был человеком действия. Что же касается Ариэля Шарона и Моше Даяна, те считали, что израильским офицерам есть чему учиться у бойца Меира Хар-Циона, а не наоборот.

Когда спецназовцы 101 подразделения стали частью дивизии Шарон первым делом приказал им провести роту молодых десантников по Израилю: «Они должны все промерить своими ногами, знать каждую тропинку». Иным это давалось тяжело. Ругались на чем свет стоит.

…В книге Меира Хаар-Циона есть эпизод, где он описывает одну из операций 101-го подразделения в Хевроне. Один из бойцов говорит Меиру: «Надо уходить, нам тут больше нечего делать». Дальше Меир пишет: «Я продолжаю молчать. Кача тоже молчит. Он такой же, как и я. Тут каждый из нас проходит экзамен, кто на что способен».

Как-то Меир сказал Каче: «В Израиле люди становятся друзьями или в детстве, или в армии, или когда связаны одной работой. У нас с тобой, Кача, есть все три причины для дружбы: детство, армия и работа». К словам Меира остается добавить: оба получили тяжелые ранения во время боевых операций.

…Однажды Меир отправился с группой товарищей в Иорданию, чтобы отомстить бедуинам, которые зверски убили его сестру Шошану и ее друга. Кача договорился с Меиром, что если на обратном пути он не выйдет на связь в условленное время, придется сообщить Шарону о том, что они ушли на акцию возмездия и не вернулись. Так и случилось. И Кача связался с Шароном. Тот ответил: «Подожди, я должен поговорить с Даяном», после чего вернулся к Каче и сообщил, что в Рамле готовы к вылету самолет, и если Меиру понадобится помощь, его можно задействовать. Кача взял бинокль, приготовил ящик с записками, которые собирался разбросать с самолета для Меира в пустыне, чтобы предупредить его о предстоящем аресте за самовольную вылазку. Вызволять группу Каче не пришлось: она уже возвращалась без потерь. Шарон велел Каче лететь вместе с Меиром к Бен-Гуриону в Сдэ-Бокер, но когда они уже были по дороге туда, снова связался с ними и все отменил: «Старик» уже знает. Возвращайтесь назад». Членов группы отвезли в полицию, где они некоторое время находились под арестом.

Много лет спустя Меир Хар-Цион выступил с очень резкой критикой Шарона по поводу его политики «размежевания»  и фактически отрекся от него. Кача узнал об этом еще до того, как об этом вышла статья в газете. Он попросил журналистку напечатать в том же номере и его мнение, где постарался смягчить нанесенный Меиром удар. Но прежде Кача предупредил Арика о том, что собирается это сделать. И что он услышал в ответ? «Только обещай мне, что Меир от твоего выступления в газете не пострадает!» Такое у Арика было уважение и бережное отношение к Меиру, несмотря ни на что!

…Каково ему было хоронить своих лучших боевых товарищей? В течение всего четырех месяцев (с декабря 2013-го по март 2014-го) ему пришлось проводить в последний путь Дани Мата, Ариэля Шарона и Меира Хар-Циона. На вопросы журналистов Кача отвечал односложно: «В конце концов каждый из нас когда-нибудь умрет», и один Бог знает, что творилось тогда в его душе.

…После траурной церемонии по случаю кончины Ариэля Шарона к Каче подошел бывший премьер-министр Британии Тони Блэр, которому переводчик рассказывал о каждом из тех, кто выступал с прощальным словом. Он пожал ему руку и произнес: "Я знаю, что ты особенный человек и очень много сделал для Израиля. Но мне понравилось в тебе и другое. Ты говорил сейчас от сердца, не как политики, у которых сегодня на уме одно, а завтра другое, - тут он сделал паузу и не без иронии добавил. - Я и сам когда-то был одним из них».

О том, при каких обстоятельствах пожал Каче руку создатель государства Израиль Бен-Гурион, и чем говорил с ним король Иордании Хусейн, мы узнаем чуть позже.

...Отказаться от заслуженной награды за Войну Судного Дня, быть на равных с солдатами и беречь их жизнь, как свою…Бойца первого еврейского спецназа и командира одной из лучших десантных дивизий резерва, без преувеличения, можно считать совестью израильской армии.

Не по уставу

Каждому из своих офицеров Кача всегда говорил: «Не старайся быть лучше других, а просто делай максимум того, что ты можешь. Выполни задание и сохрани жизнь солдат». Ему приходилось встречать отличных офицеров, которые были очень хороши в бою, но не слишком дорожили жизнью своих солдат.

За три года до Войны Судного Дня произошел такой случай. Командир дивизии Кача что-то обсуждал с командиром батальона Дани Маттом. Тут же находился еще командир роты. Вдруг подходит один из солдат Качи: «Кача, у тебя есть минутка? У меня проблема...» Кача обращается к Дани Матту: «Извини» и поворачивается к солдату. Оказывается, тому нужно срочно отлучиться из части домой: что-то у него там случилось. Выслушав солдата, он хлопает его по плечу: «Езжай!». Тот убегает. Дани Матт делает Каче внушение: «Знаешь, мне не нравится дисциплина в твоей дивизии. Ты стоишь с командиром батальона и командиром роты, в середине нашего разговора подходит твой солдат, никому не отдавая чести и обращаясь не по уставу. Такого в дивизии быть не должно!». Кача нашелся что ответить: «Дани, давай по существу. Ответь мне: когда объявили призыв, разве мои ребята прибыли не первыми? А на учениях разве они не показали себя лучшими? Так что же тогда не так?»  Командир батальона продолжает гнуть свое: «Это все хорошо для мирного времени, но когда начнется война, очень многое будет зависеть от дисциплины, - и приводит Каче в пример дивизию одного полковника - вот у него дисциплина на высоте. Солдаты всегда отдают ему честь, соблюдается строгая субординация». Но и Кача стоит на своем: «Уверяю тебя, что если случится война, мои ребята никого не подведут! Все будет в порядке». Через три года началась Война Судного Дня. И тот полковник, которого приводил в пример Дани Матт совершил во время боя тактическую ошибку, из-за которой погибли десять солдат и было много раненых. Те, что выжили, впоследствии устроили бойкот своему командиру. Ну а  дивизия Качи проявила себя в той войне очень хорошо, и в ней практически не было потерь. Через какое-то время Дани Матт сам заговорил об этом: «Кача, помнишь тот наш разговор – еще до войны? Ты был прав, и я беру свои слова назад. Если бы ты допустил оплошность, твои солдаты были бы за тебя горой, а дивизия полковника, которого я ставил тебе в пример,  от него отреклась: не хотят его больше знать!».

…После окончания Войны Судного Дня Качу вызвали на комиссию, где распределяли награды для отличившихся в боях. Он отказался получать награду и был в своем решении непреклонен: «Если награждать – то всю дивизию. Что я могу бы сделать один, без своих солдат? Как я им в глаза потом посмотрю?». Все годы Кача жил в полной уверенности, что принял тогда правильное решение. И еще он не забыл слова Моты Гура, с которым одержал победу в битве за Иерусалим в Шестидневной Войне: «Где знак доблести – ищи чей-то просчет. Когда все идет по плану, нет нужды потом совершать подвиги и раздавать награды». Для Качи нет большей награды, чем письма Арика Шарона, Моты Гура и Дани Матта, которые он хранит много лет. Не говоря уже о книге, написанной его другом и товарищем по 101-му спецподразделению Меиром Хар-Ционом, которую он подарил Каче с личным посвящением, и пожелтевших от времени фотографиях, которые напоминают мне о прошлом.

От нежинских огурчиков к еврейским коровам 

По-русски уроженец Израиля Шимон Каганер не говорит, но кое-что помнит. Например, фразу, которой мама всякий раз реагировала на записки учителя о том, что ее сын интересуется девочками больше, чем учебой: «Не хочу учиться, а хочу жениться!»

Предки легендарного спецназовца Качи, в точнее Шимона Каганера прибыли в Эрец Исраэль из Нежина в начале прошлого века. И, похоже, теперь самое время обратиться к началу истории, потому что не бывает дерева без корней, а человека – без рода и племени.

Родители его родом из Нежина, где у деда по линии отца – Каганера - была фабрика, на которой делали знаменитые на всю Россию соленья - нежинские огурчики. Семьи родителей Качи жили по соседству, а Ося и Ида считались женихом и невестой уже с пятнадцати лет. Под влиянием старшего брата Ося стал активистом нелегального еврейского движения еще когда учился в гимназии. В 17 лет его арестовали и выслали в Казахастан. Связь между Осей и Идой прервалась. Ида решила ехать в Палестину и ждать Осю там. В 1925 году она отправилась туда со своим старшим братом. А Осе неожиданно повезло: жена Горького, помогавшая политзаключенным, убедила Сталина отправить ссыльных евреев в Палестину. К тому времени Ося уже третий год отбывал ссылку в Казахстане. Когда ему сказали, что теперь ему можно уехать в Палестину, но без права возвращения, он возмутился: «Коммунисты придумали этот трюк, чтобы сломить сионистов! Так что я остаюсь здесь и буду продолжать свою борьбу». Ося не знал, что после его ареста Ида уехала в Палестину. И надо же такому случиться: буквально накануне, когда он должен был подписать согласие на выезд в Палестину, либо отказаться, товарищ передал ему почтовую открытку с фотографией, полученную от кого-то из Эрец-Исраэль. На снимке были отчетливо видны три еврейские девушки, работающие в поле. Когда Ося узнал в одной из них Иду, он тут же изменил свое решение и подписал согласие на выезд. Он стал называть себя Ашером, и, прибыв в Палестину, отправился на поиски Иды. Оказалось, что она уже во Франции - учится на агронома.

Теперь о том, как она там оказалась. Для этого отмотаем ленту времени назад. Когда в России начались погромы, дядя Иды эмигрировал в Америку. В Чикаго он неплохо заработал, и увидевшись с племянницей в Палестине, воскликнул: «Ида, ты с ума сошла? Собираешься всю жизнь оставаться сельскохозяйственной рабочей? Лучше уж тогда агрономом!», - и оплатил ей учебу во Франции. Так что Осе пришлось разыскивать ее новый адрес и сообщать во Францию, что он ждет ее в Палестине. Ида тут же ему ответила. Кача хранит у себя эти письма.  Его родители писали друг другу по-русски, но в конце непременно добавляли несколько слов на иврите. Они договорились, что на каникулах Ида приедет в Палестину, и тогда прояснится, как быть дальше: все же три года не виделись! Ося к тому времени находился в Рухаме и работал на участке, купленном бароном Ротшильдом для еврейских поселенцев. Чтобы встретить невесту, он взял коня с повозкой и целых три дня добирался до Яффо, куда прибыл корабль. Ида провела в Палестине неделю. Влюбленные решили пожениться, когда Ида закончит учебу. Она вернулась в Эрец-Исраэль в 1930-м году. В первый же свободный от работы день, когда из-за проливного дождя в поле невозможно было выйти, Ося и Ида поехали в рабанут. Дядя (тот самый, из Чикаго) предложил им в подарок купленный им участок земли (там сейчас центр Рамат-Гана): «Делайте с ним что хотите!». На что Ося заявил: «Мы будем жить своим трудом!» и убедил жену отказаться от подарка. Родители Качи были одержимы сионистскими идеями.

Кача родился в 1934 году, был первым сыном и получил имя Шимон в честь отца Иды. Потом родилась сестра Эмануэла, названная в честь бабушки Мани, и младший брат Авигдор, названный в честь своего деда по отцовской линии. Сестра Качи – преподает архитектуру, брат – профессор, ну а  себя он считает простым мужиком, фермером, посмеиваясь над тем, что больше всего близкие гордятся именно им.

Младший брат Качи родился через двенадцать лет после старшего (Качи), когда Ашер (Ося) вернулся с войны: он ведь служил в английской армии артиллеристом, воевал против Роммеля. Когда Каче было девять лет, отец еще воевал. В первый Пэсах, который семья отмечала без него, он прислал своему первенцу поздравление, где писал, что надеется на победу народа Израиля, и обещал будущий праздник встретить уже вместе с сыном.

В 1946-м, когда Ашер уже вернулся с войны, однажды вечером в дверь их дома постучали. Вошли двое мужчин. Каче тогда показалось, что они прилетели с Луны, ведь до этого он никогда еще не видел мужчин в костюмах и галстуках! Незнакомцы оказались агентами по продаже земельных участков. Ну а Каганеры угощали их по русскому обычаю чаем, а не кофе. Гости предложили родителям Качи два участка в районе Герцлии с большой скидкой. Глава семьи деловито спросил, какая там почва, есть ли вода? Те улыбнулись: «Эти участки предназначены для застройки, а не для сельского хозяйства. В будущем они многократно возрастут в цене. Сделка очень выгодная!». Но Ашер только что вернулся с войны, денег у него не было, и весь семейный капитал заключался в девяти коровах, о чем он гостям сразу и сообщил. «А почему бы вам не продать коров? Вот и деньги появятся!» - не унимались гости. - «Продать коров? Нет уж, спасибо!» - решительно заявил Ашер. Когда они уехали, Кача сказал отцу: «А, может, стоило согласиться? Ведь если участки подорожают, их можно будет продать по другой цене и купить гораздо больше коров. И тогда у нас будет большая ферма». Отец взглянул на сына так, словно видел впервые: «То есть купим дешево, а продадим дорого? Ты это имел в виду?» - «Да!» И тут Ашер с чувством произнес: «Шимон, запомни, мы не спекулянты и всегда будем жить только своим трудом! Это «там» (в Нежине) нас называли жидами-спекулянтами, а тут мы у себя дома, на своей земле, и того, что ты мне предлагаешь, не будет никогда!» С этими убеждениями Ашер Каганер не расстался до конца жизни.

Невеста из бочки и испорченный сюрприз

Кача считает, что у него были отличные родители, и сумели правильно его воспитать. Во всяком случае, Каче не так важно, ЧЕМ занимаются его дети и внуки, а важно, КАКИЕ они люди. И еще ему важно, чтобы они никогда отсюда не уехали. Их еврейский дом – здесь. Его невозможно выстроить в Америке или Европе. И у них есть ответственность перед будущими поколениями, перед историей.

Кстати, у жены Качи Рут тоже интересная семейная история.  Ее дед прибыл с семьей в Палестину из Литвы в конце позапрошлого века. Когда его супруга умерла, оставив его с маленьким ребенком, он какое-то время помыкался один, а потом не выдержал и написал письмо родне в Литву: «Нет ли у вас на примете подходящей еврейской девушки, которая согласилась бы выйти замуж за вдовца и стать хорошей матерью его ребенку?». Ответ не заставил себя ждать: «Невесту нашли. Отправляем на корабле. Встречай». У деда Рут был в Тель-Авиве магазинчик и он знал в порту многих грузчиков. Договорился, что они сразу сообщат ему, когда прибудет корабль. Но тут случилась беда: турки не позволили евреям сойти на берег. На помощь пришли те же грузчики-арабы. Они спрятали невесту в бочку из-под селедки и спустили с корабля с прочим грузом, а вечером доставили ее к отцу. Так что Кача с его завидным чувством юмора не упускает возможности напомнить об этом жене: «Если бы я знал, что твоя бабушка прибыла сюда в бочке из-под селедки, то еще подумал бы, жениться на тебе или нет».

Когда Каче исполнилось семьдесят лет, семья решила устроить ему сюрприз – созвать на юбилей множество гостей. Возвратившись однажды домой, он обнаружил  на столе груду неподписанных конвертов, а внутри их - открытки и тут рже устроил домочадцам дознание: «Это что?» - «Приглашения на твой юбилей. Тут только часть, мы не знаем точного адреса людей, которых собираемся пригласить». Кача принялся рвать конверты, потом спохватился:  «А где остальные конверты?» - «В мешке. Уже подписаны. Собирались нести на почту». – «Несите мешок сюда. Не будет никакого юбилея!» Его дети возмутились: «Но мы уже сами большие и вправе решать!» На что отец им ответил: «Когда я стану большим и мне будет лет 90, тогда и устроим юбилей».

Семейная реликвия

Где-то в начале 1990-х в Израиль прибыли кузены  Качи по материнской линии. Он был на резервистских сборах, но вырвался на день, чтобы с ними повидаться. И первое, что выпалил им с порога: «Ну, господа Кагановы, и где вы были эти пятьдесят лет?» Впрочем, встреча получилась замечательная. Наконец-то все собрались в Израиле. Но до этого произошло еще одно знаменательное событие.  Отец Качи в середине 1960-х ездил в Москву. Его старшего брата Воли уже не было в живых. Он встретился с его вдовой, и она отдала Ашеру семейную реликвию, которая передавалась с конца позапрошлого века по мужской линии  рода - от старшего сына к старшему сыну. Женщина полезла под кровать и извлекла из тайника миниатюрный ТАНАХ на иврите со словами: «Твой покойный брат, Ося, был первым сыном в семье и получил ее от отца. А я теперь вынуждена прятать вашу семейную реликвию под кроватью, потому что в России за такие вещи преследуют. Вот я и решила: пусть она лучше будет у тебя: отдашь своему первенцу Шимону!». Отец Качи привез реликвию в Израиль и ничего не рассказывал сыну о ней целых одиннадцать лет! Он ждал особого случая и дождался, когда вся семья собралась отмечать присвоение Каче очередного воинского звания. Вручая сыну ТАНАХ, он сказал: «Знаешь, Шимон, если бы твой прапрадед, который начал в нашей семье эту традицию, знал, что в итоге она окажется у его праправнука – полковника израильской армии, защищающей народ Израиля, он бы пустился в пляс от радости даже в могиле». С тех пор Кача не расстается с этой реликвией. Но это еще не конец истории!

Однажды Кача поехал на Кавказ в гости к своему другу. Поездка была отличной, но на обратном пути полковника неожиданно задержали таможенники, обнаружившие на досмотре ТАНАХ. Они заявили, что он не имеет права вывозить за пределы их страны подобные раритеты! Кача пытался убедить их, что привез книжечку с собой из Израиля. Те не верили. Между тем, началась посадка в самолет... Таможенники уперлись, но и Кача не уступил. Нетерпеливые пассажиры из очереди начали ему кричать: «Отдай им то, что они просят, и нас не задерживай!» И тогда Кача заявил таможенникам: «Хорошо. Вы можете взять у меня эту вещь, но только вместе с моей рукой!» На тех это почему-то вдруг подействовало, и Качу с его ТАНАХом через границу пропустили.

История трех снимков

За спиной Качи – большая цветная фотография, снятая в июне 1967 года на Храмовой горе. Бен-Гурион с улыбкой пожимает ему руку.

Шестидневную войну Кача начинал командиром роты, а заканчивал заместителем командира дивизии. Этому предшествовало одно событие. В первую ночь после начала боев за Иерусалим заместитель командира дивизии был ранен, и Мота Гур назначил вместо него Качу. Вместе с полномочиями он получил под непрекращающимся огнем карту раненого, все его бумаги и бинокль. Так что новую должность Каче пришлось осваивать в условиях боя. Спустя годы Мота Гур напишет ему в посвящении на титульном листе своей книги о Шестидневной Войне»: «Ты стал заместителем командира дивизии в трудный момент, когда она несла потери, но то, как ты бесстрашно вел себя под огнем, вселяло в солдат уверенность в победе».

Когда дивизия Качи находилась на Храмовой горе, появился Бен-Гурион. Он оглядывался по сторонам в поисках знакомых лиц и в этот момент его взгляд упал на Качу. Бен-Гурион улыбнулся, подошел и протянул ему руку. Они были знакомы, Бен-Гурион даже помнил о том, что еще до Синайской кампании Кача получил в одной из операций тяжелое ранение. В момент рукопожатия  кто-то из фотографов – а их там крутилось немало - щелкнул затвором камеры. Прошло двадцать лет. И вдруг товарищ Качи привозит из Америки журнал, выходящий в Нью-Йорке, и там – эта фотография! И на ней Бен-Гурон и Кача в каске со скошенным краем - осколок оставил отметину!

…В период переговоров Израиля с Иорданией об условиях мирного договора Качу включили в состав делегации. Когда официальная часть закончилась и началось неформальное общение, король Хусейн спросил Качу: «Что я могу сделать для тебя?» Тот ответил: «Если между нашими странами будет мир, мне бы хотелось побывать в вашем королевстве, встретиться с офицерами, которые воевали против нас в Иерусалиме летом 1967-го, и принять их у себя, в Израиле». В архиве Качи сохранилась фотографии, где запечатлен моменты его беседы с королем Хусейном и встречи с иорданскими офицерами, которые были противниками израильтян в Шестидневной войне.

Мне остается рассказать историю третьего снимка сорокалетней давности, запечатлевшего застолье офицеров. Один из них стоит и с улыбкой что-то говорит Каче, сидящему вместе со всеми за накрытым столом. Перед тем, как оставить Исмаилию и вернуться домой, в Израиль, израильтяне устроили прощальный ужин по ту сторону Суэца, пригласив на него офицеров ООН.  На всякий случай «шифровались», скрывая от гостей свои настоящие имена - ведь офицеры ООН общались и с противниками израильтян - египтянами. Качу его товарищи во время ужина именовали Закан (борода). Но в какой-то момент полковник ООН вдруг встал и сказал, обращаясь к командиру дивизии: «Надеюсь, что когда-нибудь мы узнаем и ваши настоящие имена, правда, Кача?» Все, конечно, сразу поняли, что, оказывается, в ООН об израильтянах знали гораздо больше, чем тем казалось, и, конечно, оценили юмор.

Несостоявшаяся миссия

Когда началась Война Судного Дня, дивизия Качи была на севере, в районе Бейт-Шеан. Кача уже знал, что Шарон на юге, и там очень «жарко». Рвался туда. Сам искал для себя войну. Но командир округа сказал: «У вас особая миссия, помяни мое слово - вы еще войдете в историю, и ты будешь меня за это благодарить. Завтра ты с членами оперативного штаба должен прибыть в аэропорт. Там получите секретное задание». И вот они уже в самолете. Кача открывает карты и видит: задание рискованное и очень смелое. Он со своими бойцами уже в воздухе, но в последний момент все отменяется: авиация нужна на Суэце, и их не смогут прикрыть с воздуха. Возвращаются назад и наконец-то (!) дивизию  бросают на южный фронт, в Синай. Офицер связи из оперативного штаба Шарона узнает об этом первым и тут же связывается с Ариком: «Тут твой бородатый друг с севера прибывает». Арик сразу понимает, о ком идет речь и говорит ему: «Очень хорошо! Он нам нужен тут!» И Кача со своими бойцами сразу подключается к операции в районе Суэцкого канала, продвигаясь к Исмаилии. В этих боях дивизия потеряла одного солдата.

…По случаю двадцатилетия окончания Войны Судного Дня Ариэль Шарон напишет Каче: «Спасибо за твой вклад. Я знал, на кого можно положиться. В Войну Судного Дня твоя дивизия была для нас на южном фронте как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи». Это письмо полковник  хранит вместе с запиской от своего бессменного водителя, прошедшего с ним не одну войну: «Кача, береги себя!»

«Мы воевали ради мира…»

После соглашения о прекращении огня между Израилем и Египтом дивизия Качи еще довольно долго продолжала оставаться в «Африке» (по ту сторону Суэца). Едва появилась первая возможность съездить домой в отпуск, на летном поле выстроились две очереди – из офицеров и солдат. Кача стоял в одной из них (офицерской), когда увидел, что в обход первой и второй очереди к самолету проходят солдаты, которых почему-то беспрепятственно пропускают. Поймал одного из них (он был ему незнаком): «В чем дело? Как это у вас получается?» А тот шепчет ему на ухо: «Скажи, что ты из дивизии Качи – и тебя пропустят!». Качу в армии знали и уважали все. Он с каждым говорил как с равным, невзирая на разницу в возрасте и звании. Сам же он считал, что командир не обязан быть товарищем каждому солдату, но солдат должен чувствовать, что его жизнь командиру так же небезразлична, как и его собственная.

…Мне остается добавить к истории о Каче кое-что еще. Все его дети - десантники. И все они живут в Израиле. Потому что, как и их отец считает, что у евреев нет и не может быть другого дома. На одном снимке Кача снят вместе со своими детьми и внучкой перед совместным прыжком с парашютом. Все пятеро - в форме ЦАХАЛа.

«Если нам и приходится еще воевать, то мы воюем не ради войны – ради мира», - говорит мне Кача.

Последние снимки

Не получившие офицерских званий из-за внезапно начавшейся войны, танкисты получали их уже в бою, заменяя убитых командиров. Говорят, на торжественной церемонии по случаю окончания офицерских курсов, намеченной на начало октября 1973 года, должна была появиться сама Голда Меир... В 2003 ее уже давно не было в живых, и уцелевшим курсантам звания присваивал тогдашний министр обороны Шауль Мофаз. Скорее, символически. С опозданием в тридцать лет. По случаю очередной годовщины Войны Судного Дня.

Долгие годы искала женщина парня, вывезшего с поля боя тело ее сына. Теперь у ее мальчика хотя бы есть могила... Может быть, тот парень выжил? Так хочется его поблагодарить...

Мальчики давно выросли. Некоторые поднимаются в Латрун уже со своими детьми. «Папа, - говорит отцу подросток-сын. – Кажется, этот человек ехал сзади нас, а сейчас собирается занять стоянку перед нами». Отец бросает взгляд на водителя. Похоже, узнает его и улыбается сыну: «Не волнуйся. Этому человеку я уступлю стоянку всегда. Благодаря ему я жив. Если бы он не подобрал меня тогда в Синае, тебя бы тоже, скорее всего, не было».

Об этом коротком разговоре отца и сына Ярон узнает чуть позже, как и о том, что мать погибшего парня, тело которого он вывез с поля боя в октябре 1973-го, разыскивает его на протяжении многих лет.

Герой мой немногословен. Военная привычка. При том, что с армией расстался много лет назад. Ярон Матт. Танкист, удостоенный высокой воинской награды за спасение боевых товарищей во время Войны Судного Дня. Сын легендарного полководца Дани Матта, чьи десантники форсировали Суэцкий канал, изменив ход всей военной кампании. Осенью 1973-го Дани и Ярон вели бои были буквально в нескольких километрах друг от друга. 18 октября – при переброске танков на ту сторону Суэцкого канала, из разделяло расстояние не больше пятидесяти метров, о чем оба и не подозревали, но увиделись они только после окончания войны, когда отец приехал в больницу навестить раненого сына. О чем говорили? Ну о чем можно говорить после такой войны? Радовались, что оба живы, что ранение не очень тяжелое... И этого было вполне достаточно.

Каково ему было расти в семье, где оба родителя – участники Войны за Независимость, и отец больше времени проводит в армии, чем дома? Никакой телефонной связи. Дети не видят отца неделями. Приезжает из армии на сутки и снова – в часть. Единственный раз, когда семья не разлучалась целых два года, Ярон будет вспоминать всю жизнь. Счастливейшее время: отец учился в военной школе во Франции, они виделись каждый день, а по выходным всей семьей путешествовали по Европе.
 
Кстати, его родители и познакомились тоже в армии. Отец – командир, мать – солдатка из его отряда. В одной из операции ее ранило. Отец поехал в больницу навестить, ну а дальше началась совсем другая история, в результате которой в 1953-м на свет появился Ярон, а вслед за ним и его братья-сестры.

Понятно, что в семье, где родители-герои, а отец - командир десантников, растешь с ощущением, что от тебя тоже ждут каких-то подвигов. И понятно, что твоя дорога изначально предопределена: боевые войска, а еще лучше - спецназ.

Вот и Ярон начинает десантником. С ним – парень из его класса. Тяжелейшие сборы. Ярон – впереди всех, а у товарища дела - хуже некуда. Комбат вызывает Ярона: «Или отчисляем его, или бери на себя». С этого момента сын прославленного полководца все делает за двоих: буквально тащит на себе в марш-бросках своего неудачливого товарища и его амуницию. От перегрузок сдают ноги. В результате врачебный вердикт: «Полгода на восстановление». Идти в «джобники» пусть даже на полгода? Да ни за что! Нельзя прыгать с парашютом – можно воевать в броне. Чем танкисты хуже дусантников? Спросил отца. Тот выбор одобрил. В общем, решено.

Позже он скажет мне, что в танковых войсках добился даже большего, чем в десанте. Две недели тяжелейших боев. Спасение товарищей под нгепрекращающимся огнем. Собственное ранение – уже по ту сторону Суэца, в районе Дженифы, буквально за два дня до прекращения огня. А потом еще Первая Ливанская – в самых горячих точках...

Итак, решено: он будет танкистом. Три месяца офицерских курсов, еще три месяца учений. На торжественную церемонию присвоения танкистам офицерских званий собирается прибыть сама Голда Меир. И вдруг, буквально за неделю до получения званий, парней неожиданно перебрасывают самолетом в Синай. Начав войну стрелком, Ярон закончит ее командиром. После огромных потерь каждый уцелевший офицер на счету - пусть даже не успевший получить звание.

Так что же рассказать про начало той войны – его первой войны, но, как время покажет, не последней. В первые часы свежеиспеченные офицеры, не успевшие получить званий, даже не очень понимают, что происходит. Им кажется, все закончился в течение нескольких часов: очередной локальный инцидент. Поначалу они даже стараются двигаться по обочине, чтобы не повредить дорожное покрытие гесеницами танков. Парни еще не знают, что скоро им будет не до этого. Не до дорог...

У Ярона вот уже сорок лет хранится снимок - самый первый из того времени. Фотографировались с ребятами утром 6 октября, еще до того, как поднялись на танки. Думали, едут на операцию. Договорились встретиться после ее окончания в ресторане - отметить первое боевое крещение. На снимке – четверо парней. Уцелели только двое. Да и те вернулись с войны уже другими.

…Первые дни Войны Судного Дня были самыми тяжелыми. Египтяне удивили израильтян «сагерами» (противотанковыми ракетами), насквозь прошивающими броню, которыми они вооружили своих пехотинцев. На третий день войны Ярону и самому удалось едва уцелеть: успел нагнуться, и «сагер» пролетел в нескольких сантиметрах от головы. Танкист срезал кусок веревочного хвоста, с помощью которого египтянин управлял едва не убившей его ракетой, повесил его на шею вместо амулета и прошел с ним всю Войну Судного Дня, а потом и Первую Ливанскую.

Спускаясь к Суэцу, они миновали «останки» бригады, вступившей в бой накануне. Танки, подбитые или столкнувшиеся друг с другом в жуткой неразберихе, обугленные тела... страшная картина. Со стороны «китайской фермы» доносились звуки боя, но никто толком не знал о том, что там происходит. Утром танкисты вступили в бой. Их потери были огромными, но у египтян - еще больше. Один только танк Ярона вывел из строя двадцать пять египетских.

...Забегая вперед скажу, что едва Ярон выпишется из больницы после ранения - еще со свежими ранами и рубцами - он вернется в часть и поедет в Синай. Проезжая знакомой дорогой, свернет к песчаным дюнам, остановится у одного из двадцати пяти подбитых его экипажем египетских танков и сфотографируется рядом с ним на память. А теперь снова вернемся к первым дням Войны на юге.

Итак, они продвигались к Суэцу под грохот взрывов, все еще уверенные в том, что операция закончится очень быстро, но когда оказались на месте, увидели, что танковая бригада, удерживавшая северную часть Суэца, практически уничтожена: от тридцати трех танков осталось от силы два. Но и от бригады Ярона после тяжелых боев уцелело не больше четверти машин: одни подорвались на минах, другие пострадали от прямого попадания, третьи застряли в болотах. От египетских укреплений их отделяло километра три, откуда те непрерывно вели огонь. На глазах Ярона снаряд угодил в «командирский» танк, где были четыре офицера. Все они погибли - буквально в двадцати метрах от танка с экипажем Трона. Еще день войны, еще убитые... И груды искореженного железа. На второй день боев Ярон увидел в трехстах метрах от своего танка другой, который стоял неподвижно. Он получил повреждения, но слышно было, что мотор работает. В это время по рации все время шли сообщения от товарищей, чьи танки были подбиты. Они оказались в ловушке: территория открытая, все время под обстрелом, укрыться негде и уйти нельзя. Ярон  вызвался перейти на этот танк и собрать уцелевших танкистов, в то время как его экипаж продолжит движение. Забравшись внутрь, он наткнулся на тела трех танкистов в лужах крови. Тело четвертого члена экипажа лежало рядом с танком на песке. Двоих из погибших Ярон хорошо знал. Танк был поврежден, но ходовая часть не пострадала. И вот уже Ярон кружит среди среди искореженной техники под непрерывным огнем египтян, безо всякого прикрытия, и парни из подбитых машин прыгают прямо на броню его танка... Он вывез их в безопасное место и там же с их помощью выгрузил тела погибших членов экипажа. Именно за эту операцию по спасению под шквальным огнем уцелевших танкистов Ярон Матт будет удостоен высокой воинской награды.

…Высадив парней, Ярон сказал им, что возвращается назад, к Суэцу, и если кто-то из них готов пойти с ним, не дожидаясь распоряжений других командиров - то они могут снова подняться на танк. Вызвались двое солдат-новобранцев. Как офицеру, Ярону пришлось взять на себя командование танком. В этом составе экипаж участвовал в самых тяжелых боях по обе стороны Суцкого канала. 20 октября, в районе Дженифы Ярона ранило: он поднялся наверх, чтобы оценить обстановку, а в это время в нескольких метрах от танка разорвался сняряд. Раненого командира вытащили из танка, эвакуировали в Израиль геликоптером, а его место занял другой танкист. Через два дня – Ярон в это время был еще в больнице - его танк подбили,  одни члены экипажа погибли, другие получили тяжелые ранения. Один из выживших впоследствии стал профессором.

...В ту войну Ярон сделал много снимков благодаря фотокамере, обнаруженной в одном из поврежденных танков. Позже он узнает, что экипаж его цел – просто перешел на другой танк. Техника на войне порой выживала лучше людей. «Раненые» танки с наступлением ночи ремонтировали, заправляли топливом, загружали снарядами. Наутро место убитых танкистов занимали их товарищи и танки снова шли в бой.

Ну а что же с камерой? Уцелев однажды в поврежденном танке, она все же будет разбита при прямом попадании в танк, которым за два дня до этого еще командовал Ярон. Но – не чудо ли? - катушка с пленкой при этом не пострадает. После войны пленку проявят и окажется, что многих танкистов, снятых Яроном в передышках между боями, уже нет в живых. Это были их последние снимки... Спустя сорок лет после описываемых событий Ярон скажет мне: «Лучшее, чему может научить война – это избегать последующих войн и делать все возможное, чтобы их не было».

...Этот вопрос: есть ли место страху на войне, и особенно – в первом бою? – я задавала отцу Ярона, Дани Матту, незадолго до его смерти. Спросила о том же и сына.

- Первый бой... А я сразу даже и не понял, что нахожусь в настоящем бою, и это уже не учения. Все произошло слишком быстро. По поводу страха... Его приходится преодолевать. И это тоже происходит очень быстро. Но то, что ты видишь во время боя, уже на забудешь. Моя дочь говорит, что я травмирован войной. Думаю, она права... На второй своей войне (Первой Ливанской) я был уже осторожнее. Может, потому что уже был женат, и отвечал не только за себя, но и за семью. Но вот ведь какая штука: это все равно ничего не меняет, и ты делаешь ровно то же, что и всегда - по максимуму, помня о товарищах, которые рядом; о том, насколько они зависят от тебя, а ты от них; о том, что мы все должны вернуться. Такие связи – они навсегда. Не случайно мои самые лучшие товарищи – все оттуда, с войны.

...В книге об истории танковой бригады Ярона мемориальные страницы занимают едва ли треть. Фотографии погибших танкистов. Даты рождения – 1953. Даты смерти – 1973. Этим парням было отмерено всего двадцать лет и навсегда остаться в юности. В памяти своих товарищей они продолжают жить уже сорок лет...

Цвет надежды и цвет беды

К скудной черно-красной палитре войны Реувен добавил еще одну краску – голубую. Цвет глаз Офера. У этого парня были самые красивые глаза во всей роте. Голубое среди сплошной черноты – такое не забудешь. После гибели Офера он понял: голубой - не только цвет надежды.
 
Даже спустя годы десантник и участник нескольких войн, начиная с Шестидневной, израильский скульптор Реувен Гафни не сможет отделаться от ощущения, будто он проходил тогда в Синае между каплями дождя, только дождь был свинцовым. Его товарищи гибли в полуметре от него, пули свистели над головой, а он всякий раз выходил из боя без единой царапины.

...Перед штурмом Суэца ребята из его роты писали короткие записки своим близким и совали их Реувену в карман рубашки, будучи уверенные в том, что в отличие от них, он наверняка уцелеет. Правда, в том бою за Суэц судьба хранила и их: рота входила в город уже после танков. Те, что не погибли позже, в Первую Ливанскую, встречаются много лет, вспоминая своих товарищей, которых уже нет. Из их десантной роты уцелели немногие.

Война щадила Реувена, словно зная о том, что этому парню предстоит запечатлеть ее образы, которые станут своего рода посланием для других. Изрешеченная сотнями пуль металлическая бочка просвечивала как кружево: он вывез ее с собой из Ливана, куда входил не один раз. Мог ли Реувен тогда представить, что спустя пятнадцать его военный трофей целый год простоит в центре Тель-Авива. Однажды он поехал по делам в город и решил навестить свою "бочку»: внутри ржавого «кружева» он поместил символ мира - белую керамическую голубку. Скульптура стояла на месте, но из-за того, что рядом все время горели свечи, голубка начала покрываться копотью и ее вытащили наружу, прикрепив вверху конструкции и просунув в клюв фигурки веточку оливы. Реувен протянул руку, чтобы проверить надежность крепления, и в тот же момент на него налетели несколько парней и девушек, которые, как выяснилось, охраняли «бочку».  Скульптор понял, что его работа  теперь живет своей отдельной жизнью и у нее другие хозяева. Это было довольно сильное ощущение...

…В армию Ярон уходил из киббуца Доврат. У всех киббуцников тогда было одно желание: служить в боевых войсках. Он попал в спецназ, как и мечтал, и первых убитых увидел в боях за Иерусалим.

Спустя шесть лет был Синай и кровопролитные бои по обе стороны Суэцкого канала. Реувен вернулся в киббуц спустя пять месяцев, зимой, покинув Синай с последним транспортом.

 В 40 лет он захотел стать скульптором. Друзья-киббуцники посмеивались над Реувеном: не поздно ли тебе учиться? Но бывший десантник не привык отступать. Освоив множество техник, Реувен, наконец, сумел освободить свою память от теснящихся в ней образов войны. В результате получилась выставка из 72 двух скульптур - история израильского мальчишки, который вырос и пошел воевать, чтобы защитить свою страну. Он еще не забыл детскую жеребьевку «ножницы, камень и бумага», только теперь от нее зависела уже судьба солдат: кому идти первым, а кому прикрывать, кому возвращаться, а кому погибать. Одна из фигур, помещенная между двумя зеркалами, создавала иллюзию солдатского строя, уходящего в бесконечность. У каждого мальчика, живущего в стране, никогда не знавшей покоя, всегда бывает первая, или последняя война.

Начальник генерального штаба Амнон Липкин-Шахак, заменивший в боях за Иерусалим его первого ротного командира, убитого в метре от Реувена, после посещения выставки своего бывшего солдата скажет: «Мы все травмированы войной, но Гафни, наверное, больше, чем другие...». На протяжении трех лет выставка будет находиться в мемориале славы Гиват ха-Тахмошет, увековечившем память погибших в боях за освобождение Иерусалима солдат, после чего переедет в Латрун. Скульптуры Гафни увидят многие участники израильских войн, и в том числе – отец его первого ротного командира Эхуда Шани, погибшего на глазах Реувена. Эта случайная встреча станет для обоих настоящим потрясением.

Тот, кто не воевал, не участвовал в операциях в Газе, никогда не поймет, насколько важен мир. Реувен прошел через все это, и когда надевал форму цвета хаки, понимал, что люди, не имеющие отношения к войне, тоже платят за нее тяжелую цену. У каждого человека есть семья, родные люди и дом: никто не хочет увидеть свое жилище разрушенным, а своих близких убитыми. Поэтому тема войны в его скульптурах всегда переплетена с темой надеждой на мир, на лучшие времена. Войну Судного Дня, которую он прошел с первого и до последнего дня, по его мнению, выиграли солдаты и младшие командиры. Реувен  уверен: настоящего мира Израиль достигнет не усилиями политиков и дипломатов, а усилиями простых людей, которые к нему стремятся всегда, даже находясь находясь по разные стороны границ. Это - встречное движение, и результат обязательно будет.

...После выставки, посвященной боевым товарищам, Гафни потихоньку освобождался от груза тяжелых воспоминаний о войне, открыв для себя, кроме цвета хаки, другие цвета, и украсив площади более сорока городов. Его скульптуры можно увидеть в Нетании, Нес-Ционе, Ариэле, Кирьят-Моцкине, Петах-Тикве... Лишь один тяжелый день войны навсегда отпечатался в его памяти, когда ему пришлось добавить голубой цвет в черно-красную палитру войны. Среди раненых товарищей, которых он вместе с другими поднимал в вертолет, чтобы вывезти с поля боя, был парень в обугленной форме и совершенно черный – видимо, горел. Похоже, уже не жилец. Его не могли опознать и все время спрашивали: «Кто ты? Назови себя». Парень пытался произнести свое имя, но ничего нельзя было понять. И вдруг, перед тем, как уйти в небытие, он на секунду открыл глаза, и его сразу его узнали. У Офера были самые красивые глаза во всей роте, и они не пострадали от огня. Голубые глаза на совершенно черном выженном лице. У Реувен эта картина до сих пор перед глазами...

Солдат пустыни

Человек профессии сугубо военной на самом деле войны не любил, утверждая, что победителей в ней не бывает. Впервые я увидела друзского полковника Хамзи Арайди в пустыне Арава, на месте гибели спецназовца Ротема Шани, куда в этот день в девятый раз съехались близкие и однополчане Ротема, чтобы почтить его память.

Последний разговор

Хамзи, специалист по выживанию на войне и в любых экстремальных ситуациях - учитель Ротема, создавшего позднее в ЦАХАЛе уникальное спасательное подразделение. Трагическая гибель ученика Хамзи, способного уцелеть в самых немыслимых ситуациях, была совершенно неожиданной и нелепой: Ротем пересекал ночью на мотоцикле пустыню, которую знал, как свои пять пальцев. По обыкновению, без каски...

…Хамзи увидел Ротема впервые, когда служил на границе с Египтом, а тот только призвался в «Гивати». Едва полковник увидел Ротема, сразу сказал его командиру, с которым был дружен:  «Этот парень останется со мной». У Хамзи был особый дар: он  чувствовал людей и понимал, на что они способны. Когда он сказал Ротему: «Ты в свое отделение не вернешься, останешься со мной на границе», тот не поверил и только улыбнулся, зная, как непросто перевести солдата из одной части в другую.

Хамзи вырастил Ротема, который постоянно находился при полковнике, был его правой рукой, учился «читать» пустыню по следам и определять, кто по ней прошел. Специалист по выживанию с самого начала знал, что Ротем будет хорошим учеником: он продвигался очень быстро, стал лучшим из лучших и получил звание майора без офицерских курсов, что случается крайне редко.

В 1992-м полковник Арайди ушел в отставку, отслужив в армии 28 лет, а Ротем продолжал служить, и всякий раз, когда он бывал на севере, звонил  своему учителю еще с дороги и неизменно произносил одну и ту же фразу: «Хамзи, ставь кофе». В любую погоду, даже если на севере бушевал ураган.

Однажды все с самого начала пошло не так. Ротем позвонил и спросил: «Хамзи, как дела?»  Тот привычно ответил: «Кофе на огне. Жду» и вдруг услышал: «Хамзи, я звоню из дома. Я у себя, на юге». Через два дня, когда полковнику Арайди сообщили, что Ротем погиб, он вспомнил его последний звонок, и его как молнией ударило: «А ведь Ротем звонил, чтобы проститься!» Звонок был очень странный. Как будто это не Ротем говорил, а его душа. Он ведь, как и Хамзи, был человек не слова, дела, и совершенно не в его характере было звонить просто так и вести пустые разговоры в духе «как дела?» и «что слышно?». Последний звонок Ротема на самом деле означал: «Прощай». Он, наверняка, что-то предчувствовал...

После его смерти Хамзи написал о своем лучшем ученике нем несколько строк, но не в прошлом – полковнику было тяжело писать о нем в прошлом - а так,  будто тот жив. Уроженец друзской деревни Хамзи Арайди верил в переселение душ, и писал, обращаясь к мальчику, в котором теперь живет душа Ротема.

Война не по правилам

Полковник Арайди принимал участие в трех больших войнах, начиная с Шестидневной. Конец Войны Судного Дня он провел в песках Синая, обезвреживая засевших там египетских спецназовцев. При этом умудрился не сделать ни одного выстрела, не потерять ни одного солдата и не застрелить ни одного пленного. Предпочел оружию громкоговоритель. Группы египтских коммандос общей численностью в семь сотен человек были обезврежены силами четырнадцати израильских спецназовцев под его командованием.

В этой операции был всего один погибший – египетский офицер, не желавший сдаваться в плен, который выпустил себе пулю в лоб. Группы обессиленных египтян засели в лощине, запасы воды у них кончились. Хамзи обращался к ним по-арабски через громкоговоритель, убеждая, что сдаться в плен означает для них спасение – без воды они в пустыне не выживут. В составе первой группы, которую пленили израильтяне, находился египетский офицер по имени Имад. Хамзи заговорил с ним по-арабски, угостил сигаретой и кофе. Тот проникся к нему доверием и сказал, что одну из групп, за которой продолжается охота, возглавляет его друг Абед, и он боится за него: «Характер у него такой, что может оказать сопротивление. Обещай мне, что вы оставите его в живых. Абед мне как брат». Хамзи ответил: «Послушай, Имад, это война. И я не могу подвергать из-за него опасности моих солдат. Если твой друг начнет стрелять – мы ответим. Единственное, что я могу тебе сказать: я постараюсь взять его в плен живым».

Им тогда действительно удалось захватить Абеда живым. Хамзи увидел перед собой высоченного мужчину с длинной бородой в чине капитана. С ним был его заместитель Саид. Пока саперы обезвреживали лощину, решили сделать привал.
Хамзи положил рядом свой автомат, вытащил флягу с водой и сигареты, протянув их египетским офицерам, и вдруг обнаружил, что они остались втроем, в то время, как его спецназовцы уже довольно далеко – у вертолетов. Пленные тоже это заметили. Абед бросил красноречивый взгляд на автомат израильтянина, после чего посмотрел в глаза Саиду. Хамзи напрягся, но волнения не выдал и спокойно спросил по-арабски: «Абед, что-то не так?» Тот отвел глаза и сказал: «Твоя вера – она не отсюда...». – «Но она уместна?» - спросил Хамзи. – «Если ты положил оружие на землю, понимая, что мы можем тебя убить, то, да, уместна». И тут Хамзи произнес: «Имад просил передать тебе привет». Абед схватил его за руку: «Он жив?» - «Жив, успокойся. Когда встретишься с ним в тюрьме в Тель-Авиве, спроси, сдержал я свое слово, или нет». – «О чем ты говоришь?» - «Он тебе все расскажет».

Больше Хамзи никогда не видел этих офицеров, но через четыре года после окончания войны неожиданно получил привет от Имада, когда поехал в составе израильской делегации заключать мир с Египтом. К нему подошел незнакомый египетский офицер и спросил: «Это ты Хамзи?» - «Да». – «Тебе привет от Имада, он был моим командиром и рассказывал о том, как вы встретились на войне. Он теперь в таком же звании, как и ты – полковник».

Впоследствии, вспоминая свой поступок, Хамзи считает его безумным. Но такая у него тогда была, да и осталась вера в людей. Он отнесся к пленным с уважением: дал им воду, угостил сигаретой... Ему казалось, что они должны это оценить.
Во время той операции в Синае был еще один интересный эпизод. Когда десантники высадились из вертолетов в лощине, молодые парни были на взводе и рвались в бой, но Хамзи остудил их пыл, предложив сначала выпить кофе. Один резервист постарше, по профессии ученый, наблюдавший за этой картиной, позже сказал Хамзи: «Ты своих солдат с ума сводишь». На что тот ему ответил: «Доктор Коэн, но иначе было нельзя. Ты видел, что они рвались в бой с пеной на губах и могли натворить бед. Пока мы пили кофе, все пришли в себя, и мы спокойно сделали свою работу без единого выстрела. И сами уцелели и пленных пощадили».

Среди пленных египтян оказался летчик, который кому-то проговорился, что у него в этот день должна была состояться свадьба. Когда Хамзи узнал об этом, он собрал своих ребят, приготовили кофе, вытащили печенье и устроили пленному символический праздник, пожелав, чтобы невеста дождалась, пока он вернется домой, и они смогут сыграть настоящую свадьбу.

Конечно, Хамзи приходилось стрелять на войне, но он всегда считал, что лучшее оружие – это громкоговоритель.

Во время службы в армии полковник Арайди предпочитал носить военную форму без знаков различия, и в связи с этим не раз попадал в забавные ситуации. Однажды ему пришлось ловить попутку, чтобы добраться до своей части. Шофер-новобранец оказался очень разговорчивым и болтал всю дорогу. Пока не договорился до того, что, якобы, он – правая рука очень крутого «рембо» из своей части – самого полковника Арайди и тот берет его с собой на самые опасные операции – больше никому доверить не может. В ту же минуту Хамзи приказал остановить машину и вышел на пустынной дороге со словами: «Не люблю врунов».

В другой раз ему самому пришлось подобрать на дороге новобранца, который задавал ему в пути слишком много вопросов. Пришлось пойти на уловку. «Я мало что знаю, потому что служу в части водителем». Каково же было удивление полковника, когда спустя несколько дней этого самого новобранца назначили его персональным водителем!...

…Хамзи Арайди – выходец из бедной крестьянской семьи. Родился в деревне Мугар на севере страны, где его предки живут уже шесть столетий. Закончил восемь классов. В 1963-м призвался в армию и остался в ней на долгие 28 лет, дослужившись до звания полковника. Написал сценарий фильма, издал несколько книг.

Когда ему было 18 лет и у него не было ничего, Хамзи решил взять на себя ответственность за свою судьбу и выйти из предначертанного ему круга. Много лет спустя, когда у Хамзи было все, и он находился на пике армейской карьеры, неожиданно для всех полковник пришел к заместителю министра обороны Матану Вильнаи и сказал, что уходит в отставку. Тот подумал, что Хамзи шутит: «Не многие в армии добились того, чего добился ты, армия нуждается в таких командирах». Но полковник был непреклонен в своем решении. Он считал, что уходить нужно вовремя, когда достиг своей вершины. Впрочем, в армии знают, что если случится война и понадобится его опыт, Хамзи Арайди без промедления окажется на передовой.

Его бесполезно спрашивать о датах, у Хамзи другое отношение ко времени – не такое, как у большинства людей. Он слышит о Войне Судного Дня, и ему кажется, что это было вчера. Он видел сорокалетних «стариков» и 70-летних людей, которые жили так, словно им еще нет и 30, и все у них еще впереди. Он никогда не ходит с часами на руке – когда полковнику надо знать, который час, он это просто чувствует…

Время и вечность

Выйдя в отставку, полковник Арайди купил на севере участок земли и превратил его в прекрасный уголок под названием «Швиль ха-гива» (тропинка на холме), украсив его скалами и восстановив старый византийский колодец, которому полторы тысячи лет. Когда его спрашивают: «Ты хозяин этого места? Это твой колодец?», он неизменно отвечает: «Как может принадлежать мне колодец, который старше меня на сотни лет? Пока я здесь, я ему принадлежу, оберегаю его и высаживаю вокруг деревья».

По его мнению, то, кто говорит: «Этот участок берега мой, это дерево мое», не сознает того, что природа не может принадлежать человеку. Он всего лишь гость, который приходит на слишком короткий срок и на самом деле ему на земле ничего не принадлежит. Хамзи спрашивает парня, собирающегося  спилить старую оливу: «Какое у тебя на это право, когда тебе всего 20 лет, а ей уже 800!»

- Человеческая жизнь коротка. В 80 лет человек уже видит ее конец. «Ад меа эсрим!» - это всего лишь слова... Мы не видели никого из тех, кто жил за 200 лет до нас, и те, что будут жить через 200 лет, уже не увидят никого из нас. Люди, как листья – расцветают и опадают. И надо радоваться тому, что ты пока еще есть, что ты цветешь, - размышляет он.

Искусство выживания

...Мы идем по пустыне, и полковник Арайди учит выживать в ней. Оказывается, даже если у тебя кончилась вода, и поблизости нет источника, а путь еще далек, можно добыть воду из растений, обвязав ветки полиэтиленовым мешком и наклонив их с помощью груза. К утру в мешке соберется не менее полулитра воды.

- Пустыня – это суровый отец, который воспитывает, - говорит он мне. - Север, где много зелени, киббуцев, мошавов, воды – совсем другой. Там все, что человеку нужно - на расстоянии протянутой руки. В пустыне нет почти ничего. Тишина и пески. И если ты забыл воду – умрешь. Пошел неизвестной тропой и заблудился – никто тебя не выведет. Суровость пустыни учит тебя быть настоящим до конца. Я водил в пустыню разных людей. Но даже те, кто чувствовали себя в течение дня героями и хорохорились, с наступлением темноты затихали и спрашивали меня, как испуганные дети: «Разве не опасно спать на земле? Ведь в пустыне водятся скорпионы и змеи». Я объяснял, где нужно выбирать место для ночлега и как себя вести в ночной пустыне, а утром они уже смотрели на меня уже совсем другими глазами, потому что я, в отличие от них, пустыню знал и был способен выжить в ней даже в одиночку. Я не ботаник, но знаю, из каких растений можно приготовить суп и заварить чай, а к каким прикасаться нельзя. Когда ты знаешь суровость пустыни, и знаешь, как найти в ней источники воды и неприметные тропинки, она становится другом, который помогает выжить.

Природа гораздо сильнее нас и ведет себя как хочет, - продолжает он. - Куда нам против нее со всеми нашими технологиями! Вот пробудился всего один вулкан, и самолеты уже не летают, все остановилось... Люди слишком маленькие по сравнению с землей, солнцем и звездами. Я люблю бывать в пустыне, потому что после этого на все начинаешь смотреть другими глазами. Самое важное – быть искренним. Настоящим. Таким, как природа. Потому что нет ничего естественнее природы. И ты должен принимать ее правила. Если ты ничего не понимаешь в наводнениях и отправляешься зимой в пустыню, у тебя могут быть проблемы.

...Полковник Арайди постоянно занимается поиском пропавших людей и делает это добровольно уже на протяжении многих лет. Ему удалось найти очень многих.

...Прекрасно ориентирующийся в условиях пустыни, полковник Арайди иногда совершенно теряется в городе, который живет совсем по другим законам, из-за чего не раз попадал в рискованные ситуации. Иной раз выручало чувство юмора. Например, перед девушкой из военного патруля, задержавшей его за неправильную парковку, он прикинулся бедуином, живущим в пустыне, и разыграл целую сцену: «Я верблюда привязываю в любом месте пустыни. Почему не могу поставить в любом месте машину?» Поначалу девушка даже растерялась и не могла понять: перед ней – военный джип, человек в военной форме, правда, без знаков различия. При этом несет какую-то чушь на ужасном ломаном иврите. И только заглянув в его документы, она все поняла, но оценила чувство юмора полковника и ограничилась предупреждением, не стала наказывать.

Своя дорога

Полковник Арайди пишет книги: пять уже изданы, сейчас он работает над шестой. Манера его письма очень афористична – в основном он пишет о природе или приводит истории, услышанные им от друзских старейшин, которые, по его мнению, исполнены мудрости.

- У каждого человека своя дорога, - говорит он мне. - Иногда наши дороги пересекаются, и мы должны уважать не только свой выбор, но и выбор других. Когда люди уважают друг друга – все сразу становится на места. В каждом человек есть и хорошее, и плохое. Важно – понимать другого и уметь уступать. Это отнюдь не проявление слабости, как считают многие, а, наоборот, внутренней силы.

Есть вещи, которые не зависят от нашего выбора. Ты можешь выбрать себе друзей, или профессию, но не родителей и не семью, в которой родился, и даже не внешность. Я друз, ты – россиянка: это то, что мы получили изначально и должны принимать. Иногда я вижу, как человек кичится богатым наследством или своей красивой внешностью и думаю: «Как можно гордиться тем, что ты получил в дар, для чего ты тяжело не работал? Гордиться можно тем, чего добился сам. Потому что это был твой собственный выбор, никто за тебя ничего не решал...»

Я не раз убеждался, - продолжает он, - что если во что-то веришь, обязательно этого добиваешься. И лучше заниматься тем, что на самом деле любишь. Многие далеко не сразу понимают, в чем их призвание, но зато, когда это происходит, они сразу становятся настоящими. Сделав доброе дело, не нужно говорить об этом самому – пусть другие скажут.

Я человек поступка и считаю, что нужно очень ответственно относиться к своим словам. Когда ты говоришь кому-то: «Я тебя люблю» - это звучит странно. Можно ли вместить огромное чувство в какие-то три слова? Надо поменьше говорить, не превращать то, что ты чувствуешь, в нечто несоизмеримо маленькое. С другой стороны, когда ты говоришь новичку, как он должен вести себя в пустыне, ты спасаешь ему жизнь. Слова могут спасти и могут обесценить что-то очень значимое. Но важен еще и опыт. Важно чувствовать окружающий мир и понимать его. Впрочем, собственный опыт не всегда помогает: не обязательно прыгать в опасную яму, в которую до тебя уже прыгали другие, и не всем из них удалось выбраться наружу. Чтобы узнать, что такое наркотики, их не обязательно нужно пробовать. Вокруг немало семей, которым наркотики уже принесли несчастье. Посмотри на них...И о здоровье мы начинаем заботиться только, когда заболеваем. Но стоит посмотреть на инвалидную коляску, чтобы понять – ведь можно заранее позаботиться о том, чтобы обойтись без нее...Иногда в нашей жизни происходят события, напоминающие камнепад. Вчера ты был богат – сегодня все потерял. Вчера был счастлив и любим – сегодня одинок. И вдруг стоишь среди руин, глядя на груду камней. Это неправильно. Никогда нельзя останавливаться, надо двигаться дальше и искать свою новую дорогу.

Главная граница

Полковник Арайди, охранявший израильскую границу на протяжении двух десятков лет, признает одну границу – между сушей и водой.

- У нас не так много времени, человеческая жизнь слишком коротка, а мы постоянно отгораживаемся друг от друга, возводим границы тут и там, - говорит он мне. - Я признаю одну границу: между сушей и водой. Это очень ясная граница, и она всегда была, есть и будет. Там где суша, растут деревья и стоят горы. Там где вода – есть только вода. Мы всего лишь маленькие люди, и что значат возводимые нами границы с с точки зрения истории и времени? Если спуститься с Хермона и поехать в Эйлат, будут меняться не только пейзажи, но и люди. Люди по темпераменту похожи на место, где они живут. И каждое поселение выглядит как отдельная страна. Мне важно, что происходит у нас в Израиле. Я друз, и для меня Израиль – источник, из которого я пью. И пока я тут живу, я должен охранять этот источник и следить за тем, чтобы в нем была чистая вода. Потому что вода – это жизнь. Но так же хранят свои источники и мои сородичи-друзы, живущие в Ливане, или Иордании. И я отношусь к этому с уважением.

На войне победителей нет

Он не любит войн, хотя и много воевал.

- Когда я был командиром и должен был вести солдата в бой, всегда говорил ему: «Я смотрю на тебя и вижу целую шеренгу, которая стоит за тобой – твою мать, отца, сестер и братьев. Делай только то, что я тебе скажу, чтобы вернуться к ним живым».

Даже на войне, когда в тебя стреляют, ты должен оставаться человеком и не испытывать в душе ненависти, - добавляет он. - Кто не был голодным, не поймет, что такое хлеб. Кто не умирал от жажды, не поймет, что такое вода. Кто не был на войне, не видел раненых, убитых, инвалидов, семьи погибших, не поймет, как важен мир. Каждая мать, потерявшая сына на войне – мать. Любое слово против ее горя – ничто. Оно уже ничего не изменит в их жизни. Я бы не хотел, чтобы наши внуки прошли то, что довелось пройти нам и готов отдать ради этого все, что у меня есть. Я готов быть подопытным кроликом, только чтобы наши дети и внуки – не только в Израиле, но и вообще на всей земле, выжили. Чтобы они жили по-другому. Не так, как мы. И признавали одну границу – между сушей и водой. Я не думаю, что среди нас, людей в форме цвета хаки, есть такие, кто на самом деле жаждут войны. Никто этого не хочет. Что плохого в том, если нас будут разделять не стены и рвы, а поля, заросшие цветами, когда между вчерашними врагами расцветет торговля и установится культурный обмен. Обрати внимание, насколько разные люди легко находят общий язык в еде, любят пробовать национальные блюда друг друга. Почему мы не можем найти общего языка и в других вещах, во всем?

Если бы меня спросили, что бы я хотел выучить раньше – язык другого народа, или его традиции, я бы предпочел второе. Потому что языковые ошибки мы прощаем друг другу легче, чем незнание обычаев. Когда ты видишь в Синае бедуинский шатер, тебе кажется, что он открыт со всех сторон. Ты и представления не имеешь о том, что гостю можно заходить только через мужскую половину, и если ты правилом пренебрег, бедуины воспримут это так, словно ты вломился к ним через окно...Нам надо научиться понимать и слышать друг друга, даже если для этого потребуется много лет.

Незнаменитые герои

Незнаменитые герои знаменитых войн были всегда. Далеко не всем из них посчастливилось войти в историю. Их именами не названы улицы израильских городов, из не найдешь на страницах школьных учебников…

Начнем с события, предшествовавшего Войне за Независимость, которое получило впоследствии название «ночь мостов». В ночь на 17 июля 1946-го года участникам еврейского сопротивления удалось взорвать на территории подмандатной Палестинцы несколько мостов, главным из которых был мост Алленби через реку Иордан. Об этом событии написано немало, и имена людей, которые стояли за этой акцией, хорошо известны: Хаим Бар-Лев (непосредственный командир операции), Узи Наркис (командовавший группой атакующих). В операции принимали участие пять офицеров, которые не делились информацией с рядовыми бойцами из соображений безопасности. Забегая вперед, скажу, что все пятеро "провались" во время проведения самой акции, что не помешало им впоследствии сделать неплохую карьеру: один возглавил Генштаб, а двое дослужились до генералов.

Всего в операции участвовали 35 бойцов, поделенных на восемь боевых групп, и в том числе - группы подрывников, одной из которых командовал сержант Арье Теппер. Его имя никому теперь неизвестно, однако только благодаря этому человеку и его помощнику Гершону Давенбойму операция по взрыву моста Алленби прошла успешно.

Дело в том, что с самого начала все пошло наперекосяк: часовой, стоявший на мосту, обнаружил группу. Хаим Бар-Лев, вместо того, чтобы затаиться и переждать, выстрелил в него, наделав шума. Началась пальба со всех сторон. Ситуация вышла из под-контроля. Участники сопротивления ринулись в укрытие. И только двое подрывников не растерялись и сохранили способность к действию: Арье Теппер и рядовой Гершон Довенбойм (Гершон Довенбойм погиб два года спустя, в 1948 году, Арье Тепперу была суждена долгая жизнь, он умер в 1996-м). Оба не знали плана операции на случай, если англичане, или иорданцы обнаружат группу и откроют огонь. И между ними состоялся такой диалог: Гершон: «Что будем делать, Теппер?» - «Взрывать мост!» - «Вдвоем?» - «А почему нет? Вперед!»

Подрывники начали перебегать под огнем с рюкзаками, заполненными взрывчаткой, распределяя груз между двух центральных опор моста. И тут вдруг выяснилось, что при планировании операции толщину опор определили неверно, и теперь им не хватало четырех метров, чтобы произвести взрыв. К тому же взрыватель замедленного действия находился у другого участника операции, засевшего в укрытии, когда открылась стрельба. У Теппера были считанные секунды для принятия решения, но он сообразил, что в такой ситуации лучше разобрать заряды и сложить их заново в центре моста. Вместе с Давенбоймом Теппер быстро перенес заряды, присоединив к ним бикфордов шнур длиной меньше метра, так что на отход у них была всего минута. Тепер поджег шнур спичкой, и оба опрометью ринулись с места – вскоре за их спиной раздался мощный взрыв.

При том, что Хаим Бар-Лев писал в своем отчете: «Все шло точно в соответствии с намеченным планом», а Игаль Алон, составляя бюллетень, распространяемый в частях ПАЛЬМАХа, отмечал «высокий уровень командования и координации между членами группы», на самом деле операция осуществилась только благодаря простому сержанту Арье Тепперу, не растерявшемуся,  в отличие от других, в сложной ситуации и вместе с Гершоном Давенбоймом взорвавшему мост. Однако его имя было незаслуженно забыто. Оно не упоминалось даже во время торжественной церемонии, проходившей в Израиле в связи с 60-летием «ночи мостов». Как видим, официальная история не всегда идентична истории реальной. При том, что о ПАЛМАХе написана масса книг, и в том числе – о «ночи мостов», однако, когда начинаешь снимать с этой истории о взрыве моста Алленби один слой за другим, неизбежно упираешься в непреложный факт: успех операции обеспечили Арье Теппер и его помощник Гершон Давенбойм, у которых украли славу другие.

В операции в Синае 1956-го года Иегуде Кен-Дрору выпала судьбоносная роль, решившая ее исход. Между тем он не был даже младшим командиром и служил простым водителем в батальоне, которым командовал Аарон Давиди. Когда израильские парашютисты застряли в ущелье Митла, расположенном в 30 километрах к востоку от Суэцкого канала, и несли тяжелые потери, он совершил поступок, который повлиял на исход этого боя. Проблема была в том, что египтяне успели укрепиться в Митле, заняв стратегические позиции, и простреливали проход по ущелью с двух сторон, а израильтянам никак не удавалось засечь их огневые точки. Все это затрудняло продвижение по ущелью прибывших на место пехотных подразделений батальона под командованием Ариэля Шарона.

Бой в ущелье Митла описан во многих книгах и школьных учебниках. Однако за известной всем строчкой «31 октября 1956 года в ходе очень тяжелого боя израильские парашютисты очистили от египтян ущелье Митла» скрывается малоизвестный факт. Прием «живая мишень» хорошо известен, он использовался и во время второй мировой войны. Вот и на этот раз решили найти добровольца, готового проехать по ущелью, вызвав на себя огонь противника и тем самым обнаружить его позиции. Этим добровольцем оказался водитель Иегуда Кен-Дрор.

Он сел в джип и повел его под шквальным огнем. Машина перевернулась и начала гореть. Однако за те короткие мгновения, которые водитель успел проехать по ущелью, израильтянам удалось засечь огневые точки египтян. Все думали, что Иегуда погиб. Его даже не искали – ни сразу, ни позже, когда забирали раненых. Умирающий водитель прополз несколько сот метров по направлению к своим и в конце концов оказался среди других тяжелораненых, спешно эвакуированных в больницу Тель ха-Шомер. Только по прибытии санитарного транспорта на место выяснилось, что доброволец, благодаря которому израильские части получили возможность беспрепятственно продвигаться к Суэцкому каналу, жив. Врачи упорно боролись за жизнь Иегуды Кен-Дрора, и когда им уже казалось, что произошло чудо и главная опасность позади, на следующий день он неожиданно умер.

***

Амос Нейман во время Шестидневной войны он был майором. В те дни небольшое иорданское военное подразделение захватило здание ООН в Армон ха-Нацив. Вроде бы, незначительное происшествие, не представлявшее для Израиля стратегической ценности: ведь территория находилась под контролем ООН, однако, сыгравшее в истории Шестидневной войны свою роль. Генерал Узи Наркис поспешил передать в генштаб ошибочную информацию о том, что иорданцы готовятся к атаке, после чего в этот район направили Иерусалимскую бригаду, призванную взять Армон ха-Нацив в кольцо. Однако приказа о начале атаки не было. Моше Даян предъявил наблюдателям ООН ультиматум с требованием удалить из здания иорданцев. Начались бестолковые переговоры: сроки ультиматума все отодвигались и отодвигались. Ситуация была абсурднейшей, ведь на самом деле Моше Даян не собирался вести военных действий в районе Армон ха-Нацив. Этот вопрос решил за него майор Амос Нейман, который отдал приказ об атаке на свой страх и риск, не получив на то никаких полномочий. В результате Армон ха-Нацив был очищен от иорданцев в течение считанных минут: отчасти легкость победы объяснялась тем, что противники, разграбившие накануне принадлежавший ООН склад с алкогольными напитками, были просто пьяны. Бойцы же Иерусалимской бригады продолжили наступление в сторону укреплений «Накник», расположенных уже на иорданской территории, откуда двинулись на Цур-Бахер и Рамат-Рахель. В дальнейшем это повлекло за собой целую цепь событий, благодаря чему была освобождена южная часть Иерусалима. И все это произошло вопреки плану - благодаря инициативе одного майора.

***

В ночь с 15 на 16 октября десантный взвод Хези Дахбаша первым принял на себя удар египтян в районе «китайской фермы», продержался в самом пекле восемнадцать часов и последним покинул место боя (очень драматичные 18 часов, если учесть, что половина отборнейшего десантного батальона вышла из строя в первые минуты боя – такого в истории ЦАХАЛа еще не было). Однако в течение более тридцати лет к десантникам, принимавшим непосредственное участие в боях за «китайскую ферму» относились так, словно их и не было. При этом небольшой участок пустыни под названием «китайская ферма» впоследствии стал неплохим плацдармом для блестящих военных и политических карьер в нашем государстве: офицеры, командовавшие осенью 1973-м на Южном фронте дивизиями, батальонами и полками, заняли ключевые посты в верхних эшелонах власти, стали премьер-министрами, министрами обороны, получили генеральские звания. Хези Дахбаш, в отличие от них, не удостоился ни высоких званий, ни наград. И даже не считается инвалидом ЦАХАЛа, хотя у него проблемы со слухом - после того, как будучи окруженным египтянами, он вызывал огонь на себя.

В течение десятилетий Хези Дахбаш выступает в воинских частях, рассказывая солдатам срочной службы о бое на «китайской ферме», и его история сильно отличаются от описанного в учебниках и от того, что они слышат в армии. Бывший десантник обнажает правду, которая и сегодня мешает многим, но они вынуждены с этим мириться, потому что Хези находился в эпицентре боя на «китайской ферме» и каждая его фраза – свидетельство не просто очевидца, но командира, участвовавшего в нем с первой и до последней минуты.

В числе самых блестящих летчиков Войны Судного Дня можно назвать Гиору Эпштейна-Эвена, сбившего семнадцать самолетов противника (однажды он умудрился в одиночку выиграть бой против шести египетских самолетов, сбив четыре из них, а два обратив в бегство) и Юваля Эфрата. Юваль Эфрат дважды, в нарушение существующих инструкций, совершил вылеты для того, чтобы вывезти наших десантников, обнаруженных противником во время секретной боевой операции. Благодаря его инициативе уцелел Шауль Мофаз (впоследствии - министр обороны), Амос Ярон (впоследствии – генеральный директор министерства обороны) и другие. Сам он был ранен и впоследствии летал уже только на вертолетах.

В рассказе  о малоизвестных героев нельзя не упомянуть и бедуина Абуль-Маджид эль-Мазаребе, который более известен под именем Амоса Яркони, дослужившегося в ЦАХАле до звания подполковника. Амос Яркони (будем называть его так) на протяжении многих лет возглавлял антитеррористическое спецподразделение «Шакед», пресекавшее подрывную деятельность на юге страны. Стоит упомянуть и резервиста Офера Хаклаи, уничтожившего во время Первой Ливанской войны в районе деревни Эйн-Зхальта сирийских коммандос с помощью винтовки с оптическим прицелом, благодаря чему была спасено около десятка израильтян, отрезанных от основных сил и попавших в засаду, а так же устранена помеха, препятствовавшая продвижению израильских войск на Бейрут. Не забыть так же сержанта Идо Анбаре, которого по праву можно считать «Эдисоном» операции в Энтеббе: именно он вспомнил о том, что здание аэропорта в Энтеббе возводила израильская строительная компания «Солель Боне» и предложил использовать сохранившийся в ее архиве план застройки. И еще о многих других малоизвестных людях, которые сыграли свою роль в истории нашего государства и незаслуженно забыты.

О легендарном Меире Хар-Ционе, названном впоследствии лучшим солдатом ХХ столетия; Авигдоре Кахалане, добившемся перелома в танковом сражении на Голанах в первые дни Войны Судного Дня; Ариэле Шароне, чье имя связано со многими блестящими израильскими битвами, Рафаэле Этайне и многих-многих других известно многим. Именами одних названы улицы наших городов, о других написаны книги и сняты фильмы. Но нужно отдать дань памяти и другим героям, которые незаслужено забыты. Как говорят, из песни слова не выкинешь. А из истории - тем более.

Дневник Авраама

Уцелев в израильских войнах, начиная с Шестидневной, и сотнях рискованных боевых операциях, бывший десантник Авраам Орни, о чьем бесстрашии в ЦАХАЛе ходили легенды, едва выжил, поскользнувшись на крыше своего строящегося дома и упав с шестиметровой высоты. Это случилось в 2008-м году. Длительная кома. Возвращение из небытия. Авраам восстанавливал память постепенно, с помощью дневника, где описывал события своей жизни, уместившейся на 29 страничках машинописного текста.

Детство Авраама

Самому младшему ребенку в семье (старшему брату Реувену было двадцать, когда родился Авраам) и всеобщему любимцу все сходило с рук – любые проделки. Он легко уговаривал отца дать ему плитку дефицитного - по талонам - шоколада, предназначенного для всей семьи. Не доносил до дома полным бидон молока, за которым его посылала мать, выплескивая часть содержимого на дорогу ради облегчения ноши. Школьные товарищи поражались его умению карабкаться на самую вершину дерева, прыгать с большой высоты и делать сальто. Девочка по имени Зазик, ставшая впоследствии его женой, влюбилась в красивого и улыбчивого мальчика с первого взгляда, едва он переступил порог их класса: им было тогда по шесть лет и они до сих пор вместе. Кстати, Зазик (Заава) была единственной женщиной, которой удалось побывать осенью 1973-го по ту сторону Суэца, где после перемирия еще долгое время оставались израильские войска. Чтобы доставить к себе жену, Авраам разработал целую операцию, договорившись со знакомыми летчиками, переодев Зазик в солдата и спрятав ее от бдительных пограничников между ящиками со снаряжением. И как назвать то, что он вытворял с самого начала своей армейской службы – нарушением дисциплины, изобретательностью или отчаянной смелостью?

 Украденный джип, бег в ботинках и Моше Даян

Незадолго до окончания курса десантников, солдаты получили задание – совершить бросок в район горы Кармель и, оставшись незамеченными, нанести на карту нужные объекты.
«Чтобы облегчить себе задачу, наша «пятерка» угнала маленький джип прямо от дома, где жил один из офицеров. Благодаря отцу я с детства знал на Кармель все дороги и тропинки и сразу сел за руль. Днем, чтобы не «засветиться» перед офицерами, мы прятали джип в зарослях и топали по горе пешком, а ночью спокойно разъезжали по ней и наносили на карту нужные объекты, - пишет Авраам в своем дневнике. – Когда бензин был на исходе, пришлось «позаимствовать» его с помощью трубки из бака припаркованной на стоянке машины. Выполнив задание намного раньше остальных, мы отлично выспались, надежно спрятали джип и спокойно спустились с другими десантниками вниз, предварительно опустив закатанные рукава рубашек, якобы, защищавшие нас от колючих зарослей, через которые приходилось «пробираться» днем и ночью.»

Между тем, офицеры подняли шум по поводу исчезнувшего джипа. Десантников выстроили в шеренгу и потребовали признаний. «Пятерка» хранила стойкое молчание. Лишь после того, как выяснилось, что накажут всю роту и никто не поедет на выходные домой, пришлось сознаться, указать место, где спрятан джип, и провести Шабат на базе. «Пятерку» наказали, но изобретательность Авраама, задумавшего это рискованную авантюру, и его отчаянная смелость, сметающая любые границы, не остались незамеченными.

«Вскоре командир решил послать меня от нашей дивизии на соревнования по бегу в честь Дня Независимости, в которых участвовал так же израильский чемпион по бегу, - пишет Авраам. –Мне сообщили об этом после ночных учений, которые проходили у нас в районе Рамат-Гана, и я тут же отправился пешком в район Нетании в чем был - в военной форме, а потом еще бежал вслед за чемпионом трехкилометровую дистанцию, гремя своими красными ботинками десантника. На финише мне удалось его даже обойти. Он спросил: «Слушай, а почему ты не надел, как другие, беговые туфли и спортивную форму?» Я ответил, что у меня просто не было на это времени, поскольку я пришел на соревнования пешком из Рамат-Гана сразу после ночных учений. Он потерял дар речи».

После Шестидневной Войны, когда израильские войска уже находились в Газе, бесстрашному офицеру-десантнику поручили сопровождать туда министра обороны Моше Даяна, который хотел встретиться с остающимися в Газе солдатами: Авраам отвечал за его безопасность. Предприятие было рискованное: в Газе еще отовсюду стреляли.

«Я показал Моше Даяну, как именно он должен садиться в «нагмаш» (бронетранспортер израильского образца – Ш.Ш), чтобы его не достала случайная пуля, - пишет в своем дневнике Авраам. – Встреча министра обороны с солдатами была недолгой, после чего я в целости и сохранности доставил его прямо к армейскому вертолету, специально присланному за ним».

Горящий автобус, осколок-ветеран и спасение командира

Десантников-резервистов из дивизии под командованием бывшего бойца 101-го спецподразделения Шимона Каганера (Качи) собрали утром, за несколько часов до известия о начале Войны Судного Дня, и поначалу держали на севере, опасаясь нападения со стороны Иордании. Когда же их решили перебросить в Синай, там уже шли тяжелые бои.

«Мы сели в автобусы и поехали на юг. Целая дивизия. Автобусы битком. Пришлось разместить снаряжение на крыше, - пишет Авраам, в ту пору уже занимавший в дивизии должность офицера по планированию операций. – Дорога на Синае обстреливалась, снаряды египтян падали справа и слева, и один из них угодил в наш автобус – к счастью, после того, как мы из него уже вышли. Автобус загорелся. Я вскарабкался на его крышу и быстро начал сбрасывать вниз все наше снаряжение, пока от приближающегося огня не успели рвануть гранаты. Снаряды продолжали ложиться рядом: один из наших офицеров получил тяжелое ранение и упал в нескольких метрах от меня. Я успел спрыгнуть с крыши, сбросив вниз последний тюк ровно за минуту до того, как автобус взорвался, быстро отскочил в сторону, взвалил на спину раненого и побежал в сторону медиков. В тот момент я даже не заметил, что меня тоже сильно посекло осколками, а один из них вошел в грудь. Врач, принимавший раненого, увидев мою окровавленную рубашку, осмотрел меня и сказал, что я тоже ранен, но не смертельно, и я помчался к своим солдатам. Этот осколок я ношу в груди уже сорок лет».

Командиры и боевые товарищи Авраама, в том числе Матан Вильнаи, упоминают в документальном фильме, посвященном ему, о невероятной интуиции и мгновенной реакции командира Орни на опасность, которая не раз уберегала от верной смерти его солдат. Ведя бронетранспортер, он мог неожиданно резко поменять направление и поехать в объезд, словно чувствуя, что дорога заминирована. А в одном из боев в районе Суэцкого канала Аврааму довелось спасти командира своей дивизии.

«Он стоял возле стены, я заметил, что в него целится египтянин и быстро толкнул командира дивизии на землю. Он даже сразу не понял, что произошло. Пуля просвистела у Качи над головой. Он до сих пор не забыл этого случая и когда несколько лет приехал навестить меня в больнице, где я лежал еще в коме, сказал моей дочери, что жив благодаря мне», - пишет Авраам.

 Угнанный грузовик и высокий гость

После заключения перемирия резервисты-десантники находились в районе Исмаилии еще долгие месяцы. Они заняли пустующую египетскую виллу, покинутую хозяевами с началом войны, где Авраам делил комнату с командиром своей дивизии. Именно в те дни он сумел организовать в обход пограничников прилет из Израиля своей жены. Зазик провела с мужем три дня, после чего Авраам отправил ее с теми же знакомыми летчиками назад, домой, где их маленькая дочь оставалась в это время с бабушкой. В семейном альбоме хранятся фотографии, сохранившие память об этом необычном вояже Зазик в Исмаилию.

Война Судного Дня началась в октябре, когда еще стояли по-летнему теплые дни. С наступлением зимы пришли холода. Легкая военная форма не спасала, а теплой одежды у резервистов не было. Никто не предполагал, что им придется задержаться по ту сторону Суэца на целых полгода. От своего старого друга Дани, офицера итендантской службы, Авраам случайно узнал, что грузовик с новыми теплыми куртками американского образца уже прибыл. Он попросил Дани обеспечить ими дивизию Качи, находившуюся в самой северной точке, где зимой особенно холодно. Тот пошел к своему командиру, передав ему просьбу Авраама, но получил отказ: приказа от высшего руководства о порядке распределения доставленных на Синай курток еще не поступало.

«И тогда я решил обеспечить нашу дивизию теплыми куртками сам и угнать грузовик, - пишет Авраам. – Ближе к ночи я пришел туда, где он стоял, увидел, что охранявшие его солдаты поставили сзади небольшое заграждение, а сами вместе с водителем расположились неподалеку от передних колес. Дождавшись, пока все трое крепко заснут, я незаметно пробрался в кабину грузовика, резко сдал назад, легко преодолев заграждение и помчался по ночной пустыне в нашу дивизию. Все наши ребята, включая бойцов, младших командиров и Качу, наконец, были избавлены от холода: каждый получил теплую куртку, после чего я поставил грузовик с оставшейся в нем одеждой, в укромном месте.

Наутро все принялись искать исчезнувший грузовик. Мой товарищ Дани приехал ко мне, чтобы поделиться своей проблемой и попросить помощи в поиске пропажи. И пока мы говорили, мимо нас успели пройти несколько наших десантников в новых куртках. Не дожидаясь, пока Дани все поймет, я сказал ему, что грузовик у нас и после того, как мы обеспечили теплой одеждой свою дивизию, он может забрать его к себе на базу со всеми оставшимися куртками. Сказал, что мы готовы рассказать, как все было: ведь Дани хотел помочь десантникам, обратился к командиру с просьбой, но тот отказался ее выполнить».

История не прошла для Дани бесследно: его командир создал подчиненному невыносимые условия, после чего тот уже не мог оставаться в своей части.
«Когда я узнал об этом, сразу попросил Качу добиться перевода моего товарища к нам в дивизию, - пишет Авраам. – Но чтобы преодолеть все формальности, требовалось разрешение генерала Ариэля Шарона. Тот знал Качу еще по 101-му спецподраделению и часто навещал своего старого приятеля на вилле, где мы размещались. Доставку Ариэля Шарона к нам Кача доверил мне, и я отвечал за его безопасность. Часто нам приходилось ехать с ним по пустыне ночью в кромешной тьме, к тому же мы находились на египетской териитории. Так что задача была не из простых. Ну а судьба Дани благодаря генералу Шарону решилась довольно быстро: моего товарища в тот же день перевели к нам в дивизию и мне оставалось только подыскать для него спальное место на штабной вилле».

«Шеш-беш» по-арабски и «подарок» Голды

После перемирия Авраам, легко сходившийся с людьми, познакомился с египтянами, распролагавшимися неподалеку, чтобы быть в курсе их планов. Он ходил к ним на кофе и «шеш-беш», слушая их разговоры. Те и не подозревали, что израильтянин, общающийся с ними исключительно по-английски, так же свободно владеет и арабским. Египтяне, получавшие письма от жен, показывали Аврааму фотографии близких, и в том числе, детей, которые успели родиться за это время без них, жаловались на тоску по дому, иногда от избытка чувств плакали. Между собой они общались на родном языке, будучи уверенными в том, что гость их не понимает.

«Однажды я услышал, как один из египтян предложил меня прикончить, и уже приготовился дать им отпор, - пишет Авраам. – Но находившийся с нами египетский офицер сказал им по-арабски: «Нет, не нужно!».

Чуть позже Аврааму довелось встретиться с этим офицером в необычной ситуации. Один из подбитых израильских танков оказался после перемирия на египетской стороне. Было неизвестно, успели его покинуть танкисты, или там продолжали оставаться их тела. Понадобилось вмешательство представителей ООН, чтобы египтяне согласились допустить израильтян к осмотру танка. Стоя по обе стороны условной границы солдаты были готовы в случае непредвиденной ситуации тут же открыть огонь.

«Я был в числе нашей делегации и единственным, кто залез внутрь танка, оказавшегося пустым. Среди египтян находился тот самый офицер, с которым мы пили кофе и который не разрешил меня убить. Он сделал вид, что меня не знает, но когда проходил рядом, тихо поздоровался, - пишет Авраам. – Мне показалось: это довольно необычно. Совсем еще недавно мы вели тяжелые бои, стремясь уничтожить друг друга, а теперь оказались просто людьми».

В один из дней в район Исмаилии прибыла Голда Меир, решившая навестить солдат. Ее визита ждали, и едва вертолет приземлился, все тут же бросились к ней, чтобы посмотреть на главу правительства вблизи. Двое солдат, прибывших на трофейном советском джипе, доставшемся им от египтян, в спешке забыли в замке зажигания ключ, чем Авраам тут же и воспользовался. Резервистов, которым предстояло провести здесь долгие месяцы, транспортом не баловали, так что трофейный джип был для дивизии совсем не лишним.

Едва успев отъехать от места, где царил большой ажиотаж по случаю прибытия в Исмаилию израильского премьер-министра, Авраам встретил своего старшего брата-десантника, чья часть стояла неподалеку от его дивизии. «Откуда джип?» - спросил его Эзра. – «Голда подарила», - не моргнув глазом, ответил младший брат. Так он и колесил по всему Синаю на этом джипе до возвращения в Израиль.
На память о пребывании в Исмаилии у Авраама осталась на подбородке отметина, которая заметна до сих пор.

«У нас в дивизии было четыре мотоцикла, и только такой сумасшедший, как я, мог устроить эти рискованные соревнования, - пишет Авраам. – Мы разгонялись на предельной скорости и пролетали в воздухе над небольшими водоемами, где египтяне разводили рыб. Но и этого мне показалось мало. Внизу стояли в ряд наши тяжелые армейские грузовики. Я решил перемахнуть и через них. В одном из прыжков приземлился не совсем удачно, разбил подбородок и потерял сознание, но быстро пришел в себя. А шрам на подбородке так и остался на всю жизнь».

...Дневник, который Авраам вел в больнице, где провел после падения с крыши больше года, помог ему полностью восстановить память. Тело тоже не забыло прежней выучки: домой бывший десантник вернулся не в инвалидном кресле, а своим ходом. И теперь, спустя шесть лет, он водит машину, занимается спортом, поддерживает раненых солдат, проходящих реабилитацию в больнице Ливенштейн, и навещает своих друзей, с которыми прошел не одну войну.

Война Судного Дня: сорок лет спустя

«Дани Матт тоже здесь. Пойдем к нему», - сказали мне десантники, пригласившие на встречу своей 55-й бригады, принимавшей участие во всех израильских войнах начиная с 1950-х годов. В этот момент я испытала нечто подобное тому, как если бы мне предложили поговорить с Суворовым спустя десятки лет после того, как он совершил бросок через Альпы. Дани Матт! Живая легенда. Именно под его командованием 55-я десантная бригада форсировала в октябре 1973-го Суэцкий канал, изменив ход Войны Судного Дня на южном фронте. Шестью годами раньше, в 1967-м году, та же бригада под командованием Моты Гура пробилась с боями к Западной Стене в Иерусалиме, вернув еврейскому народу его главную святыню.

...Генерал Дани Матт узнаваем и в свои 86 лет. Тот же цепкий, внимательный взгляд, что и на черно-белых снимках из военного архива. Тот же упрямо сжатый рот и внутренняя сила в каждом слове и жесте, о которой говорят все его однополчане. Только борода совсем седая. Этот человек принадлежит теперь истории, ход которой ему удалось изменить на небольшом участке территории в октябре 1973-го года.

Я спрашиваю Дани, что он испытывает, когда приходит на встречи своей десантной бригады, которой он командовал в самые тяжелые для Израиля дни.

- Здесь еще много тех, с кем я выходил на военные операции начиная с 1950-х годов, - отвечает он и, помолчав, добавляет. – Посмотри на них, как они встречают друг друга, как волнуются. Пришли сюда с детьми, внуками...- Нашу беседу ненадолго прерывает молодая девушка, подбегающая к генералу и целующая его в щеку. – Это моя внучка, - говорит мне Дани.

Нас постоянно прерывают: многие ветераны Войны Судного Дня хотят поприветствовать своего командира.

Когда мы ненадолго остаемся одни, я спрашиваю Дани, знакомо ли ему, участнику многих войн, чувство страха, и о чем он предпочел бы забыть.

- Если от тебя зависят тысячи людей, даже в момент большой опасности, когда все внутри сжимается от предчувствия, что смерть совсем рядом, не думаешь о себе, - отвечает он. – Все подчинено одной цели: выиграть бой и уберечь солдат от напрасной смерти.

- А после боя? Что ты испытывал после самых тяжелых боев? О чем думал?

- Я не из тех, кто много думает о том, что уже позади. Знаю, что есть и другие, которые переживают впечатления боя, в котором участвовали. Лично я – нет. То, что было - не вернуть. Самое тяжелое после войны – помнить, как гибли твои товарищи. Я помню всех и думаю о семьях, потерявших своих близких. Это тяжело.

...Напоследок спрашиваю генерала, как он оценивает десантников, которые пришли на смену ему и его товарищам.

- Время уже совсем другое, многое изменилось. В отличие от нас, нынешние десантники более образованные, но они сохранили лучшие традиции нашей 55-й бригады. Иначе мы бы не увидели их здесь, на нашей встрече.

...Бригадный генерал Иегуда Бар, прошедший с Дани Маттом Войну Судного Дня, вспоминает, что командир бригады обладал невероятной выдержкой в самых тяжелых ситуациях. Например, никто даже не догадывался о том, что его сын-танкист тоже воевал в те дни в районе Суэцкого канала. Дани никогда не говорил об этом и ничем не выдавал своей тревоги за Ярона. О том, что творилось в его душе, Йегуда Бар догадался по единственной фразе, которую Дани Матт обронил, получив сообщение о судьбе сына: «Мой ребенок жив! Он только ранен!». С начала войны командир бригады постоянно получал списки погибших. Можно только представить себе, что он испытывал, просматривая их и уже зная о том, как много танкистов заживо сгорели в танках в первые дни войны.

Исраэль Харель вспоминает, что не меньшим испытанием были для Дани Матта встречи с семьями погибших десантников, которые он начал навещать сразу после заключения перемирия с египтянами о прекращении огня еще в октябре 1973-го. Какую выдержку надо было иметь и какие найти слова, чтобы сообщить родителям, выжившим в Катастрофе, где они потеряли всех своих близких, о гибели их единственного сына, родившегося уже в Израиле! А потом еще пытаться ответить на бесконечные вопросы, не имеющие ответа: «Почему именно он? За что? За что???»

ххх

...На просторном участке, выгороженном в рамат-ганском парке Леуми для встречи 55-й десантной бригады, тысячи людей. Многие ветераны пришли со своими женами, детьми, внуками. Мальчишки всех возрастов облепили военные джипы, толпятся у столов с оружием, где им дают подержать в руках базуку и заглянуть в прицел снайперской винтовки.

Под развевающемся на ветру куполом зеленого парашюта – мемориальный стенд с фотографиями десантников 55-й бригады, погибших в израильских войнах. Здесь многолюдно и тихо. Родственники погибших и их друзья молча стоят, глядя на фотографии парней, навсегда оставшихся в юности со своими несбывшимися мечтами и надеждами.

Один из десантников негромко говорит кому-то:

- Перед переправой через Суэцкий канал командир сказал нам: «Не пишите сейчас никаких прощальных записок своим близким. Мы все вернемся. Обязаны вернуться». Сорок лет прошло, а я до сих пор помню даже интонацию, с которой он это произнес.

...Позже, в документальном фильме, который будет транслироваться на встрече десантников, один из ветеранов Войны Судного Дня, участвовавший в переправе через Суэцкий канал, скажет с экрана: "Это было какое-то чудо -то, что происходило тогда. Кругом война, а там, где мы наводим мосты и перебрасываем наши части на другой берег, за все время ни одного выстрела. Ни одного..." Словно Всевышний развел египетские армии, указав евреям, где они могут перейти, чтобы оказаться в тылу врага и победить его.

ххх

Под высоким развесистым деревом оживает мегафон. Молоденький офицер сообщает, что через несколько минут в обозначенном на поляне квадрате приземлятся две четверки лучших десантников бригады. У каждого за спиной – тысячи прыжков в режиме свободного падения. Для парашютистов – это высший показатель мастерства, который они сейчас собираются продемонстрировать собравшимся внизу, включая и точность приземления в обозначенном квадрате. Видимость сегодня хорошая. Отчетливо виден самолет, затем – черные точки, которые при приближении к земле увеличиваются, приобретая форму. Теперь отчетливо видны человеческие фигуры. Один парашютист держит руку на отлете, сжимая развевающееся на ветру знамя 55-й десантной бригады. Десантники приземляются в обозначенном квадрате под вспышки фотокамер и аплодисменты участников встречи.

ххх

До начала торжественной церемонии по поводу сорокалетия с окончания Войны Судного Дня еще не меньше часа, а пока ветераны бригады разыскивают своих. Многие уже нашли, образовали тесный кружок, откуда доносятся радостные восклицания, иногда перемежаемые взрывами смеха. Здесь можно услышать немало историй. И грустных, и смешных. На войне как на войне. Жизнь и смерть идут под руку. Победил смерть – значит, празднуешь жизнь. Сегодня участникам Войны Судного Дня уже за шестьдесят. Но кто бы дал им сейчас их возраст! Послушайте, о чем они сейчас говорят:

- А помните у нашего Йони, который выдавал снаряжение, весь склад – от пола до потолка – был заклеен снимками девушек из «Плейбоя»? Однажды привели туда какого-то паренька, не с нашей базы. Он посмотрел и говорит: «Какой же должен быть у этого парня...» - конец фразы тонет во взрыве хохота. Тут же и герой истории - Йони. Лет шестидесяти на вид. Высокий, худой, в кепке и очках. Смеется вместе со всеми.

- А как мы заполучили себе рава, помните? Утром открываю глаза. Кругом пески, а прямо передо мной – новенький тендер и рядом мужик вот с такой бородищей. Я думаю: что за фата-моргана! Машин катастрофически не хватает, и вдруг настоящее чудо. А, главное, такое ощущение, что человек этот не совсем понимает, где находится. Тут Синай, идет война, а он стоит и растерянно озирается. Я его спрашиваю: «Ты кто?» А он мне: «Я рав. Доброволец от нашего раввината». И тут меня осенило. Говорю ему: «Останешься со своим тендером у нас. Будешь равом десантников». Так мы заполучили в ту войну своего раввина и новенький тендер.

- Да с машинами тогда было очень туго, - продолжает другой десантник. – Мы уже были по другую сторону Суэцкого канала. Объявили перемирие. Спустя несколько дней вижу – едет Авраам из соседнего с нашим отделения на новом трофейном джипе – русские поставляли их тогда египтянам. Я его спрашиваю: «От кого ты получил джип?» А он мне: «От Голды Меир». - «От Голды???» - «Ну да, она прилетала сюда на вертолете к Моше Даяну, все побежали на нее посмотреть. Смотрю – пустой джип. Сел и поехал». Вот так он получил «джип от Голды»! – взрыв смеха.

ххх

Час пролетел незаметно. Теперь все спешат занять места на площадке, где будет проходить торжественная часть с участием министра обороны Буги Аялона и других важных гостей, которая завершится показом хроники и концертом. Бесконечные ряды белых пластиковых стульев уже почти все заняты. Сбоку пристраиваются двое немолодых мужчин в инвалидных колясках. Один приветственно машет рукой другому и говорит: «А мы прибыли сюда со своими стульями». Из задних карманов инвалидных колясок торчат две розы. Их вручали при входе участникам Войны Судного Дня...

Странная война и ее герои

….И снова, как в 1990-м - очереди за противогазами. И снова спрос на полиэтилен, клейкую ленту, консервы и бутылки с минеральной водой (по сообщению ивритских газет, цены на эти товары за последнее время подскочили аж на 30 процентов). И мы уже знаем, каким будет пароль воздушной тревоги в-случае-чего: «хомат барзель» (железная стена). Хотя старый - «нахаш цефа» (гадюка), по-моему, был гораздо точнее. То, что мы, необстрелянные репатрианты начала 1990-х (большинство из нас никогда не слышали звука взрыва) ощущали тогда, и впрямь напоминало ощущение человека, остолбеневшего от вида приближающейся ядовитой змеи.

«Нахаш цефа»

Саддамова гадюка вползала в Израиль по ночам, загоняя всю страну в укрытия под жуткий вой сирены. У этой маленькой периферийной войны, далеко отстоящей от настоящих боев, которые вели против Ирака американцы; странной войны - без жертв и особых разрушений - оказалась очень долгая память и свои герои. Портреты пресс-секретаря армии Нахмана Шая, общавшегося со страной по радио во время ракетных атак, выставлялись в витринах магазинов: в считанные дни этот человек превратился в национального героя, хотя никакими подвигами отмечен не был - он, как и все военачальники, в канун войны практически не покидал подземных помещений здания генерального штаба, откуда шло вещание. Но каждому, кто слышал в приемнике этот голос, объявляющий о начале и конце воздушной тревоги, казалось, что пока Нахман Шай в эфире - армия контролирует ситуацию, и с Израилем ничего не случится. Так это, наверное, и было.

Позднее бригадный генерал запаса Нахман Шай занял пост генерального директора и заместителя президента объединения еврейских общин Северной Америки. Вспоминая о войне в Персидском заливе, он отнюдь на считал себя «звездой» и преувеличенное внимание к своей персоне воспринимал с юмором. Он ведь просто выполнял свою работу - информировал население о происходящем, и старался делать это как можно лучше, чтобы в стране не возникло паники в связи с ракетными обстрелами, которым Израиль подвергся впервые со времени своего существования. И тем более, что в страну накануне войны в Персидском заливе прибыло очень много репатриантов, для которых это была первая война, в отличие от уроженцев страны и ее старожилов.

…Я была уверена, что известность Нахмана Шая во время войны в Персидском заливе наверняка сыграла свою роль в его дальнейшей карьере. Но оказалось, что успешная карьера его случилась гораздо раньше. В Шестидневную войну Нахман Шай был уже журналистом армейской газеты и печатался в «Едиот Ахронот» (дали о себе знать дедушкины гены: тот, будучи выходцем из России, обладал талантом к писательству); во время Войны Судного дня - военным корреспондентом израильского телевидения; затем пресс-секретарем представительства Израиля в ООН, пресс-секретарем министра обороны Моше Аренса, Ицхака Рабина, возглавлял армейскую радиостанцию «Галей ЦАХАЛ». Как раз его предыдущий опыт работы и определил во время войны в Персидском заливе выбор руководства ЦАХАЛа: именно 44-летнему Нахману Шаю (уже в то время пребывавшему в звании бригадного генерала) было поручено общаться с населением от имени армии.

Второе мое предположение оказалось тоже ошибочным. Мне, прильнувшей во время ракетных атак к радиопримнику в условно загерметизированной комнате с двумя огромными, кое-как заклеенными окнами, казалось, что Нахман Шай знает ВСЕ. Ну кто еще мог бы быть так близок к главным источникам информации, как не пресс-секретарь ЦАХАЛа? Наверняка, он и о первой атаке Ирака знал гораздо раньше остальных.

…Нахмана Шая, как и всех в ту январскую ночь поднял с постели звук сирены. Тут же позвонили из геншатаба прислали машину. И вот он едет с водителем в Тель-Авив и видит в стороне пламя на месте падения одной из ракет. Оба еще не знают, с какой начинкой прилетел «гостинец» от Саддама. А противогаз один на двоих. («И вот мы смотрим с водителем друг на друга - этот момент я запомнил на всю жизнь - и каждый думает про себя: «Если я надену противогаз, то умрет он». После секундного замешательства я говорю водителю: «Жми на газ! Быстро смываемся отсюда!»)

Вся информация, которую сообщал в те дни Нахман Шай, делилась надвое: одна предназначалась для жителей страны (сообщалось, где упали ракеты, что нужно предпринять и т.д.), вторая шла за рубеж и информировала о происходящем в Израиле. После войны Нахман Шай посчитал, что со своей ролью он справился: удалось предотвратить панику внутри страны и вызвать сочувствие жителей других стран в Израилю. Правда, пришлось заплатить за это свою цену - за всю войну Нахман Шай ни разу не появился дома (семья приезжала навестить его в Тель-Авив), поскольку он неотлучно находился в генштабе.

- Я вспоминаю о том времени лишь тогда, когда мне напоминают о нем напоминают незнакомые люди, которые слушали мои обращения по радио. Правда, история иногда повторяется, но она никогда не возвращается именно в том виде, как это уже однажды было. Даже если нам доведется в будущем пережить нечто подобное, мы будем реагировать на это иначе. Потому что в Израиле с тех пор многое изменилось. Сегодня мы более опытны, более сильны. Мы прошли ЭТО в 1991-м и знаем, как защищаться.

«У микрофона - Мордехай Кармон»

У репатриантов, не знающих иврита, были свои герои. Один из них - журналист радио «Коль Исраэль» Мордехай Кармон, ведущий передач на русском языке. Уже после войны, заслышав его - такой узнаваемый - голос на улице, люди оборачивались вслед его обладателю, а некоторые подходили и произносили неизменное: «Вы Мордехай Кармон? Мы слушали вас всю войну».

С Мордехаем Кармоном связана одна курьезная история: однажды он начал свой выход в эфир с оговорки, от которой у многих радиослушателей затряслись поджилки: «Дорогие радиослушатели, только что мы с вами пережили еще одну ядерную атаку на Израиль, но, тем не менее, наша программа - снова в эфире».

Ведущий тут же извинился за оговорку, но, тем не менее, некоторые радиослушатели изводили его потом вопросами: «А была ли это оговорка? Может быть, от нас скрывают ужасную правду?»

Теперь о том, как все было. Тревога прозвучала в тот день как раз накануне выхода в эфир. Кармон вместе с другими сотрудниками «Коль Исраэль» находился в соседнем здании - в загерметизированном помещении. Все думали, что выпуск передачи придется отменить - никто не знал, когда прозвучит отбой. И вдруг объявляют отбой воздушной тревоги - за две минуты выхода в эфир. Мордехай Кармон бежит в студию, на ходу срывая противогаз. Звукооператор уже на месте, включает вступительную мелодию, ведущий сходу произносит первую фразу и видит, что звукооператор отчаянно машет ему рукой. Кармон прикрывает микрофон рукой и спрашивает: «В чем дело?» - «Ты сказал ЯДЕРНАЯ атака!» Ведущий тут же начинает извиниться перед радиослушателями за оговорку. Через день в одной из русскоязычных газет написали, что в других странах за такую оговорку уже поставили бы к стенке, на что Кармон тут же отреагировал, сказав, что слава Б-гу он уже давно не живет в других странах (Мордехай Кармон репатриировался в Израиль в 1970 году, принимал участие в Войне Судного Дня).

Руководство «Коль Исраэль» после происшествия устроило ведущему «разбор полетов»:  «О чем ты думал?», на что он ответил: «Я не думал, я бежал к микрофону, чтобы успеть к началу выпуска».

…Конечно, Кармон он отдавал себе отчет в том, что тысячи новоприбывших ловят каждое его слово, но для него
это была обычная повседневная работа, которой во время войны просто стало больше. Получасовой выпуск «Алло, я вас слушаю» вместо еженедельного превратился в ежедневный. Кроме того, Мордехай Кармон я стал выходить в эфир с 15-минутной программой «Юмор военного времени», в котором звучали шуточки типа «на территории Ирака в библейские времена находился эдемский сад, а теперь там находится саддамский ад», и так далее.

Реплика в сторону

Это правда, юмор очень спасал  новоприбывших от страха и тревоги за близких в ту войну. Я помню, как наш приятель художник Марк Точилкин нарисовал на большом, в человеческий рост, холсте, фигуру солдата-победителя на фоне развивающегося израильского флага, и попирающего ногой извивающуюся гадину с лицом иракского диктатора. В том месте, где помещалась голова солдата, Марик вырезал дырку, в которую любой желающий мог вставить свою голову.

Наш сосед по квартире композитор Михаил Агре, подрабатывавший по вечерам игрой на рояле в лобби-баре тель-авивского «Шератона», каждый вечер отправлялся на работу без противогаза. Моя 11-летняя дочь однажды не выдержала и спросила его: «Миша, почему ты не берешь с собой противогаз?» - «Видишь ли, Наташенька, он мне очень не идет» , - ответил музыкант, поглаживая лацканы своего элегантного пиджака.

Рассказывали и такое: люди, которых воздушная тревога застала в тель-авивском супермаркете, с удивлением спросили человека, начавшего снимать противогаз до окончания воздушной тревоги, почему он это делает. «А наш район уже освободили, я живу в Иерусалиме», - ответил он.

«У микрофона – Мордехай Кармон» (продолжение)

Довольно часто Мордехай Кармон приглашал на свои передачи разных специалистов психологов, представителей гражданской обороны и других. Однажды он пригласил ветеринара, который объяснял, как обеспечить защиту домашним животным во время ракетных атак. Поскольку противогаз исключался, предлагалось загонять животное под стол, постелив на него полиэтилен, свисающий вниз наподобие скатерти, до самого пола. По этому поводу, как вспоминает Мордехай Кармон, было две интересные реакции. Один возмущенный радиослушатель позвонил во время передачи с гневными восклицаниями: «Тут люди во время атак от страха чуть не помирают, а вы о кошечках и собачках!» Другой радиослушатель, напротив, поблагодарил за дельный совет и поделился интересным наблюдением: «В первый раз пса очень трудно было загнять под стол, зато во время очередных атак он сам пулей несся в импровизированное убежище».

…Помимо всышеупомянутых передач, Мордехай Кармон выступал с актуальными обзорами событий. Никаких особых источников информации у ведущего не было. Прослушав новости иврите, он переводил их на русский и выходил в эфир. В то время, когда еще не было РЭКИ,  русский отдел на «Коль Исраэль» относился к категории иновещания (то есть вещания на другом языке). Позднее РЭКА стала одним из признанных - наравне с другими - средством массовой информации. И произошло это во многом благодаря войне в Персидском заливе, когда стала очевидна необходимость расширить вещание на русском языке.

На самом деле Мордехаю Кармону во время войны в Персидском заливе приходилось выступать не столько в роли ведущего, сколько в роли психолога. Репатрианты, запертые в загерметизированных комнатах, имели единственную связь с внешним миром - радио (израильское телевидение тогда на русском не вещало). Мордехаю Кармону, педагогу по образованию, было легче было справляться с этой ролью. К тому же он много лет работал переводчиком, сопровождавшим иностранные делегации.

«У вас будет всего три минуты»

Во время войны в Персидском заливе дети Нахмана Шая были уже тинейджерами (ныне Идо Шай - ночной редактор газеты «Гаарец», а Ноа Шай совмешает учебу в университете с работой на втором канале телевидения). А вот дочке полковника запаса Йоси Софрина, одного из реорганизаторов израильской службы тыла в 1990-х годах, в то время было всего полтора года. С началом воздушной тревоги ее тут же клали в мамат*, откуда малышка, как уверяет ее отец, улыбалась Нахману Шаю, завидев его изображение на экране телевизора.

Позднее Йоси возглавил службу тыла. Мне казалось, что смена пароля в период угрозы повторных атак со стороны Ирака объяснялась тем, что у людей, переживших войну в Персидском заливе под стук метронома и словосочетания «нахаш цефа», развился постравматический синдром. Все оказалось проще: раз в несколько лет армия обязательно меняет пароли. И пароль «хомат барзель» был утвержден гораздо раньше, чем возникла новая угроза ракетного нападения со стороны Ирака в 2002 году.

Со времени войны в Персидском заливе прошло одиннадцать лет, и очень многое изменилось. В 1991-м службы тыла, отвечающей всем международным критериям в стране просто не было. А было нечто подобное тому, что в бывшем СССР называлось отрядами гражданской обороны. В 2002-м в Израиле уже существовала служба, способная действовать в любой критической ситуации, связанной с национальным бедствием, будь то экологическая катастрофа в связи с аварией на промышленном предприятии, землетрясение, наводнение, авиакатастрофа, обширные пожары и так далее. Во время войны в Персидском заливе были задействованы пенсионеры - ветераны ЦАХАЛа. В 2002-м служба тыла насчитывала полторы сотни тысяч человек, в том числе - специалистов в разных областях. И, что немаловажно - была отработана скоординированность действий всех служб, которые обычно первыми приходят на помощь в экстренных случаях: полиции, пожарных, врачей, спасателей.

К примеру, на курсах службы тыла санитара не учат  перевязкам - это он знает и так. Ему объясняют другое - куда он должен прибыть в случае экстренной ситуации, к кому обращаться и что делать. То есть, каждый, кто входит в структуру службы тыла, имеет представление о том, как она построена и как действует. Именно служба тыла определяет, люди каких специальностей ей нужны, в каком количестве, и согласованность их действий с другими службами и организациями (в том числе - с правительственными учреждениями, местными советами, электрической компанией, управлением водного хозяйства и другими) в экстренном случае. Это позволяет быстро принимать решения, действовать оперативно, слаженно, а в результате  -  избежать больших жертв в случае катастрофы национального масштаба. Кромке того, с 1992 года в Израиле начали строить дома с индивидуальными бомбоубежищами в каждой квартире (и это требование вменяется в обязанность строительным подрядчикам). Многие израильтяне уже живут в таких домах.

…В заключение самое важное. Страх убивает раньше, чем пули. Это главный урок, который мы вынесли из войны в Персидском заливе.

*«мамат» - специальное защитное приспособление для младенцев на случай применения неконвеционального оружия


В бой идут одни «старики»

«Спасибо тем, кто молился за нас, - скажет он позже. – Это помогает. После того, что мы прошли там, в Ливане, я знаю это наверняка». Во время тяжелых боев в деревне Айта-Шаеб, продолжавшихся два дня, Миша Скрицкий был вынужден взять на себя командование взводом и эвакуировал тяжелораненого под непрекращающимся обстрелом, не дожидаясь темноты. Только благодаря этому Вадика Гобермана удалось спасти.

***

Когда началась война, они находились в Хевроне: до окончания службы оставался всего месяц. В их батальоне были парни с севера, чьи близкие сидели в убежищах, спасаясь от ракетных обстрелов. Парни рвались в бой, но приказа все не было. 890 десантный батальон перебросили на север только 23 июля. В ночь на 24-е они перешли границу.

В ночь на первое августа десантники получили приказ выбить боевиков Хизбаллы из деревни Айта-Шайб. На то, чтобы пройти полтора километра, ушло несколько часов: передвигались медленно, чтобы себя не обнаружить. Зашли в деревню под утро, и сразу завязался бой. Группа, в которой были Миша и Вадик, захватила один из домов и начала отстреливаться. В первые же десять минут погиб доброволец из США Майкл Левин, прибывший в Израиль с началом войны, а командир роты получил ранение в голову. Миша бросил гранату в окно, из которого стреляли, подозвал на помощь гранатометчика, и они начали метать туда одну гранату за другой. На какое-то время стрельба стихла. К Мише подошел замкомроты, заменивший раненого в бою командира, попросил показать, откуда стреляли. Миша повернулся в его сторону, и тут же услышал свист снайперской пули, пролетевшей мимо головы. Так он уцелел в том бою впервые.

Бой продолжался до вечера. С наступлением темноты прибыли вертолеты и вывезли в Израиль 60 раненых и одного погибшего.

К утру десантники получили приказ продвигаться вглубь села и заняли большой дом, куда зашла вся рота. Миша получил приказ захватить соседний дом – тот был лучше, окна не такие большие. Он взял с собой группу из одних «стариков» (эфиоп, трое русских и трое уроженцев страны). Десантники закрепились на втором этаже, но в какой-то момент боевики начали пробивать дом противотанковыми ракетами: и это укрытие оказалась не слишком надежным, но выйти наружу – означало понести большие потери. Здание стояло на главной улице и хорошо простреливалось изо всех ближайших домов, где засели снайперы.

Десантники решили поменять этаж. Миша начал спускаться с гранатометчиком вниз по лестнице, приказав двоим парням прикрывать их сверху. В этот момент раздалась автоматная очередь, и гранатометчику перебило осколком нос. Передавая Мише гранаты одной рукой, второй он зажимал рану, из которой хлестала кровь. Миша забросил две гранаты в окно дома, из которого стреляли, а одну – взорвал у двери, чтобы перекрыть боевикам выход из здания.

Вадик, занимавший позицию в одной из комнат второго этажа, заметил под окном двух боевиков с противотанковой ракетой, выстрелил, а через минуту снова стал с оружием к окну, ожидая, когда боевики придут за трупами, и в этот момент в него попала пуля (вторая с начала боя за деревню: от первой его спас бронежилет). На сей раз Вадика ранили серьезно: пуля пробила легкое и задела позвоночник. Он уже не видел, как боевики пришли забирать трупы и были сражены очередью, которую выпустил по ним Миша. Миша и сам едва бы не убит в той перестрелке: две пули угодили в бронежилет, одна в затвор автомата, четвертая пробила дырку в ремне, на котором он висел. Когда его отбросило назад, и в лицо брызнули осколки горячего железа, он подумал, что ранен. Проверил, вроде, целый, и снова занял прежнюю позицию у окна, где ранили Вадика. Боевики пытались зайти в дом снизу, Миша бросал гранаты вниз, отгоняя их от входа и рискуя обрушить дом. Другого выхода у него не было: если бы противнику удалось проникнуть в здание, они закидали бы гранатами второй этаж, где засели десантники.

В это время Вадик уже находился в безопасном месте, и санитар пытался остановить ему кровь. Входное отверстие было маленьким – туда было достаточно засунуть два пальца и просто держать. А вот на выходе пуля вырвала кусок ткани размером с большое яблоко (позже Миша подобрал его и, протаскав в нагрудном кармане до следующего утра, передал раввину уже в Израиле: у десантников такое правило – они не оставляют на месте боя ничего – даже окровавленных обрывков формы). Санитар заткнул рану в спине Вадика отколотым от стены камнем, предварительно обмотав его стерильным бинтом.

От большой потери крови Вадик терял сознание. Спасти его мог только врач, а он находился в соседнем здании. Пройти эти 20 метров под непрекращающимся огнем было все равно что пробежать по минному полю. Миша скомандовал двум бойцам прикрывать с балкона доктора и сопровождающих его десантников, которые пробирались к ним из соседнего дома. Через 15 минут врач был уже возле Вадика и сразу приступил к операции, чтобы стабилизировать положение раненого. Он потерял слишком много крови – до вечера ждать нельзя, а вывозить под огнем рискованно: могут погибнуть другие. Миша решил: будем вывозить. Вышли на связь, запросили помощь. К приходу танка Миша уже стоял на выходе, а позади него - шестеро «стариков» из его призыва с носилками. «Старики» сами вызвались принять участие в этой опасной операции, не доверив ее новичкам.

Задача была не из простых: надо было каким-то образом еще просунуть носилки с раненым в небольшое круглое отверстие БТР «пума», расположенное наверху – и все это в условиях непрекращающейся стрельбы со всех сторон. К счастью, эвакуация прошла успешно – никто не погиб. Только у Вадика в спешке сломали три ребра, чего он почувствовать уже не мог, поскольку находился без сознания.

Десантники вернулись в дом и продолжили бой, а «пуму» на границе встретил вертолет, который доставил Вадика в больницу «Рамбам». Вместе с раненым в Израиль были доставлены обрывки его окровавленной формы, срезанные доктором во время операции, ботинки, бронежилет и оружие. Как я уже сказала выше: десантники ничего не оставляют на месте боя.

В том бою, растянувшемся на два дня, было убито более четырех десятков боевиков. Для Хизбаллы это было ощутимый удар, а для израильтян – серьезное продвижение по фронту.

Когда десантников вывезли в перерыве между боями на двое суток в Израиль, они тут же поехали в «Рамбам» навестить Вадика. Это случилось через неделю после его ранения. Парни зашли во главе с командиром в больничную палату, предварительно натянув на голову береты, и это было очень сильное зрелище. Вадик, едва пришедший в себя после ранения, не мог сдержать слез: он боялся получить известие о том, что все его товарищи погибли в том бою, а они стояли перед ним на расстоянии вытянутой руки целые и невредимые.

***

Для Миши война закончилась через месяц после объявления о прекращении огня. Еще в течение нескольких недель он совершал рейды на ливанской территории, рискуя напороться на мину или получить случайную пулю от сумасшедшего фанатика. Миша покинул Ливан в числе последних и только тогда смог сказать себе: слава богу, все, конец. Он вышел из боев целым и невредимым, если не считать проблемы со слухом из-за постоянной стрельбы. Тогда Миша еще не знал, что через год получит воинскую награду за рискованную и опасную операцию по спасению тяжелораненого.

Возвращаясь мысленно к тому бою, где был ранен Вадик, Миша снова и снова задавался вопросом: можно ли было всего этого избежать? - и всякий раз отвечал себе, что комната, где ранило Вадика, была очень важна для группы в стратегическом плане: из ее окон можно было вести прямой огонь против боевиков, засевших в доме напротив. Кроме того, если бы Вадик не занял эту позицию, боевики могли залезть в окно и забросать десантников гранатами.

О будущем Миша не думал. На этом этапе он хотел забыть страшные картины войны и просто плыть по течению – куда вынесет. Может быть, пойдет пока учиться на курсы бармена, а там видно будет.

Вадик, в отличие от Миши, хотел продолжить армейскую карьеру, но боялся, что обратно его не возьмут из-за низкого профиля, полученного после тяжелого ранения. Едва выписавшись из больницы, он приступил к тренировкам. В прошлом – сильный каратист, на сей раз он еще увлекся кикбоксингом и бегом.

Вернувшись к мирной жизни, оба испытали большое разочарование, осознав, что никому в Израиле нет никакого дела до тех, кто воевал в Ливане, кто сложил там голову. Люди жили своей обычной жизнью, сидели в кафе, ходили на дискотеки, жили своими мелкими заботами. Десантникам казалось теперь, что самые чистые отношения могут быть только на войне – и все самое светлое и настоящее осталось там, несмотря на кровь и грязь. Они пытались сохранить это в себе и цеплялись друг за друга, как утопающие, чтобы не быть снесенными грязным мутным потоком неизвестно куда.


***

Теперь отмотаем ленту событий назад и попытаемся понять, как Миша шел к своему решению, которое поставило на карту его жизнь и жизнь других десантников ради спасения одного раненого.

Миша мечтал о морских коммандос с момента прибытия в Израиль. И это было не простое мальчишество. Он с одиннадцати лет воспитывался на рассказах деда, участвовашего во второй мировой. Все мужчины в его семье были воинами. И не только мужчины: бабушка тоже воевала и закончила войну аж в самой Японии. Добавим к сему дядю-полковника и кузена – боевого офицера-десантника, прошедшего Чечню. Миша просто не видел для себя иного пути. А после того, как во время теракта в «Дольфи» погибли его друзья, желание попасть в десант только усилилось.

Миша призвался в 2003-м, сумел пройти отбор в морские коммандос, где из 400 претендентов оставляли всего 20. Через неделю пришел неожиданный отказ. Никто не объяснял причин. Это его решительно не устраивало. Он снова прошел отбор – на сей раз в другое спецподразделение, и снова оказался в числе 15 счастливчиков, которые оказались лучшими из двухсот. И снова через неделю пришел отказ. Его словно преследовал злой рок. Эту свою обиду на армию Миша не может забыть до сих пор. Забегая вперед скажу, что после окончания войны ему не раз предлагали остаться в армии, но он говорит себе «слишком поздно» и отвечал решительным отказом.

А тогда, в 2003-м, он пошел в обычный десант. В его отделении из 18 человек «русские» составляли ровно половину, остальные – уроженцы страны и репатрианты из Эфиопии. Сабры научили «русских» и «эфиопов» игре в «шеш-беш», а «русские», в свою очередь, научили тех резаться в «дурака». Никакого деления на «наших» и не «наших» у них в десанте не было: когда постоянно участвуешь в боевых операциях (а они прошли Шхем, Дженин, Бейт-Лехем, Кабатию, Хеврон), каждый парень из твоего отделения становится для тебя братом. Иначе не выжить.

Когда друзья на гражданке спрашивали Мишу: «Что ты чувствуешь во время боя?», он отвечал односложно: «Ничего. Когда я иду в бой, я забываю обо всем, кроме своих ребят, которые дышат в спину. И чувствую адреналин в крови». Позже Вадик скажет мне о Мише: «Если посмотреть на него со стороны – обычный парень, ничего особенного. Но в бою он другой: превращается в кусок металла, сметающий все на своем пути. У него внутри столько силы! При этом не строит из себя строгого командира, никогда не запрет своего солдата на базе на выходные за какую-нибудь провинность, скорее, прикроет его перед вышестоящим начальством. Наше отделение называли в батальоне самым трудным: никто с нами не мог совладать. Могли устроить драку в столовой, взбунтоваться на базе против какого-нибудь сволочного офицера. Но во время операции мы всегда были как один кулак. И все это знали. После второй ливанской командир батальона сказал, что за последние пять лет мы были самыми «безбашенными» на базе, но самыми профессиональным в боевых условиях за последние десять лет».


***

Когда я увидела их в «Азриэли», то в первую минуту даже не поверила, что это именно те парни, десантники, один из которых получил награду, а второй, можно сказать, вернулся с того света. Мне они представлялись совсем иными. Более суровыми, что ли. Со взглядом, который бывает только у тех, кто побывал на войне и кому приходилось убивать. Как им удалось самосохраниться и продолжать жить так, будто ничего этого не было? И возможно ли такое вообще?

Они не испытывали ненависти к противнику, считая себя солдатами, а не убийцами. Так получилось, что каждый воюет за свое. Во время боя ситуация предельно простая: или ты его убьешь, или он убьет твоих товарищей и тебя. Это война, и она не оставляет выбора. Только это очень непросто – застрелить человека на расстоянии десяти шагов, когда ты видишь его лицо. Тот, кто испытывает от подобного удовольствие – просто больной человек, и ему нужен психиатр.

У них и до Ливана было множество боевых операций, где приходилось стрелять и видеть трупы убитых. Но там, на войне, все совсем по-другому. Ты словно находишься внутри фильма с самым напряженным сюжетом, какой только можно представить, разве что там есть картины, которых не увидишь в кино, и очень непросто потом о них забыть, чтобы они не мешали жить.

Когда у тебя на глазах убивают товарища, когда ракета пролетает в метре над твоей головой, а две снайперские пули ударяют в бронежилет, ты уже не можешь остаться тем, кем был до войны, ты перестаешь чего-либо бояться и относишься к жизни гораздо проще, не строя грандиозных планов… После выхода из Ливана Мише долгое время снились сны, где убивают его друзей, которые на самом деле живы, и он просыпался с жутким ощущением. После того, как Миша поехал «гулять» по миру - побывал в Ирландии, Бразилии, слетал на Украину - страшные картины стали постепенно вытесняться из его подсознания.

Они убеждены, что война, при всей ее жестокости, очищает человека от всего мелочного, ненужного. Где еще человек может проверить, что у него есть друзья, которым он могу доверить свою жизнь? На войне - там все настоящее, никакой фальши.

Когда Вадик после ранения снова и снова повторял Мише: «спасибо», тот его сразу обрывал: «Дурак, это тебе спасибо, что выжил. Я бы себе никогда не простил, если бы тебя убило».

На самом деле, спасая Вадика, Миша рисковал и собой, и другими, и принял нелегкое решение. С Вадиком он был в армии с первого дня, и тот был для него как брат, а если есть одна тысячная вероятности, что брата можно спасти, ты будешь его спасать! У них были в тот день и другие раненые, но они могли ждать до ночи. А Вадик ждать не мог – он потерял слишком много крови и просто не дотянул бы до темноты.

…Когда они вернулись с войны и посмотрели на все другими глазами, им вдруг открылась бессмысленность происходящего на гражданке, где другие ищут противника внутри, убивают друг друга в дорожных авариях, на дискотеках, в уличных драках, совершенно забывая о том,  столько противников у Израиля за пределами его границ, и нужно быть едиными, как никогда. Им казалось, что если тех, кто ищет врагов внутри страны послать хотя бы на день туда, где они побывали, они бы ко всему стали относиться иначе. Про пять минут боя можно рассказывать целый год.
Война закончилась, но нужно помнить тех, кто с нее не вернулся и помогать их близким всем, чем только можно. Это делает нас людьми.

Доктор Жизнь

Вот вам еще одна особенность нашей маленькой страны: врачи в Израиле отправляются на войну в защитной форме, с автоматом, и находятся не где-нибудь на периферии главных боев, а на самой что ни на есть передовой. Только в отличие от других бойцов, они должны не стрелять, а спасать тех, кто уже поймал свою пулю или осколок снаряда. И бессмысленно объяснять тем, кто прибыл в Израиль в гости или по другой надобности, почему у нас врачи на передовой. Даже после того, как ты выслушаешь массу вполне логичных вопросов: «У вас что, в стране, перебор с врачами? Для чего же они учились в университетах столько лет - чтобы стоять на линии огня наравне с простыми солдатами?» Все равно им не понять нашей израильской специфики! Ну а сами-то себе мы все способны объяснить?

Доктор Алексей Калганов просто и буднично, безо всякой патетики, рассказывает мне о том, как он спас своего первого солдата. «Я человек простой, в облаках не витаю», - скажет он мне позже.

Это было в 2004-м, в районе Бейт-Лехема. Четверо солдат получили тяжелое ранение. Одному пуля угодила в рот. Доктор Калганов посмотрел - все дыхательные пути разворочены, казалось, что он умер, но пульс еще прощупывался. Алексей быстро вставил раненому тубус в горло, откачал кровь из легких, и парня эвакуировали вместе с другими ранеными. По правде говоря, у Калганов не было сомнений в том, что тот не жилец, а раненый  не только выжил, но полностью восстановился, в отличие от других солдат, которых  в тот день эвакуировали вместе с ним. Все решили какие-то секунды. Ему просто повезло, что рядом оказался не просто врач, а хирург.

Через некоторое время доктор Калганов получил за спасение этого солдата свою первую воинскую награду, чему сперва немало удивился. В Израиле, не как в бывшем СССР, воинские награды дают очень редко - отличившимся в бою, или награждают погибших, посмертно. И вдруг решили дать награду «русскому» врачу, который просто спас одного солдата, и ничего больше. Алексей, репатриировался в 1992-м, еще помнил, как местные газеты писали о том, будто «русские» специалисты, и в том числе врачи, приехали сюда с «купленными» дипломами. И вдруг он получил такую награду!

***

Своего второго солдата доктор Калганов спас во время второй Ливанской войны.  Боевики начали обстрел утром 5 августа. Израильтяне потеряли одного солдата, пятерых ранило, но не тяжело. Но тут противник принялся расстреливать ракетами дом, в котором они укрывались. Доктор Калганов едва успел из него выскочить вместе с другими, и в этот момент снаряд угодил во второй дом, где укрывались еще несколько бойцов. У большинства были легкие ранения, а один парень не успел выскочить вслед за всеми - задохнулся от едкого дыма, быстро распространившегося после взрыва.  Доктор Калганов попытался вставить ему в горло тубус, чтобы восстановить дыхание, и не смог: у того уже успел развиться сильный отек. Тогда он рассек раненому гортань –  обычная хирургическая операция, только в полевых условиях - и вставил трубку прямо в горло. Алексею казалось, что парень уже умер, но тот вдруг задышал. Эвакуировать его под таким шквальным огнем было невозможно – ждали наступления темноты. Ближе к ночи вызвали вертолет и эвакуировали парня с десятком легкораненых. И он выжил.


***

Доктор Калганов выглядит намного моложе своих сорока. Его можно было бы принять за студента, если бы не едва заметная седина в волосах. Он приехал в страну в 1992-м из Челябинска: после мединститута успел три года поработать в «травме» городской больницы. Первый и пока единственный врач в своем роду, Алексей получил свое имя в память о старшем брате отца, погибшем в Брестской крепости в первый день Великой Отественной. Второму дяде повезло больше: всю войну прошел боевым летчиком и вернулся домой целым.

Калганов занял свою нишу в израильской медицине довольно быстро – через пару лет после приезда. С тех пор работает в больнице в Хадере. Хирург-ортопед. Операции – практически каждый день, это не считая консультаций и приема больных. Домой возвращается ближе к ночи. Отпусков практически нет, отдыхает только в субботу и во время резервистских сборов, в которых участвует каждый год в качестве командира медицинского подразделения.

Военврач Калганов со своими санинструкторами спасает на войне раненых, оружие приходится применять только в крайнем случае. Самое страшное для него – жить с ощущением, что ему повезло, он выжил, а того парня уже нет –  убили на его глазах. И потому у него очень тяжелый осадок от второй Ливанской.  Впрочем, от любой войны остается плохой осадок. Что же касается страха - пока в тебя не попала пуля, или осколок снаряда, его нет. На войне ты постоянно испытываешь сильный стресс, но внутри живет странное, ничем не объяснимое, чувство уверенности, что тебя не убьют. Такая своеобразная защитная реакция организма на происходящее. Ему трудно определить, какая картина из тех, что  приходилось видеть на войне, самая страшная. Доктор Калганов ведь не первый год оперирует раненых в больнице, пришивает оторванные конечности. То же самое он делает и на войне, только в полевых условиях. У него нет никакого пост-травматического синдрома. Все аде не мальчик, сорок лет, врач. Труднее привыкнуть ко всему этому солдатам, которым пришли в армию после школы и сразу попали на войну. Те возвращаются назад  совсем другими.

Алексей участвует в резервистских сборах с середины 1990-х, в качестве военврача участвовал во многих боевых операциях, дослужился до капитана. У него до сих пор нет ответа на этот вопрос: почему в израильской армии врачей посылают вместе со всеми на линию огня. Ведь на самом деле наши фельдшеры прекрасно обучены и способны реанимировать тяжелораненого не хуже врача. Для этого не нужно заканчивать медицинский институт. Он не знает, в какой еще армии мира врачей посылают на передовую: это высококвалифицированные специалисты, и в любой стране они очень ценятся. Но, с другой стороны, сознает, что когда ты идешь с солдатами на передовую, они верят в тебя как в бога, им кажется, что если рядом с ними врач – ничего не случится. Калганов никогда не считал раненых, которых, возможно, спас от смерти. Но вот те два солдата, действительно могли умереть, если бы его в тот момент не оказалось рядом: счет шел на минуты, и помочь им мог только опытный хирург. Вообще, это, наверное, нелегкое бремя – постоянно жить с мыслью, что ты обязан жизнью совершенно случайному для тебя человеку. Солдаты, которых он спас, до сих пор испытывают потребность в общении с ним, они никак не могут забыть о том, что вопрос их жизни и смерти решила та самая минута и простая случайность.

Военврач Калганов смотрит на возможность очередной войны немного иначе, чем доктор Калганов на гражданке, поскольку наблюдал за событиями не со стороны, а участвовал в них. И он твердо знает, что Израиль должен выживать несмотря ни на что, и страна с этим справится. К тому же, любую войну при желании можно прекратить. И, наконец, у израильтян хорошая армия. Калганов приходилось видеть на войне тех ребят, которые в обыденной жизни для большинства - просто «продавцы фалафеля». Они отчаянно смелые мужики, ничего не боятся, умеют хорошо воевать, не считая себя при этом героями. Такими они всегда были и такими останутся. Армия сглаживает все различия, которые есть между людьми. Это именно та структура, которая всех объединяет, независимо от национальности, культуры и образования, - сплачивает и дает чувство безопасности.

Что же касается «русских»: казалось бы, выросли в стране, которая после Второй Мировой и не знала больших войн. И отец Калганова, в отличие от живущего в Израиле сына, никогда не приходил домой с автоматом. Он был доцентом на кафедре, преподавал в институте. Парадокс был лишь в том, что в бывшем СССР всех постоянно готовили к войне – на уроках гражданской обороны в школе, на военной кафедре в институте. Выращивали «виртуальных» солдат… Это тоже не прошло бесследно. Во второй Ливанской участвовало много «русских» и все они, включая военврача Калганова, совершенно органично вписывались в общую картину, хотя, в отличие от израильтян, выросли в иных - невоенных реалиях. Для сыновей Алексея, родившихся в Израиле, совершенно привычная картина, что отец приходит иной раз домой с автоматом и в военной форме. Они знают, что он был на войне и получил награды. Растут израильтянами, привычными ко всему, и в том числе к войнам. Вырастут и будут защищать страну, как все. И никто их «в море не сбросит», и никакой серьезной угрозы государству нет. Войны еще будут, это неизбежно, но, по мнению доктора Калганова, уже сама жизнь – это вечная борьба за выживание. Для него трудности всегда были только стимулом, чтобы двигаться дальше.

***

...Военврача Калганова ранило в последний день Ливанской войны, 13 августа. Боевики «Хизбаллы» стреляли по израильским солдатам противотанковыми ракетами с лазерным наведением. Одна из них угодила в дом, где находилась часть подразделения: одного убило, двоих тяжело ранило. Калганов побежал туда. Один солдат получил ранение в голову – он вел себя очень беспокойно, второй не подавал признаков жизни – большой осколок угодил ему прямо в грудь. Доктор бросился к нему, хотел поставить дренажи, чтобы реанимировать, и в этот момент в укрытие угодила еще одна ракета. Прямое попадание. Офицер, который помогал врачу спасать тяжелораненого, был убит на месте. И солдат, стоявший рядом, тоже погиб. Если бы снаряд был фугасный, никто бы не выжил. Но боевики выстрелили противотанковой ракетой: она пробивает броню танка и не предназначена для осколочного поражения противника. Однако в тот момент доктор этого знать не мог. Его просто ослепила вспышка взрыва, и он понял, что умер: ведь если в тебя попала ракета, ты не можешь остаться живым. Но потом вдруг пришел в себя и тут же принялся ощупывать руки-ноги, пытаясь понять, что оторвано, а что цело. Боли не было. В состоянии контузии ты не чувствуешь ничего. Когда доктор понял, что ранение не тяжелое, осколочное, он попытался встать на ноги. Вокруг были убитые, раненые. Его санинструктора, к счастью, не пострадали: в момент взрыва они стояли за спиной своего командира и он заслонил их собой от осколков. Отдав распоряжение быстро перевязывать раненых и уходить, доктор попытался нащупать пульс у того парня, которому оказывал помощь до того, как упала ракета: тот был уже мертв.

Стрельба постепенно стихала. Заканчивался последний день войны, за время которой его отделение потеряло пять человек. Пришел транспорт – всех раненых эвакуировали. Два дня доктор Калганов провел в больнице в Нагарии, а потом его перевезли в Хадеру – в больницу, где он работал с середины 1990-х и откуда был призван на вторую Ливанскую. Осколков было много, но боли он почти не чувствовал: правду говорили раненые, которых ему приходилось лечить, что осколочные ранения, в отличие от проникающих, не такие болезненные. Доктору мешали два крупных осколка, он вытащил их сам - остальные не трогал. Потом позвонил жене и сказал, что война закончилась и с ним все в порядке. Он не стал говорить Илане о ранении, понимая, что ей будет гораздо легче принять подобное известие уже после того, как она увидит его целым, чем услышит о случившемся по телефону.

Вдова

...Иногда бывает так, что прикасаясь к чужой судьбе, вдруг чувствуешь, как она тебя обжигает. При этом неважно, знал ли ты этого человека, или видишь впервые, где он вырос и на каком языке говорит. Так обожгла меня судьба Сарит – молодой матери и вдовы, которых у нас прибавилось после второй Ливанской войны…

Я не знаю, чем занимались в тот день наши военачальники и руководители государства, о чем они думали, как им спалось, был ли у них аппетит, не мучила ли бессонница. Но я знаю, как провел свои последние в его жизни часы летчик Дани Гомез – один из 33 погибших на исходе второй ливанской войны, а точнее, один из 33-х, напрасно принесенных в жертву парней, о которых говорится в отчете комиссии Винограда. Мне рассказала об этом его молодая вдова – Сарит Гомез, которая родила от него сына - единственного ребенка Дани, появившегося на свет после его смерти.

В тот день, 12 августа 2006-го года, Дани проснулся счастливым. Накануне ему сообщили, что он летит в Ливан. Свершилось то, чего он добивался всю войну, вывесив от отчаяния на двери своего командира плакат «Дайте мне летать!» Вылет был назначен на четыре дня. С пятницы в доме гостили друзья: приехали на выходные. Дани был в приподнятом настроении – смеялся, шутил… Время летело незаметно. После обеда все разошлись по комнатам на пару часиков отдохнуть.

Когда Дани уходил, Сарит еще не проснулась. Лишь на секунду выплыла из сна, когда муж на прощанье поцеловал ее со словами: «Я люблю тебя, милая. Береги себя» и снова отключилась. Проснувшись и не увидев рядом с собой Дани, вспомнила – у него же сегодня вылет! - и неожиданно для себя подумала: «Надо было сказать ему, как я люблю его, вдруг это в последний раз…» и тут же испугалась своей мысли.

На исходе шабата, когда друзья уехали, Сарит позвонила Дани на мобильник. Телефон не ответил. Она позвонила в эскадрилью. Ей сказали, что Дани в воздухе. Это был его первый боевой вылет за всю войну, но Сарит почему-то была уверена, что ничего не случится. Они жили на летной базе уже год, и она успела привыкнуть к тому, что ее муж каждое утро уходит на работу в небо, а вечером возвращается - и как все мужчины после трудового дня - идет в душ, а потом садится за стол - ужинать.

Сарит включила телевизор: передавали выпуск новостей. И вдруг она услышала, что на территории Ливана упал израильский вертолет. Сердце нехорошо дернулось, но она сказала себе: «Это другой вертолет. Не тот, на котором Дани…». Выпуск новостей еще не закончился, как в доме начал, не переставая, трезвонить телефон. Сначала позвонили друзья, которые гостили у них в шабат, за ними - родители: «Дани еще не вернулся? Ты звонила ему?» Сарит повторила то, что ей сказали в эскадрилье: Дани в полете. Потом начали звонить родственники других летчиков – спрашивали, известно ли ей что-нибудь о вертолете, который упал? Удалось ли ей поговорить с Дани? Сарит вышла во двор, чтобы заглушить в себе растущую тревогу, и начала развешивать выстиранное белье, но ее вернул в дом очередной телефонный звонок. Снова звонили друзья, гостившие у них в шабат: «Сейчас по радио сообщили, что упал «ясур»». «Ясур» - это был как раз тот тип вертолета, на котором улетел Дани. Раньше он летал на маленьких вертолетах - «Яншуфах», а год назад ему предложили перейти на «Ясуры», чему Дани очень радовался.

Ей было невыносимо находиться внутри дома одной, все валилось из рук… Сарит снова вышла на улицу и тут же столкнулась со знакомым летчиком с их базы, который сообщил, что сегодня в операции участвовали два «ясура», и тот, что упал – из эскадрильи Дани. Сарит заплакала и бросилась в дом – к телефону. Трясущимися руками набрала номер эксадрильи, ей ответил дежурный. «Могу я поговорить с Дани?», - спросила она, пытаясь скрыть волнение. «Он в полете», - сказал дежурный. «С ним все…в порядке?» - выдавила из себя она. - «Да». «Если дежурный сказал мне, что все в порядке, значит, так оно и есть, он ведь все время на связи с летчиками», - подумала Сарит, но ее сердце считало почему-то иначе. Сарит по-прежнему не находила себе места, снова и снова набирала номер Дани. Он не отвечал. В этот момент позвонила мама из Ришона: «Доченька, может быть, я к тебе сейчас приеду? Ты в порядке? Дозвонилась до Дани?» «Он в полете, - ответила Сарит. – Мама, я буду ждать его, во сколько бы он ни вернулся, не пойду спать…». Едва она успела закончить разговор с матерью, позвонила соседка. Сарит сказала ей, что Дани еще не вернулся, и в этот момент в дверь постучали. У нее все внутри похолодело. Их дом, находящийся на территории военной базы, никогда не запирался, и Дани вошел бы без стука. Сарит повесила трубку и пошла к двери. На пороге стояли командир базы, командир эскадрильи, где служил Дани, и врач. Увидев их, она заплакала. «Очень жаль, но это был вертолет Дани, и надеяться не на что, - сказал командир отряда и добавил ужасную фразу – «масок нимхак» (вертолет стерт с лица земли, от него ничего не осталось - автор.). Потом ее спросили, может ли кто-то из родственников сейчас приехать, чтобы побыть с ней. Сарит позвонила матери. Услышав страшную весть, мать зарыдала. Отец перехватил у нее трубку и сказал: «Дочка, держись, мы выезжаем». Через минуту раздался еще один звонок. Подруга спросила, надо ли приезжать. «Да», - ответила Сарит, и та сразу все поняла.

На следующий день Сарит впервые заперла дом и отправилась на «Шиву» в мошав Нахалим, к родителям Дани. Все это время она не слушала новостей и не знала, что война закончилась. Ее волновало лишь одно - чтобы тело мужа поскорее доставили в Израиль.

На месте падения сбитого ракетой вертолета в течение многих часов все было охвачено огнем - туда невозможно было пробиться. Кроме того, на территории Ливана еще шли бои. Едва лесной пожар утих, командир десантников Иуда Унгер начал пробираться со своей группой к обломкам вертолета, чтобы забрать тела. По рации его предупредили, что операция связана с большим риском – группу могут обнаружить, но Иуда решил идти до конца. Когда десантники прибыли на место и увидели страшную картину, некоторые из них не вынесли зрелища, не смогли участвовать в сборе останков, и командир заменил их другими. Тела летчиков – точнее то, что от них осталось, нашли почти сразу. Потом обнаружили тела еще троих членов экипажа, находившихся в задней части вертолета. В ночь с воскресенья на понедельник останки погибших были доставлены на вертолете «Яншуф» в Израиль. Экипаж «Ясура» в том смертельном полете состоял из пяти человек – летчиков Нисана Шалева и Дани Гомеза, механиков Сами Бен-Ама (отца троих детей), Рона Машиаха, чья жена находилась на пятом месяце беременности, и единственной женщины-военнослужащей, погибшей во второй Ливанской войне - Керен Тандлер.

Дани хоронили в мошаве Нехалим, на его похороны пришли тысячи людей. В момент прощания Сарит обняла могилу мужа и сказала: «Я очень люблю тебя, Дани, и буду каждый день молиться за тебя, а ты охраняй нас с сыном с неба».

После Шивы Сарит не вернулась в свой дом на военную базу – поехала жить к родителям в Ришон. 24 ноября 2006 года у нее родился сын. Когда она пришла в себя после родов, окруженная близкими людьми, то ощутила смешанное чувство. С одной стороны, ее переполняла радость – ведь теперь у нее есть сын. Но вместе с тем, в больнице она особенно остро ощущала, как ей не хватает Дани: к другим женщинам приходили счастливые отцы, говорили нежные слова, умилялись, глядя на своих малышей.

Они с мужем не успели выбрать сыну имя, и теперь она мучительно перебирала варианты, пытаясь угадать, какое из имен могло понравиться Дани. В конце концов пришлось созвать всех родственников и принять решение на семейном совете буквально в последний момент накануне брит-милы. Мальчика назвали двойным именем: Авиа-Даниэль. Он был удивительно похож на отца. И чем старше становится, тем более напоминал его и всеми повадками. Сарит вспоминала, как разглядывая изображение плода на снимке, полученном от врача, Дани уже тогда умудрился разглядеть, что сын похож на него, а она даже слегка обиделась: «а от меня у него совсем ничего нет?»

Через полгода Сарит почувствовала, что у нее уже достаточно сил, чтобы вернуться в свой дом, порог которого она не переступала с того трагического дня. Для начала Сарит переставила в нем всю мебель. И так она переставляла ее восемь раз, пока все вещи не вернулись на свои места: все-таки вариант, на котором они когда-то остановились с Дани, был самым оптимальным. Сарит не могла заставить себя прикоснуться к вещам погибшего мужа. Одежда, которую он снял с себя в ванной и повесил на крючок в последний день, когда принимал душ перед полетом, и по сей день висит на том же месте, хотя прошло уже полтора года. Все рубашки и брюки мужа по-прежнему в шкафу, на своих местах.

Сарит вспоминала, как они познакомились с Дани. Она тогда училась на юридическом в Бар-Илане, он служил в военной части. В тот день подруга предложила ей приехать в Тель-Авиве, и в последний момент неожиданно сообщила, что пригласила на прогулку еще двух знакомых парней. В первый момент Сарит возмутилась: «Зачем? Давай лучше погуляем с тобой по Шенкин одни, походим по магазинам…». «Извини, но ребята уже по дороге в Тель-Авив», - ответила подруга. Делать было нечего – пришлось согласиться.

Дани понравился Сарит с первой минуты. Этот парень был очень хорош собой, у него была чудесная улыбка и отменное чувство юмора. Неожиданно для себя Сарит мысленно связала свое имя и его, ей показалось, что они хорошо звучат вместе. Пожалуй, она могла бы даже выйти замуж за этого парня… Но Сарит чувствовала, что Дани не слишком в ней заинтересован. Правда, он улыбается ей, что-то рассказывает, но…и только. Сарит решила взять инициативу в свои руки. Они стали встречаться, а через два месяца Дани неожиданно сказал, что вряд ли у них что-нибудь получится, и он не хочет невольно причинить ей боль… Неделю они не виделись, а потом Дани неожиданно позвонил и сказал: «Давай все-таки попробуем дать этому шанс». С этой минуты все пошло по-другому. Они все больше и больше нуждались друг в друге… Через год и четыре месяца состоялась свадьба. Первое время молодожены жили в Гиват-Шмуэль, а после того, как Дани получил новое назначение, перебрались на военную базу в Тель-Ноф.

…Еще она думала о том, что каким-то непостижимым образом самые радостные и самые тяжелые события в ее жизни связались с одним летним месяцем: в августе она родилась, в августе пошла под хупу, в августе потеряла мужа…

Иногда Сарит спрашивала себя: «А как бы я повела себя, если бы знала, что все кончится так ужасно?…» Она вспоминала, как радовалась вместе с Дани в тот день, когда его включили, наконец, в состав экипажа, вылетающего в Ливан. Он так этого ждал, так добивался, был так счастлив, что все-же добился...
Нет, она не смогла бы удержать его, но в те последние часы, что он был дома, не отошла бы от него ни на минуту и повторяла бы, как она его любит и будет молиться за него.

Тяжело растить ребенка, когда в тебе живет большая печаль. С тех пор, как погиб Дани, не было ни дня, чтобы Сарит не думала о нем, не ощущала с той же остротой, как и в момент рождения сына, как ей не хватает мужа. Боль настолько глубоко проросла в ней, что стала частью ее самой. Но Авиа-Даниэль не должен этого почувствовать – пусть он растет в веселом, полном радости доме. Когда-то они договаривались с Дани, что он будет воспитывать сына по-мужски, в границах разумной строгости, а она, напротив, будет баловать малыша и потакать его маленьким прихотям. По идее, ей бы теперь не мешало быть чуть построже, ведь мальчик растет без отца, но у Сарит это плохо получалось. Она разрешала сыну все – устраивать в доме балаган и есть столько сладостей, сколько он захочет. Мальчишку переполняла та же бьющая через край энергия, что отличала и его отца – как она могла остановить этот тайфун? Дело доходило до того, что на строгий окрик – «Сейчас же иди ко мне!», маленький Авиа-Даниэль реагировал прямо противоположным образом, убегая во всю прыть, или затевая с матерью игры в прятки.

Едва сын достиг сознательного возраста, она показала ему фотографию Дани и начала рассказывать ему о том, как отец его очень любит, хотя и живет высоко, на небе, где у него есть невидимый вертолет и много друзей.

…Просыпаясь по утрам, перед тем, как идти в садик, Ави-Даниэль подходит к портрету отца, здороваясь с ним и целуя его. Он уже понимает, что его папа необыкновенный, не как у других детей, и он никогда его не увидит, но Ави-Даниэль знает главное – папа его очень любит и он всегда рядом.

***

…На вид Сарит совсем девчонка – тоненькая, хрупкая, быстрая, хотя еще уже 27, у нее две академические степени, и она работает в суде адвокатом. Ее сын растет счастливым, ничем не обделенным ребенком. Он знает, что мама любит его здесь, на земле, папа любит его на небе, а еще есть бабушки и дедушки, которые души в нем не чают. Авиа-Даниэль – единственное, что у семьи  осталось от Дани. Сарит не хочет, чтобы ее  сын когда-нибудь догадался, о том, как ей трудно бывает по ночам, как мучительны для нее воспоминания и одиночество. Для того, чтобы это понять, надо знать, каким человеком был Дани. Она убеждена, что из него бы получился замечательный отец – он был таким добрым, веселым, открытым. У него было столько друзей – они до сих пор без конца о нем говорят, вспоминают его шутки, розыгрыши…Многие из них остались  друзьями Сарит, поддерживают все это время, но разве они могут заменить ей ее семью, Дани? Это очень нелегко – растить сына одной. Сарит надеется, что соберется с силами и уедет отсюда. Ей все тяжелее оставаться на военной базе, где все напоминает о том страшном дне и где Сарит окружают молодые счастливые семьи летчиков, живущие по соседству. Нет, она никому не завидует. У каждого своя судьба. Просто прошлое держит ее  как в тисках. Никто не знает, что происходило с экипажем – связь с вертолетом прервалась в момент поражения ракетой. Сарит хочется думать,  что все произошло мгновенно и Дани не мучился…Первое время после его гибели она думала только об этом, а по прошествии времени начала спрашивать, что-то узнавать, и ей открылась ужасная картина: 33 человека, и в том числе Дани погибли напрасно. Когда до Сарит дошло, что в момент обсуждения резолюции ООН уже не было никакой необходимости отправлять ее мужа и других ребят из его экипажа в Ливан, она написала письмо в комиссию Винограда, потом встретилась с ее представителями и сказала все, что она думает по этому поводу. После того, как был обнародован отчет комиссии, Сарит узнала об ужасных провалах, вызванных безответственными решениями и неправильными действиями руководства. И при этом действующий премьер-министр Ольмерт еще пытается всех убедить, что выводы комиссии не так ужасны, и, если придется снова воевать, он готов извлечь уроки из всех ошибок, которые были допущены. Она бы не хотела когда-нибудь увидеть, как он попытается это сделать за счет других солдат. Сарит растеряна и не знает, что делать. Она не представляет, как можно уберечь своих близких от всего этого…У нее растет сын. Дани хотел, чтобы он тоже стал военным летчиком...

Охотник, или жизнь в тени

Раствориться среди чужих. Ходить по краю. Делать ради спасения жизни израильтян то, чего не сделает никто другой... Отслужив двадцать лет в полицейском спецподразделении «мистаарвим» («псевдоарабы») подполковник Яаков Берман, отмеченный двумя высокими наградами «За храбрость» и «За мужество», вышел из тени, возглавив полицию Реховота и окрестностей с территорией ответственности в 227 квадратных километров. В свой новый кабинет он принес из прошлой жизни фотографию друга, погибшего в одной из операций, и клинки, подаренные товарищами по оружию.

Искусство выживания в условиях тотальной абсорбции

Так с чего же начать рассказ о нем? С того, что он родился в Москве, в обычной интеллигентной семье? Тем более, что он и сам говорит об этом так: «Ничего особенного, папа – инженер, мама – экономист...». Потом, правда, добавляет: «Но наша семья была еврейской, и мы всегда об этом помнили. Родственники мамы погибли в Бабьем Яру. Папа начал учить иврит еще в Москве».

Или начать с того, что он оставил в Москве, уезжая в Израиль с аттестатом об окончании средней школы? Конечно же, первую любовь, чистую и трепетную, как это бывает только в 16 лет, а так же друзей-товарищей по школе и двору. Но связь с ними оборвалась навсегда. А от первой любви осталось лишь воспоминание. Побывав в разных странах, Яаков никогда больше не возвращался в Россию и не испытывал ностальгии по бывшей родине.

А, может начать рассказ с того, как он обживался в Израиле? Но и здесь нам не найти красивого сюжета, «американской мечты» на израильский лад. Обычная «олимовская» жизнь, чехарда съемных квартир, случайные заработки, потеря социального статуса. Ульпан Яаков бросит через пару недель, устав от унылых «олимовских» разговоров о неустроенности, и пойдет работать. «Моим первым словом на иврите было слово «мататэ» (метла), - вспомнит он спустя двадцать лет. Впрочем, о своем выборе ни старшие Берманы, ни их единственный сын не пожалеют никогда. Израиль – это дом. Единственный настоящий еврейский дом. «В России у меня ничего подобного не было и не могло быть», - скажет Яаков.

Вот с чего, пожалуй, стоит начать: Яаков живет ожиданием армейского призыва. Он вовсе не собирается служить по правду единственного в семье ребенка - поблизости от дома и в обычных войсках. И вся его дальнейшая история берет начало именно из этой точки. На призывном пункте, не вполне еще владея еще ивритом, Яаков предъявит ультиматум: «Или боевые войска, или не тратьте мое время», а его отправят в армейский ульпан. Опять же из-за слабого иврита он не вполне даже поймет, куда попал, а узнав от старослужащих, что самое крутое в армии - это «сайерет маткаль» (спецподразделение генштаба), заявит командирам: «Хочу туда!». Ему ответят: «Это навряд ли. А чего ты, парень, собственно говоря, хочешь?» - «Служить по максимуму!» - «Тогда тебе туда», - и укажут на автобусы «мишмар ха-гвуль» (пограничные войска).

Теперь самое время вспомнить, что дело происходит в 1993-м году, во время первой интифады. На границе не спокойно, в теленовостях то и дело - сюжеты об очередных столкновениях и джипы пограничников. У Яакова ощущение, что его место – там, и он без малейшего колебания отправляется к автобусам «мишмар ха-гвуль». С этого места в его судьбе обозначивается новый поворот. И мы погружаемся в историю человека, двадцать лет находившегося в тени, чье подлинное имя никогда не упоминалось в СМИ, разве что - лаконичное прозвище «цаяд» (охотник).

Жесткий отбор

Итак, он определился и проходит курс молодого бойца на базе МАГАВа, замечая, что там периодически возникают люди в гражданской одежде, к которым старослужащие относятся с пиитетом. Незнакомцы небриты и нестрижены. У них другое оружие, да и машины отличаются от тех, что у пограничников. Узнав, что речь идет о «псевдоарабах», борющихся с террором на территории противника, Яаков решает стать одним из них. Он вовсе не уверен в том, что его возьмут, и не только из-за ашкеназской внешности и слабого иврита, но и по более веской причине: доверят ли секреты безопасности страны парню, прибывшему из Советского Союза всего полтора года назад? И все же после окончания курса молодого бойца Яаков просит направить его в спецподразделение «мистаарвим» и неожиданно получает разрешение участвовать в отборе на выносливость. Трое суток изнурительных марш-бросков... А что у Яакова в прошлой жизни? Спортзал, занятия акробатикой, он не мастер спорта и даже не кандидат в мастера. В общем, ничего сверх, и в конце испытаний от нестерпимой боли в руках и плечах он уже с трудом натягивает на себя форменную рубашку, но зато получает в награду известие: прошел! Впрочем, ничего удивительного. Ведь кроме физической силы есть еще сила внутренняя. И, вероятно, она угадывалась в нем уже тогда. У командиров спецназа глаз наметанный: они безошибочно определят, кто из новобранцев чего стоит.

Впрочем, до окончательной победы еще далеко. Прошедшим отбор предстоит еще курс интенсивной подготовки, о подробностях которой умолчим. В пограничный супер-клуб настоящих мужчин попасть невероятно сложно: что ни день – отчисляют очередного кандидата, в итоге от набора остается только треть. И в том числе - один «русский». Яаков Берман.

Тут я вынуждена пояснить, что речь идет о спецподразделении пограничных войск, существующем с 1987-го года. Оно создавалось с целью антитеррористической деятельности на территории противников Израиля, где бойцы действуют, маскируясь под местных жителей, и владеют всеми навыками, позволяющими им растворяться в толпе, а так же специальными средствами для проведения «ювелирных» операций по обезвреживанию и ликвидации лидеров боевых группировок и особоопасных террористов. И здесь важен не только результат, но и психологическое воздействие, которое они оказывают на врагов Израиля. Те понимают: «псевдоарабы» где-то рядом и рано или поздно доберутся до каждого из них, и это лишь вопрос времени.

Перемена участи

И кто теперь разберет, есть ли в этом некий высший смысл, или простая случайность, но Яаков Берман не раз предпримет попытку выйти из тени и заняться обычным делом. Однако, судьба распорядится иначе.
Итак, он попадает в спецподразделение в конце 1993-го. В то время там служит еще один «русский» - из предыдущего набора, но, в отличие от Яакова, уже собирается на гражданку. До соглашений в Осло еще не меньше двух лет, в Израиле интифада, но все осложняется еще и тем, что отчаянные ребята переживают гибель своего командира, погибшего в одной из операций.

«Псевдоарабы» - микромодель Израиля, здесь представители почти всех общин. Яаков впитывает в себя все, чем богата эта земля. Превращение вчерашнего московского мальчика в настоящего израильтянина происходит с космической скоростью еще и потому, что день в «мистаарвим» идет за два, и никогда не знаешь, кто вернется на базу после очередной операции, а кто нет.

А что же родители? Прожившие в СССР немалую часть жизни, они не задают лишних вопросов, и особенно, если это касается безопасности страны. Поначалу, конечно, недоумевают: как сыну позволяют в армии ходить с неуставной щетиной и не стричь волосы? Ну а он о себе, понятное дело, лишнего не рассказывает: к чему волновать близких?

Три года армейской службы подходят к концу. Пора на гражданку. Родители считают, что у сына должно быть высшее образование, он и сам к этому стремится. Забегая вперед скажу, что впоследствии Яаков получит не одну, а целых три ученых степени, продолжая служить в «мистаарвим». Потому что делать все по максимуму – его главный жизненный принцип.

А теперь снова вернемся в 1996-й: после соглашений в Осло воцаряется относительное затишье. Работа у «мистаарвим» есть всегда, но адреналин постепенно уходит, и появляется ощущение рутины. Яаков решает не тратить свое время: пора уходить! Но неожиданно начинается операция, продолжающаяся несколько месяцев, где он очень нужен. Так он становится сверхсрочником. Время, между тем, идет, и вот уже Яаков собирается на гражданку в очередной раз, но тут командир отправляет его на офицерские курсы. Яаков в раздумьях: вообще-то он привык принимать для себя решения сам, однако, приказ есть приказ. После окончания курсов он возглавляет группу «мистаарвим». Проходят еще два года. И снова - знакомое ощущение рутины и мысли о демобилизации. Но тут приходит 2000-й год, а с ним интифада, и Яаков вдруг понимает: все, что они делали в «мистааврим» до сих пор на протяжении семи лет, было лишь подготовкой к этим событиям. Его затягивает в новые реалии как в водоворот. В 2002-м Яаков уже командует ротой. В том же году в одной из операций погибает его друг Патрик. Большей потери в его жизни не было, и она невосполнима...

В 2006-м Яаков получает новое назначение, теперь он командир части «мистаарвим», работающей в Восточном Иерусалиме и его окрестностях. За четыре года он в ней все кардинально перестраивает, меняя тактику действия групп, после чего снова возвращается в свою часть, где когда-то начинал служить бойцом, но уже в звании подполковника и становится ее командиром. Теперь Яаков сам разрабатывает операции и решает, на каком участке ему быть, когда и зачем.

Родители узнают о том, чем единственный сын занимался все эти годы, начиная с 1993-го, лишь двенадцать лет спустя, когда их пригласят на церемонию вручения ему высокой воинской награды «За мужество», которой в последний раз в Израиле награждали четверть века назад участника Первой Ливанской Войны. Добавим к сему, что высокую награду полиции «За храбрость» он получил еще раньше.

Он никогда не решится рассказать родителям о том, что пережил в 2004-м году в схватке с главой исламского джихада, когда шел по самому краю, - зато извлечет из случившегося профессиональный урок, научив свою группу избегать подобных рисков. А еще он запомнит на всю жизнь ощущение, которое испытал тогда, в 2004-м: все человеческие сомнения исчезают на границе, разделяющей жизнь и смерть.

Территория ответственности

Всему есть цена. И у тяжелой мужской профессии есть свои издержки, когда очень трудно совмещать работу и семью. В 2008-м Яаков переживет развод, заново обретя детей и разглядев, наконец, красоту окружающего мира, мимо которого мчался на большой скорости с тех пор, как попал в «мистаарвим».

- Если бы не развод, я бы до конца жизни не понял, что значат для меня дети, которых прежде не видел месяцами, живя среди чужих. Я вдруг стал замечать вещи, которых прежде не видел, полюбил природу, горы... Может быть, это испытание было дано такому трудоголику, как я, не случайно? – задумчиво произносит он. – Я пытаюсь жить осознанно, анализирую все, что происходит в моей жизни и профессии, читаю «знаки» судьбы и прохожу свои уроки. Я очень признателен своим ребятам, без которых ничего бы не смог сделать. Мы были командой в полном смысле этого слова. Они были частью меня, а я – их. Иногда я был очень жестким командиром, но они понимали, что иначе нельзя.

Он ушел из «мистарвим» спустя двадцать лет, когда понял, что достиг в этой области своей профессиональной вершины и полностью себя реализовал. Тратить время на рутину человеку, живущему с ощущением включенного счетчика, не хотелось. В 39 лет полковник Берман возглавил полицию Реховота и стал первым представителем большой алии в этой должности. Когда-то он отвечал за безопасность нескольких человек, потом их стало несколько десятков, а сейчас территория ответственности Яакова Бермана - 227 квадратныхкилометров и  благополучие 250 тысяч живущих в Реховоте и его окрестностях. Полковник  не любит рассуждать о том, что ему мешает в других, предпочитая говорить о достоинствах людей:  «Я люблю людей благородных и безошибочно замечаю эту черту в других и ценю ее не меньше, чем способность людей быть настоящими, которые не прячутся за масками, говорят то, что думают, а не то, чего хотят услышать другие. Люблю людей профессиональных, неважно, в какой области - когда они что-то делают мастерски..».

...Я смотрю на присланную Яаковом детскую фотографию, где он снят в матроске и с игрушечным автоматом в руке, и думаю: неисповедимы пути судьбы... И еще я думаю о том, что встречи с такими людьми укрепляют мою веру в человечество и надежду на лучшие для Израиля времена.

Была у солдата «мать»

Сначала они услышали «бум», потом будто по стенам застучали мелкие камешки. Все заволокло пылью. «Я ранен!» — закричал Хамуз. Карасенти бросился к нему. Матари почувствовал, что ногу свело судорогой. Из семи человек, находившихся в тот момент в комнате, ранило их троих. В последний день резервистских сборов! Когда именно они — Хамуз, Карасенти и Матари — должны были «сворачивать» базу и отправлять солдат домой. Следом за первым фугасом от палестинцев прилетел второй «подарок», упавший неподалеку от столовой. К счастью, людей там не было.

Полгода спустя. У Хамуза до сих пор в ноге осколок. Железяка сидит глубоко: чтобы удалить ее, нужна серьезная операция. Карасенти стал хуже слышать, правда, рана на бедре давно затянулась. У Матари благополучно извлекли осколок из икры.

Они появились передо мной, как и было оговорено, минута в минуту. А друг с другом встретились на два часа раньш. К счастью, Карасенти не застрял в пробках, хоть и добирался аж из Кирьят-Аты. Мужчины уселись в городском парке и первым делом извлекли из сумки маленький примус и джезву, отдавая дань многолетней армейской традиции. («Однажды Хамуз и Матари решили меня навестить. Зашли в гостиную, расположились на ковре, вытащили примус. Моя жена уже привыкла. А за столом мы кофе пьем только поодиночке», — скажет мне позже Карасенти.) Распивая в парке дымящийся кофе, вспомнили последние сборы. «Как этот парень, забыл его фамилию, — начал Матари, — уговаривал тогда Йоси: «Поехали ко мне домой после сборов», а тот ему: «Что я у тебя забыл?» А парень в ответ: «Я обещал детям привезти настоящую обезьяну». Все захохотали, вспомнив поросшие волосом уши Йоси. Потом вспомнили другой случай, как они специально вырядились, чтобы поднять настроение усталым солдатам, возвращавшимся с поста на базу под проливным дождем. Когда те вошли в столовую, промокшие до нитки, они увидели стол с дымящейся едой и троицу, одетую в белые поварские колпаки и...кальсоны. Напоследок всплыла в памяти еще одна история: в Газе бой, пальба. Десантники стреляют из укрытия. Ротный командир, не отводя глаз от прицела, машинально фиксирует все, что происходит рядом. «Солдат, а ты что не стреляешь?» — стучит он рукой по мешку с песком, приняв его за солдатскую голову. Насмеявшись вдоволь, ровно в пять троица поднялась и поехала на встречу со мной.

— Мы — треугольник, жесткая конструкция, — скажут они мне позже. — Убери у треугольника одну из сторон, и все рассыплется.

Потому и выбирали так долго день встречи. Чтобы приехать смогли все.

Матари — 36 лет, он обязан ходить на сборы. Ну а зачем это Хамузу в его 53? Или Карасенти, которому уже 45? У Хамуза — свое дело: фирма, поставляющая оффисное оборудование. Карасенти — директор одного из заводов пищевой компании. Матари — заместитель генерального директора дочерней фирмы крупного предприятия.  У Хамуза и Матари — по двое детей, у Карасенти — четверо. Кажется, забот хватает. Но тем не менее эти солидные отцы семейств, как мальчишки, с трепетом ждут дня, когда снова напялят на себя защитную форму, возьмут в руки оружие и станут называть друг друга не по имени, а по армейским кличкам. Кстати, а знает ли вообще кто-либо в роте их имена? Конечно, нет! -  Только по фамилиям, которые по сути уже давно превратились в армейские клички.

Впрочем, как раз у Хамуза настоящая фамилия — Хамед. Хамуз — это имя его отца, уроженца Сирии, который тоже в свое время отслужил в израильской армии. У Карасенти — два брата-погодка, все прошли через десант примерно в одно и то же время. Матари — единственный десантник в семье. Родители долго сопротивлялись тому, чтобы их сын служил в боевых войсках, но Юваль твердо стоял на своем и в конце концов добился чего хотел.

Ицхак Хамед — самый «старый» не только в роте, но и во всем батальоне. Его первые резервистские сборы, совпавшие с Войной Судного дня, растянулись на целых полгода. Там Хамуз, кстати, познакомился с «батей» — так называли десантники Ицхака Бакиша, тогдашнего «расапа» (ответственного за обеспечение роты всем необходимым). Это была личность! Бойцы идут в гору, кое-кто уже«спекся», а «батя», который вдвое старше всех, в хорошем темпе несется впереди с 30-килограммовой поклажей на плечах.

Некоторые считают, что три недели резервистских сборов — это много… Когда-то резервистов призывали на 70 дней, и это считалось в порядке вещей. Правда, время было другое, современная армии с ее высокими технологиями уже не нуждается в таком большом количество людей. Но и мотивация была иной. Если кто-то из родившихся в 1948-м году в 1973-м не шел на сборы, на него смотрели как на изгоя. Ну а для новобранца получить «21-й профиль» тогда означало распрощаться с мечтой о государственной службе, водительских правах и прочем. Сегодня это уже не так.

Похоже, что эта троица из армейской элиты. В прошлом все они десантники. Хамуз совершил около четырех десятков учебных прыжков, Карасенти и Матари — чуть меньше. А теперь все трое - «расапы» (старшие ротные сержанты, на которых держится жизнеобеспечение роты десантников).

У роты есть командир, но без этой троицы он как машина без бензина. Потому что хороший «расап» - он солдату как отец и мать. Заботиться о том, чтобы солдат был сыт и не мерз на посту.

...Я рассмеялась, представив, как эта троица обходит посты и кормит дюжих десантников с ложечки манной кашей... Однако моя гипербола на самом деле недалека от действительности. Однажды троица подняла на ноги руководство базы, обнаружив, что один из солдат мерзнет — зима, а на посту нет печки. Они предъявили ультиматум: или завтра же туда проводят электричество, или им мы обратимся в вышестоящие инстанции. К обеду печка была. Другой раз далеко за полночь вдруг пошел сильный дождь: «расапы» туг же спохватились, сели в машину и стали развозить солдатам, несущим караул на дальних постах, теплые куртки и термосы с горячим кофе. Еще было такое: как-то в роту не завезли в достаточном количестве продукты. Сержанты перекрыли дорогу армейскому грузовику, ехавшему своим маршрутом, и потребовали, чтобы тот отправился за продовольствием.

А как они готовятся к сборам! Списки необходимого составляются загодя — месяца за два. Потом начинаются звонки по инстанциям — приходит время подключить связи, которые у хорошего «расапа» завязываются в течение нескольких лет. Один кибуц ежегодно жертвует десантникам свежую рыбу, другой — чеснок и так далее. К первому дню сборов машина «расапа» напоминает скатерть-самобранку, чего в ней только нет — начиная от деликатесов и спальных мешков на гагачьем пуху до компьютерных игр (чтобы «ребята не скучали в свободное время»). Тут же армейское снаряжение. Если «расап» получает по связи сообщение о проникновении на израильскую территорию подозрительных лиц, у него в машине есть все дня того, чтобы незамедлительно развернуть блокпост. И в бой «расапы» идут в числе первых. Хамуз участвовал в двух крупных кампаниях — Войне Судного дня и Первой ливанской. Карасенти — в Первой Ливанской. Матари мобилизовался в армию позже, в 1987-м: на его долю выпала интифада и операции в Газе.

Карасенти не забудет, как израильтяне брали Сидон. В боях за него погибли двое парней изо его роты. Утром, после того как Сидон пал, из одного здания навстречу десантникам вышли дети лет семи с поднятыми руками. У Карасенти сердце оборвалось: перед глазами сразу возник известный снимок периода Катастрофы, где запечатлен маленький мальчик с поднятыми руками. Парни из  его роты тоже были в шоке: они бросились к детям, стали их успокаивать и совать в руки шоколад, вытаскивая его из карманов своих курток.

…Однажды Карасенти, проснувшись, увидел на экране мобильника много пропущенных звонков, и все от Хамуза. Он тут же набрал его номер: «Что случилось?» — «У ребят ужасное настроение. Сегодня убили одного из наших солдат...» Хамуз не сказал ему: «Приезжай», но этого и не требовалось. Карасенти тут же все бросил и помчался на север. Вместе с Хамузом он отправился в ближайший кибуц и пригнал оттуда трактор. Сержанты установили погибшему парню обелиск — на том месте, где это случилось. Съездили за цветами, провели траурную церемонию. В тот момент все они были вместе, занимались одним делом, и это немного снимало напряжение. Только боль, она никуда не уходит, остается. Особенно если ты знал погибшего, ел с ним за одним столом, спал в одной палатке, участвовал в одной операции.

…Как-то Хамузу попалась на глаза заметка о голодающем солдате, и он был просто вне себя. В армии достаточно еды, и такого не должно быть! Очевидно, в той части, где подобное случилось, некудышный «расап». Хамуз помнил,  как однажды столкнулся с равнодушным «расапом» на своих первых резервистских сборах в 1973-м году. После того, как его сменил «батя»,  Хамуз в полной мере почувствовал разницу. Когда в армии заботятся о солдатском быте, в роте совсем другая атмосфера. Неважно, кто ты на гражданке — адвокат или студент. «Русский», «эфиоп», репатриант, или родился здесь — какое это имеет значение? На сборах все равны, носят одинаковую форму и должны помогать друг другу.

Карасенти не забудет, как однажды на сборы явился резервист и пожаловался, что едва наскреб деньги на дорогу: семья на грани нищеты. Это повергло троицу в шок, «расапы» задумались, как помочь своему товарищу. Под вечер поставили в неприметном месте коробку с надписью: «Ребята, семья одного из нас испытывает денежные затруднения. Надо помочь». В результате собрали несколько тысяч. Попутно запаслись на кухне продуктами и отвезли по адресу того парня, оставив их на пороге, чтобы не смущать его семью.

Карасенти, у которого сын служит в десанте, хотел бы, чтобы и для него «расап» разбился в лепешку и раздобыл зимой спальный мешок на гагачьем пуху.

А теперь о том, как самый младший из троицы - Матари впервые встретился на сборах с Хамузом и Карасентией. Ему сказали, что «расапам» нужно помочь в одном деле. Матари зашел к ним в комнату и увидел, как эти двое сидят за столом и аппетитно уплетают арбуз с белым сыром. Они пригласили его присоединиться к трапезе. Попутно вспоминали забавные случаи из армейской жизни и смеялись. Матари понял, что попал в правильное место, а те, в свою очередь, решили, что он им подходит, поскольку чувство юмора есть, аппетит хороший, и решили его от себя не отпускать: так Матари стал в роте третьим «расапом».

Как долго они собираетесь участвовать еще в резервистских сборах? Пока армия будет в них нуждаться. Чтобы у читателя не сложилось впечатления, что сборы — это нечто вроде армейского цирка, следует уточнить: на самом деле работа очень непростая и ночи без сна («расап» ложится спать позже всех и раньше всех встает). А еще это большой кусок их жизни, назовите как угодно — мужской клуб, воинское братство, настоящие друзья. Не случайно, самый радостный день для них — это первый день сборов, самый грустный — последний, когда надо снять форму и разойтись по домам. Вспомните свое ощущение, когда возвращаетесь из Эйлата после проведенного там отпуска. Прилив энергии, хорошее настроение….Для них сборы в определенном смысле нечто вроде Эйлата -  выдергивают из рутины. И еще они выполняют чисто мужскую работу, встречают своих лучших друзей, устраивают друг другу розыгрыши, вспоминают смешные истории. В общем,  совсем нескучная жизнь. Что же касается роты, обеспечением которой они занимаются по долгу службы, то важнее всего для низ услышать от солдат в последний день сборов одно словечко: «Сабаба!» (как здорово — сленг.) Ведь что обычно вспоминает тот, кто возвращается домой со сборов? Не то, как и где он стрелял, а то, как его кормили и как ему спалось. Вот они и стараются сделать все для того, чтобы у каждого в их роте — не важно, «старичка» он или новенького было ощущение, что он попал в правильное и душевное место.


Неравный бой

Наверное, проще всего было бы написать: «Вот он, герой, завязал бой с тремя террористами. Уже будучи тяжело раненым, насквозь прошитый пятью пулями, убил одного из них, а второго, возможно ранил. Да еще успел позвонить другу, чтобы сообщить о терракте! Откуда эти хладнокровие, выдержка, когда тебя убивают, откуда это точность стрельбы?»

Но что-то не выстраивается накатанный сюжет, да и сам герой твердит, что он вовсе не герой, а его любимая женщина уже готова послать назойливых телевизионщиков к такой-то матери с их глупым вопросом: «Как вы относитесь к тому, что ваш друг герой?» И уж совсем не стыкуется со всей этой историей бравурный конец типа: «Так на его месте поступил бы каждый из нас. Это наша земля, другой у нас нет».

Ключ истории в том, как он, наш герой, а пора бы уже и назвать его - житель Карней Шомрона Виталий Бинус ее рассказывает. Главное - не пропустить деталей. Итак, он едет где-то в районе четырех пополудни по «территориям», управляя «Пежо» одной рукой: вторая покоится на сиденье, в ней - пистолет с затвором на взводе, в малом барабане 17 пуль («так он начал ездить по территориям с начала интифады»). На встречную полосу выезжает с обочины черный джип «Исузу» с желтыми номерами - он движется со стороны Туль-Карема, дорога в который блокирована израильской армией. Когда расстояние между джипом и «Пежо» сокращается до 30 метров, крышка верхнего люка джипа открывается, оттуда показывается некто и тут же открывает огонь из длинноствольного автомата «галиль» (стрельба из этого вида оружия на расстоянии в 30 метров - это практически расстрел. Обшивка «Пежо» прострочена пулями (позже военные эксперты насчитают в кузове 28 отверстий). Виталий ощущает сильный толчок в грудь, резкую боль и разливающуюся по телу слабость. Он оседает на соседнее сиденье, не выпуская из рук оружия. В джипе слева открывается дверь и из нее показывается второй стрелок. Виталий открывает по нему огонь на поражение. Он не видит, как тот падает замертво, потому что тут же переводит дуло на затемненные стекла джипа со стороны водителя и всаживает в них несколько пуль. Но есть еще третий, который в этот момент возобновляет стрельбу из верхнего люка джипа. Виталий чувствует, как в его грудь входят очередные пули. Руки уже не слушаются - он не в состоянии нажать курок. Террорист выходит из джипа, приближается к «Пежо», стреляет два раза в упор в спину Виталия (позже в его джинсовой куртке насчитают 14 дырок), забирает его пистолет и уезжает. Виталий последним усилием нажимает на пелефоне кнопку вызова своего друга - Йоси. Перед долгим провалом в забытье он еще раз приходит себя уже в машине «скорой»: «Я в самом деле живой?» - спрашивает он спасателей.

Как видим, это был настоящий бой. Правда, неравный - трое против одного. Но этот один был профессиональнее тех троих.

Итак, он профессионал. Это не подлежит сомнению. На его теле четыре отметины от предыдущих ранений: трех ударов ножом и одной пули (бронежилет не спас: били из винтовочного обреза на близком расстоянии). Мастер спорта по стрельбе. Капитан милиции, проработавший в уголовном розыске девять лет (очередное, майорское звание должны были присвоить в 1988-м, но он неожиданно уволился из органов. Собрался в Израиль. Из-за первого допуска секретности пришлось ждать долгих четыре года).

Плюс опыт: два года на китайской границе в разгар событий (горел в танке - на ногах и по сей день следы от ожогов). Работа в группе захвата, использовавшейся при борьбе с террористами - лучшей группе, о ней даже был снят учебный фильм, который демонстрировался в высших школах милиции в качестве учебного пособия. Десант в Нагорный Карабах... После Нагорного Карабаха он сказал себе: «Все. Здесь больше оставаться нельзя», - и подал документы на выезд.

Все мужчины в его семье - воины, офицеры. Дедушка погиб после войны на западной Украине – в бою с бендеровцами. Отец - генерал-лейтенант железнодорожных войск.

Свою первую награду - именные часы за задержание опасного преступника - он получил, когда учился в восьмом классе. Случайно оказался с друзьями на месте преступления, где был убит работник железной дороги, и задержал убийцу.

Стрелять его учил отец. Страсть к оружию - тоже от него. И этот принцип: если у тебя есть оружие, ты должен уметь им пользоваться – тоже отцовский.

Кое-кто из его близких суеверно считает, что все эти мужские забавы с оружием в его жизни были не случайны - он словно готовился к тому, чтобы однажды принять этот неравный бой и выиграть его (я могла бы написать здесь другой глагол «выжить»).

На его счастье, убийца оказался дилетантом, и «контрольный выстрел» произвел не в голову, как это обычно делается в таких случаях, а в спину. Как наш герой выжил с двумя навылет пробитыми легкими, многочисленными повреждениями сосудов и огромной потере крови? Как будто судьба, начертавшая ему этот черный день, вдруг передумала и переиначила сюжет его жизни. Потому что с того момента, когда джип с убийцами покинул место боя, все на удивление стало складываться чудесным - как по мановению волшебной палочки - образом. Пелефон друга оказался включенным; «скорая» помощь оказалась поблизости; врачи, вопреки инструкции, не стали дожидаться армейского сопровождения и тут же выехали на «территории», поскольку понимали, что дорога каждая минута; первая помощь на месте была выполнена очень профессионально; операция, длившаяся в больнице «Яффа-Гилель» четыре с половиной часа, во время которой хирургам пришлось вскрывать сердце здорового 47-летнего мужчины, прошла удачно; на 5-е сутки Виталий пришел в сознание.

Когда его дочь включила телевизор, она увидела отцовскую машину, изрешеченную пулями. Место было обнесено синей лентой, там ходили полицейские и что-то замеряли. Утром она помчалась в больницу и даже не сразу узнала отца. Когда Виталий пришел в себя, в трахее у него была еще трубка, каждое слово давалось с трудом, а он хотел успеть что-то сказать, отдать последние распоряжения. В отличие от близких, он еще не знал, что главная опасность уже миновала, и он будет жить…

Заметки на полях
 
Вообще-то о войне лучше всего писать после того, как она уже закончилась. Когда уже знаешь, что больше никого не убьют, и можно не бояться за своих близких. Еще недавно мне казалось, что я живу в Израиле ужасно давно, а оказалось, что речь идет всего лишь о шестнадцатилетнем промежутке между двумя войнами.
 
Первая война застала меня в постели. Я проснулась за минуту до ее начала от звука хлопнувшей дверцы (кто-то парковался под нашими окнами). А через мгновение тишина взорвалась жутким воем (звука настоящей, некиношной сирены мне еще слышать не приходилось). Потом был «бум», от которого задрожали стены (хотя ракета упала довольно далеко от центра Тель-Авива – в Рамат-Гане). Прибывшие в страну полтора месяца назад и не знающие иврита, мы просидели в противогазах целую вечность, а окно осмелились расклеить лишь под утро, когда услышали на лестнице шаги (если люди покидают загерметизированные комнаты, значит, отбой уже был).
 
Приметой той странной войны были противогазы и клейкая лента для «хедер а-тум». Примета нынешней войны - беженцы. Беженцы с Севера. Увозящие своих детей подальше от рева сирен - в центр страны и на юг.
 
Вторая война застала меня на Мертвом море, куда я укатила 9 июля в двухнедельный отпуск, а через три дня на север страны обрушились ракеты. Но почему-то начало войны и осознание того факта, что Израиль вступил в очередную тяжелую битву за свое существование, прочно связалось в моем представлении с первой ракетой, упавшей на Хайфу.    
 
Беженцев я увидела в Араде уже в первые дни после падения ракет. Одни, минуя город, спускались в машинах к гостиницам Мертвого моря, образуя на дороге непривычную для середины недели пробку. Другие метались по Араду в поисках съемных квартир. «Сколько вы собираетесь здесь пробыть?» - спрашивали их посредники. «Пока два дня, а там посмотрим». Этот странный ответ не вызывал ни удивления, ни возражения. Потому что всем хотелось верить: эта война долгой не будет – стоит Израилю ввести в Ливан войска, и все сразу закончится. Но ракеты продолжали падать. Не по ночам, как во время первой войны, а в любое время суток. И в отличие от предыдущей войны, нынешняя с первого дня ознаменовалась жертвами, и их становилось все больше.    
 
В двадцатых числах июля я покидала Арад (странный город без единого светофора и с главными воротами, закрываемыми на ночь и открываемыми по утрам) и возвращалась в Тель-Авив. В электронной почте ожидал ворох писем и сообщений. Живущие в России однокурсники беспокоились о моем здравии и просили прокомментировать происходящее на Ближнем Востоке для их изданий. Пресс-служба СОХНУТа сообщала об экстренных мероприятиях для жителей севера страны. Журналистка из Акко писала о неразберихе, творящейся в ее городе и просила содействия. Было еще одно любопытное послание - из Кармиэля, от бывшего земляка. Точнее, его дневник событий, сопровождаемый коротеньким письмецом:   
 
«Привет! Спасибо, что позвонила, не забываешь старых друганов. Горжусь успехами твоей дочери-журналистки, правда, ее удаль молодецкая иногда пугает. Я вот тоже нашел себе занятие, превратился в эдакого кармиэльского акына: что вижу, о том пою. Веду дневник событий с начала войны. Прочтешь его ниже. Пиши, звони. Всего доброго, Миша».
 
С Михаилом Васерманом мы знакомы более двадцати лет: он был директором театра в нашем городе, откуда репатриировался в Израиль на год раньше меня. Ниже я привожу выдержки из присланного им дневника, который он ведет с начала войны:
 
***
 
«12.07.06
 
Точно как в анекдоте, про чукчу, у которого после похода в баню вечно что-нибудь случалось. То деньги поменяли, то фуфайку потерял. Сегодня утром в половине 9 уже были на море. В девять вошли в воду. Я натянул маску и нырнул. Под водой тишина, стайки рыбок играют в догонялки. Тучи мальков разучивают элементы синхронного плавания. Море синее спокойное, слева, в дымке Хайфа, корабли на ближнем и дальнем рейде. Странно, что не видно чаек. Справа, со стороны Рош-а-Никра, раздались звуки разрывов, явно пушечных. Появился вертолет, низко пролетел над пляжем в сторону Хайфы. И через минуту вернулся на север в направлении Ливана. Что-то было не так. В полдень мы уже были по дороге домой. По радио передавали последние известия. В этот момент мы еще не знали, что все еще только начиналось.
 
13.07.06
 
Вижу по телевизору, как в Нагарии полыхает дом, который расположен напротив того, где живет мой младший сын Леня с женой. Только что говорил с Леней. Он рассказывает, что от падения ракеты их кот Рыжий так испугался, что у него началась "медвежья болезнь". Поскольку возле горящего дома - столб с трансфоматором, который тоже полыхает,  электричество в этом районе включат только через несколько часов. Кажется, мне удается уговорить детей срочно уехать из Нагарии, хотя бы на выходные.
 
15.07.06
 
Утром, когда на пустыре, в ста метрах от дома, взорвалась ракета, взрывной волной выдавило стекло задней двери моей машины. Позже приезжает полиция, делают фото и предлагают наведаться к ним в участок. Думаю, что завтра утром заеду к ним. Интересно, что будет дальше. Пока машина стоит у дома. Если ее ночью не угонят, то утром поеду.
 
Еще точно не знаю, куда упала очередная ракета в городе, но пыль, которая при этом вылетела из решетки нашего кондинционера, я уже убрал. Как установить на место остальные решетки, не знаю. На чердак залезать пока не буду. Надеюсь, что там все нормально.
 
16.07.06
 
Главное, что мы все вместе. Если мы прогнемся - вся свора налетит. И это недопустимо.

Вроде бы, квартал Насраллы похоронен нашими бомбежками. Если шейх засыпан в своем бункере, то можно представить, как он потеет. Не бункер, а сауна. А он в черной простыне. Точнее, в черном плаще с ватным подбоем.
С легким паром!
 
17.07.07
 
От взрывной волны вдребезги рассыпалось стекло в задней двери моей машины – это случилось пару дней назад, а сегодня я, наконец, выбираюсь в страховую контору, после чего еду в мастерскую, где меняют стекла. 
- А как насчет оплаты? - спросил я.
- Привези справку из полиции.
В полиции с моих слов заполняют бланк, а мне выдают письмо с подтверждением описанного происшествия. И тут появляется знакомый, который служит в полиции давно. Вот он мне и подсказывает, что нужно делать дальше. Оказывается, я должен ехать в муниципалитет:

- Надеюсь тебе повезет, и оценщик окажется на месте.
 
На третьем этаже оценщику оборудовали отдельный кабинет. Тут же секретарша, которая делает копии документов на месте. Все, теперь, можно говорить с оценщиком. Приятный дяденька, но очень занятой. Масса телефонов, отчетов, факсов. Он приносит мне извинения за причиненный ущерб. Заполняет ваучер, сообщает телефоны фирм, которым поручено производить подобные ремонты. Жаль, что они не у нас в городе, но придется смириться. Спускаемся на стоянку. Фотографируем машину. Прощаемся, желая друг другу удачи.
 
Ночь с 17.07.06 на 18.07.06
 
Я пишу эти строчки на исходе сумасшедшей ночи, которую пережил город на этот раз.
Едва стемнело, завыла сирена. Звук настолько невыносимо-тревожный, что даже на меня, пережившего во время службы в Советской Армии в 1968-м году всякое, эта тревога производит сильное впечатление. Самое большое беспокойство у нас с женой, как и у всех, за детей и внуков. И еще мой отец. Он ведь живет один. Как он там? Старый вояка успокаивает меня, советуя заняться младшими и потом доложить ему, все ли в порядке.

Старший сын Алик с женой и детьми живут недалеко и уже со всеми соседями сидят в бомбоубежище дома. Правда, там очень тесно и трудно дышать. По словам сына, моя старшая внучка Авиталь не спит, ходит и успокаивает всех сказками, а младшая - Лиель спит на руках у матери.

Глухие звуки разрывов ракет проникают сквозь стены. В нашей квартире есть небольшая комната-убежище. Жена предлагает сыну приехать к нам, воспользольвавшись наступившей паузой. Он соглашается. Под звуки кононады, воющих сирен, сообщений по телевидению о том, куда угодила очередная ракета, машина подъезжает прямо к крыльцу. Быстро заносим в дом детей, игрушки, с которыми не хочет расставаться старшая внучка.

После непродолжительной возни со спальными местами, наконец, укладываемся спать. Старший сын Алик загрузил свою машину и готов утром ехать на работу. Все в сборе. Можно доложить Оскару – отцу моей невестки (он дежурит у своей матери), что все, наконец, в сборе и готовы к дальнейшему развитию событий. Затем звонок моему 82-летнему отцу.

- Хорошо, - говорит папа, - а обо мне не волнуйся, утром созвонимся.
 
20.07.06
 
Хоть война уже идет почти 200 часов без перерыва, мы все урываем минутки, чтоб прогуляться по улицам, встретить знакомых, перекинуться парой слов, обсудить события минувшего дня и ночи, приободрить друг друга анекдотом или смешной историей. Например, о том, как одна моя знакомая на восьмом месяце беременности попыталась уехать на время обстрелов куда-нибудь подальше, и отправилась в турбюро.

Агент, узнав о сроке беременности, уверенно сообщил, что её в самолет не пустят.

- А что же можно сделать?

- У меня есть для вас очень интересное предложение, - тут же нашелся он, - У нас появился новый маршрут и я хочу вам его предложить!

- А что за маршрут?

- Путешествие на каяках по Иордану. Очень успокаивает! А вам, в виде исключения, дадут два надувных жилета и две каски!!!

21.07.06
 
В ворота кладбища входим молча. Народ все прибывает, уже все возможные места для парковки машин забиты до отказа. Поток людей, разделившись на рукава, устремляется к участку, где хоронят павших воинов. Доносится женский крик: «Не прячьте его от меня!» и звук падающих на крышку гроба комков сухой земли. Я стою с внешней стороны невысокой стены. Впереди почетный караул в коричневых беретах. Невидимый мне военный рав произносит молитву и тысячекратное эхо доносит ее последнее слово - «Амен».

Наступает черед командиров. Полковники вспоминают своего бойца Надава с таким теплом, словно речь идет о их лучшем друге. Через две недели этому мальчику исполнился бы двадцать один. И подарки к этой дате были уже приготовлены и ждали именниника в его комнате - в доме отца.

Близкий друг Надава, который был с ним еще сегодня, в пять утра, вместе в бою, сбиваясь от слез и волнения, говорит, что теперь его жизнь поделилась на две части – до гибели друга и после нее.

И вдруг начинает выть сирена. На часах 14 часов 17 минут. Никто не шевелится – все стоят, как стояли. Большая масса людей, объединенная вместе в общей печали. Прощальная церемония продолжается. Офицеры разных родов войск возлагают на могилу венки.
 
В 15 часов 37 минут снова раздается вой сирены. Солдаты почетного караула поднимают вверх винтовки. Три залпа в честь погибшего кармиэльца: звуки выстрелов тонут в грохоте разорвавшихся неподалеку ракет.
 
24.07.06
 
За годы жизни в условиях местного жаркого климата, когда приходится жить с открытыми окнами, для многих кармиэльцев стало привычным не нарушать договоренности о соблюдении тишины и покоя в течение двух послеобеденных часов. Не нами заведено. Давняя традиция. Вот и сегодня день выдался на удивление тихим. И так продолжалось до 15 часов 55 минут. Я уже было подумал, что нашим удалось отогнать банду от ближних рубежей.

Кстати, сегодня, встретил одного давнего знакомого, который рассказал поразительную вещь. Якобы, он видел по одному из телеканалов, как показывали устройство одного из бейрутских домов. С виду – обычная жилая многоэтажка. И вдруг внешние стенки верхних этажей расходятся по сторонам, обнажая пусковую установку, из которой вылетает ракета, после чего стенки возвращаются на место, и дом не отличишь от других.

15.55. Моя старшая внучка Авиталь, заслышав звук сирены, вместе с маленькой Ликой и мамой пулей летят в комнату-убежище. Пока я отключаю газовый кран и выключаю телевизор, проходит пара минут. Я захожу на наш островок безопасности, где сидят мои девочки и тут же получаю выговор от Авиталь.

- Деда, - говорит она мне, грозя пальчиком, - запомни, что когда ты слышишь сирену, надо сразу идти в специальную комнату. А если будет «бум», нужно быстро лечь на пол.

Я смотрю на маленькую светловолосую девочку четырех с половиной лет и начинаю про себя молиться: «Творец всего сущего, сделай так чтоб она это быстро все забыла - и жуткий звук сирены, и взрывы ракет, которые рвутся совсем близко, и то, как она «воспитывала» дедушку, грозя ему маленьким пальчиком. И пусть забудет все это ее младшая сестренка Лиэль, которая тихо укладывает головку на подушку и молча смотрит в потолок».

Через пять минут я выхожу в салон и выглядываю в окно. Вижу, как в середине подъема дороги на Маалот вырастает столб земли, поднимая тучу пыли. Стекла в доме начинают дрожать.

Сиеста давно кончилась.

17 часов 45 минут - третья сирена подряд. Авиталь, усаживаясь на пол нашего маленького убежища, произносит: «Мама, ну сколько можно! Эти сирены и «бумы» не дают мне покушать. Просто невозможно терпеть!!!»
 
P.S. Прежде, чем поместить здесь чужой дневник, я заручилась согласием автора.
 
- Знаешь, - сказал он мне в телефонном разговоре, - я в эти дни часто вспоминаю пьесу «Дракон» Шварца, и меня не покидает странное ощущение, будто и я пишу одну из страниц «черной книги», о которой упоминает главный герой пьесы Ланцелот. Надеюсь, что час, когда «дракон» будет уничтожен, уже не за горами. И тогда, наверное, эта книга из обвинительного акта просто превратится в книгу наших общих воспоминаний о бедствиях, которые нам довелось пережить.

А назавтра была война
 
Нет участи горше той, что выпадает на долю людей, чьи близкие пропали без вести или попали в плен. Участь из неизвестна, и нужно очень много сил для того, чтобы верить, надеяться и ждать. «Однажды Уди сказал мне, что никогда в жизни меня не оставит, а мой муж человек сильный, и он обязательно выполнит свое обещание», - говорит Карнит Гольдвассер, жена резервиста, похищенного накануне второй ливанской войны. Собственно, этот инцидент на северной границе и положил начало драматическим событиям, которые Израиль пережил минувшим летом. В прошлую пятницу Карнит вернулась из Италии, где встречалась с главой католической церкви и просила его содействия в освобождении ее мужа.
 
С тех пор, как Уди пропал, в их маленьком доме живут одни воспоминания о лучших временах, которые отдаляются с каждым днем – пошел уже восьмой месяц с тех пор, как Карнит получила страшное известие. 12 июля Уди должен был вернуться с резервистских сборов. Карнит всегда тщательно готовилась к этому дню, зная, что муж придет домой голодный и усталый: покупала деликатесы, продумывала каждое блюдо, которым она порадует Уди. Утром, собираясь в технион, она, как привычно включила радио и услышала, что не северной границе произошел инцидент: среди солдат есть убитые и раненые. Ей стало не по себе: Уди служил как раз на севере. Карнит отправила мужу сообщение по мобильному: «С тобой все в порядке?» Уди не ответил, и Карнит успокоила себя мыслью, что просто он находится в районе, где плохая связь, или слишком занят – такое уже не раз случалось. А кроме того, ее Уди такой умный, сильный, с хорошей   реакцией – да он бы все равно нашел выход из любой, самой тупиковой ситуации. За восемь лет совместной жизни Карнит слишком хорошо изучила характер своего мужа.
 
Между тем ответа на ее сообщение все не было. Подождав пару часов, Карнит набрала номер Уди: его телефон был переключен на режим автоответчика. «На севере сейчас большой балаган,  – подумала она, - наверное, он еще не получил моего сообщения». И тут в доме зазвонил телефон. Карнит бросилась к аппарату. Звонил отец Уди, который в этот момент находился в Южной Африке: «Уди выходил с тобой на связь? – спросил он. – Я услышал сейчас в новостях по Си-Эн-Эн, что на севере похищены два израильских солдата». В этот момент Карнит начала плакать. «Подожди, мы с женой сейчас же выезжаем в аэропорт и возвращаемся в Израиль», - сказал отец Уди и повесил трубку.
 
В полчетвертого в дом осторожно постучали. Еще подходя к двери, она поняла, что увидит за ней людей в военной форме. «Простите, мы хотели бы видеть Карнит Гольдвасер», - сказал один из них.  «Это я», - потерянно произнесла она, пропуская гостей в дом. Они прошли в салон, молча опустились на диван, а выражения лиц у них были такие, что можно было уже ничего не объяснять: у Карнит все внутри помертвело, она приготовилась к самому худшему. «Ваш муж Уди пропал на севере». «Что значит «пропал»?» - не поняла Карнит. «Среди солдат есть убитые, мы еще не всех опознали, и есть похищенные», - объяснили ей и сказали, что в процессе опознания им понадобится ее помощь.
 
После ухода военных Карнит поехала к матери в Нагарию. Ей казалось, что военные утаили главное, и на самом деле они уверены: Уди - среди погибших, и значит, ее назавтра ждут похороны, а в доме нет черной одежды – надо будет взять что-нибудь у матери. С другой стороны, Карнит зачем-то захватила с собой дорогостоящие фотокамеры, которыми очень дорожил Уди, увлекавшийся фотографией: ведь ее теперь не будет дома достаточно долго, и если камеры украдут, Уди очень расстроится. Мать наотрез отказалась дать ей черную одежду: «Ведь еще ничего не известно. Может, Уди жив». И она была права: в одиннадцать вечера Карнит получила сообщение из армии,   что опознано последнее тело - Уди среди погибших нет, он похищен вместе с другим солдатом. В ту же ночь ЦАХАЛ предпринял операцию по вызволению из плена Уди Гольдвасера и Эльдада Регева, но она была неудачной и только увеличила число жертв. А ближе к утру на север обрушились ракеты Хизбаллы.  
 
Когда в Израиль вернулись родители Уди и отец Карнит, который накануне событий путешествовал по Канаде, она почувствовала себе более защищенной перед обрушившейся на нее трагедией: теперь семья была в сборе и можно было начинать действовать. Первым делом связались с товарищами по несчастью – родственниками Эльдада Регева, которого похитили вместе с Уди, и родителями пропавшего в Газе Гилада Шалита.
 
- Всем нам пришлось постепенно учиться, что нужно делать в таких случаях, - говорит  мне Карнит, приземлившаяся всего три часа назад в аэропорту Бен-Гурион. – Я, например, инженер в области экологии, и могу объяснить тебе все, что хоть как-то связано с охраной окружающей среды. Что же касается Хизбаллы – то в первое время после похищения Уди я совершенно не понимала, с чем мы столкнулись. Мы учились тому, как надо действовать, чтобы это не нанесло вреда нашим близким, которые находятся в руках Хизбаллы. Мы должны были брать в расчет, что, возможно, противник следит за каждым нашим словом, отслеживает каждый наш шаг. И нас учили всем этим премудростям люди, которым приходилось сталкиваться с подобными ситуациями: как надо вести себя, что говорить, к кому обращаться за помощью в первую очередь, о чем просить.
 
За семь месяцев Карнит вместе с другими родственниками похищенных солдат побывала в США, Англии, Франции, России, Италии, где встречалась с политиками и известными  общественными деятелями в надежде, что это поможет хоть как-то повлиять на ситуацию. До сих пор о судьбе Уди Гольдвасера и Эльдада Регева, похищенных боевиками Хизбаллы, ничего не известно. Нет полной уверенности даже в том, что они вообще живы.
Единственную информацию, которая дает основание хоть для какой-то надежды, Карнит получила от министра иностранных дел России Сергея Лаврова, с которым израильтяне  встретились в Страсбурге. Он сообщил, что по его данным, Эхуд Гольдвасер и Эльдад Регев живы.
 
- Сергей Лавров ничего не сказал нам о том, откуда у него такие данные, - говорит мне Карнит, - но я ему почему-то верю. Российский министр произвел на меня впечатление человека, который отвечает за свои слова.
Я прошу Карнит рассказать о том, как она пыталась поговорить с президентом Ливана  Лахудом, которого встретила в здании ООН в Нью-Йорке.
- Дождавшись конца заседания, где он выступал, я подошла к нему и сказала по-английски, что я жена Эхуда Гольдвасера - израильтянина, которого похитили и удерживают в плену члены организации «Хизбалла». Едва услышав о том, кто я такая, он просто повернулся спиной и отошел подальше, - говорит Карнит. – Даже не захотел со мной разговаривать. Да и что он может мне сказать!
- Ощущаешь ли ты в эти тяжелые месяцы поддержку со стороны государства?
 
- Я понимаю, что у нашего государства полно проблем, и проблем очень серьезных. Но и государство должно в конце концов понять, что возвращение наших солдат из плена при любом раскладе должно оставаться в числе самых приоритетных задач. Израильская армия построена на резервистах, которые добровольно являются на сборы. Если не вернут Уди, Эльдада и других солдат – кто захочет идти в такую армию, зная, что если подобное случится и с ним, никто не будет биться за его освобождение изо всех сил? Мне очень жаль, что во время операции, целью которой было спасение Уди и Эльдада, погибли другие солдаты. Но я точно знаю, что Уди, не раздумывая, ринулся бы точно так же, как и они, спасать похищенных, никогда не бросил бы их на произвол судьбы.
 
Мои возможности слишком малы, чтобы вернуть Уди из плена, я всего лишь женщина, которая его любит и которая хотела бы прожить с ним всю жизнь, – продолжает Карнит. – это под силу только государству и мировому сообществу. Они могут заставить лидера «Хизбаллы» соблюдать условия Женевской конвенции и хотя бы дать возможность представителям «Красного Креста» навестить раненых и представить доказательства того, что они живы.
 
Уди и Карнит знакомы со школы. В детстве оба жили в Нагарии и вместе учились, только  в разных классах: Уди старше Карнит на год.
 
- Школа была маленькая, - вспоминает Карнит, - и все там друг друга знали - по крайней мере, в лицо. Но Уди всегда был таким особенным парнем и заметно выделялся на фоне других, и прежде всего, своей независимостью и сильным характером. У него еще в школе появился свой мотоцикл, он имел массу друзей, был так уверен в себе и всегда знал, чего хочет. В армии он пошел в Гивати, а я – в ВВС. Иногда я видела его в городе и мы кивали друг другу. Сблизились мы с Уди гораздо позже, когда поступили в Хайфский технион и стали учиться на одном факультете. Мы получили первую степень и сейчас уже могли бы быть обладателями второй, но все наши планы рухнули 12 июля, когда случилась эта беда.
 
-  Вообще-то мы с Уди – при всей нашей основательности, в то же время  всегда отличались некой спонтанностью, - продолжает Карнит. –  Мы ведь прожили вместе восемь лет, а поженились только в октябре 2005-го. И знаешь, как это произошло? Просто как-то оказались с Уди в одном  уютном местечке, которое показалось нам настолько симпатичным, что мы подумали: а не устроить ли нам здесь свою свадьбу? Обычно молодые пары вынашивают подобные планы годами, оповещают своих родных о предстоящей свадьбе задолго до самого события. А нас с Уди все восемь лет не покидало  ощущение, что мы - уже семья, и какая разница – имеется в наших документах отметка об этом, или нет. Кто бы мог предположить, что первую годовщину своей хупы нам уже не суждено отметить, - Кармит надолго замолкает.
 
У них была обычная жизнь, как у тысяч молодых семей. Встречи с многочисленными друзьями, визиты родственников, путешествия (самым необычным, по словам Карнит, было трехмесячное странствие по странам Дальнего Востока). Что же касается совместных увлечений, то их было два: любовь к природе (не случайно оба решили стать экологами) и к братьям меньшим. Всех своих питомцев Уди и Карнит подобрали на улице. Они держали у себя двух кошек и собаку.
 
- Однажды Уди спросил меня, какой подарок я хотела бы получить от него на день рождения, - вспоминает Карнит, - а я отшутилась, сказала, что «подарок» должен обладать четырьмя лапами, хвостом и уметь лаять. На самом деле мы долго не решались заводить собаку – это большая ответственность, к тому же жилищные условия не позволяли. Так что все получилось довольно случайно. У меня были именины, а Уди в тот день вернулся с резервистских сборов и не успел купить подарок. Мы пошли отмечать событие в ресторан, а за столом я все шутила: «Ну и где же мой подарок?» - «Будет, будет тебе еще сюрприз», - отвечал он. И что ты думаешь? Так оно и вышло. Мы сели в машину и поехали домой, а по дороге встретили пса. Очевидно, он потерялся, а, возможно, его бросили хозяева. Несчастный пес метался между машинами, и вид у него был такой растерянный, что у нас сжалось сердце. Это была помесь лабрадора с какой-то другой породой. Никаких сведений о хозяевах на ошейнике не было. Пес был измучен и немного ранен. Мы пытались взять его с собой, но он выскочил из машины. Но едва мы тронулись с места, он вдруг побежал за нашей машиной. Нам пришлось провозиться с найденышем не менее полутора часов, пока, наконец, не удалось «уговорить» его поехать с нами. Я перебралась на заднее сиденье, а пес расположился впереди, рядом с Уди. Когда мы вернулись домой, муж сказал: «Ты хотела подарок на день рождения? Вот он к тебе и пожаловал». Мы назвали собаку «мишегу» («некто»). Кто-то бросил его на дороге, и кто-то послал его нам. «Мишегу» живет в нашем доме уже два года.
 
- Как он переносит разлуку с Уди?
 
- Конечно. «Мишегу» на редкость умный пес. Он все-все понимает и ведет себя хорошо. Мне теперь приходится часто ездить в Тель-Авив и Иерусалим, а он терпеливо ждет, и никогда не устраивает дома беспорядка, как это случалось с ним прежде.
 
- Ты помнишь свой последний разговор с Уди?
 
- Да, муж был очень усталый, как это обычно бывало с ним в последний день сборов. «Завтра, наконец, я уже буду дома», - сказал он. А в предыдущем разговоре Уди, смеясь, говорил мне: «Если спросить ребят-резервистов, кто из нас больше всего любит свою жену, в ответе можно не сомневаться, потому что все скажут «Уди»». Потому что никто из нас не звонит жене так часто, как я звоню тебе».
 
- Как у тебя сейчас с учебой? – спрашиваю я Карнит.
 
- Пока пришлось отложить. Главное для меня теперь – это сделать все для того, чтобы вернуть Уди домой. Когда становится совсем невыносимо, я представляю себе его улыбающееся лицо, и это придает мне сил.
 
- Как ты представляешь себе дальнейшую жизнь – после того, как Уди вернется?
 
- Ой, лучше ничего не планировать. Ты планируешь одно, а утром вдруг просыпаешься от воя сирен и понимаешь, что все в твоей жизни теперь будет совсем по-другому. У нас с Уди было столько планов: получить вторую степень, завести детей. Он так мечтал о дочке!  И вот произошло нечто такое, что разрушило все наши мечты. Так что оставим планы. Будет просто жить. Я живу сейчас ощущением того дня, когда Уди вернется домой, и я уже никуда его от себя не отпущу. Первые две недели я, наверное, буду рассказывать ему о том, сколько людей в Израиле и в других странах пытались сделать все возможное для того, чтобы вернуть его из плена.

Рабочие войны и мира

Прибывший на историческую родину спустя три года после провозглашения государства Израиль, Эдвард Атар предпочел бы взять в руки кирку, а не оружие, но, подчиняясь суровым реалиям, стал бойцом. С 18 и до 54 лет он призывался на резервистские сборы и воевал, а в перерывах между войнами застраивал страну – от Эйлата до Метулы.

Эдвард репатриировался из Ирана в 1951-м. Ему было 18, и он сразу призвался в армию. Принимал участие в Синайской кампании, Шестидневной войне, Войне на истощение, Войне Судного Дня, операции «Шломо Галиль»...

Самые тяжелые дни у него связаны с войнами. Эдвард был артиллеристом: их всегда призывали в числе первых, а домой отпускали последними. По радио еще только сообщают о том, что в районе границы возникла напряженность, а у него в руках уже повестка – срочно явиться в часть! Атар проводил на армейских сборах по месяцу, а иногда и больше. Видел много погибших, хоронил товарищей. Но после окончания сражений бывали и счастливые дни: Эдвард не забудет той эйфории, которую  все испытывали после победоносной Шестидневной войны...

С профессией строителя у него связано гораздо больше счастливых дней…Как-то Эдвард пошел на выставку фотографий старого и современного Израиля, увидел, как преобразились за годы одни и те же районы. Он испытал огромное чувство гордости за страну, за всех, кто ее строил. Ради этого стоило терпеть нужду и лишения...На месте пустошей поднялись красивейшие города, на месте песков расцвели сады... Эдвард еще помнил времена, когда все данные о земельных участках записывались вручную, а планы застройки чертились карандашом и раскрашивались гуашью, и его кабинет утопал в груде бумаг и чертежей. Не то, что теперь, когда любую информацию можно вызвать на экран компьютера нажатием мышки.

...Большая часть жизнь Эдварда связана с компанией «Шикун ве овед» (ныне – «Шикун ве бинуй надлан»), застраивавшую Эрец-Исраэль еще с 1930-х годов. Она возводила жилища для еврейских рабочих, прибывавших из-за границы, позже – для сельскохозяйственников. 70 жилых районов с 25 тысячами квартир были построены ею в больших городах еще до 1948 года.

До провозглашения государства компания «Шикун ве овед» не могла свободно покупать земельные участки. Местные арабы не хотели продавать землю еврейской компании. Приходилось идти на хитрость – покупать ее через подставных частных лиц, для чего иной раз приходилось даже платить деньги через Швейцарию, чтобы у продавца не возникло и тени подозрений. У Эдварда в архиве хранится довольно большой список земель в районе Тель-Авива, которые были приобретены именно таким способом. Израильтяне все время старались купить здесь побольше земли – это была сионистская идея.

...В 1944-м в Эрец-Исраэль появилась еще одна строительная компания – «Неве-Овед», благодаря которой получили развитие малые города. В 1950-х произошло слияние «Шикун ве овед» и «Неве-Овед» в одну компанию, которая развернула строительство по всей стране - от Кирьят-Шмоны до Эйлата.

После провозглашения еврейского государства в Израиль стали прибывать корабли с тысячами репатриантов, которые покидали свои временные лагеря на Кипре и в Европе, устремляясь на историческую родину. До начала 1951-го года 600 тысячное еврейское население страны увеличилось более, чем наполовину, приняв еще 700 тысяч евреев со всего мира. В 1948-м многие из них, едва ступив на берег, направлялись в боевые подразделения, чтобы защищать молодое государство от вторжения армий пяти арабских стран.

Тем, кто прибывал первыми, повезло – они занимали имеющиеся, или брошеные арабскими жителями дома. Тех, что достигли обетованных берегов поздее, поселяли во временных лагерях – «маабарот»: первый такой лагерь появился в мае в Иудейских горах, вслед за ним по всей стране были разбросаны еще 140 таких же. В жестяных и шиферных бараках, брезентовых палатках проживали 100 тысяч репатриантов из разных стран. Новоприбывшие жили без света, в ужасной нищете. Продуктов не хватало.

Правительства недружественных Израилю стран, не препятствовавшие выезду евреев на историческую родину, были уверены, что большая часть их вымрет в песках, где ничего нет, но они ошиблись. Люди жили в невыносимых условиях, но с верой, что наступят лучшие дни. Если у израильтян еще случались перерывы между войнами, то перерывов в возведении жилья не было никогда. Молодому государству нужно было как можно быстрее вывести людей из бараков.

Первыми появились комнаты с кухонным уголком и туалетом – всего 28 метров общей площади, на которой размещалась целая семья. Потом стали строить полуторакомнатные квартиры. К ним давался впридачу дунам земли (позднее – полдунама) – с тем, чтобы люди занимались  сельским хозяйством и могли себя прокормить. Но правительство очень быстро поняло, что подобная концепция ошибочна и когда нужно будет прокладывать новые дороги и развивать города, это породит немало проблем. Да и зачем разбазаривать дефицитные земли? Израильские строители взяли курс на повышение этажности жилья. А после Шестидневной войны по всей стране начали строить квартиры для молодых семей.

Расцвет строительной индустрии пришелся на 1970-е годы, когда жилье возводилось уже целыми районами, отчего часть квартир даже пустовала, да и рабочих рук не хватало (тогда на стройках работали в основном рабочие с территорий, позже нашли выход – стали привозить иностранных рабочих). Позже решили, что не стоит вести массированную застройку в одном и том же месте - лучше добавлять понемногу домов в разных районах, чтобы квартиры не простаивали.

В 1980-х наступил спад. И только благодаря большой алие из бывшего Союза израильская экономика, и в том числе – строительная индустрия, стали выходить из состояния тяжелого застоя. В середине 1980-х была страшная инфляция – цены за месяц вырастали на 25 процентов, люди старались всем запасаться впрок, даже растительным маслом, зная, что потом заплатят за него намного больше. В 1980-е, когда компания, где работал Эдвард, приобрела земельные участки на десятки миллионов долларов, он задавался вопросом: кто сможет все это поднять, ведь экономика страны в таком беспросветном кризисе? Но случилось чудо: после перестройки в СССР открылся железный занавес, и в Израиль стали прибывать десятки тысяч репатриантов. Все пришло в движение. Строительство было на подъеме: теперь было для кого возводить дома по всей стране. С начала 1990-х и по нынешний день практически было завершено строительство на участках, приобретенных в конце 1980-х, и в том числе – на бывших пустырях.

Эдвард Атар из тех, кто предпочитает заниматься реальным делом. Выучившись на инженера, он занимался регистрацией земельных участков, приобретаемых компанией: знал на память, сколько у нее свободной земли, а сколько застроено. В конце каждого года  составлял отчет, определявший будущую стратегию компании. И даже достигнув пенсионного возраста, продолжал трудиться в той же самой компании «Шикун ве бинуй надлан» помощником руководителя отдела земельных участков. За несколько десятилетий в его памяти образовался архив, способный выдать информацию по любому участку – когда он был приобретен, когда застраивался, или для каких будущих проектов был прибережен.

Эдвард счастлив, что ему выпало участвовать в процессе застройки страны и наблюдать, как все в Израиле менялось на протяжении десятилетий. Он мечтает о том, чтобы на этой земле был мир, и государство продолжало развиваться. Чтобы  будущие поколения израильтян только строили, а не воевали, и получали удовольствие от того, что они делают. Хватит  войн. Евреи заплатили за существование своего государства, которое стало домом для евреев всего мира, слишком тяжелую цену.

Последний из могикан

Не было в истории израильской армии человека более неординарного, чем Меир Хар-Цион. Сержанта, командовавшего офицерами. Солдата, названного начальником генерального штаба Моше Даяном, лучшим со времен Бар-Кохбы. Спецназовца, для которого не существовало невыполнимых заданий. Разведчика, способного проникнуть на любой вражеский объект. Стратега, определившего главные принципы проведения бовых операций ЦАХАЛа. Отчаянного храбреца, добравшегося до Красной Петры, расположенной на враждебной территории, и вернувшегося невредимым. Человека с железными принципами, до самой смерти не простившего своему лучшему боевому другу Шарону размежевания 2005 года.
 
Меир Хар-Цион, чья военная карьера длилась всего пять лет, еще при жизни стал легендой ЦАХАЛа и остается ею по сей день. Он единственный в истории ЦАХАЛа получил офицерское звание без учебы на офицерских курсов по прямому указанию начальника генштаба Моше Даяна, который считал: Меиру нечему учиться у армии, это она должна учиться у него. Принципы Хар-Циона и по сей день на вооружении ЦАХАЛа, и главные из них – не существует военных операций, которые невозможно выполнить; всегда выносить своих раненых с поля боя.

Призвавшись в армию в 1952-м, в сентябре 1957-го Меир получил в военной операции на территории Иордании тяжелое ранение: пуля вошла в горло и застряла в затылке. Военный врач делал ему трахеотомию прямо во время боя – под прикрытием его товарищей. Меир выжил, но на всю жизнь остался инвалидом. Речь постепенно вернулась, но левая рука почти не действовала, что не помешало ему сражаться в качестве добровольца за освобождение Иерусалима в 1967 году, а впоследствии выстроить на севере большую ферму для своей семьи.

Писали о нем много, но сам он интервью давать избегал, нарушая молчание в крайне редких случаях. Известно его резкое высказывание в 2005-м году по поводу размежевания, после чего он прервал отношения с Ариэлем Шароном, с которым совершал в составе знаменитого 101-го подразделения спецназа дерзкие операции по ликвидации баз арабских террористов на территории противника.

Идея его прижизненной канонизации была не по душе самому герою. Очевидно, у Хар-Циона  был к себе особый счет. Человек, известный всей стране, не мелькал на экранах телевизоров, и представление о том, как он выглядит, можно было получить лишь по архивным черно-белым снимкам 1950-х годов. Меир Хар-Цион жил довольно замкнуто в окружении близких у себя на ферме, названной в честь трагически погибшей в 1954-м году сестры Шошанны. И так же тихо ушел. Утром его сын Моше еще, как обычно, говорил с отцом по телефону, а всего через полчаса получил сообщение о том, что того уже нет в живых. Никогда еще на тихой ферме Ахузат-Шошаним не было такого множества людей, которые пришли проститься с легендарным воином. На церемонию прощания прибыли так же президент Израиля Шимон Перес, премьер-министр Биньямин Нетаниягу, министр обороны Буги Аялон, начальник генерального штаба Бени Ганц и Эхуд Барак.

К тому времени не было уже в живых многих боевых товарищей, с которыми Меир Хар-Цион проводил антитеррористические операции в составе 101 спецподразделения и 890-го десантного полка: Ариэля Шарона, Аарона Давиди, Дани Матта и других.
 
- К сожалению, это поколение уходит, - говорит мне Куши Римон, один из самых близких друзей семьи Хар-Цион. Куши Римон был своим человеком на ферме Ахузат-Шошанна. Когда он приехал на шиву, его даже разместили на ночь в спальне Меира, на его кровати. - Мы были моложе, чем эти ребята, настоящие израильские герои. Но как же нам хотелось быть не хуже! Мы во всем старались брать с них пример. Вслед за Меиром я тоже отправился в Иорданию к Красным Скалам и вернулся живым. Не всем повезло, как мне: многих из тех, кто хотел повторить отчаянный поход Хар-Циона, убили иорданцы или местные бедуины. Я не знал человека, более отважного и бесстрашного, чем Меир. Он не боялся ничего! Для него не существовало препятствий. Я многому учился у него. Другого такого нет, - Куши тяжело вздыхает.

...В этот момент я вспоминаю свою осеннюю поездку в пустыню Арава, на ежегодную церемонию памяти погибшего в 2001-м году спецназовца Ротема Шани, куда вот уже тринадцать лет съезжаются его близкие и боевые товарищи. Утром, когда все поднялись на возвышение – к памятнику Ротема, я испытала странное ощущение: стоявший рядом со своим отцом незнакомый мне подросток явно кого-то напоминал. Но кого? Высокий, с прямым носом и гладкими волосами... Ну да, конечно... парень был  настоящим «двойником» Хар-Циона с той самой знаменитой фотографии 1955 года бойцов 890 батальона,  где Меир стоит во втором ряду, крайний слева, рядом с Шароном, а дальше - Моше Даян и Дани Матт. Оказалось, что это был внук Меира Хар-Циона, удивительно похожий на своего деда. На церемонию памяти Ротема он прибыл со своим отцом – Моше Хар-Ционом.
 
...Рахель Савураи, та самая девушка, которая совершила в 1953-м году вместе с Меиром Хар-Ционом дерзкий поход к Красным Скалам, повторенный впоследствии многими молодыми израильтянами, тяжело переживает уход своего давнего друга. На протяжении многих лет она поддерживала связь с ним и его семьей. Известие о его смерти было для нее громом среди ясного неба.

- Меир был удивительным человеком, настоящим мужчиной, храбрецом, воином, - говорит она мне. – Тебе скажет об этом каждый, кому приходилось иметь с ним дело. Он был надежным как скала. И очень настоящим во всем. Никогда не бросал слов на ветер и никогда не изменял своим принципам. На таких, как он, держится Израиль.   

Помнить и быть достойными – не одно и то же

Не всем из них посчастливилось войти в историю, но каждый из них знал, во имя чего он рискует своей жизнью. 22 993 тысячи известных и неизвестных героев израильских войн, солдат, офицеров, пограничников, полицейскийх, погибших, исполняя свой долг. Для 10 524 израильских семей, 4 992 вдов и 2 396 сирот День поминовения погибших за независимость Израиля отмечен еще и личным трауром.

В этот день вся страна приходит в движение: участники израильских войн едут навестить семьи своих боевых товарищей, не вернувшихся из боя. Церемонии поминовения погибших солдат и офицеров проходят на 44 военных кладбищах. Для многих участников израильских войн, которым посчастливилось выжить, это нелегкое испытание.

В течение долгих лет бывший десантник Авшалом Вилан отказывался ездить на Хермон: от одного упоминания этого слова перед его глазами вставала страшная картина – сотни тел и жуткий запах горелой человеческой плоти. Своего первенца он назвал Авнером – в честь погибшего друга Авнера Рона, с которым жил в одном киббуце и дружил с детства: «У Авнера было золотое сердце, он был надежным другом, я мог положиться на него во всем. Его гибель – это рана на всю жизнь. Каждый год я езду с семьей в этот день навестить близких Авнера». В том бою во время Войны Судного дня они были рядом, только для Авнера он оказался последним: он погиб на глазах Авшалома, когда они спасали под шквальным огнем израильского летчика.
 
Эвьятар Бен-Цедеф, участник нескольких израильских войн, начиная с Шестидневной, в прошлом - главный редактор армейского ежемесячника «Маарахот», выходившего в 1970-е годы, ныне - специалист в области национальной безопасности, сотрудник института международной политики и борьбы с террором исследовательного центра в Герцлии, говорит мне:
- Я никогда не забуду тот день, когда на моих глазах погиб парень, с которым мы, молоденькие солдаты, призвались на Шестидневную войну. После этого я не сразу смог заставить себя поехать в киббуц, где он жил. Современные психологи назвали бы это состояние пост-травмой. Потом была Война Судного Дня, я был уже старше, прошедший опыт потерь, но, в отличие от предыдущих военных компаний, это было такое страшное кровопролитие....Очень много моих боевых товарищей лежат на военных кладбищах: десятки лет я отправляюсь в этот день навестить их могилы и поддержать их семьи. Погибшие друзья продолжают жить в моей памяти и я постоянно говорю себе: пока мы живы, мы должны сделать все для того, чтобы быть достойными их памяти.
 
...Эвьятар Бен-Цедеф – участник гражданского форума, исследующего события израильских войн, в который входят авторитетные и известные в Израиле люди: бригадные генералы Амикам Цур и Ави Лиор (сын Исраэля Лиора, военного советника премьер-министра Голды Меир), военный историк Ури Мильштейн и другие, кто несколько лет назад получил доступ в прежде закрытые для всех военные архивы, имеющие отношение к событиям Вйоны Судного дня. Их исследование событий почти сорокалетней давности опирается не на официальную историю, описанную в школьных учебниках, а на свидетельства тех, кто принимал участие в израильских войнах, находясь в самых «горячих» точках сражений.

- К сожалению, факты убеждают меня, что мы недостойны памяти многих, кто отдал жизнь за нашу страну, - говорит мне Эвьятар Бен-Цедеф. – И есть те, кто совершил подвиг, жертвуя собой, но незаслуженно забыты, и те, кто, находясь на периферии кровопролитных боев, напротив, получили награды и впоследствии сделали неплохую военную и политическую карьеру. Это мой долг перед товарищами, которые лежат на военных кладбищах - вернуть из забвения их имена и подвиги, чтобы в будущем в Израиле не повторялись ошибки прошлого.

...Борьба за доступ к протоколам заседаний, на которых шла речь о присуждении наград отличившимся в войну Судного дня, была нелегкой. Гражданскому форуму пришлось нанять адвоката и подать иск в Багац, который они выиграли. Почему его участникам было так важно прочесть эти протоколы? В свое время мне объяснал это военный историк Ури Мильштейн: оказывается, в наградном листе указывается, за какие заслуги человек представлен к знаку отличия, и кто его рекомендует, но решение принимает комиссия из десяти генералов. «Нам хотелось понять, почему ее члены дали легитимизацию тому, чего на самом деле не было», - говорил мне Ури.
 
С тех пор прошло несколько лет. Гражданский форум продолжает свою работу и конца ей не видно. Но зато есть надежда, что мы в конце концов узнаем настоящую правду о тех событиях почти сорокалетней давности, которые едва на поставили страну на грань гибели, и о многих дрегих. Узнаем имена людей, в честь которых не названы израильские улицы и которых не найдешь в школьных учебниках по истории. Например, таких, как водитель Иуда Кен-Дрор, вызвавшийся стать «живой мишенью» во время тяжелого боя израильских парашютистов за ущелье Митла. Что же на самом деле скрывалось за строчкой из официальной хроники: «31 октября 1956 года было очищено от египтян ущелье Митла»? Иуда Кен-Дрор сел в джип и повел его под шквальным огнем. Машина перевернулась и вспыхнула. Но за те несколько минут, пока он ехал по ущелью, его товарищам удалось засечь огневые точки египтян. Никто Иуду не искал: все были уверены, что он погиб. Кто бы мог предположить, что человек способен выжить в таком огненном смерче? Однако, Иуда был жив: получив множество ранений, он полз сотни метров по направлению к своим, был подобран санитарами и эвакуирован в госпиталь, где скончался на следующий день. Именно благодаря ему армия получила возможность 31 октября 1956 года беспрепятственно продвигаться дальше, тесня египтян. Но кто сегодня знает это имя? Его на найдешь ни в школьных учебниках, ни в книгах об израильских войнах...

Рав, который всегда с тобой

О том, что Авихай Ронцкий – уважаемый раввин и руководитель большой ешивы, напоминает разве что длинная седая борода. Красная пилотка десантника, генеральские погоны и высокие армейские ботинки, говорят о нем ничуть не меньше, чем традиционная кипа на голове. Последние четыре года главный равин ЦАХАЛа большую часть времени провел в боевых частях: в своем рабочем оффисе он появлялся значительно реже.

Спрашиваю бригадного генерала Ронцкого, когда ему приходилось держать в руках оружие в последний раз,  ожидая услышать в ответ что угодно, только не это...

- Что значит в последний раз? – удивляется рав. - Мне приходилось стрелять и на этой неделе тоже! – в подтверждение своих слов он выносит из соседней комнаты, которая служит ему чем-то вроде личной казармы (узкая кровать, покрытая грубым армейским одеялом, несколько военных рубашек на вешалке) автомат. На прикладе – блестящий квадратик с выгравированной на нем датой: 1 августа 2006 года.

- Я получил его от родителей Итамара Цура - парня, погибшего во вторую Ливанскую, - объясняет бригадный генерал. – Это его автомат. Родители хотели, чтобы я брал его с собой на операции, сохраняя тем самым преемственность...

- Это дата его гибели? – спрашиваю я. (19-летний сержант Итамар Цур был членом экипажа танка, подбитого противником в районе деревни Раджамин. Его отец – в прошлом танкист, за несколько часов до трагедии напутствовал сына по телефону, предупреждая, что первый бой – самый трудный, потом начинаешь привыкать...).
 
- Да, - отвечает рав Ронцкий. – С тех пор, как я получил этот автомат, я с ним не расстаюсь, а вот прочую военную амуницию приходится периодически менять –  для солдат, служащих в составе разных дивизий, с которыми я выхожу на учения и боевые операции, очень важно, чтобы я пользовался тем же снаряжением, что и они.
 
...Мы встречаемся с бригадным генералом в его последний день пребывания на посту главного раввина ЦАХАЛа. Завтра, в три часа дня состоится торжественная церемония передачи полномочий. Интересно, как она будет проходить?

- Очень просто. Как и все в армии, - объясняет Ронцкий. - Мы с моим преемником равом Рафи Перецем встретимся у главнокомандующего, обменяемся приветствиями. Все это будет проходить стоя и не более часа, без длинных речей и заседаний, - улыбается мой собеседник.

- А дальше? Что вы собираетесь делать дальше?

- Вернусь в свою ешиву (рав Ронцкий на протяжении многих лет возглавляет ешиву в поселении Итамар) и буду заниматься тем же, чем и прежде.
 
- А если, не дай бог, случится война? Где она вас застанет?

- Где и положено - на войне, я ведь офицер запаса и на сборы всегда призываюсь в должности командира. Ношу военную форму ношу с 14 лет (Ронцкий учился в армейском интернате – Ш.Ш.).  Армию я люблю, она близка мне по духу, так что я недолго раздумывал над предложением бывшего главнокомандующего Дана Халуца и практически сразу согласился стать главным раввином ЦАХАЛа: я всегда считал, что военные раввины не должны быть в армии некоей отдельной структурой, чья функция сводится к проверке кошерности пищи, чтению лекцией по иудаизму и благословении солдат перед боевой операцией - они должны быть с солдатами и в учении, и в бою. Что же касается традиционных обязанностей раввина, связанных с Галахой - и здесь мне хотелось многое пересмотреть с учетом требований современной армии и новейших технологий.

- Говорят, что вас очень трудно застать в оффисе и гораздо легче – в боевых частях.

- Это правда. Вот и сегодня с утра успел побывать в военной части, недавно вернулся. Я предпочитаю большую часть времени находиться с солдатами. Веду с ними беседы, помогаю разрешить проблемы, наравне со всеми участвую в учениях и боевых операциях.

- Какой ценой вам это дается в ваши 58 лет?

- По-моему, я нахожусь в неплохой форме, поскольку постоянно совершаю большие броски, и в том числе - с тяжелым грузом, когда мы отрабатываем вынос раненых. А вот на спортзал времени, к сожалению нет, - улыбается рав.

- Какие случаи, связанные с солдатами, запомнились вам больше всего за время вашего пребывания в должности главнного раввина ЦАХАЛа?

- Однажды группа спецназовцев выходила на ночную операцию в Газу. Было темно, страшно, никто не знал, что их там ждет.  Я поговорил с солдатами, обнял их, благословил. Они перешли по ту сторону забору и растаяли в темноте, а вскоре их уже выносили оттуда уже на носилках, с тяжелыми ранениями. Это была очень тяжелая ночь... Запомнился еще один случай: Шабат застал нас в заброшенном доме. Вокруг жуткая стрельба, мы в касках и бронежилетах. Тьма кромешная – не видно ни зги. И все же даже в такой невероятной обстановке мы встретили Шабат, как положено. Только слова молитвы пришлось произносить одними губами...

- Все ваши предшественники находились в должности главного раввина ЦАХАЛа дольше, чем вы – от 23 лет (Шломо Горен, Гад Навон) до шести (Исраэль Вайс). Ваша каденция длилась чуть меньше четырех лет. Вы считаете, этого достаточно? И тем более для таких кардинальных перемен, которые вы затеяли?

- В любом случае я против продолжительных, или повторных каденций. Ведь каждый человек видит одни и те же вещи по-своему, и всегда привносит что-то новое. Нельзя нарушать естественный ход событий, топтаться на месте, надо продвигаться вперед, что особенно важно для армии, ведь она должна постоянно совершенствоваться.  Я оставляю своему преемнику неплохое наследство, за четыре года мне многое удалось изменить в отношениях между армией и раввинатом. Не сомневаюсь, что новый главный равин ЦАХАЛа добьется еще больших успехов.  Я знаю рава Рафи Переца много лет. Он полковник ВВС в отставке, военный летчик, служил на военных вертолетах. В чем-то мы с ним очень похожи. Думаю, что рава Переца так же сложно будет застать в его рабочем оффисе, как  и меня: он предпочтет большую часть времени проводить в воинских частях, общаясь с солдатами.

- Вы прошли три войны, в том числе Войну Судного Дня. Как вы оцениваете сегодняшее состояние армии по сравнению с тем, какой она была в 1973-м году? Прежде всего, я имею в виду мотивацию...

- Думаю, что армия сейчас не хуже, чем была тогда. Сохранила боевой дух.  Кроме того, она теперь более профессиональная, более технически оснащенная...

- Кстати, по поводу мотивации...Во время размежевания, когда армия была брошена на выселение жителей Гуш-Катифа и разрушение их домов, многие не могли избавиться от ощущения, что это может привести к необратимым последствиям. В те дни мне приходилось слышать от жителей Гуш-Катифа, чьи дети всегда служили в боевых войсках, что теперь, после того, как государство их предало, этого больше уже не будет...
 
- Подобные слова произносились в порыве гнева. Я уже и тогда это знал. Потом все очень быстро поменялось. Например, мой преемник Рафи Перец до размежевания жил в одном из гуш-кативских поселений – в Ацмоне, у него там был трехэтажный дом, который летом 2005-го разрушили вместе с другими домами. Прошло пять лет. Рафи Перец завтра получиь полномочия главного раввина ЦАХАЛа, а его дети и внуки, как служили, так и будут продолжать службу в боевых войсках. На самом деле, очень малая часть бывших жителей Гуш-Катифа предпочла самоустраниться, отойти в сторону, не простив премьер-министру Шарону того, что он принял решение разрушить их дома. Большинство понимают: меняются составы правительства, но государство-то у нас одно, другого не будет, и они никогда не снимут с себя ответственности за судьбу своей страны, но и не допустят больше того, чтобы армию вынуждали выполнять противоестественные вещи, как это происходило во время размежевания.

- Как повлияли на армию два кризиса – размежевание и вторая Ливанская война?

- Конечно, оба события не могли пройти для армии бесследно. Но важнее другое: после Второй Ливанской ЦАХАЛ словно пробудился от спячки, снова ощутил присущую ему силу, восстановил боеспособность. В армии постоянно проводятся всевозможные учения, где отрабатываются согласованность действий разных родов войск. У солдат и офицеров очень высокая мотивация и настрой на победу. Так что я считаю, что благодаря серьезному анализу неудач во Второй Ливанской войне были извлечены правильные уроки, и сегодня ЦАХАЛ находится в очень хорошей форме. Операция "Защитная стена" это доказала.

Армия - это прекрасная возможность познакомиться с массой разных людей - через нее проходят представители всех слоев израильского общества, - а так же ощутить свою сопричастность к происходящему, к судьбе страны, которая никогда не жила спокойно.

- Во время второй Ливанской мне пришлось услышать от двух парней, оказавшихся после тяжелейшего боя в Тель-Авиве. Они сказали, что их шокировал вид беспечных молодых тель-авивцев, загорающих на пляже, или болтающих с приятелями в кафе, в то время, как в Ливане гибли их сверстники.

- Но ведь так было всегда. Разве что за исключением Войны Судного Дня, когда бои шли и на севере и на юге. Жизнь продолжается, да и чем тель-авивцы могли в тот момент помочь воюющим в Ливане солдатам?

- Как вы, человек религиозный, считаете: существует ли в войнах вообще какая-то справедливость?

- Иногда возникают ситуации, когда нет иного пути: приходится противостоять злу, реагировать на него соответствующим образом, иначе впоследствии все может еще более осложниться.

- Вам трудно представить Израиль без войн?

- Конечно, войны еще будут. И мы должны быть сильными в этом противостоянии. Пока других путей у нас нет.
 
- Известно, что вы выросли в светской семье. Ваши родители и единственный брат никогда не принадлежали к религиозной среде...
 
- Да, это так. Мои родители до войны жили в Польше. Во время гитлеровской оккупации отец попал в Освенцим и вышел оттуда с синим номером на руке. Маминой семье, которая тоже жила в Польше, удалось бежать в СССР: четыре года она провела в эвакуации в Казахстане, до сих пор говорит по-русски. Все годы моя семья жила в Хайфе. У отца профессии не было: свои школьные годы он провел в лагере смерти. Мама всю жизнь работала учителем, она давно на пенсии, но до сих пор ведет очень активный образ жизни, многим помогает. Она очень теплый, открытый и душевный человек. Ни родители, ни брат, никогда не были религиозными людьми. А я выбрал для себя этот путь, когда мне было 25.

- Что вас к этому подтолкнуло?

- Как я уже сказал, мне было 25 лет, но к тому времени я уже успел пройти через Войну на истощение и Войну Судного Дня. Мое знакомство с ЦАХАЛом произошло очень рано, ведь я учился в армейском интернате. Когда призвался, был десантником, служил в спецподразделении "Шакед"... Из Войны Судного Дня я вышел уже совсем другим, она все во мне перевернула. Я видел столько смертей... Мои товарищи гибли у меня на глазах, а я уцелел. А ведь осенью 1973-го на Синае так легко было погибнуть или получить тяжелое ранение... Когда с тобой такое случается, ты поневоле начинаешь задумываться над тем, как со всем этим жить дальше, куда идти, что делать? У меня было очень много вопросов, я искал на них ответы, и нашел их в Торе. Все это произошло со мной очень быстро, буквально за какие-то восемь месяцев. Вера – очень сильная вещь, она открывает в тебе такие силы, ты на все начинаешь смотреть другими глазами... Я учился в ешиве и занимался социальной работой, отыскивая на иерусалимских улицах подростков, от которых все отвернулись – семья, школа... Пытался им помочь найти себя и восстановить утраченные связи. Последние 30 лет я живу с семьей в поселении Итамар. У меня шесть детей и двенадцать внуков.

- Однако!

- У рава Переца детей в два раза больше, чем у меня – 12, и гораздо больше внуков, - улыбается бригадный генерал.
 
6. МАЛЕНЬКАЯ СТРАНА С БОЛЬШИМ СЕРДЦЕМ

Отряд особого назначения

Они всегда оказываются там, откуда другие предпочли бы бежать куда подальше. На сборы – три минуты. Экипировочка еще та. Вообразите себе, какое количество снаряжения они должны взять с собой на место, где нарушены все коммуникации, и где им придется извлекать из-под развалин десятки, а то и сотни людей, разбирая этажи обрушившихся зданий, поднимая бетонные плиты и разрезая железо. К тому же оборудование должно быть габаритным, переносным, с автономным питанием. Израильские спасатели – настоящие супермены. Они способны услышать шепот человека на глубине десятка метров, принять в экстремальных условиях роды, выстоять на ногах сутки и многое чего еще. И еще: женщин в этой команде ненамного меньше, чем мужчин.

Они побывали в таких переделках, какие иные из нас видели разве что в голливудских фильмах катастроф, участвовали в спасательных работах в подвергшихся сокрушительным землетрясениям Турции, Греции, Индии; ликвидировали последствия терактов в Аргентине, Кении, Египте. Не говоря уже о событиях местного значения – трагедии в «Версале», крушении поездов и многих других.

Между прочим, израильские спасатели, выезжающие на ликвидацию последствий землетрясений в другие страны, без преувеличения, считаются лучшими. В нашей маленькой стране эта служба существует с 1982-го года: ее решили создать после печального события в Ливане, когда под обрушившимся от взрыва здании погибло очень много израильских солдат и офицеров. Случись это сегодня, такого количества жертв уже бы не было, и людей бы успели спасти, как спасали спустя всего несколько лет в той же Армении и Мексике, где израильтяне показали настоящий класс. Сначала группа была довольно малочисленной – около 130 спасателей, сегодня вместе с резервистами на место прибывают более пятисот человек. Критерии, предъявляемые к кандидатам в отряд особого назначения, очень простые: хорошая физическая форма и высокая мотивация.

Суперменами не рождаются, ими становятся в процессе длительных тренировок и учебы. Израильские спасатели обладают самыми различными навыками, они способны в течение считанных минут проникнуть в самый недоступный завал, приподнять бетонную плиту весом в несколько тонн, реанимировать человека, принять роды. Но что правда, то правда: не так-то просто выстоять на ногах без малейшего перерыва 24 часа и больше, не впасть в состояние шока при виде страшных картин – множества трупов, или изуродованных детских тел. Иные спасательные операции продолжаются по пять-семь дней, и времени на отдых, как вы понимаете, у спасателей нет: если человек находится под завалом, любое промедление может стоить ему жизни. И чтобы вынести такую нагрузку, у человека должна быть очень высокая мотивация.

В Турции израильские спасатели в течение нескольких часов вытаскивали из-под развалин пожилого человека, сыновья которого были настоящими мусульманскими фанатиками. Старика удалось спасти, и это, без преувеличения, произвело небольшую революцию в мозгах его сыновей. Не то, чтобы они стали сионистами, но были благодарны израильтянам и уже не воспринимали их как врагов. В те же дни участники миссии на протяжении 18-ти часов вытаскивали из-под развалин женщину. Правда, во время обрушения здания она была тяжело травмирована и ей пришлось ампутировать ногу. Впоследствии эту женщину пригласили в Израиль, где изготовили для нее в больницу Ливенштейн очень качественный протез. Эта история описывалась во всех турецких газетах и произвела определенный эффект.

Событие большого масштаба, по оценке израильских спасателей, землетрясение в Индии, на ликвидации последствий которого им пришлось работать в течение трех недель. Выезжали в максимальном составе, несколько сотен человек, оказали помощь 1200 пострадавшим, приняли 12 родов (в том числе, проводили операции кесарево сечение в условиях полевого госпиталя). Разрушения в Индии были колоссальными – израильтянам пришлось везти с собой различное оборудование и огромное количество снаряжения. Что же касается Израиля, то каждый год в стране происходит от пяти до восьми событий крупного масштаба. Крушения поездов, взрывы газовых баллонов в жилых районах, обрушения зданий…

Они профессионалы и умеют спасать людей, вытаскивая их из самых сложных завалов. Что же касается командира отряда особого назначения, то его главная задача - привезти своих людей домой живыми и невредимыми. Например, когда
в Индии произошло сильное землетрясение, израильские спасатели добирались до места на четырех больших военных самолетах «Геркулес» 17 с половиной часов. При этом везли с собой газовые баллоны, канистры с бензином, баллоны с кислородом, азотом и прочие вещи, которые опасно держать вместе. Малейшая авария - и все превратилось бы в огромный факел. Так что риск есть всегда.

Человек может продержаться под развалинами до пяти суток, но бывают исключения. Например, в Армении спасателям удалось вытащить пострадавшую на восьмые сутки. Она была в тот момент еще жива, но вскоре скончалась от почечной недостаточности.

У израильтян, в отличие от спасателей из других стран, есть одна особенность: они ВСЕГДА вытаскивают из-под завалов не только живых, но и мертвых. Согласно еврейской традиции, тело умершего, и каждая частичка его плоти должны быть преданы земле. В других странах если речь идет о трагедии большого масштаба, в которой погибли тысячи людей, трупы предпочитают сжигать, чтобы избежать эпидемии.

Израильтяне сотрудничают со спасателями всех стран, с которыми у Израиля есть дипломатические отношения. Израильтяне часто принимают у себя в гостях спасателей со всех концов света и охотно делятся с ними своим опытом. Кроме того, они участвуют в совместные учениях с командами спасателей из стран ближневосточного региона – Иордании, Турции, Кипра.

Израильских спасателей готовят к катаклизмам любого рода, включая ядерную атаку или атаку с применением химического и биологического оружия. Они изучают особенности поведения населения во время трагедии и владеют методами, помогающими вывести человека их состояния паники.

То, что видят израильские спасатели на месте землетрясения, картины страшные, не для слабонервных: сложившиеся до самого фундамента многоэтажные здания, длинные ряды разложенных на земле черных пластиковых мешков с телами погибших… Как им удается душевное равновесие после такой работы? За все годы существования службы было всего несколько случаев, когда спасатели, не справившиеся с последствиями посттравматического  синдрома,  вынуждены были уйти из отряда. Самые тяжелые вещи происходят, как правило, не во время событий, а после. На месте трагедии каждый  занят тяжелой физической работой и привычно делает все, что от него требуется. Все действия многократно выверены, и спасатель работает автоматически, как машина. Страшные картины трагедии начинают преследовать его  после возвращения домой. О них может напомнить трупный запах от разлагающегося на дороге животного, сбитого машиной. К этому невозможно привыкнуть. Запах и вечные боли в ногах – это самое страшное, что постоянно преследует спасателя.

Возвращаясь с операции, участники миссии устраивают встречу «по горячим следам», где каждый получает возможность выговориться, поделиться своими переживаниями с другими. Они проходят весь процесс от начала до конца, анализируя, насколько оптимально действовали в экстремальной ситуации и были ли у них просчеты.

…Внешне учебный полигон, где тренируются израильские спасатели, выглядит как свалка железобетонного и строительного мусора. О назначении руин напоминают оранжевые куклы, конечности которых выглядывают из-под бетонных плит там и сям. На этих куклах спасатели и отрабатывают техники извлечения людей из-под завалов. В отряде есть выставка с необычными экспонатами. Здесь есть все, что можно себе представить и о чем вы даже и не подозревали: защитные комбинезоны на случай ядерной атаки; супер-пилы, работающие на автономном питании и способные разрезать стальную конструкцию; подушка, способная в течение считанных минут приподнять плиту весом в 29 тонн; приборы с микрофонами и экранами, позволяющие спасателю видеть человека на глубине трех метров и вести с ним переговоры; прибор для искусственного дыхания, подающий кислород одновременно восьми пострадавшим; радар, позволяющий обнаружить погребенного под завалами человека на глубине десяти метров. Израиль не жалеет денег на приобретение по всему миру новейшего оборудование для спасательных работ - и тут мы впереди планеты всей.


От рая до ада - 30 метров

Сверху побережье Шри Ланки выглядит как земной рай – тропические пальмы, морская бирюза, желтый песок. Но это – из иллюминатора: когда самолет совершит посадку, тем, кто сойдет на землю, местный пейзаж, скорее, покажется адом. 30-метровая цунами, прошедшаяся по побережью, сокрушила все, что здесь когда-то было, и убила много людей. Больше всего поражает то, как спокойно осваиваются местные жители в новой реальности. Только дети после случившегося боятся приближаться к воде – им все еще чудится угроза, таящаяся в океанских волнах.

Едва  в израильскую службу скорой помощи МАДА поступило сообщение о стихийном бедствии в Юго-Восточной Азии, было тут же принято решение послать туда людей. Израильские врачи не раз были участниками разных гуманитарных акций, проводившихся под эгидой «Красного Креста», Министерства здравоохранения, израильской армии, но на сей раз действовали совершенно автономно, потому что так сложились обстоятельства. Руководители МАДА отправились в Женеву, где проходило совещание с участием представителей из разных стран по поводу оказания помощи жителям Юго-Восточной Азии. Но там неожиданно все застопорилось: Индия и Тайланд просили не присылать к ним делегации. В Индонезию, с которой у нашей страны нет дипломатических отношений, израильтяне ехать не могли… Оставалась только Шри Ланка, которая так же сообщила «Красному кресту», что отказывается от приема групп помощи. И тогда израильские медики решили действовать самостоятельно. В это время в Израиле проходила широкомасштабная акция по сбору продуктов и вещей первой необходимости для пострадавших от стихийного бедствия, в которой участвовали многие общественные организации и киббуцы. И медики решили ехать вместе с посланцами Израиля, которые должны были сопровождать гуманитарный груз до места назначения. Однако им, в отличие от других, требовалось специальное разрешение тамошнего министерства здравоохранение на въезд в страну и оказание медицинской помощи жителям Шри Ланки. Пришлось задействовать всевозможные связи. В результате разрешение было получено.

В состава группы было девять человек: четверо врачей – специалистов разных направлений, три фельдшера и две медсестры. Шестеро – работники «Скорой помощи», трое – добровольцы из медицинских учреждений. На этот момент стоит обратить внимание: в отличие от работников МАДА, отправляющихся в командировку, что предполагало сохранение зарплаты и т.п., добровольцы ехали за свой счет. Потом руководство больниц и больничных касс, где они работали, нашло возможность оплатить им дни, проведенные в Шри Ланка, но сами-то добровольцы на это совершенно не рассчитывали, они вообше не думали ни о каком вознаграждении…

Поскольку на сей раз израильские медики находились в совершенно автономном режиме, им пришлось захватили с собой две больших палатки для полевого госпиталя. Это помимо медицинского оборудования и лекарств с учетом, чтобы их хватило на две недели. Большую часть груза отправили с самолетом, который вез гуманитарную помощь, остальное захватили с собой, чтобы можно было тут же приступить к работе. В Шри Ланка израильтяне  встретились с врачами-добровольцами из других стран, которые поехали туда в одиночку. Конечно, их экипировка не выдерживала никого сравнения с израильской, на которую были потрачены десятки тысяч долларов, в основном  пожертвования, поступающие в фонд МАДА из еврейских общин мира.

Полет продолжался 13 часов. Груз прошел через местную таможню очень быстро. Проблема была в другом – найти оптимальное место для развертывания госпиталя. Пришлось поколесить по стране… Дело в том, что в результате стихийного бедствия многие оказались без крова, и в первые дни людей помещали в зданиях местных школ. Но занятия в них возобновились довольно быстро, и «лагеря беженцев» переехали в местные буддийские храмы, которые не пострадали от цунами, поскольку расположены на приличном расстоянии от берега. Что интересно: в некоторых полностью разрушенных цунами домах чудом сохранились невредимыми статуи Будды, очевидно, сделанные из очень прочного материала.

Всего на территории страны образовалось 700-800 временных лагерей, и в каждом находились сотни людей. Место, где израильтяне развернули свой госпиталь, находилось в районе пяти таких лагерей со множеством пострадавших. За восемь дней им удалось принять около двух с половиной тысяч людей. Среди них было немало тех, кто серьезно пострадал от цунами: загноившиеся раны на руках, ногах, по всему телу. После ударной дозы хороших антибиотиков и антисептических средств, доставленных из Израиля, они затягивались буквально на глазах. Было много случаев, связанных с дыхательными расстройствами: в первые дни после трагедии, уцелевшие жители бросились расчищать завалы и сжигать мусор, среди которого было немало пластика, и все дышали этим отравленным воздухом. Потом им объяснили, что пластик сжигать нельзя – это очень опасно. За помочью обращались и страдающие хроническими заболеваниями. Природная катастрофа нанесла тяжелый удар и по системе местного здравоохранения. На следующий день после случившегося 40 процентов медиков из местной больницы не вышли на работу: одни погибли, другие потеряли близких, у третьих были разрушены дома. Израильская миссия оказалась на месте в нужное время. Пока медицинские учреждения оправлялись от удара,  местных больных принимал полевой госпиталь. Едва система оказания врачебной помощи в том районе, заработала нормально, было принято решение вернуться обратно.

Страшная картина предстала перед глазами. Огромные разрушения вдоль всего побережья. Цунами смело все постройки, не оставив от них камня на камне. Остов поезда, в котором в момент трагедии находилось полторы тысячи человек и никто их них не уцелел, напоминал памятник погибшим. Страшное впечатление производили железнодорожные рельсы, висящие в воздухе, потому что насыпь из-под них была вымыта потоком воды.

...Аймад Касис – один из врачей-добровольцев, присоединившихся к группе МАДА. Выходец из семьи арабов-христиан, чей дом был разрушен во время Войны За Независимость Израиля, он будучи педиатром больницы Рамбам, не раз участвовал в подобных гуманитарных акциях.

- Когда я увидел в Интернете страшные снимки с места трагедии, я тут же решил, что туда поеду, - вспоминает он. - Первое впечателние от того, что я увидел на месте, было ужасным. Шри-Ланка – очень красивая страна, настоящий рай. Но так она теперь выглядит только на старых открытках. Сотни километров сплошных разрушений. Люди бродят среди обломков и показывают: «Здесь был мой дом…» У меня эти картины отпечатались в памяти и прокручиваются снова и снова. Больше всего поразило, как эти люди, несмотря на весь пережитый ужас и разрушения, сохранили еще улыбку на лице и ведут себя спокойно, не впадая в панику, не взывая о помощи. Они просто сидят на обломках и надеются на лучшее. Так они вели себя и в нашем полевом госпитале: принимали помощь с благодарностью, совершенно не рассчитывая на ее продолжение. Так они получали еду в полевых кухнях, не думая о том, получат ли ее снова завтра. Я видел, как они помогали друг другу, как очищали территорию от завалов, чтобы заново отстроить на ней дома. Для меня было неожиданностью то, как мужественно и спокойно они справлялись со своими трудностями. Потеряв близких и лишившись всего, что у них было, вдруг снова выходят на рыбалку, сколачивают столы для трапезы, играют на берегу с детьми, чтобы у тех пропал страх перед океанской стихией. Они ведь понимают, что другого места у них не будет, им предстоит жить здесь, около воды, которая иногда приносит смерть, и дети не должны боятся океана, даже если он унес их братьев и сестер, в пучину. В общем, они строят свою жизнь заново, оставив за спиной недавно пережитое, и на меня это произвело очень большое впечатление. Я стараюсь вспоминать об этом чаще, рассказываю другим. Я научился у жителей далекой страны, о которой прежде и не думал никогда: не страдать и не печалиться слишком долго и сохранять улыбку на лице, чтобы не случилось и как бы ни тяжела была жизнь. Если мне еще раз предоставится возможность принять участие в какой-нибудь гуманитарной акции, поеду туда, не задумываясь. У меня желание помочь нуждающимся всегда было на уровне рефлекса.

Командировка в ад

В первую минуту Том подумала, что ее разыгрывают, и рассмеялась: «Лететь на Гаити? Почему бы и нет?» Но тут же опомнилась: «А что там случилось?» — «Сильное землетрясение. Собери самое необходимое и быстро в медчасть!» Через несколько часов маленькая и хрупкая девочка из Зихрон-Яакова, парамедик Том Шварц, успевшая отслужить в армии два года, уже летела вместе с другими израильскими специалистами на остров, где содрогнувшаяся земля превратила целые районы Порт-о-Пренса в руины

Два самолета «Эль-Аль взмыли в воздух на исходе ночи: в одном — оборудо­вание для развертывания на месте стихийного бедствия полевого госпиталя, инстру­ментарий, лекарства, в дру­гом — врачи, парамедики, медсестры. 120 человек. Короткая остановка в Мадри­де на дозаправку, и снова в путь. Никто не знал, смогут ли самолеты совершить по­садку в аэропорту Порт-о-Пренса, который, возмож­но, тоже пострадал. Воз­можно, придется садиться в Доминиканской Республике, а оттуда уже перебра­сывать людей и оборудова­ние наземным транспортом в разрушенный город. А это означает потерю нескольких часов, когда каждая минута идет по цене чьей-то жизни. К счастью, израильтянам разрешили посадку в Порт-­о-Пренсе.

Том спустилась по трапу. Гражданский аэропорт был похож на воинскую часть: куда ни кинь взгляд, одни солдаты, множество солдат, и все одеты в форму разных стран. Самолеты, доставля­ющие спасателей и меди­ков из разных концов света, между тем все прибывали.

По дороге в Порт-о-Пренс Том ловила себя на мысли, что все выглядит не так, как ей представлялось в полете. На инструктаже им говорили, что здания разру­шены, на улицах множество трупов и невыносимый за­пах. То, что открывалось де­вушке из окна автобуса, на­вевало мысли о путешест­вии в экзотическую страну. Тропический климат, пыш­ная растительность, краси­вые старинные дома и ни­каких разрушений. Иллю­зии кончились при въез­де в Порт-о-Пренс. Спасатели успели убрать с проез­жей части тела, и теперь они лежали рядами в стороне, прикрытые чем придется. Наступали самые критичес­кие часы, когда обнаружить под развалинами живых бы­ло сродни чуду. Было невыносимо жарко и влажно, потом неожи­данно прошел небольшой дождь. Девушку поразило, что люди продолжают  жить в развалинах своих домов, позже она поймет почему — им просто некуда идти.;;Вслед за израильскими спасателями Службы Тыла Том отправилась на место, где еще недавно возвышалось здание университета. Шесть этажей были разру­шены до основания, и пов­сюду тела. Очень много тел. Пока спасатели работали, разбирая развалы в надежде найти живых, Том стояла в стороне, ожидая своей очереди оказывать помощь раненым. Девушка понимала, что вряд ли сможет когда-нибудь забыть  картины, увиденные в Порт-о-Пренсе, но не жалела о том, что попала на Гаити  в час самых страшных испытаний. Большинство из тех, с кем Том пришлось работать в полевом госпитале, в отличие от нее, солдатки срочной службы, были резервистами. Услышав о случившемся на Гаити, они тут же отложили все дела, привычно надели военную форму и помчались на край земли, чтобы помочь другим. Спасатели искали живых, хирурги не отходили от операционного стола. Каждый был занят своим делом.

Франс Жиль, которого извлекали из-под руин на протяжении семи часов, очень удивился, увидев перед собой израильтян: «Вы прибыли сюда с другого конца света для того, чтобы спасти меня?". Когда спасатели вынесли его наружу, наблюдавшие за ходом операции гаитяне не могли сдержать своей радости. Они окружили израильтян и начали скандировать по-английски: "Мы любим Израиль!"

Добровольцы из ЗАКА - добровольческой религиозной службы, занимающейся спасением людей и сбором останков на месте катастроф, прибыла на Гаити прямым рейсом из Мексики, где занималась сбором останков еврейской семьи, погибшей в авиакатастрофе. Они поднялись на самолет и оказались в Порт-а-Пренсе всего спустя шесть часов после сокрушительных толчков, унесших жизни двух сотен тысяч людей. Когда посланцы ЗАКА потеряли надежду найти уцелевших под руинами местной школы и вышли наружу, где толпились родители и выжившие учителя с учениками, кто-то спросил их: "Откуда вы приехали?" Узнав, что добровольцы - израильтяне и приехали из Иерусалима, одна из женщин обратилась к ним с необычной просьбой: «Научите нас своей песне, которая звучит как молитва». Те образовали с гаитянами на земле кружок, усевшись посреди развалин обрушившейся школы и, не скрывая слез, вместе запели песню "Эвейну шалом алейхем".

Представители ООН распределяли между прибывавшими со всего мира спасателями участки работы. Израильтянам достались руины местного университета, где уцелел всего один этаж из семи. В первый же день добровольцы ЗАКА извлекли из-под развалов восемь выживших студентов, на другой день – еще двоих. Но в основном им приходилось натыкаться на тела людей, погребенных под руинами обрушившегося здания. Поздно вечером работы прекращались из-за опасности со стороны мародеров и грабителей. Всех спасателей в ночное время отвозили в охраняемое здание терминала, где они находились до шести утра, после чего снова приступали к работе. Израильским добровольцам пришлось работать плечом к плечу со спасательными группами из Иордании, России и других стран, с которыми они вряд ли встретились когда-либо при других обстоятельствах. Но здесь у всех была одна цель – спасти тех, кому посчастливилось не погибнуть в момент землетрясения.

Израильская миссия расположилась на большом футбольном поле, подальше от уцелевших строений, поскольку небольшие подземные толчки не прекращались. Шатры установили за слитные часы и буквально с нуля развернули госпиталь: здесь было все начиная от хирургических инструментов и кончая операционными и рентгеновскими аппаратами. Через восемь часов после приземления израильские медики уже начали принимать раненых. Израильский полевой госпиталь уже в первые дни своей работы на Гаити приобрел статус международного. Его состав  увеличился за счет врачей-добровольцев из других стран. К нему присоединились мобильные госпитали Колумбии и Великобритании, врачи-добровольцы из США и Германии. Все миссии работали очень слаженно, помогая друг другу.  Неподалеку от израильтян трудились их французские, испанские и канадские коллеги. Поскольку живых под развалинами уже почти не находили, большая часть раненых поступала в израильский госпиталь из других переполненных больниц. Одного мальчика подобрала на улице и привезла на своей машине журналистка из Англии. Раны были запущенные. Том Шварц услышала, как один из хирургов с горечью сказал: «В Израиле мы проводим ампутацию только в самом крайнем случае. А тут что ни случай - ампутация». Во время службы в армии девушке приходилось сталкиваться с тяжелыми ранениями, оказывая помощь пострадавшим в терактах и дорожных авариях, но с таким количеством пострадавших она столкнулась впервые. Среди раненых было много детей, которых пытался отвлечь от невыносимой бо­ли клоун, прибывший с из­раильской миссией и устра­ивавший небольшие пред­ставления между носилка­ми, на которых они лежали.

Самым большим испыта­нием для Том была пробле­ма выбора. В один из дней принесли красивую годова­лую девочку: она была в ко­ме, множество ран, зараже­ние крови... Врачи ампути­ровали малышке ногу, после опера­ции им удалось вернуть пульс, но шансов на то, что она выйдет из ко­мы, практически не было. Девочку пришлось отключить от ма­шин жизнеобеспечения ра­ди другого ребенка, у кото­рого было намного больше шансов выжить, а раненые все поступали и поступали. Более тяжелого и страшного выбора Том и ее коллегам де­лать еще не приходилось. Но раненых было слишком мно­го, и обреченные уступали место тем, кого еще можно было вытащить с того света.

Посланцы Израиля ра­ботали привычно, как в ар­мии, сменяя друг друга че­рез каждые восемь часов. В шатре было душно: на ноч­лег располагались под от­крытым небом, расстилая спальники на походных армейских кроватях. В те дни всем пришлось при­нимать таблетки от маля­рии, вызывающие тошноту, бессоницу или ночные кош­мары. Однажды Том приснилось, что ее раскачивает и земля ходит ходуном. Наутро она расказа­ла одному из коллег о сво­ем ночном кошмаре, при­писав его действию табле­ток, а тот неожиданно ответили: «Таблетки здесь ни при чем — ночью действительно был очень сильный толчок, а ты даже не проснулась».

Первые дни связи с до­мом не было — большую часть коммуникаций еще не восстановили. Когда Том смогла дозвониться до ро­дителей, она даже по голо­су почувствовала, как они за нее боятся и в какой трево­ге живут все эти дни. Том успокоила близких, как могла, ска­зала, что с ней все в порядке и ей очень важно быть сейчас именно здесь. Роди­тели просили ее быть осто­рожнее и беречь себя.

Встречали Том в аэро­порту Бен-Гурион все члены ее большой семьи — родите­ли, четверо братьев и сестра. В отличие от Том с ее тропическим загаром они были по-зимнему незагорелые. Первое, что девушка сделала, вер­нувшись домой в Зихрон- Яаков, — прямиком отпра­вилась в душ. Потом прова­лилась в многочасовой сон. Позже Том поняла, что все ее страхи прошли и она больше ничего не боит­ся. Самое ужасное в своей жизни она уже увидела там, среди руин Порт-о-Прен­са. Оказавшись в нужное время среди «правильных», как она определила для се­бя, людей, Том усвоила са­мый важный в своей жиз­ни урок. Почувствовала, что ее сила — внутри, и она будет поддерживать ее теперь всегда, что бы ни случилось.

После возвращения с Гаити Том получила предложение пойти на курсы спасателей Службы тыла, чему очень обрадовалась: теперь она сможет выезжать в составе подобных миссий уже не только в качестве парамедика, но и спасателя. Том и по сей день поддерживает связь с людьми, с которыми летела зимой 2010 года в город, выглядевший как ад. И очень огорчается тому, что за три года после землетрясения в Порт-о-Пренсе здесь мало что изменилось и город в запустении. В ее памяти еще свежи воспоминания о героических усилиях по спасению пострадавших и удивительном единстве спасателей со всего мира. Работа закончилась, миссии разъехались, начался процесс выживания среди разрухи, который продолжается на Гаити и по сей день.

Том Шварц — парамедик армейского госпиталя,  развернутого израильтянами зимой 2010 года на Гаити, приехала на  встречу со мной на стареньком велосипеде, привычно подоткнув длинную юбку, чтобы та не мешала ей крутить педали. Глядя на худенькую застен­чивую девушку невысоко­го роста, я пыталась понять, где кроется в ней эта сила, которая позволила ей рабо­тать наравне с мужчинами в течение двух недель сре­ди руин и мертвых тел, раз­гребая завалы и спасая ра­неных...

Экспедиция на Гаити из­раильских медиков была од­ной из самых масштабных акций по оказанию помо­щи пострадавшим во время стихийного бедствия. Само­леты «Эль-Аль», приземлив­шиеся в Порт-о-Пренсе, до­ставили десятки тонн гуманитарного груза, воду, еду, палатки, генераторы, меди­каменты, оборудование для полевого госпиталя, кото­рый в отличие от других был единственным, где могли оказывать помощь раненым в критическом состоянии, проводя сложнейшие опера­ции и возвращая людей с то­го света. Развернутый в те­чение всего нескольких ча­сов с полным набором всех служб, включая операцион­ные, чего в истории спаса­тельных миссий еще не бы­ло, он начал принимать пос­традавших, обнаруженных спасателями среди завалов и находящихся на грани жизни и смерти. За две недели израиль­ские врачи провели более 300 операций но спасению жизни, оказали разного рода помощь тысяче постра­давших, приняли роды у 16 рожениц. Один из младенцев, появившихся на свет а израильском госпитале, по­лучил в честь своих спасате­лей двойное еврейское имя. После свертывания спасательных работ немалая часть медицинского оборудова­ния была подарена уцелев­шим местным больницам.

Что же касается израиль­ских спасателей, выезжа­ющих на ликвидацию пос­ледствий землетрясений или цунами в другие стра­ны, к числу которых теперь  от­носиться и резервистка Том Шварц, то они без преувеличения считают­ся лучшими. Чтобы высто­ять на ногах без отдыха це­лые сутки, проникнуть в не­доступный завал, нужна не только хорошая трениров­ка, но и очень сильная мо­тивация. Израиль — это по­истине маленькая страна с большим сердцем.

Вызов из ада

«Мы живем между раем и адом», - так говорят о себе добровольцы ЗАКА – службы, собирающей останки на месте массовой гибели людей. Тот, кто получает вызов из ада, должен отключить все эмоции, какие бы страшные картины не предстали перед его взором. Прежде всего ему нужно безошибочно вычислить тех, кто еще жив. Раненые, зовущие на помощь, могут подождать – в отличие от тех, что еще дышат, но на помощь уже не зовут. Можно ли сохранить самообладание, если в памяти отпечатано множество сюжетов ужасных трагедий – развороченные взрывом автобусы с изуродованными телами, искореженные в дорожных авариях машины с залитыми кровью сиденьями, погребенные под руинами дети? Добровольцы ЗАКА - ортодоксальные евреи утверждают, что их спасает Вера. Результаты исследования, проведенного британскими социологами, свидетельствуют о том, что работники ЗАКА в гораздо меньшей степени подвержены стрессу и психическим расстройствам, нежели их коллеги из других стран, выполняющие ту же страшную работу по сбору останков и опознанию жертв на месте катастроф. Но и они платят за это свою цену.

Однажды, когда уже эвакуировали живых, и в автобусе остались только мертвые, представители службы безопасности попросили представителей ЗАКА отодвинуть в сторону тела, лежащие у задней двери – они искали останки террориста. Те принялись освобождать пространство и вдруг услышали плач младенца, лежавшего под мертвыми телами. Ребенок был весь в крови, но уцелел. Позже, прокручивая в памяти события того дня, участники операции увидели в этом  определенный знак: и все-таки, вопреки всему, последнее слово остается за жизнью, а не за смертью.

Самое страшное испытание для добровольцев ЗАКА – когда им приходится опознавать своих близких. Но даже если происшествие не коснулось родственников,  оно может буквально разрушить. Однажды на севере страны перевернулся автобус и одна из пассажирок погибла. Доброволец отправился к ее близким, чтобы сообщить о трагедии. Постучав в дверь, он услышал, что в доме плачет ребенок и зовет маму. «Ну вот, видишь, мама уже вернулась, пойдем скорее, откроем ей дверь», – успокаивал ребенка взрослый, находившийся с ним в этот момент. Человек, принесший в чужой дом страшное известие, до сих пор не может избавиться от тяжелого чувства вины, которое испытал в тот день.

Опознать – даже когда это почти невозможно - это их работа. Когда они прибыли на место теракта в иерусалимском кафе «Сбарро», увидели страшную картину: в тесном закрытом помещении - сплошное месиво тел.  Добровольцы ЗАКА провели в нем много часов, собирая в пластиковые ящики человеческие останки. Они были отвезены на опознание в институт судебной медицины, где выяснилось, что среди прочих в  «Сбарро» погибла целая семья из пяти человек. Родственники утверждали, что с ними был еще младенец, но среди погибших его не оказалось. Добровольцы ЗАКА снова выехали на место и продолжали искать ребенка, которого из-за небольшого веса могло отбросить взрывной волной. Они прочесали всю прилегающую территорию, проверили каждую яму, кроны деревьев – ничего! Пришлось снова открывать полсотни мешки с неопознанными частями тел погибших и перебирать каждый фрагмент. В одном из мешков обнаружили  силиконовую соску, застрявшую в куске окровавленной плоти - все, что осталось от погибшего малыша.

Они живут между адом и раем, и трудно представить, каково это -  войти ночью домой и услышать сонное дыхание собственных детей тому, кто в течение долгих часов складывал фрагменты тел чужих детей…

…В Тайланд после случившегося там стихийного бедствия добровольцы ЗАКА прибыли одними из первых. Коллеги из Швейцарии, оказавшиеся на месте трагедии чуть позже, спросили израильтян, сколько тел им удалось опознать за первые дни работы. «Девятнадцать», - ответили те, и швейцарцы усомнились: неужели такое возможно в этом аду, заполненном тысячами трупов? Но когда они увидели добровольцев ЗАКА в деле, вопросов уже не возникало. Израильтяне приходили на опознание первыми, а уходили последними, глубокой ночью. «Да они, наверное, и спят там, рядом с мертвыми», - говорили про них. Добровольцам ЗАКА удалось тогда среди прочего, выполнить очень сложную задачу - опознать погибшего от цунами еврейского мальчика из Франции, останки которого не поддавались идентификации. Близкие подростка сказали, что накануне трагедии он был у зубного врача, который установил ему временную пломбу. Осмотрев челюсть погибшего, добровольцы ЗАКА увидели, что на месте указанного зуба зияет дырка. Они предположили, что поврежденный зуб мог выпасть, стали искать его в мешке с разложившимися останками и в конце концов нашли; в зубе еще сохранился кусок временной пломбы. Тело было опознано и передано близким для захоронения.

Я привожу здесь эти страшные истории с единственной целью – чтобы у читателей не осталось сомнения в том, что речь идет о крайне непростой миссии, которой могут заниматься лишь те, кто видит в этом особый смысл. Будем откровенны: никто из нас не хотел бы даже на мгновение оказаться на их месте, собирая с земли еще теплую плоть. Они же выполняют эту ужасную работу на протяжении долгих лет и считают ее богоугодным делом, ведь согласно еврейской традиции, даже самая незначительная часть человеческого тела не может остаться непогребенной. То, что нам не удается опознать,  хоронят в братской могиле. Это благодеяние еще и потому, что мертвый, в отличие от живого, никогда не отблагодарит их за то, что они с уважением относимся к его телу, служившему вместилищем души.

Многие ошибочно считают, что ЗАКА – служба государственная и находится на его попечении. В самом деле, вот уже на протяжении многих лет желтые флуроесцентные жилеты с аббревиатурой ЗАКА мелькают в телерепортажах с мест терактов и катастроф, даже если те случаются в других странах – в США, Кении, Египте, Турции, Тайланде. Однако, ЗАКА всегда была (и остается) организацией сугубо добровольческой и существует исключительно за счет пожертвований, а так же благодаря участию в ее работе полутора тысяч израильтян разных профессий, не получающих за свой нелегкий труд никакого денежного вознаграждения. ЗАКА оснащена несколькими десятками собственных амбулансов, в том числе - бронированных, сотней мотоциклов, самыми совершенными средства связи и оповещения и необходимым оборудованием для спасения человеческой жизни, включая переносные дефибрилляторы.

Инициаторами создания службы была группа ультраортодоксальных евреев во главе с Иегудой Меши-Захавом, которые с 1990-го начали регулярно прибывать на места терактов, участвуя в сборе останков и опознании погибших. Число добровольцев постоянно росло – участие в ЗАКА вызывало уважение в ультраортодоксальной среде, ибо таким образом исполнялся завет, предписывающий предать земле все, что осталось от человека и отдать ему последний долг. Примечательно, что добровольцы ЗАКА выполняют свою нелегкую работу в любое время, в том числе и в субботу, действуя в соответствии с еще одной заповедью, гласящей, что «спасение человеческой жизни важнее Субботы». Аббревиатура ЗАКА («зиуй курбанот асон») в переводе с иврита означает: «опознание жертв катастроф». Но, по сути, добровольцы, окончившие специальные курсы при службе «Скорой помощи», в не меньшей степени занимаются и спасательно-поисковыми работами, и оказанием первой медицинской помощи пострадавшим. Так они работали на месте терактов в Турции, Египте и в Иерусалиме – после того, как там обрушился зал торжеств «Версаль». Когда спасать некого, добровольцы выполняют самую страшную работу - собирают «пазлы», как выразился однажды создатель этой организации Иуда Меши-Захав. Или иными словами, занимаются сбором останков в точном соответствии с галахическими предписаниями относительно идентификации тел погибших. 

До того, как в Израиле появилась ЗАКА, на месте катастрофы обычно работали полицейские и медики «Скорой помощи», которые увозили раненых в больницу, а тела погибших в морг, после чего рабочие смывали с тротуара водой из шланга кровь и мелкие фрагменты плоти; но ведь это неуважение по отношению к погибшему и наносит травму его близким, что совершенно недопустимо с еврейской точки зрения, согласно которой, «каждый человек достоин уважения и после смерти». Помогая египтянам на месте теракта в Тайбе, они увидели, как те собираются распилить электрической пилой тело женщины, застрявшее между двумя перекрытиями, и предотвратили это, подогнав технику и разобрав завал, так что  тело погибшей извлекли неповрежденным.

Опознание, идентификация тел – непростая наука: прежде, чем приступить к работе, доброволец ЗАКА проходит специальный курс и сдает экзамены. В силу особой специфики работы, ею может заниматься далеко не каждый: отсеивается примерно треть. Те же, что остаются, обычно уже не уходят, видя в этом особое предназначение. Иные работают в ЗАКА целыми семьями. К сказанному остается добавить, что специалисты ЗАКА считаются лучшими в мире в области опознанием жерт терактов и катастроф.

Однажды в канун праздника Суккот на маленькую девочку упало тяжелое перекрытие, и ее жизнь оказалась в опасности. Поскольку движение было затруднено из-за праздника, «скорая» опоздала: мозг девочки спасти уже не удалось. Один из добровольцев ЗАКА с горечью сказал: «Я продаю пиццу, и чтобы доставить ее клиентам горячей, сажусь на мотоцикл. А тут – жизнь человека…». После этого случая организация решила взять на вооружении мотоциклы, дабы не зависеть от пробок на дорогах.

Как им удается сохранить самообладание при такой работе? Каждый из них в той или иной степени платит свою цену. Тех, кто переживает посттравматический синдром,  стараются не брать на место массовой гибели людей. В сущности, ЗАКА – это одна большая семья. Они подобны солдатам, которые выжили в тяжелом бою, их связывают такие вещи, которые трудно описать словами… Каждый из этих людей, по сути, живет в двух измерениях: с одной стороны, муж и отец семейства  (в ЗАКА принимают только женатых, полагая, что у них более устойчивая психика), с другой – не принадлежит ни себе, ни своей семье, потому что в любой момент может получить вызов с места катастрофы. А потом, насмотревшись на кошмар, возвращается в обыденную жизнь, где светит солнце и люди говорят о разных пустяках.
Если удается вытащить человека с того света, спасателя может хватить еще очень надолго. Хуже, когда приходится собирать останки.

…ЗАКА известна не только в Израиле – в эту службу постоянно обращаются за опытом специалисты из других стран, так же занимающиеся опознанием жертв на месте катастроф и стихийных бедствий. Я могла бы добавить еще, что добровольцы ЗАКА отмечены многими благодарностями и знаками особого отличия со стороны израильского правительства и международных организации, в том числе ООН; что в 2004-м году один из членов британского парламента выдвинул ЗАКА на соискание Нобелевской премии мира; что добровольцы этой организации по собственной инициативе доставили взорванный в Иерусалиме автобус в Гаагу, где международный суд рассматривал правомочность строительства Израилем защитной стены, и многое другое. Но вот такой парадокс –  доходы организации нестабильные, зависят от пожертвований, а вот расходы не в пример большие: один выезд бригады из пяти человек на место смертельной аварии (теракт – это и вовсе иной масштаб) обходится ей в  несколько сот шекелей. За неделю ЗАКА обслуживает не один десяток случаев неестественной смерти. Извините за подробность: простой пластиковый мешок, в который кладут тело, тоже стоит денег! Добавим сюда полторы тысячи мобильных телефонов, страховку на амбулансы и мотоциклы, стоимость оборудования, перевязочных средств, разовой – в силу понятных причин – спецодежды. И при этом – никакой государственной поддержки, никаких дотаций.  Возникает ощущение, что это мы у нее в долгу, мы все – от правительства и до каждого в отдельности.

Когда умирает надежда

«Я привык спасать раненых, ухаживать за больными, но на сей раз мне выпала самая тяжелая работа – поддерживать родителей, потерявших в авиакатастрофе детей. Их страдание не имеет границ: что может быть неестественнее смерти собственного ребенка? К концу недели я ощущал себя членом их семьи, и, едва приземлившись в Израиле, тут же отправился вместе с ними в кфар Йона - на похороны», - говорит Дуди Абаси, возглавлявший посланцев службы «Маген Давид Адом» (МАДА)* в Тайланде.
 
Дуди Абаси попал в МАДА, когда ему было 15 лет. Он жил тогда в Кармиэле, и вызвался быть добровольцем вместе со своими друзьями. Подростков научили оказывать пострадавшим первую помощь, и с тех пор они постоянно крутились на станции, где всегда нуждались в паре лишних рук. Потом Дуди закончил еще несколько курсов и был зачислен в штат МАДА фельдшером. Его дальнейшая карьера сложилась крайне удачно: в конце концов он дослужился до должности главного парамедика* страны, которую занимал в течение восьми лет, и вот уже в течение года является координатором МАДА по связям с  комитетом «Международного Красного Креста» (Израиль стал полноправным членом этой общественной организации в 2006-м году).
 
На то, чтобы стать членом «Международного Красного Креста» у Израиля ушли десятилетия. Уж слишком много было тех, кто этому противился. Наконец, нашли компромисс: Израиль был принят в состав «Международного Красного Креста» вместе с Палестинской автономией, что облегчило решение очень многих проблем, и прежде всего – с доступом в те страны, где Израиль прежде видеть не хотели. Теперь у посланцев МАДА нет нужды, прибывая на место, полагаться во всем исключительно на собственные силы и везти с собой тонны оборудования и снаряжения. С того момента, как МАДА стала полноправным членом огромной международной организации, существующей с середины позапрошлого века, любые просьбы тут же находят отклик, будь то машина для перевозки пострадавших, место в гостинице, или горячий обед.
 
Справедливости ради, нужно сказать, что к посланцам МАДА в мире всегда относились с большим уважением. И не только благодаря их высокому профессионализму и опыту, но и способности с уважением относиться к местным обычаям, чему в МАДА обучают на специальных курсах. Есть страны, где врач-чужестранец не должен смотреть больному в глаза и обращаться к нему без местного посредника. Существует и этическая проблема: в какой степени допустимо использовать современные, западные технологии в странах третьего мира, где больных до сих пор лечат дедовским способом? Предположим, посланцы другой страны совершат чудо, вылечив того, кого местные врачи объявили обреченным на смерть. Они вернутся домой, а весть о чудесном исцелении  достигнет множества ушей и подорвет веру в местную медицину. Все это израильтянам приходится учитывать, когда они прибывают в отсталые страны для оказания помощи пострадавшим. И здесь непременно должно соблюдаться главное правило: необходимо работать в тесном сотрудничестве с местными врачами.
 
Как это странно ни прозвучит, но посланцы МАДА выезжают на оказание помощи пострадавшим от стихийного бедствия даже в Соединенные Штаты (при том, что в одном только Нью-Йорке насчитывается 20 тысяч фельдшеров, в то время как в составе всей израильской службы их от силы наберется полторы тысячи). Но тут речь идет больше о демонстрации уважения и выражении сострадания, нежели о помощи, в которой действительно есть нужда.
 
За 28 лет работы в МАДА Дуди Абас побывал во многих странах мира, куда выезжал в составе делегаций для оказания помощи пострадавшим от терактов, техногенных катастроф или стихийных бедствий. Бессмысленно задавать ему вопрос, какие из увиденных им картин были самыми жуткими. Для специалистов МАДА нет большой разницы между тем, куда их отправляют – на место, где произошло крушение поезда, землетрясение, или авиакатастрофа, потому что это всегда выглядит одинаково страшно. И все же, есть вещи, которые невозможно забыть. Дуди признает, что у него перед глазами до сих пор стоит картина теракта в нетанийской гостинице «Парк», куда он прибыл вместе с первым экипажем скорой помощи в течение считанных минут. («Был Песах. Люди надели белые одежды, пришли на праздник, сели за накрытые столы. Раздался взрыв, и их не стало. Это произошло в закрытом помещении с  довольно низким потолком, и от того картина трагедии была особенно кровавой»).

Во время спасательной миссии в Шри-Ланка, где гигантская волна унесла сотни жизней и лишила крова тысячи людей, Дуди был поражен не только мощью природной стихии, в считанные минуты превратившей в руины целое побережье, но и силой духа местных жителей. Он встретил там семидесятилетнюю старушку, которая в течение шести часов держалась руками за окно, повиснув на нем, пока не сошла вода, обрушившаяся на ее дом. Именно благодаря этому она и спаслась.
 
…Едва в МАДА поступило сообщение об авиакатастрофе в Тайланде, где пострадали израильтяне,  руководство тут же распорядилось открыть на центральной станции комнату по чрезвычайной ситуации (годами отработанная процедура) и все пришло в движение. В МАДА заработала телефонная линия, куда могли позвонить израильтяне, разыскивающие своих близких; установлена связь с израильским посольством в Тайланде; экипирована группа, которая вылетела на место ближайшим рейсом. Кроме Дуду Абаса, в ее составе были врач и парамедик. Полет занял одиннадцать часов, и все это время группа получала на мобильные телефоны SMS от своих коллег из Израиля, которые находились на связи с Тайландом и собирали дополнительную информацию: так что, прибыв на место, израильтяне сразу смогли приступить к работе. Врач и парамедик отправились в больницу, где находились раненые, а Дуду остался на месте аварии, где обнаруженные человеческие останки уже были разложены под соответствующими номерами на столах в специальных помещениях и были готовы к опознанию.
 
Вскоре из Израиля прибыли в Тайланд полицейские криминалисты, специалист из института судебной медицины Абу-Кабир, представители ЗАКА (службы, собирающей останки на месте массовой гибели людей), родственники погибших. На месте постоянно находилась группа представителей израильского МИДа: благодаря усилиям дипломатов все возникающие проблемы решались мгновенно.

Израильские специалисты по опознанию погибших считаются одними из лучших в мире, они работали на месте трагедии вместе с тайцами, исследуя все извлеченные из-под обломков тела, чтобы избежать ошибки. Прибывшие из разных стран родственники пассажиров разбившегося самолета,  с нетерпением ждали результатов, не теряя надежды на чудо. Дуду запомнился один мужчина – ирландец, который обещал своей жене, что привезет их сына из Тайланда домой – живым или мертвым. Он появился в гостиницу поздно вечером – жутко растерянный, и попросил израильтян помочь найти его сына, путешествовавшего в Тайланде со своей подругой: ирландец не был уверен в том, что его сын находился в потерпевшим аварию самолете, просто услышал об авиакатастрофе и тут  же вылетел в Бангкок. Те проверили списки и выяснили, что парень, о котором идет речь, и его девушка значатся в списке пассажиров рейса: ей удалось спастись из горящего самолета, а его судьба оставалась неизвестной. Отец описал татуировку на теле своего сына, благодаря которой израильским специалистам удалось довольно быстро обнаружить его тело среди погибших и передать отцу.
 
…В Тайланде, на месте авиакатастрофы буддийские монахи молились рядом с евреями, читавшими по погибшим кадиш.
Консул Ирана, зная о том, что израильтяне считаются лучшими специалистами по опознанию тел, обратился к ним с просьбой о помощи в розыске погибших граждан своей страны. И в этом не было ничего исключительного. Перед лицом большой беды стираются все предубеждения, расовые предрассудки, многовековая ненависть, и заклятые враги без лишних слов приходят друг другу на помощь. Однажды израильтянам пришлось выезжать для оказания помощи пострадавшим от стихийного бедствия в одну крайне враждебную по отношению к Израилю страну: когда их правительство по неофициальным каналам обратилось за помощью, туда без промедления были отправлены специалисты и необходимое снаряжение.
 
Среди уцелевших пассажиров была девушка из Австралии: она выпрыгнула из люка далеко не первой, но приземлилась на редкость удачно, избежав травмы, и это  было настоящее чудо.
 
В вещах, извлеченных из-под обломков самолета,  обнаружили диск с фотографиями, принадлежавший погибшим. Он был поврежден, и компьютер не смог его «прочесть». Израильский журналист, находившийся на месте аварии, предположил, что фотографии могли быть переписаны на диск в одном из фотомагазинов Бангкока и сохранились в памяти устройства. Туда направили людей, и не напрасно: владелец магазина не успел стереть файлы из памяти устройства, и их удалось восстановить. Это были последние фотографии двух молодых израильских пар, снятые ими в Бангкоке за день до вылета на остров Пукхет, которые тут же  были переданы их родителям.
 
Теперь о том, как работала группа МАДА в Тайланде с момента прибытия на место. Гостиница, где их разместили, находилась в трех километрах от места катастрофы, там же была отведена специальная комната для совещаний, где регулярно собирались представители всех израильских служб для принятия решений. Дуду  следил за поступающей информацией (в списки пассажиров рейса все время вносились изменения), согласовывал действия израильской группы с местным отделением «Международного Красного Креста» и постоянно находился с родственниками погибших, помогая им решить все проблемы, возникающие в процессе опознания и оказывая моральную поддержку. Люди были разрушены своим горем, не вполне понимали, что происходит и как им во всем этом кошмаре выживать. Например, там были родители молодой пары, которые уже опознали своих детей, но продолжали оставаться в Тайланде, поскольку обещали родителям второй молодой пары, так же погибшей во время авиакатастрофы, дождаться окончания процедуры и вернуться в Израиль с четырьмя гробами. Каждый лишний день, проведенный на месте аварии, причинял им лишние страдания. Дуду предложив им улететь с ближайшим рейсом, твердо пообещав, что дождется конца процедуры опознания  второй пары погибших и сам доставит родителям тела их детей. («Нет ничего ужаснее в подобной ситуации, чем сообщить родителям о том, что их ребенок погиб: его опознали. Они в этот момент понимают, что он никогда уже не вернется, начинают плакать, кричать, и находиться с ними в такой момент – очень тяжелое испытание. Ты как будто сам в себе что-то преодолеваешь, подыскивая единственно правильные слова, которые нужно произнести, просто прижимая их к себе - подставляя плечо, на которое они могут опереться и почувствовать: рядом есть человеком, который  разделяет с ними их горе»).
 
***
 
Дуди Абаси прибыл в Израиль ранним утром, доставив последние тела  погибших израильтян. В аэропорту печальную делегацию встречали амубалансы, которые спешили доставить тела в институт судебной медицины, а оттуда - в Кфар-Йону, для погребения. Спешка была оправданной: надо было успеть предать погибших земле. До наступления Судного Дня оставались считанные часы. Дуду не был дома неделю, но без малейшего колебания, прямо из аэропорта поехал вместе с родственниками погибших в Абу-Кабир, а потом на кладбище. Стоит ли объяснять, почему.
 
*«Маген Давид Адом» (МАДА) - служб скорой помощи в Израиле
* парамедик - фельдшер

Ушел и не вернулся

Израилю было бы плохо без добровольческих поисково-спасательных отрядов: скольких они уберегли от неминуемой гибели, скольких обнадежили или, напротив, лишили последней надежды... Настоящую цену этому знают только спасенные и близкие пропавших людей.

Молодого парня из киббуца Гиносар, который вышел из дома и не вернулся, армия и полиция искали очень долго, но только добровольцам, живущим в районе Голан и продолжавшим поиски даже после того, как «дело» было закрыто, удалось обнаружить останки погибшего и передать их родственникам для захоронения. Это случилось через четыре года после того, как парень бесследно исчез.

В Израиле двенадцать поисково-спасательных отрядов. При том, что в их составе одни добровольцы, они оснащены всем необходимым оборудованием. Официальное признание и поддержку полиции добровольческие отряды получили еще в 1984-м году – благодаря тогдашнему министру полиции Хаиму Бар-Леву, и путь к этому был долгий и тернистый.

До 1982-го года поисками пропавших людей в районе Голан занимались отдельные энтузиасты, полевые школы, но, в основном, армия - район считался военной зоной. По этому поводу даже ходила такая шутка: «Рота десантников отправилась на поиски заблудившегося израильтянина. Наутро на поиски пропавшей роты и заблудившегося израильтянина были направлено еще две роты десантников». Но если серьезно: у армии свои задачи, а с поиском заблудившихся путешественников гораздо лучше справляются местные жители, которым знакомы все ущелья, ручьи и тропинки.
После передачи Синая Египту тысячи израильтян, путешествовавших прежде на юге, устремились на север, и  происшествий стало намного больше. Коби Лафер в то время возглавлял службу безопасности местного совета Голан и в 1982-м году решил создать поисково-спасательную группу из местных жителей, которые хорошо ориентируются на местности. Нашлись пятнадцать добровольцев, готовых по первому зову выйти на поиски пропавших людей. Но где взять специальное снаряжение? Что есть у добровольцев, кроме карт и веревок? Благодаря указанию министра полиции Хаима Бар-Лева они получили статус и все, в чем нуждались.

;
У каждого в отряде – своя специализация. Одни сильны в топографии, другие в скалолазании, третьи – в плавании по бурным рекам, четвертые – в оказании первой медицинский помощи. Но, как утверждает Коби, в его отряде есть и универсальные специалисты, умеющие делать все из только что перечисленного. Когда в отряде появляется новичок, его сначала берут на операцию, а потом уже он определяет свой будущий «профиль».

Любая операция начинается с определения места поисков. В отличие от полиции, добровольцы не проводят расследований происшествия: они просто ищут пропавших и пытаются их спасти. Но, как и полиция, начинают работу с опроса свидетелей и сбора данных: где и когда человека видели в последний раз? в каком направлении он двигался?

...Когда пропадает человек, каждому из 60-ти добровольцев отряда  посылается сообщение на мобильный телефон: все, кто свободен, тут же отправляются на своей машине в район поисков. Оплата бензина – единственная компенсацию, которую получают добровольцы. Что же касается снаряжения: часть передает отряду полиция, остальное приобретается на средства амуты «Хилуц Голан», собирающей пожертвования. У поисково-спасательного отряда всего две «казенных» машины: одна от полиции, а вторая - от амуты «Хилуц Голан».

В рассказе о пропавших не обойтись без вопроса, а когда их начинает искать полиция? Если существует подозрение, что человеку угрожает опасность, то немедленно. Во всех других случаях процедура стандартная: поиски начинаются спустя 24 часа после подачи в полицию жалобы о пропаже человека.

Человек не иголка, страна у нас маленькая, и, тем не менее, по данным полиции, в 2007-м году в розыск были объявлены 3 689 человек, включая 399 подростков. Причем, большее число случаев – 970 – было зарегистрировано именно на севере страны. В 2008-м году в розыск были объявлены 3 216 человек, 3 066 из них в итоге нашлись, но восемь из них были мертвы. Добавлю еще, что судьба примерно двух десятков человек, пропавших в течение года, остается невыясненной.

На израильском свете немало мест, где человек может попасть в беду: скалы, каменистые ущелья, бурные ручьи и реки. Добровольцам приходилось обнаруживать и погибших людей, и тех, кого еще можно было спасти. За все время у них умер на руках только один пострадавший, но не от обезвоживания или ран - от инфаркта.

Почему люди теряются на севере? Чаще это происходит оттого, что люди не готовы к путешествию, не планируют маршрут, игнорируют разметки управления заповедников и парков, полагаясь на себя, и ночь застает их врасплох. Либо - проявляют редкостную беспечность, отправляясь путешествовать по северу в резиновых шлепанцах и с маленькой бутылкой воды. Самый напряженный период у спасателей – летние каникулы религиозных ешив, когда тысячи подростков, почуяв воздух свободы, забираются в ущелья, не разбирая дороги и полагаясь на помощь всевышнего. А добровольцам потом приходится  долгие часы заниматься их поиском и спасать от обезвоживания. Впрочем, любые школьные экскурсии самые «урожайные» в этом смысле и сопровождаются разными происшествиями. На природе городские дети, проводящие большую часть времени у компьютера, ориентируются намного хуже, чем в виртуальном пространстве.

Спасателей поражает и другое: как люди не боятся прыгать с высоты 30 метров в каменистый бассейн? Однажды им пришлось вызволять из ущелья Гамла, где находится самый большой в Израиле водопад, трех подростков. Одного из них обнаружили в низовье ручья, второй обнимал скалу, чтобы не сорваться вниз, а третий болтался на веревке в ледяной воде и был уже без сознания. Ночь, кромешная тьма... Хорошо, что на подмогу пришла еще и армия, доставив к месту происшествия мощный прожектор... Сначала добровольцы вытащили из ущелья подростка, который висел в обнимку со скалой. Потом - его приятеля, находившегося в низовье ручья. К третьему подростку спасатель спустился на веревке и привязал его к себе, после чего их подняли их наверх, где пострадавших ждала машина скорой помощи. Ее экипаж, вероятно,  до сих пор не без дрожи вспоминает эту поездку до больницу в 30-градусную жару с печкой, включенной на полную мощность, чтобы парень не умер от переохлаждения. Искателю приключений было всего 16 лет: он спускался по водопаду на веревке и был уже внизу, когда ее заклинило – потому и не смог выбраться из ледяной воды.

Однажды добровольцам пришлось вытаскивать из ледяной воды беременную женщину с двумя собаками. Дело было так:
небольшая компания вышла зимой погулять по берегу Иордана. Женщина с собаками спустилась на отмель и вдруг ее отрезало от остальных бурным потоком, образовавшим из отмели маленький островок. Поскольку течение было сильное, она побоялась выбираться на берег своими силами, и ее друзья вызвали на подмогу спасателей. Они сделали над рекой навес из веревки и по нему доставили женщину на берег. Пока решали, как лучше вытаскивать собак, те неожиданно бросились в бурлящую воду и выбрались сами.

Не забудут добровольцы и случая, когда им пришлось развертывать целую операцию по спасению пенсионеров, которые бродили целый день в ущелье Завитан, а в районе четырех часов дня начали падать от жары и обезвоживания. Положение критическое, если учесть, что каждому путешественнику лет под 80... В этой операции принимали участие 25 добровольцев, вертолет и пять машин «скорой помощи», которые доставляли пострадавших в больницу. Но до эвакуации пришлось прямо на месте делать инфузию десятку обессиленных людей и потихоньку выводить их по очень сложному подъему из ущелья. В итоге все благополучно вернулись домой.

Самая проблемная публика для спасателей – авантюристы и искатели приключений. Однажды 16-летний репатриант поднял на ноги всю  службу. Его семья жила в мошаве. Парень вышел после обеда погулять в ущелье Завитан и к ночи не вернулся. Доровольцы начали прочесывать окрестности, прибыл полицейский вертолет – никакого результата. Из разговоров с родителями выяснилось, что парень самостоятельный, в трудных ситуациях не теряется. Появилась надежда, что с рассветом он сам придет домой. Так оно и вышло. А обнаружить его полицейский вертолет не смог потому, что парень всю ночь просидел на дереве, спрятавшись в его густой кроне. Он прибыл из России, думал, что в израильских лесах тоже водятся медведи, и на всякий случай решил забраться повыше и подождать до утра.

На севере у спасателей своя специфика, считает полковник запаса Хамзи Арайди, который добровольно участвует в поисках пропавших по всей стране на протяжении многих лет: в пустыне открытое пространство, и ее можно читать по следам, а в районе Верхней Галилеи и Голан много лесов, и здесь нужно очень хорошо знать местность.

...Из всех историй, участниками которых им приходилось быть, добровольцы особо выделяют ту, когда им удалось обнаружить останки парня из киббуца «Гиносар» через четыре года после его исчезновения: теперь у родителей хотя бы есть могила сына, которую они могут навестить...

...Что касается выбора направления, в котором лучше вести поиски, тут есть свои нюансы. Например, если речь идет о пропавшем ребенке, Хамзи Арайди предпочитает прислушиваться к словам матери, он доверяет ее интуиции. И чаще всего, оправданно. Когда  в районе Кинерета пропала девушка, он спросил ее мать, верит ли та, что ее дочь жива, и услышал в ответ: «Нет». Оказывается, девушка, чье тело потом обнаружили в озере, страдала от длительной депрессии, и мать об этом знала. Солдата Гая Хевера, пропавшего на севере 12 лет назад, записали в погибшие все, кроме его матери. Хамзи считает, что у нее есть право надеяться («Если у тебя нет стопроцентных доказательств гибели человека, ты не можешь сказать матери: «Я думаю, твоего сына нет в живых».)

...В отличие от Хамзи, Коби больше полагается не на интуицию, а на вещественные свидетельства и слова очевидцев. Место, где пропавшего видели в последний раз, или где он оставил свою машину – все эти детали сужают район поиска.  Используя этот метод, добровольцы обнаружили останки парня, которого полиция искала в течение нескольких лет.

…Пора сказать несколько слов о самих добровольцах, занимающихся поисков пропавших людей на севере. Коби Лафер воспитывает пять приемных детей из Гватемалы. Гай Реувени – сельскохозяйственник, всю жизнь работает на земле. Поиском пропавших занимался еще во время службы в армии.  Яир Элькаям, отслужив в «Голани», решил стать профессиональным пожарным. С 1994-года участвует в качестве добровольца в поисково-спасательных операциях.

Теперь о том, по каким критериям набирают добровольцев в отряд, при том, что нет отбоя от желающих попасть в него. Предпочтение отдается самым умелым. Критерии очень простые - мотивация, профессиональные навыки, нестереотипное мышление, возможность участвовать в поиске и спасении пропавших людей. И, конечно же, физическая подготовка, учитывая, что добровольцам нередко приходится вытаскивать из ущелий и ручьев людей, которые весят в два раза больше чем они. Из бурных рек человека может спасти тот, кому приходилось заниматься рафтингом. Ну а если пострадавший находится в критическом состоянии, каждый доброволец способен оказать первую медицинскую помощь. Кстати, в отряде есть специалисты узкого профиля – например, по извлечению человека из-под развалин.

Мне остается добавить совсем немного. Как я уже сказала, в Израиле 12 добровольческих поисково-спасательных отрядов (в их числе – два спецотряда для поисков под водой) и они разбросаны по всей стране: у каждого – своя территория. Впрочем, когда речь идет о широкомасшатбной операции с участием многих добровольцев, территориальное деление значения не имеет. Поисково-спасательный отряд на Голанах считается одним из лучших и самых профессиональных. Он первым получил официальный статус и «прорубил» окно для других, а в конце 1980-х был награжден за успешную работу по спасению людей фантастической по тем временам правительственной премией в 15 тысяч долларов, на которые тут же приобрел новейшее снаряжение для спасательных работ.

И тогда пришел клоун

Его можно увидеть в  больнице Асаф ха-Рофе. Клоуна зовут Шломи Эльгоси. Он приходит сюда утром в неизменном белом халате, широченных коротких штанишках и нелепых ботинках с загибающимися круглыми носами. В руке – саквояжик, на шее – стетоскоп, скрученный из туалетной бумаги. «Ты врач?» - спрашивают его дети? «Нет, я врачиха», - с серьезной миной отвечает клоун, и в этот момент серая кепочка на его растрепанном парике подпрыгивает в воздух, совершая сальто и опускаясь прямиком в его ладонь. Дети покорены - с этой минуты они будут делать все, что предложит им этой смешной человечек – пускать мыльные пузыри, надувать воздушные шарики, играть в пинг-понг с помощью пластиковых тарелочек, вытаскивать карту, привязанную к колоде ниткой.

Прежде, чем появиться в палате, Шломи должен добиться согласия ребенка, ведь тот может быть не в настроении. Клоун заглядывает в окошко-иллюминатор, так, чтобы его было видно ребенку, лежащему на кровати, и начинает осторожно скрести пальцами по стеклу, делая умильную рожицу. Затем он начинает подбрасывать в воздух разноцветные капроновые платочки, после чего снова прилипает носом к окошку, жестами спрашивая малыша – можно ли ему войти. Тот отвечает слабой улыбкой. Клоун становится на четвереньки и заглядывает в палату уже через дверь, изображая собачку. Малыш смеется. Шломи извлекает из саквояжика баночку и начинает пускать мыльные пузыри. Один из них почему-то не лопается, а начинает подскакивать у клоуна на рукаве. У мальчика от удивления округляются глаза. Он как завороженый следит за прыжками чудо-пузыря. Из-за занавески выглядывает маленькая девочка. Шломи незаметным движением прячет шарик из тончайшего пластика в карман и предлагает больным малышам поучаствовать в игре импровизированного оркестра. Он извлекает из саквояжа трещотки и раздает их детям, а сам выводит соло на трубочке с невероятно смешным звуком. Веселье в полном разгаре. Представление прерывается только с приходом медсестры: наступает время процедур.

Шломи шествует по отделению в сопровождении шестилетнего мальчика в больничной пижамке. Малыш из арабской семьи, где, в отличие от еврейских семей, не принято приглашать клоунов на дни рождения и другие праздники. Мальчишка страшно гордится тем, что Шломи его друг и рассказывает об этом всем детям. Вот они появляются в палате, где лежат дети постарше. 15-летнюю Даниэль скоро повезут на операцию.

- Можно тебе дать что-нибудь с собой в дорогу, чтобы ты не грустила? – спрашивает клоун девочку. Та с улыбкой кивает.

- Сыграем в пинг-понг? – Шломи извлекает из саквояжа две маленькие пластиковые тарелочки фиолетового цвета и протягивает одну девочке. Он показывает ей, как извлекать из импровизированный ракетки звук, напоминающий удар мячика, и игра начинается. Об обещанном подарке в дорогу Шломи тоже не забыл: пока медбрат подкатывает к постели девочки каталку, чтобы перевезти ее в операционную, клоун быстро скручивает из длинного воздушного шарика маленького медвежонка, прикрепляет к его лапке крошечное красное сердечко и протягивает игрушку девочке. Медвежонок уезжает вместе с ней в операционную. Мать девочки благодарно улыбается клоуну, но в ее глазах - слезы: каким-то будет исход операции? Шломи выходит из палаты, вытирая пот со лба, и только в этот момент можно представить,  насколько ему нелегко веселить тяжелобольных детей, делая вид, что все прекрасно - и особенно за пять минут до их отправки на операцию.

В  больничном кафетерии Шломи снимает красный пластиковый нос, стирает грим с губ, стягивает с головы рыжеватый парик, обнажая аккуратный ежик коротко подстриженных черных волос, открывая лицо усталого и грустного человека. Между прочим, одного из первых в Израиле клоунов. В прошлом – Короля уличных представлений, удостоенного на одном из израильских фестивалей – в 1995-м году - главной награды. Первого клоуна, работающего в медицине и и участвующего вместе с врачами в реабилитации детей. Учителя полутора сотен клоунов, работающих ныне по всему Израилю. И так далее.

Интересно, какие еще тайны скрывает его саквояж и огромные карманы белой куртки? Сейчас мы это узнаем! Клоун раскрывает саквояж и подобно фокуснику (а он, собственно, факусник и есть!) извлекает оттуда табличку с надписью «водитель-новичок», игрушечный деревянный стульчик, фонарик, маленький глобус, две колоды карт и другие вещицы.

Когда перед ним маленький мальчик в инвалидной коляске, клоун вовлекает его в игру, предлагая получить «водительские права» на вождение коляски. Это целая церемония, которая сопровождается всяческими фокусами, в конце которой ребенок даже начинает гордиться тем, что у него, в отличие от других, собственное транспортное средство, на котором он может разъезжать по всему отделению. А вот для чего Шломи стульчик, фонарик и глобус? Дело в том, что в больнице очень много посетителей, и клоуна часто останавливают и спрашивают, как пройти в туалет. Он тут же извлекает глобус и начинает показывать, где тот расположен, добавляя в конце: «Только не берите слишком влево, а то промахнетесь, и попадете в Рамле». Фонариком клоун высвечивает себе место в палате, где находится много людей. Оттого, что это происходит днем, всем становится особенно смешно. Ну а стульчик Шломи носит с собой, чтобы присесть, когда для него не найдется места, уверяю всех, что за пару грошиков тот запросто вырастет до размеров обычного стула. Карты, конечно же, тоже с подвохом. Одна из них – беспроигрышная, причем, выигрывает всегда клоун, потопу что все карты двойные. Вторая колода, из которой клоун предлагает вытащить карту, скреплена ниткой, и всякий раз она раскрывается веером. Коллекция красных круглых носов в клоунском саквояжике - самая главная. Он надевает носы мамам, папам и самим малышам, делая их участниками представления. Кстати, Шломи привез их из Парижа: в Израиле таких качественных носов не найти!

Теперь о том, почему он решил стать клоуном. Шломи с детства любил строить уморительные рожицы и всех смешить, отчего ему часто говорили, и в школе, и в армии, и во дворе: настоящий клоун! Он пошел учиться в театральную школу Бейт-Цви, но предпочел актерской карьере уличные представления, размалевывая лицо посмешнее. Своего цирка в Израиле нет, а детям такие представления нужны всегда, рассуждал он. Когда-то Шломи начинал как клоун-самоучка, потом учится искусству клоунады в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, причем, у известных мастеров. Ездил на курсы в Канаду.

Специализацию «клоун в медицине» Шломи освоил еще в 1994-м году и был в Израиле первым. Поначалу он разыгрывал перед детьми короткие представления за тот короткий промежуток времени, который отделял их от погружения в общий наркоз. Одежда у него тогда была другой: вместо белого халата – зеленый, какие обычно носят оперирующие хирурги. Ребенок, глядя, что на клоуне то же облачение, что и на врачах, переставал испытывать перед ними страх.

Кстати, Шломи работает не только с детьми, но и со взрослыми - в отделениях диализа, онкологии, искусственного оплодотворения…Чтобы оплодотворенная клетка прижилась, женщине какое-то время приходится лежать, и она должна пребывать в состоянии душевного комфорта, не переживать о том, каким будет результат. Вот клоун и создает ей это комфортное состояние своими представлениями, потихоньку избавляя от внутреннего напряжения.

Шломи заметил, что взрослые получают огромное удовольствие от простейших фокусов – с мыльным пузырем, который никогда не лопается, фонарика в светлой комнате, стульчика, который должен вырасти и прочих мелочей. Иногда они с таким азартом пытаются отгадать, какого зверька Шломи скрутит из воздушного шарика, чтобы получить обещанный приз, что клоун и сам забывает об их возрасте.

Он верит в том, что в каждом взрослом продолжает жить ребенок. Вот вам и ответ на вопрос откуда в не все это? Он приходит в детское отделение и на лицах тут же расцветают улыбки, как будто кто-то повернул выключатель и зажег свет. Между прочим, это смешной человек и сам рано узнал цену страданиям от недуга. В детстве Шломи поставили диагноз: врожденный полиэмелит, причем, были поражены и руки и ноги. Из-за своевременного лечения ущерб оказался меньше: у клоуна только одна нога тоньше другой и плохо работает, но поскольку он ходит по отделению в огромных клоунских ботинках шаркающей походкой, этого никто не замечает. А, может, эту способность – располагать к себе людей – Шломи унаследовал от родителей? Ведь он вырос в очень теплом доме, полном любви.

…Однажды в детское отделение посупила 16-летняя девочка, которая до несчастья, случвшегося с ней, очень любила танцевать, ходила на дискотеки. И вдруг у нее отказали ноги, и ей пришлось сесть на инвалидную коляску. Она запаниковала, впала в депрессию, ей казалось, что ее жизнь кончена. Шломи провел с ней в отделении реабилитации почти полтора года. Научил ее делать фигурки из шариков, она стала его помощницей и участвовала в представлениях, которые клоун разыгрывал для малышей. Родители спросили потом Шломи: «Как тебе это удалось? Наша дочь снова стала улыбаться, и у нее появилось столько планов!» Он и сам замечал, что девочка начала потихоньку вставать с инвалидной коляски: сначала она ходила, как астронавт, держась за стенки, а потом настал день, когда ее выписали. На прощание она подарила клоуну свою фотографию, на обратной стороне которой написала в его адрес теплые слова.

Был еще такой случай - с девятилетним мальчиком, который случайно опрокинул на себя большую кастрюлю с кипящей водой. Все его тело было покрыто бинтами. Он поступил в больницу в канун Пурима*. Шломи зашел к нему в палату и спросил: «Ты думаешь, если я клоун, так ты можешь меня разыгрывать? Да, нечего сказать, ты придумал классный костюм на Пурим, я до такого не додумался!». Он сделал мальчику из воздушного шарика лук и предложил попасть в него, в тот время, как сам ловко увертывался от воображаемых стрел. Мальчик начал смеяться и забыл о боли. Вечером Шломи позвонили его родители и спросили: «Когда ты придешь еще? Наш сын тебя очень ждет». Они очень подружились: по вечерам мальчик звонил клоуну домой, чтобы поболтать о том, о сем. Врачи в отделении, наблюдая за тем, как развиваются события, говорили: «Ты самый лучший врач. У мальчишки половина тела обожжена, а он ведет себя так, как будто не чувствует боли».

Присутствие клоуна на разных процедурах - часть работы клоуна. Малыши обычно сопротивляются, когда врач хочет выслушать их с помощью стетоскопа. И тогда на помощь приходит Шломи, извлекая из саквояжа свою «слушалку», скрученную из туалетной бумаги,  и подавая в воображаемый микрофон смешные команды, подобно ведущему телешоу: «А теперь все вместе: раз, два, три!». Или клоун начинает жонглировать, чтобы отвлечь внимание малыша, у которого в это время берут пробу крови для анализа. Если ребенку предстоит сделать первые послеоперационные шаги, Шломи  сооружает для него из воздушных шариков поводыря – собачку на длинном упругом поводке, а сам ползет рядом на четвереньках, чтобы не возвышаться, а быть на одном уровне с малышом. И всякий раз клоун вовлекает родителей во все эти представления: ребенку очень важно видеть их лица смеющимися, а не заплаканными и полными тревоги.

…Детская больница – очень непростое место, здесь слишком много страданий, и, наверное, тут нужны двадцать таких, как Шломи, чтобы хоть немного разрядить эту тяжелую обстановку. Вряд ли клоун забудет пятилетнюю девочку, которая периодически попадала в больницу. Он подружился с малышкой и всегда начинал свой обход по отделению с ее палаты: мастерил ей собачек, смешил. Однажды, когда  Шломи снова увидел в отделении ее отца, он обратился к нему как к старому знакомому: «А вы снова здесь?» - «Нет. Моя дочь уже не здесь, она умерла», - ответил отец. У клоуна в горле встал ком и стало трудно дышать. В этот момент он уже не был клоуном, а был Шломи, у которого тоже есть дети, и ему хотелось одного - забиться в какой-то угол и зарыдать. Отец девочки положил ему руку на плечо: «Спасибо тебе, Шломи, она очень тебя любила». 

…Однажды Шломи позвали к восьмилетнему мальчику, который находился в реанимации и пребывал в состоянии комы: глаза его были открыты и уставлены в одну точку. Клоун начал пускать мыльные пузыри, потом принялся жонглировать, и врачи вдруг заметили, что мальчик следит за предметами глазами: это была его первая осознанная реакция, и появилась надежда, что он выйдет из комы и начнет возвращаться к жизни.

Кстати, Шломи входит в палату только с согласия ребенка. Больница – это место, где все решают за малыша, что он должен делать, и он начинает терять чувство внутренней безопаности. Шломи пытается вернуть ему утраченное: в случае с  клоуном ребенок сам решает, вступать ему в игру с ним или нет, и тот выполняет его желания, а не навязываю ему свои. Эта ситуация напоминает езду на машине, когда важно вовремя нажать на тормоз, или, напротив, добавить газ: игра клоуна очень тонкая, тут нужно чувствовать все нюансы настроения ребенка и быстро, точно реагировать.

У самого Шломи два маленьких сына.  Старший сын во всем копирует отца, так что пришлось соорудить ему похожий наряд – парик, башмаки, халат - и вооружить саквояжиком со всеми клоунскими атрибутами. Иногда он участвует в отцовских представлениях. Но самое интересное - это то, что малыш и родился в Пурим!

*Пурим - еврейский праздник, где и дети, и взрослые надевают карнавальные костюмы

Дом, где собираются сердца

...О пожаре она узнала, вернувшись из-за границы, где собирала пожертвования для «Бейт-Шан ти». Мариума восприняла это как знак судьбы: сгорело прошлое, дом, где все начиналось, где она провела самые счастливые годы и где произошло то ужасное, о чем бы ей хотелось забыть.

Мальчиков перевели в дом, где жили девочки — временно, пока подготавливались комнаты на первом этаже, их разместили на крыше, благо дни стояли теплые: как и в минувшем году, лето в Израиле не спешило уступать место дождливой зиме. «В старый дом возврата нет, все дети будут жить здесь» — так решила Мириума.

Дом с открытыми дверями

Началась вся эта история 19 лет назад, когда девушка со сложной судьбой (об этом чуть позже), репатриировавшаяся из США, поселилась в одном доме с Дино Гершони — уроженцем страны, художником и бывшим кинематографистом. Дино, который был старше Мариумы на 24 года, покорил ее своим веселым, общительным нравом, у него было множество друзей. Чтобы понять, какое впечатление этот человек и его образ жизни произвели на Мариуму, надо знать ее предыдущую жизнь.

Мариума Кляйн родилась в Нью- Йорке, ей было три года, когда родители репатриировались в Израиль и вскоре развелись — отец вернулся в США. Спустя какое-то время туда отправились и мать с дочерью — они поселились в Бостоне. Мать пропадала на работе, обеспечивая существование маленькой семьи, а ее 13-летняя дочь, предоставленная самой себе, большую часть времени проводила на улице и порой даже ночевала в парках и под мостами. Спустя два года мать отправила Мариуму назад в Израиль — в религиозный интернат. Потом в жизни девочки случился Синай, перевернувший все ее представления о Всевышнем — именно там, в пустыне, она, по ее словам, ощутила присутствие Бога, и для нее отпала нужда в штудировании книг о Нем. Мариума оставила интернат. Теперь она училась в «тихоне», по вечерам работала официанткой и снимала квартиру. В 17 лет с ней произошло самое страшное, что может произойти с девушкой. Последствия травмы, результат жестокого изнасилования, она залечивала в одиночку, без помощи психологов. Потом была армия, затем встреча с Дино.

С первых дней совместной жизни двери их дома были открыты для всех друзей, которым негде было встречать Шабат*. Друзья приводили своих друзей, прослышав о бесплатном угощении, сюда потянулись и уличные бедолаги, среди них подростки, бежавшие от родителей или из интернатов. Некоторым из них некуда было идти, и они оставались на ночлег в гостеприимном пристанище. Порой сюда добирались даже подростки с юга, обитавшие прежде на эйлатских пляжах: у Дино и Мариумы им была обеспечена еда, кровля и защита. Никто здесь не лез детям в душу, не спрашивал: «Как ты дошел до жизни такой, где твои родители?»

…Когда я впервые набрела на «Бейт-Шанти» в начале 1990-х, Дино объяснял, почему предпочитает держать двери своего дома открытыми: «Когда ты идешь по улице и замечаешь в толпе людей с потухшими глазами, то невольно начинаешь задаваться вопросом: «Почему кому-то плохо, когда тебе так хорошо?» Что толку жалеть бедолагу, если он нуждается в помощи? Так начинается твоя миссия».

В главном Дино и Мариума оказались очень похожи. Она тоже предпочитала жить в доме, где всегда была масса народу и много радости. Так — сама собой — в жилище Дино и Мариумы образовалась коммуна. Постепенно сформировались и принципы: жизнь под одной крышей без алкоголя, наркотиков и насилия. А потом у дома появилось и название, совершенно случайно. Девушка, вернувшаяся из путешествия по Индии, проведя у Дино и Мариумы трое суток, сказала: «Как мне тут было славно — просто шанти!» Слово «шанти» в переводе с хинди означало «любовь и покой». И вскоре над входом появилась вывеска: «Брухим ха-баим ле Бейт-Шанти!» («Добро пожаловать в Дом любви и покоя!»)

Убежище для подростков

В начале 1990-х двухэтажный обветшалый дом производил — по крайней мере внешне — удручающее впечатление. По обеим сторонам лестницы — темные провалы комнат, вместо дверей — занавески. Сырые облезлые потолки, граффити на стенах. Единственный уютный уголок находился на втором этаже, где располагались жилые комнаты хозяев, салон с кухней, и все стены были увешаны картинами и безделушками. Никто из обитателей не платил за свое проживание, коммуна существовала на средства, которые зарабатывали Мариума и Дино: Мариума преподавала в школе, Дино трудился слесарем. Когда же денег на такую ораву не хватало, Мариума отправлялась собирать пожертвования, а Дино ехал на рынок «Кармель», где сердобольные торговцы всегда были готовы дать для бедных подростков немного овощей и фруктов. Муниципалитет Тель-Авива относился к идее коммуны, принимающей бездомных подростков, благожелательно, но и только. «Наша помощь заключается уже в том, что мы им не чиним никаких препятствий», — считали чиновники.

...В 1997 году, наведавшись в «Бейт- Шанти» во второй раз, я  с трудом нашла знакомое место — так здесь все преобразилось. Вместо пересохшей земли и разбитого асфальта — площадка, выложенная керамическими плитами, окруженная растениями в кадках. Отремонтированные комнаты. Хорошая мебель. Холодильники, полные еды. Благодаря газетным публикациям, о «Бейт-Шанти» узнали многие, и сюда потекли пожертвования. Деятельность дома-убежища, принимающего на неограниченное время молодежь любого возраста, оказавшуюся на обочине жизни, была признана полезной обществу: сюда даже стали направлять подростков различные ведомства — социальная служба, полиция, суды по делам несовершеннолетних. Жители Тель-Авива завезли в «Бейт-Шанти» мебель, холодильники, плиты, телевизоры, компьютеры. Фирмы, производящие продукты, заполнили холодильники провизией. Художники разрисовали стены комнат бабочками и ангелами. Кто-то притащил связки мелодичных колокольчиков, которые тут же повесили на крыше, где гуляет ветер. Певцы и музыканты устроили благотворительные концерты по сбору средств для «Бейт-Шанти». Нашлись и кулинары-добровольцы, пожелавшие готовить детям горячую еду.

В конце 1990-х бразды правления сосредоточились в руках энергичной Мириумы, которая стала полноправной хозяйкой дома. В районе Неве-Цедек вскоре был снят просторный дом, куда Мариума перебралась со своими тремя дочерьми и девочками-подростками. Мальчики-подростки остались в старом доме — вместе с Дино. Отношения между супругами к тому времени превратились уже в чисто дружеские.

Тайны «Бейт-Шанти»

...Однажды в «Бейт-Шанти» забрела девушка с таким выражением лица, что ее молча провели на кухню, накормили, дали одеяло и показали, где она будет спать. Девушка провела в постели три дня. Ее не беспокоили. Мириума терпеливо ждала, пока та заговорит сама.

Истории подростков, попадающих в «Бейт-Шанти», порой беспросветно страшны. Вот, например, история Роми.
Она с детства была строптивой, нетерпимой к любым ограничениям собственной свободы. Сначала сбегала с уроков, потом начала бегать из дома. Ночевала у подруг; воровала деньги у родителей. В 13 лет оказалась на улице, попробовала наркотики и нашла пристанище у 20-летнего парня, который в качестве платы за угол требовал, чтобы Роми занималась уборкой, стиркой, приготовлением пищи и спала с ним. Потом произошло ужасное: один из знакомых парней пригласил девушку на прогулку и привез на пустынный пляж, где его поджидал приятель-араб. Оба жестоко насиловали Роми в течение нескольких часов, после чего вырезали ей ножом на спине крест и уехали, пригрозив убить, если она заявит в полицию. Через некоторое время Роми, обнаружила, что беременна. В отчаянии она била себя кулаками по животу, у нее случился выкидыш. Девушка бродила по улицам, спала в парках и на пляже. Какое-то время была курьером у торговца наркотиками.

В «Бейт-Шанти» она попала случайно: приехала навестить жившую там подругу. Роми и не помышляла о том, чтобы остаться здесь: в ту пору она обитала у арабского парня, который ее избивал, но даже это жалчайшее существование она не желала променять на приличное общежитие с правилами, ограничивающими ее свободу После разговора с Мириумой девушка почувствовала, что ее судьба небезразлична хозяйке этого большого дома, и решила провести здесь день-два. К порядкам, установленным в «Бейт-Шанти», она привыкала нелегко, но спустя какое-то время уже стала членом этой большой семьи, у нее завелись новые подруги, к которым она относилась как к сестрам. Роми снова пошла учиться,  потом закончила курсы, а главное — помирилась  с родителями, предпочитая все же жить в «Бейт-Шанти». («Раньше я была такая непримиримая, что готова была ударить каждого, кто на меня косо посмотрит, теперь я научилась прощать и быть в ладу со всеми, и прежде всего — с собой»). От прошлого у нее осталась единственная отметина — крестообразный шрам на спине.

Еще одна история — несовершеннолетней Вики, репатриировавшейся с родителями из бывшего Союза. Вскоре мать умерла, и девочка осталась с отцом, который оказался настоящим чудовищем — насиловал ее в течение нескольких лет. Когда об этом стало известно социальным работникам, насильник угодил в тюрьму, а его жертва нашла убежище в «Бейт-Шанти». Глядя в воспаленные, непрощающие глаза девушки, полные желания отомстить отцу, я думала о том, что ее раны заживут не скоро, если вообще заживут.

...13-летний Морис с ранних лет терпел побои от родителей. За всю его недолгую жизнь он не услышал от них ни единого доброго слова. Он был в семье лишним и постоянно задавался вопросом: что же он сделал такого, в чем провинился перед матерью и отцом? Почему, в отличие от других детей, он для них «черная овца»? После побоев подросток  часто сбегал из дома. Дважды пытался свести счеты с жизнью. Когда социальные работники направили его в «Бейт- Шанти», он не верил, что здесь ему помогут В тот момент Морис вообще не верил, что на свете есть люди, способные любить других людей. Но неожиданно обнаружил, что дом полон таких же, как и сам он, отверженных, однако и они обладают правом на смех и радость. Первую ночь подросток проплакал. Наутро осмотрелся и решил, что теперь ему есть для чего жить. («Бейт- Шанги» спас меня, вытащил из ямы — только здесь я ощутил почву под ногами»).

...Отца своего Фаина не знала, мать села в тюрьму, когда дочери исполнился год (дело было в России), а освободилась лишь 12 лет спустя. В тюрьме у матери родился еще один ребенок, о котором девочка узнала не сразу, уже находясь в интернате. Вскоре мать вышла из тюрьмы, через полгода суд разрешил ей забрать детей, и она отправилась с ними и с новым мужем в Израиль. Первый конфликт с матерью произошел в ночь прилета в новую страну. Мать требовала, чтобы дети, падавшие с ног от усталости, помогали ей убирать квартиру и распаковывать вещи, а когда те не подчинились, выгнала их на улицу — под зимний дождь. Дети переночевали на крыше, утром вернулись домой. Ситуация обострилась вторично, когда Фаина прогуляла школу. Мать избила ее так, что на голове у девочки образовалась кровоточащая рана. Третий инцидент положил конец их отношениям.  Фаина вернулась с дискотеки навеселе. Наутро мать заставила дочь выпить полбутылки водки, не закусывая, и выкурить несколько сигарет подряд, чтобы «отучить от вредных привычек». Фаину после такого «урока» непрестанно рвало в течение целого дня, а затем она просто ушла. На улице, где девушка провела восемь месяцев, арабские подростки приучили ее к наркотикам. Однажды кто-то из прохожих спросил ее, почему она не живет дома. «Мне некуда идти», — ответила она. Прохожий рассказал девушке, что в Тель-Авиве есть дом, где принимают таких подростков, как она.

В «Бейт-Шанти» ее ни о чем не спрашивали, всего лишь показали место ночлега и накормили. Никому не было дела до Фаины, и вдруг она оказалась окруженной теплом и заботой. Единственное, к чему девушка долго не могла привыкнуть, — это дружеские объятия, принятые в этой большой семье; она не знала, что такое бывает заведено у людей. А с наркотиками покончила практически сразу — чтобы не огорчать Мириуму. Фаина устроилась работать официанткой, начала подумывать об учебе.

Все эти тайны не выходят за стены «Бейт- Шанти», о них не сообщают в соответствующие организации, не заводят на детей «дел». Так решила Мириума. Здесь каждый начинает новую жизнь с нуля, не оглядываясь на свое прошлое. Зачем кому-то знать, что девушка, собирающаяся идти в армию, когда-то была изнасилована своим отцом и дважды пыталась свести счеты с жизнью? Мириума не хотела, чтобы на биографии детей, прошедших через «Бейт-Шанти», оставались темные пятна. Каждый, кто испытал тяжесть судьбы, должен научиться прощать, чтобы выйти из состояния жертвы и перевернуть страницу.

Мириума гордится успехами своих многочисленных воспитанников. Может внезапно сорваться с места и махнуть на север, где один из бывших ее подопечных служит в боевых частях, а недавно закончил с отличием офицерские курсы. А ведь его семья считала, что парень - полный ноль и ничего не добьется. Зато в него поверили в «Бейт-Шанти», и он оказался настоящим молодцом.

...За 19 лет через «Бейт-Шанти» прошло около 13 тысяч подростков. Более 9 тысяч из них провели здесь от 24 часов до недели, после чего вернулись к родителям или в интернаты. Для тех же, кто прожил здесь месяцы и даже годы, этот дом стал единственным местом их обитания — им некуда было вернуться. "Бейт-Шанти" открыт 24 часа в сутки и принимает всех, кому нужна помощь, кто попал в беду. Мириума считает, что дети оказывают ей не меньшую поддержку, чем она им, подтверждением ее слов служит история, которая началась в 2000 году и завершилась два месяца назад.

Черная полоса

Все началось с того, что Дино Гершони, бывший муж Мариумы Кляйн и отец троих ее детей, был приговорен к 17 годам лишения свободы за сожительство с несовершеннолетней, не являвшейся воспитанницей «Бейт-Шанти». Согласно заявлению, поданному в полицию, он встречался с ней в  пристройке, куда Дино поселился после развода с Миримой.

На первые заседания Мариума ходила — ей не верилось, что Дино мог совершить подобное преступление, потом она перестала бывать в суде. В одном из интервью Мариума сказала, что уважает решение суда, а о бывшем супруге отозвалась так: «Очевидно, он просто больной человек». Хотя последние три года Дино не имел никакого отношения к «Бейт-Шанти» и за все время не обидел никого из детей этого дома, а только помогал им, случившееся изрядно подкосило Мариуму. В минуты слабости ей хотелось уехать куда глаза глядят, но чувство долга, а также поддержка детей помогли ей справиться с болью.

После пожара

Пожар в пристройке, той самой, где раньше  жил Дино, удалось потушить. Мириума съездила за границу, собирая пожертвования на реконструкцию дома. «Бейт-Шанти» получил 150 дунамов земли на юге, в районе Негева - под строительство еще одного комплекса для подростков — с реабилитационным центром и конефермой. А в 2000-м году Мариума удостоилась чести зажечь свечу в День независимости Израиля и получила благодарственное письмо от президента страны. Теперь государственные субсидии составляли пятую часть бюджета «Бейт-Шанти». Открылся фонд помощи «Бейт-Шанти» для нуждающихся подростков. К Мириуме обращалось все больше и больше детей, которым некуда было идти. 90 процентов подростков, которые провели в «Бейт- Шанти» непродолжительное время, больше не вернулись на улицу. 78 процентов из тех, кто прожил тут достаточно долго, успешно адаптировались в обществе: отслужили в армии, закончили университеты, создали семьи. Некоторые нынче за границей. Например, Лера, репатриантка из России, обитавшая до «Бейт-Шанти», на площади Дизенгоф. К Мириуме она попала в 15 лет. Девочка неплохо рисовала. В «Бейт-Шанти» ей купили  краски и холсты, устроили выставку. Мириума приложила немало усилий, чтобы ее воспитанницу приняли в художественное училище. Лера стала художницей, живет в Голландии, вышла замуж. родила.

По составу «Бейт-Шанти» можно изучать географию Израиля, его этнический и национальный состав, а также историю алии. Здесь можно встретить подростков-бедуинов и друзов, репатриантов из Эфиопии и стран СНГ, детей из светских и религиозных семей. Проблемы, приводящие их сюда: конфликты с родителями, насилие в семье, инцест. Девочки, забеременевшие в раннем возрасте, солдаты-одиночки, не имеющие семьи.  Подростки, оказавшиеся на улице...

…Сюда попадают дети с улицы, видевшие немало бед и горестей. Приходилось ли кого-то из них выгонять? Крайне редко, и только тех, кто нарушал главные правила «теплого дома» — употреблял наркотики, алкоголь, прибегал к насилию, воровал. предпочитаем разбираться с его виновниками сами, не прибегая к помощи полиции. «Бейт- Шанти» — не казенное учреждение. Это дом, в котором живет много детей. Одна большая семья. Поэтому в «Бейт-Шанти» всегда предпочитали разбираться с нарушителями сами, не прибегая к помощи полиции.

Островок спасения

Затерянный в Негеве островок спасения для бежавших из дома подростков подобен миражу. При приближении к нему со стороны скоростной трассы разноцветное строение с зубчатными стенами и высокими пальмами то исчезает за песчаной дюной, то возникает вновь, маня своими полуразмытыми очертаниями, дрожащими в раскаленном воздухе пустыни.

«Шанти бе мидбар» - в буквальном переводе с хинди и иврита означает «Дом любви и покоя в пустыне». Не молодежная коммуна, а именно дом – для детей юга, отверженных своими близкими. «Младший брат тель-авивского «Бейт-Шанти», - как говорит о нем его создательница Мириума Бен-Йосеф.

«Меня научили выбирать жизнь…»

Здание разделено на две половины: в одной живут девочки, в другой мальчики. Слышно, как журчит вода – внутри дома, в переходах, снаружи - везде, она выводит  к небольшому искусственному пруду, где ветер качает высокую траву и головки камышей.

...Сегодня уже никто не узнал бы в этой улыбчивой и энергичной 23-летней девушке ту озлобленную на весь мир 14-летнюю девчонку, которая переступила порог «Бейт-Шанти» девять лет назад. За свою короткую жизнь Наташа пережила совсем недетскую беду: бежала из дома от жестоких побоев отца, жила на улице, пыталась покончить собой, прошла восемь интернатов, пока судьба не привела ее к разноцветным воротам в южной части Тель-Авива.

Наташа попала в Израиль, когда ей было всего пять лет. По кавказским обычаям маму сосватали отцу, который постоянно бил и жену и детей. Мать не могла их защитить, она была совершенно сломанным человеком. Наташе тогда казалось, что все семьи живут также и по-другому не бывает. В 13 лет она попала после отцовских побоев в больницу. К девочке привели социальную работницу. Сначала Наташа боялась ей что-либо рассказывать из-за страха перед отцом, а потом все решилась и даже согласилась пойти в полицию. Больше она домой не вернулась.  Сменила восемь интернатов и хостелей. Домашней и забитой девочке приходилось бороться там за свое выживание. Наташа научилась быть злой и отвечать ударом на удар. Била больше от страха: в  интернатах творились ужасные вещи. А потом она убежала и три месяца жила на улице. В городе бродяжничали и другие дети, которые рассказывали, что в Тель-Авиве есть такое место – «Бейт-Шанти», где дают еды сколько хочешь. Наташа решила идти туда.

Как  с ней  там вначале намучились! Наверное, Наташа была одной из самых трудных девочек, нашедших приют в «Бейт-Шанти»: на всех огрызалась и все время орала - ей казалось, что иначе меня никто не услышит. От этой привычки пришлось избавиться, когда девушке дали тетрадку и предложили целую неделю общаться со всеми только письменно. Постепенно она училась доверять другим и любить себя. И еще она поняла разницу между дружескими объятиями и теми,  от которых она убегала в детстве, преследуемая дедушкой и дядей.

«Бейт-Шанти» - самое лучшее, что могло случиться в ее жизни. Наташа успешно закончила школу, съездила в Польшу и Голландию, и стала, как Мириума, «второй мамой» для таких же несчастных девочек, так похожих на нее саму  в детстве. Она работает здесь инструктором и собирается поступать в университет. Главное, чему девушку научили в «Бейт-Шанти» за те годы, что она  провела здесь: любить себя и других и выбирать жизнь. («Когда я помогаю другим детям, я как бы помогаю и себе. Их проблемы напоминают мне те, с которыми я столкнулась в детстве, и я пытаюсь уберечь их от ошибок. Я веду своих подопечных девочек в первый раз к гинекологу, как это делала бы любая мать. Теперь я еще более отчетливо понимаю, что имеет в виду Мириума, когда говорит о воспитанниках «Бейт-Шанти»: «Наши дети». Я всегда поражалась тому, как она успевает дойти до каждого из нас: выслушать, успокоить, дать нужный совет. Три ее дочки росли в «Бейт-Шанти» с нами. Они мне как сестры»).

Наташа долго не теряла надежды вернуться домой. Но каждый раз, когда приходила повидаться с мамой, отец набрасывался на дочь с кулаками. Когда Наташе исполнилось 18, она пошла с мамой в рабанут и помогла ей добиться развода. Теперь родители живут отдельно, и Наташа может навещать свою мать.

С тех пор, как она переступила порог «Бейт-Шанти», у Наташи, наконец, появился настоящий день рождения - с шариками, подарками, тортом и поздравлениями. Даже сейчас, когда она уже живет в киббуце со своим другом, все свои дни рождения предпочитает отмечать с ним в «Бейт-Шанти». Ведь это ее дом, ее семья. («Бейт-Шанти» - такое удивительное место, что мне даже кажется, что в нем живет бог. Он и начинался когда-то со встречи Шабата, когда Мириума открывала двери своего тель-авивского дома для всех отверженных детей. Эта традиция сохранилась до сих пор: свечи зажжены и начинаются задушевные разговоры, которые затягиваются до поздней ночи»).

«Бейт-Шанти»  стал для многих подростков домом, где у них началась другая жизнь.

«Только тот, кто пережил подобное, способен понять…»

«Бейт-Шанти» существует 27 лет. За это время через него прошли 24 тысячи мальчиков и девочек, переживших недетскую беду: инцест, побои, немыслимые издевательства. Одних выгоняли из дома за то, что они не хотели вести хотели вести религиозный образ жизни. Другим после развода родителей не нашлось места в новых семьях матери и отца. Из огромного количества историй детского несчастья можно было бы составить «черную книгу».

Те, кто прожил в стенах «Бейт-Шанти» не один год, считают Мириуму своей второй мамой. Хотя сама она с самого начала твердила каждому из них: «Тебе нельзя забывать своих родителей. Я не могу их заменить, но сделаю все для того, чтобы тебе здесь было хорошо». О каждом беглеце она сообщала в социальную службу, и если родителям была небезразлична судьба их ребенка, Мириума предлагала им встретиться в «Бейт-Шанти». Но таких было мало. Многих детей никто не искал. Им просто некуда было вернуться.

«Безопасная дорога начинается здесь…»

...Мы не виделись с Мириумой довольно давно. За это время она успела счастливо выйти замуж и сменить фамилию Кляйн на Бен-Йосеф (на свадьбе гуляли все ее дети – родные и приемные). На открытии нового филиала в Негеве
присутствовал президент страны. «Бейт-Шанти» сегодня известен не только в Израиле, но и за рубежом. Сюда довольно часто заезжают молодежные делегации из других стран, путешествующие по Израилю.

Казалось бы, все вышло, так, как она хотела. Откуда  у Мириумы ощущение, что она все еще в пути, и  поезд никак не может прибыть на конечную станцию? Как и много лет назад, она по-прежнему каждое утро встает с одной и той же мыслью: что можно сделать еще для того, чтобы ее детище не погибло из-за нехватки средств. Да, «Бейт-Шанти» частично поддерживает государство, помогают фонды и частные пожертвователи, но это ведь не регулярная помощь, на которую можно рассчитывать и строить планы на будущее. Мириума никогда не рассказывает детям о трудностях. Они не должны об этом знать. «Бейт-Шанти» - это дом радости, таким он задуман, таким она хотела бы его сохранить.

...И в самом деле. В негевском «Шанти» не увидишь унылых стен, выкрашенных скучно-однообразно белым, или бежевым. Разноцветьев красок, журчащая между плитами вода, буйство зелени, фонтанчики, скульптуры, витражи, освещение, создающее домашний уют. Таким задумала новый дом Мириума, а трудились над его созданием все обитатели «Бейт-Шанти» – от воспитателей до воспитанников. То же разноцветье красок и в тель-авивском «Шанти», начиная от расписных ворот.

Эти подростки пережили слишком много тяжелых вещей, и, попадая сюда, хотели бы как можно скорее забыть  о своем прошлом. «Бейт-Шанти» не должен напоминать им интернат, или хостель. Это сказочный дом-мечта, которого у них никогда не было, но в котором они хотели бы жить. И когда дети заходят и видят перед собой райский уголок – это  уже начало их реабилитации. На юге у подростков уже завелись хорошие друзья: летчики с военной базы, расположенной по соседству. Они часто навещают детей, играют с ними в футбол, делают шашлыки, готовят их к службе в армии.

Оба дома  - тель-авивский и тот, что в Негеве - одинаково дороги Мириуме. И что с того, если подросток провел в них
несколько часов и вернулись домой. Значит, он не собирались его покидать: просто поссорился с родителями, хлопнул дверью и пошел куда глаза глядят. В этом возрасте такое случается. Мириума только  рада, когда детям есть куда вернуться. У нее всегда было одно желание -  отогреть их, чтобы они снова научились кому-то верить и выбрались на хорошую и безопасную дорогу. Мириума знает наверняка, что  любую мечту можно осуществить – надо только собрать вокруг себя людей, которые в нее так же, как и ты, поверят. Главное – нужно точно знать, куда ты идешь и зачем.

Бог дал ей много детей – своих и чужих, и это самый лучший подарок, считает Мириума. Ей бы хотелось, чтобы «Бейт-Шанти» продолжал существовать даже, когда ее не будет. («Ты знаешь, что это такое – видеть сегодня в «Гивати» или «Голани» мальчишек, которые несколько лет назад жили на улице? - говорит мне она - Или девочек со своими детьми и мужьями, которых их собственные родители когда-то выбросили из дома и из жизни? Поверь, для меня нет большей радости, чем видеть их счастливыми»).

*Шабат -  суббота, по еврейской традиции в этот день все  отдыхают

Одиночное плавание

Одиночное плавание (1999 год)

Хотите верьте, хотите нет, но в 1997-м году одно судно отправилось в дальнее плавание без капитана, с командой юнг на борту, без денег, припасов и - благополучно достигло берегов Земли Обетованной, где ВЫЖИВАЕТ уже целый год.

Когда житель Хайфы рассказал мне о семье из девяти  детей, репатриировавшихся в Израиль без родителей и  продолжающих жить одним домом - не растащенных по приемным семьям, не разбросанных по интернатам, - я просто не поверила: да возможно ли такое в Израиле? При том что старшей девочке едва исполнилось 20, а младшему - всего шесть. На что же они живут? Откуда деньги на съемную квартиру? Как вообще ВЫЖИВАЮТ?

Даже при первом приближении мне показалось очень странным, что израильская социальная служба, известная своей принципиальностью и где-то непримиримостью (вспомним истории детей, отобранных у репатриантов по одному намеку на неблагополучие и возвращенных в семьи лишь после долгих судебных тяжб), позволяет семье Табакиных самосохраняться при отсутствии взрослых.

Но что думать да гадать? Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать: я тут же выехала в Хайфу.

Первое впечатление: красивый высотный дом; просторная квартира из пяти комнат; из мебели – лишь самое необходимое; поразительная чистота; из кухни доносится запах свежеиспеченного пирога. "Уж не к приезду госте подготовились? В иных семьях один-два ребенка, а беспорядка хватит на целую детсадовскую группу, а тут - девятеро по лавкам..." - заподозрила было я, но Светлана Кокина, помогающая семье по поручению социальной службы, тут же заверила нас: "У них всегда так. Каждое утро дети проводят жеребьевку и распределяют обязанности, кто отвечает за уборку, кто выносит мусор, кто идет в магазин, кто готовит обед".

Но это - первое впечатление. Потому что за крепким фасадом отличной организованности детей (не будь ее - смогли бы они выжить на Украине при нынешнем экономическом кризисе, самостоятельно перебраться в Израиль и уцелеть здесь?) проглядывает уже подступающая нужда. Пока о ней знают лишь старшие дети, которые распоряжаются скудными пособиями, получаемыми от Службы национального страхования. Трудно понять, как семья в течение года выживает на пособие репатриантки-одиночки, которое получает старшая сестра, и детские пособия - около 160 шекелей в месяц на каждого ребенка. Съем пятикомнатной квартиры, в которой они живут по двое-трое в комнате, обходится семье Табакиных в 600 долларов, плюс плата (правда, минимальная) за школу, которую посещают шестеро детей, и садик, куда определен младший Гриша. А коммунальные платежи (даже при режиме жесткой экономии, благо что нынешняя зима была теплой)? А еда? Одежда? Учебники? Не говоря уж о самом необходимом - зубной пасте, шампуне и прочих мелочах, которые приходится покупать ежемесячно?

Семье помогают, но - единовременно. Один раз привезли деньги, недавно пожертвовали газовую плиту, утюг, микроволновку, в другой раз завезли коробки со сладостями, принесли кое-какие вещи... Но разве это решает проблемы УНИКАЛЬНОЙ для Израиля детской семьи?

Самое время приоткрыть завесу семейной тайны и хотя бы намекнуть читателю (дабы лиший раз не причинять детям боль), почему они ОДНИ.

До репатриации семья жила в Днепропетровске. Глава ее - из колена Коэнов. Все дети записаны евреями и носят фамилию отца. В семье Табакиных никогда не было благополучия. Мать рожала детей, но не занималась ими, неделями не появляясь дома. Что-то пытался сделать отец (по рассказам детей - очень добрый, но слабый человек). В основном семьей занималась бабушка Талина, мать отца детей (идея вывезти их в Израиль принадлежит именно ей), и старшая девочка Света, которая уже с 14 лет взвалила на себя заботы о младших сестрах и братьях.

Тамошние власти предпринимали попытки лишить мать и отца родительских прав, разлучить сестер и братьев, разбросав их по интернатам и детским домам (Света Табакина: "Однажды к нам в квартиру ворвались какие-то люди с милицией, забрали всех детей и увезли куда-то, как потом выяснилось - сначала в больницу, где представили их бездомными. Я была в ужасе, помчалась к бабушке, потом в больницу. Меня туда долго не пускали - мол, бери разрешение в инстанциях. Я взорвалась: "Да люди вы или звери? Дайте хотя бы покормить детей! Известно, как у вас в больницах кормят!" Наконец меня пустили к детям. Они были такие голодные, что глотали куски, почти их не жуя". Бабушка тем временем обратилась к мэру, и в конце концов моих братьев и сестер вернули домой").

Как они выживали на Украине? Что-то зарабатывал отец, бабушка помогала чем могла. Света в 9-м классе вынуждена была прервать учебу и начать подрабатывать. Потом начал подрабатывать 15-летний Миша, выучившийся на газоэлектросварщика. Но ситуация на Украине становилась все хуже: иные не могли найти работу, а те, кто работал, месяцами не получали зарплату. Кроме того, у 14-летней Лены обострились проблемы со щитовидкой (во время чернобыльской аварии детский лагерь, где она отдыхала, накрыло радиоактивное облако), а где взять денег на врачей? Бабушка решила: пришло время спасать детей - увозить их в Израиль. Так семья Табакиных - 19-летняя Света, 16-летний Миша, 15-летняя Лена, 14-летний Денис, 12-летняя Аня, 10-летний Дима, 9-летняя Ксюша, 7-летняя Таня и 5-летний Гриша - оказалась в Израиле. Пока социальная служба решала, кого прикрепить к не вписывающейся в привычные рамки семье, дети сами разыскали в Израиле свою бывшую соседку Свету Кокину и попросила ее выступить в этой роли (Светлана Кокина: "Я знаю эту семью много лет. В нашем дворе было всего несколько еврейских семей. Я помню все дни рождения этих детей. Мы всегда помогали им, чем могли. Старшая Света - очень сильный человек. Она с малых лет ходила в няньках у младших, при этом была отличницей в школе, училась в элитарном классе, побеждала в разных олимпиадах, читала массу книг"). Когда Светлана Кокина навестила их в первый раз в Израиле, детям не на чем было сидеть - стоял январь, а они сидели на полу. На следующий же день Светлана привезла им ковер, а вскоре социальная помощь узаконила ее в роли помощницы семьи.

Потом для семьи настали трудные времена. Если на первых порах выручала корзина абсорбции»*, то теперь им рассчитывать не на что. Пособия на детей не покрывают нужд этой большой семьи. Миша, хоть и имеет специальность газоэлектросварщика, не может устроиться на работу - никто не хочет брать на себя ответственность за несовершеннолетнего. На Свете - весь дом. Младшие дети учатся в школе.

...Прибытие детей в Израиль совпало с забастовкой в аэропорту. Первую ночь они провели в гостинице, а на другой день - уже к ночи - перебрались на съемную квартиру, предложенную маклером. Через полгода возникли новые трудности: хозяева продали квартиру. Найти другую оказалось невероятно трудно: никто не хотел сдавать квартиру необыкновенной семье, состоящей из девяти детей. На помощь пришел тот же самый маклер, и вскоре дети перебрались в дом по соседству. Мир оказался не без добрых людей: хозяева прежней квартиры взяли на себя маклерские расходы по съему нового жилья для семьи.

А что же родители детей? От матери за год – ни одного письма, отец написал всего дважды. Дети любят отца и мать, острее всех переживает разлуку с отцом 11-летний Дима. Решится ли отец на репатриацию в Израиль? Хорошо ли от этого будет детям? (Света Табакина: "Мне кажется, что лучше пусть будет так, как есть. Дети очень любят родителей, которые от нас далеко, и я бы не хотела, чтобы они прошли через те же разочарования и боль, через которые в свое время прошла я, живя с родителями").

У многодетной семьи - свои приметы. Все вещи передаются от старших к младшим. Вся посуда на кухне - максимального размера. Если варится суп - то в большой кастрюле и на один раз (просто он съедается сразу - слишком много едоков). Здесь никогда не выбрасывается еда (потому что ничего не остается). В этой семье каждый ребенок (за исключением последнего - Гриши) умеет пеленать детей и варить кашу (приходилось!). Здесь свои отношения. Для девочек непреложен авторитет старшей сестры, для мальчиков - старшего брата Миши, хотя поначалу, когда Гриша был маленьким, он долгое время считал своей мамой Свету и всюду следовал за ней хвостиком. Здесь каждый имеет свои обязанности, о которых друг другу не напоминают. На рынок ходит Миша - он в семье самый сильный. Супы варит Денис - у него это здорово получается. Пироги печет Света. Посуду моет Аня, полы моет Лена. И даже маленький Гриша вносит свою посильную лепту - поднесет ту или иную вещь, когда его об этом попросят. Но и в этой на редкость сплоченной семье случаются маленькие ЧП. Например, Дима, прогулявший несколько уроков,  с тех пор ходит в школу с сопровождением (так решила семья). У Лены неважно с ивритом - взяли репетитора. Денису нелегко дается учеба. Но разве это проблемы по сравнению с тем, что в ближайшие месяцы остро встанет вопрос об элементарном экономическом выживании семьи?

Свете не раз предлагали в Израиле определить часть детей в интернат. Но она всякий раз отвечала социальным работникам: "Поймите наконец, мы – семья. Пусть необычная, но, кроме друг друга, у нас никого нет. Мы выжили там, где сегодня не выживают даже бездетные семьи. Так почему же вы хотите разлучить нас здесь? Почему?». При воспоминании об этом на глазах «железной» девушки Светы выступают слезы, и кто-то из детей стремглав бросается в кухню за стаканом воды.

...Нестандартная семья, репатриировавшаяся в Израиль, требует нестандартных решений. А что может предложить ей (и периодически предлагает) социальная служба? Стандартный набор: отправить детей в интернаты либо передать на усыновление. Почему бы не признать за семьей, которая при очевидном внешнем неблагополучии (дети без родителей, предоставлены сами себе) вполне благополучна (младший устроен в детский сад, старшие учатся в школе; дома - чистота, порядок), особый статус - семейного детского дома и не обеспечить нестандартным (тем более что речь идет пока об единственном подобном случае) пособием, позволяющим детям жить нормально?

Пока же дело обстоит так: об изобилии здесь мечтать не приходится, но, тем не менее, дети не ходят голодными (Света Табакина: "Мы как в той сказке: варим суп из топора, но пока, слава Б-гу, сыты"). Но, судя по всему, в ближайшее время семья окажется на грани катастрофы. Все пособия, получаемые детьми, в сумме не достигают и 3 тысяч шекелей, из которых две с половиной уходят на оплату съемной квартиры. И то, что семья Табакин действительно находится на грани, очевидно даже тому, кто не силен в арифметике. При этом - надо отдать им должное - дети не впадают в панику, не просят милостыню, а ведут обычную жизнь - вопрос в том, насколько ее можно назвать нормальной по сравнению с жизнью других израильских семей.

...Оказалось, что пирог дети испекли "по случаю" - ждали гостей, то есть меня. Он лежал на большой тарелке, аккуратно нарезанный на квадратики.

- Ну, как же вы уедете, не отведав пирога? - шепнула Светлана Кокина. - Дети так старались, так вас ждали...

Я взяла кусочек. Пирог оказался простым, без начинки - сразу пришла на ум фраза "суп из топора", - но вкусным.

- Берите, берите еще, - сказали дети.

Я вспомнила о причине своего визита сюда. Вспомнила о супе, который варится в огромной кастрюле и съедается в один присест. И второй кусок пирога в горло не полез.

***

После публикации этой статьи дети получили особый статус: случай был признан беспрецедентным и государство назначило семье Табакиных специальное пособие – восемь тысяч шекелей в месяц. Так же дети получили помощь от множества незнакомых людей, хайфского муниципалитета и общественных организаций. Однако, спустя несколько лет в семье разразился новый кризис.

Одиночное плавание (2004 год)

В Израиле продолжается уникальный социальный эксперимент, начавшийся в Украине и поставленный самой жизнью. В 1997 году к израильскому берегу прибило суденышко с командой юнг на борту, которые отправились в одиночное плавание без капитана, денег и припасов. Но настоящие бури и шторма поджидали их на суше.

Не скрою, впечатление от того, что я увидела весной 1999-го в хайфской квартире, которую снимали дети, было сильным: нужда и обстоятельства, в которых они оказались против своей воли, приучили их выживать в любых условиях. Все дети, кроме самого младшего, умели готовить. Обязанности между ними были строго распределены: старшие отправлялись на рынок, младшие мыли посуду, полы, занимались стиркой и выносили мусор. Так же сообща решались и возникающие проблемы: если кто-то из детей пропускал уроки, на следующий день он отправлялся в школу уже в сопровождении старшего брата или сестры, которые также присутствовали и на родительских собраниях у младших, при том, что сами еще являлись школьниками.

В марте 1999-го я написала об этой уникальной в своем роде семье статью, которая вызвала большой резонанс. Многие восприняли трагедию семьи Табакиных как свою собственную. Люди приезжали к детям со всей страны, везли им вещи, вручали чеки. Ассоциация «Открытое сердце» устроила в Иерусалиме благотворительный концерт, средства от которого передала семье Табакиных. Очень помогли киббуцы, снабдив детей продуктами. Организация СЕЛА организовало для них экскурсию в «Сафари». Но самое главное: государство признало, что речь идет об исключительном случае, и Табакины стали получать от Службы национального страхования около восьми тысяч шекелей в месяц. Муниципалитет тоже не остался в стороне, освободив семью на какой-то период от уплаты налога, платы за школу, детсад, продленку, а также простив им задолженность за воду и подарив новый компьютере обучающими программами.

Все вдруг пришло в движение, и в жизни детей начали происходить удивительные перемены: Лена, которой не давался иврит, стала быстро продвигаться в учебе, Миша пошел учиться на дорогие компьютерные курсы, где с него взяли символическую плату, Света решила наверстать упущенное и сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости. Казалось, черная полоса в жизни этой семьи завершилась: будущее представлялось детям исключительно в светлых тонах.

В 2001 году заболела 12-летняя Таня, у которой обнаружили рак печени. Она провела в больнице девять месяцев, пройдя тяжелую операцию и сеансы химиотерапии. Дети круглосуточно дежурили около ее постели, сменяя друг друга. Медперсонал был поражен единством этой семьи.

Таня была еще в больнице, как в дом нагрянули новые беды: старшая из детей - Света, не выдержав гнета проблем, впала в тяжелую депрессию, сопровождающуюся агорафобией (боязнь открытых пространств), один из мальчиков под влиянием уличной компании попробовал наркотики. Дети не поддались панике, а привычно стали одолевать напасти — так, как они умели это делать и делали всегда. Младшие девочки следили, чтобы «мама» Света вовремя принимала антидепрессанты, старшие мальчики принялись спасать своего брата и в конце концов его вытащили: пройдя реабилитацию под неусыпным контролем семьи, он чувствует себя сегодня хорошо, учится в рамках специальной программы, предполагающей профессиональную ориентацию, и полон планов на будущее. Состояние Светы тоже улучшилось, хотя ее и признали инвалидом. Так что семья была вынуждена оформить второе опекунство над детьми на одного из старших братьев – Дениса, который в настоящее время служит в армии.

Одновременно со всеми этими событиями несчастье пришло и в дом Светланы Кокиной, опекающей семью по поручению социальной службы: ее муж заболел раком и год назад умер; сама Светлана перенесла инфаркт и операцию на открытом сердце. Дети не оставляли ее ни на минуту, постоянно поддерживали и помогали, переживая трагедию семьи Кокиных как свою собственную.

Позже в семье Табакиных случилось еще одно ЧП: Таня и Ксюша подверглись в школе нападению других девочек, учинивших над ними жестокую расправу безо всяких причин. Особенно досталось Ксюше, которая приняла на себя главный удар, чтобы отвести его от сестры, вышедшей из больницы всего год назад. В результате у Ксюши пострадала барабанная перепонка, были вырваны волосы — несколько дней она провела в больнице. Состояние здоровья Тани после случившегося – девочка тоже подверглась жестоким ударам, и в том числе в область оперированной печени - тоже значительно ухудшилось. Старшие братья и сестры тут же решили перевести девочек в другую школу и подали жалобу в полицию. Тут важно отметить, что дети из семьи Табакиных никогда не считались в школе трудными: Таня слыла старательной ученицей и успевала по большинству предметов, несмотря на то, что девять месяцев провела на больничной койке; Ксюша занималась спортом и даже состояла в местной сборной по волейболу.

Сейчас семье очень помогает воинская часть, где служит Денис: выделили деньги, постоянно дают продукты, постельное белье, недавно подарили телевизор и стиральную машину. Но семье сейчас катастрофически не хватает средств. Все, что зарабатывает Миша и получает в армии Денис, немедленно уходит на продукты.

...Квартира, которую снимает семья, все та же. Разве что прибавилось книг  — вдоль двух стен тянутся высокие, от пола до потолка стеллажи. На стене свадебная фотография: в августе дети выдавали замуж 19-летнюю Аню, которая теперь живет отдельно. Миша и Лена успели отслужить в армии, Денису еще служить год. Еще в доме появилась собака по имени Лаки — простая дворняжка, которая увязалась на улице за одним из детей, да так и осталась жить в семье.

Денис собирается стать поваром, недавно он закончил с отличием армейские курсы кондитеров. На вечере по случаю окончания курсов семья выслушала немало благодарностей от его командиров за то, что воспитали такого ответственного, дисциплинированного и способного парня. Аня окончила школу с профессиональным уклоном, получив за годы учебы немало грамот, которые в семье бережно хранятся. Работает в крупной компании, собирается учиться на бухгалтерских курсах. Лена собирается выучиться на психолога, а Ксюша на врача. Таню, у которой удалены большая часть печени и желчный пузырь, еще не отпускает боль, хотя операция прошла успешно. Врачи считают ее случай уникальным и продолжают за ней наблюдать. Таня мечтает стать адвокатом: ее возмущает всяческая несправедливость. Дети считают, что из нее может получиться хороший адвокат. Старшая Света, по определению младших братьев и сестер, «ходячая энциклопедия»: благодаря ее стараниям Гриша, привезенный в Израиль в пятилетнем возрасте,  свободно читает по-русски. По паркам и дискотекам дети не ходят. В их семье всегда найдется занятие для каждого и никогда не бывает скучно. Вот, например, как выдавали замуж Аню: когда она привела в дом жениха, он всем очень понравился, а они ему, и вопрос сразу решился.

Миша работает при компьютерном магазине, но подумывает о том, чтобы наняться еще охранником в какую-нибудь фирму: денег в семье катастрофически не хватает. Пять лет назад Табакины получали от государства восемь тысяч шекелей в месяц, но с каждым годом эта сумма все уменьшалась, поскольку старшие дети, достигнув совершеннолетия, лишались пособия. Старшие строго контролируют все покупки, остро ощущая подступающую нужду. Младшие относятся к этому с пониманием, пытаясь внести свою лепту: в летние каникулы Таня с Ксюшей подрабатывали няньками, ухаживая за малышом. Если нужно купить что-то женское, девочки идут к Свете или Лене. Если такая необходимость возникает у мальчиков, идут к Мише или Денису. Вопрос о крупных покупках, таких как дорогой дорогой ингаляционный прибор для Гриши, страдающего астмой, решается сообща, на семейном совете.

Долгое время дети вынуждены были доказывать взрослым, что они - нормальная семья, любят друг друга и их не надо растаскивать по приютам и интернатам. А взрослые не могли поверить в то, что дети могут жить без родителей и заботиться друг о друге. Но ведь это факт — дети не раз сталкивались с большими проблемами и благополучно справлялись с ними. Когда с одним из наших братьев случилась беда, остальные члены семьи круглосуточно «пасли» его, уговаривали, убеждали и даже водили в больницу посмотреть на бывшего наркомана, превратившегося в живую мумию. На брата это произвело очень сильное впечатление и он успешно прошел реабилитацию. Когда самый младший Гриша перестал делать уроки, семья приняла решение лишить его компьютерных игр и телепередач, пока не подтянется в учебе. Помогло! Дети мужественно принимают беды, не жалуясь на судьбу и всякий раз пытаясь найти выход из очередного тупика.

…В декабре 2005-го умерла Таня. Светлая память...

* «корзина абсорбции» - пособие на семью репатриантов
* СЕЛА - организация помощи пострадавших от террора



Жизнь по цене смерти

Русское сердце Бени

Так уж вышло, что последние 15 лет Бени Бесевич отмечает день рождения жены вместе со своим. Только в отличие от Ханы, у него это второй день рождения и 15-й по счету – с тех пор, как ему пересадили сердце погибшего русского парня.
До 41 года Бени был здоров как бык, по врачам не ходил и делал, по его словам, много глупостей: обожал жирные стейки и пиво, выкуривал по четыре пачки сигарет в день и совершенно не занимался спортом. Водителю семитрейлера казалось, что ему не будет сноса, но однажды, по дороге на Мертвое море, когда он менял колесо, в груди кольнуло так, что он, охнув, осел на землю, выпустив из рук колесо. Знакомый, проезжавший с грузом мимо, увидев эту картину, тут же остановился и крикнул из кабины: «Бени, ты в порядке?» - «Проезжай, проезжай! Сам справлюсь!» - отмахнулся он. Бени
столько лет гонял по трассе… Мог ли он допустить, чтобы кто-то потом сказал о нем: «Да он слабак!»

Пересилив себя, Бени сменил колесо, сел за руль и проехал несколько километров. Боль в груди усиливалась, к ней добавилось головокружение. Когда начало темнеть в глазах, Бени решил, что это от переутомления, и встал на обочине, чтобы немного отдохнуть. Он закрыл глаза и... провалился на долгие шесть часов. Если бы не пограничники, которые проезжали мимо и заподозрили неладное, возможно, уже бы и не проснулся. Когда один из солдат, поднявшись в кабину, тронул Бени за плечо, пытаясь привести в чувство, тот уже с трудом говорил. Пограничники доставили его на патрульном джипе до ближайшей киббуцной поликлиники, а уже оттуда ему уже вызвали «скорую» и отправили в реанимацию.
То, что помощь была оказана спустя шесть часов после инфаркта, обернулось для его сердца необратимыми последствиями. Десять лет Бени жил между небом и землей, периодически попадая в больницу на грани клинической смерти. В 1995-м врачи сказали, что пересадка – единственное, что может дать ему шанс на продление жизни.

Бени стало плохо от одной мысли, что его больное сердце вынут из груди, а взамен вложат то, что принадлежит уже мертвому человеку. Он сказал тогда врачам: «Нет. Я не готов», а жене объяснил, что не хочет продлевать свою жизнь за счет чужой трагедии – даже если семья погибшего согласна пожертвовать его орган. Через некоторое время Бени вычитал, что ученые за границей начали исследовать возможность пересадки человеку свиного сердца. Его эта новость обнадежила настолько, что он был готов предложить себя в качестве добровольца для первых экспериментах на людях. С этой минуты Бени внимательно следил за всеми публикациями на эту тему, но исследования довольно быстро сошли на нет, и в конце концов он сдался и встал в очередь на трансплантацию.

Следующие два года Бени чаще проводил в больницах, чем дома. Его больное сердце сдавало последние позиции, позволяя ему только лежать на кровати, или сидеть в кресле. Бени не мог позволить себе уже ничего, кроме мыслей и воспоминаний о прошлом. Будущего у него, похоже, уже не было. Но в день рождения жены из больницы неожиданно раздался звонок: «Есть подходящий донор. Надо немедленно делать операцию. Сердце долго ждать не может». Времени на сомнения не оставалось. Бени отчетливо понял: выбора нет - либо пересадка, либо похороны.

...Придя в сознание, он ощутил себя довольно непривычно. В его груди билось здоровое сердце 38 летнего парня. Одышка исчезла. Единственное, что омрачало радость: оставался риск отторжения. Врачи объяснили, что после специального лечения организм останется без прикрытия иммунитета и Бени придется очень беречь себя и стараться не болеть. Все в его жизни перевернулось с ног на голову. Первое, что он сделал: бросил курить. Когда немного окреп, впервые в жизни занялся гимнастикой. Сначала - по пять минут, дома, постепенно увеличивая нагрузку. Позже стал ходить в тренажерный зал и на море, а через некоторое время уже участвовал в спортивных состязаниях для людей, прошедших пересадку органов, где даже удостоился нескольких медалей.

Бени часто думал о том, что ничем не заслужил такого счастья и должен быть достоин подарка, который получил. Он поклялся себе, что не будет больше делать глупостей, которые могут повредить здоровью. И еще Бени очень хотелось разыскать близких погибшего и поблагодарить их за подаренную мне жизнь. Оказалось, что родные парня жили в бывшем Союзе. Где-то через год после операции Бени позвонили из больницы и сообщили, что мать его донора приехала навестить могилу сына и хочет с ним встретиться. Он тут же поехал к ней. Оба были растроганы до слез, хотя и не смогли толком поговорить: женщина не владела ивритом, а Бени знал по-русски от силы несколько слов. Зато теперь ему было известно, что донора похоронили в Петах-Тикве.

В один из дней Бени отправился навестить его могилу. Она была довольно запущена, но усыпала мелкими камешками, которые оставляют по еврейской традиции. Бени было подумал, что их положили родственники тех, кто был похоронен рядом с его донором, но неожиданно заметил среди неприметных серых камешков один раскрашенный. Может, его положила на могилу девушка погибшего парня, или кто-то из его друзей и дальних родственников? Бени решил оставить для них записку, где сообщил о том, как пересеклась его судьба с судьбой незнакомого ему парня, и написал внизу свое имя и телефон. После того, как знакомые помогли перевести послание на русский, Бени запечатал его в полиэтиленовый мешок и засунул под вазу с цветами, купленную по дороге на кладбище.

Никто не откликнулся и не позвонил. Когда Бени снова поехал на кладбище, он обнаружил, что текст письма выгорел от солнца, сохранилась лишь одна строчка, которая оказалась под вазой, с его именем и телефоном. Он было хотел выбросить письмо, но в последний момент передумал: пусть еще полежит. А вдруг? И не ошибся. Ему позвонили только через несколько лет. Нашли по той самой строчке, сохранившейся от письма. В Израиль репатриировалась сестра погибшего парня: именно она оставила расписанный камешек на могиле брата, когда еще девочкой приезжала в Израиль вместе с мамой на его похороны. И вот теперь молодая женщина отправилась с мужем на кладбище навестить могилу брата и обнаружила выгоревший листок с телефоном Бени. Вернувшись домой, тут же позвонила матери в Россию и спросила, не знает ли она, кто такой Бени. «Это человек, которому пересадили сердце твоего брата», - ответила та.

Оказалось, что Бени и сестра донора жили по соседству, в одном и том же городе. А вскоре в Израиль приехала погостить и мать погибшего парня. Она приехала вместе с мужем. Бени получил от семьи приглашение на традиционное русское застолье.  Собираясь в гости, буквально в последний момент вспомнил о своем аккордеоне, к которому не прикасался много лет. Смахнул с футляра пыль, пробежался по клавишам, проверив звук: товарищ его юности сохранился в прекрасной форме, и он решил захватить его с собой.  Когда подошло время песен, Бени вспомнил забытую мелодию, которую очень любил в период своей киббуцной молодости. Услышав ее, гости, прибывшие из России, расчувствовались до слез и обняли Бени. Оказалось, что для обоих «Смуглянка» была связана с воспоминаниями о военном прошлом их отцов.

...Год назад в молодой семье родился сын, и счастливые родители пригласили Бени на брит-милу*, предложив ему почетную роль сандака*, которую обычно доверяют дедушке: он осторожно держал на коленях малыша, не скрывая охватившего его волнения. («Я понимаю, что моим донором мог быть выходец из любой страны - Ирака, Йемена, Марокко... Израиль не зря называют «киббуц галует»* (плавильный котел). Но мне досталось русское сердце. И я иногда я думаю: наверное, не случайно, при том, что мой отец – англичанин, а мама из Австрии. Я с детства знал о том, что Израиль создавала первая алия из России, прибывшая сюда в начале прошлого века. Моя юность прошла в киббуце, где мы больше всего любили русские мелодии, русскую культуру. Нам нравилось, как звучит русская речь. А теперь у меня еще и русское сердце»).

Бени – один из тысяч

По данным Национального центра трансплантологии, в 2011 году число новых обладателей карты донора достигло 70 тысяч человек: на 25 тысяч больше, чем в предыдущем. Всего в Израиле в настоящее время насчитывается 632 300 потенциальных доноров. В одной из предыдущих статей я упоминала о том, что в реальной жизни карточка донора не имеет силы завещания: последнее слово остается за близкими погибшего. По последним данным центра трансплантологии, из 162 семей только 89 семей дали согласие на пожертвование органов своих близких, у которых была констатирована смерть мозга. Благодаря их решению была спасена 261 жизнь.

Трудный выбор

Балансировать на границе между чужой смертью и чужой жизнью, между трауром и чудом второго рождения. Решать судьбу сердца, которое вчера еще гоняло кровь по венам, замирало от предчувствия любви, горевало о разлуке. Сколько же нужно душевных сил, чтобы брать на себя смелость продлить чью-то жизнь, зная о том, что она оплачена ценой чьей-то смерти.

…Жаркий день задался у Тамар Ашкенази с раннего утра, и от этого пекла кондиционеры не спасали. Утром в национальный центр трансплантологии пришло сообщение о смерти 18-летней девушки, семья которой согласилась передать ее органы для пересадок больным людям, что означало: у руководителя центра всего несколько часов от этого звонка из больницы до операционнных, где обреченным людям пересадят новые легкие и новое сердце. Печень, почки и роговица могут подождать, сердце и легкие – нет.

Когда в центр приходит подобное сообщение, начинается интенсивная работа по поиску подходящих больных, которые получат шанс продлить свою жизнь. Главное, чтобы все совпало - группа крови, вес, рост, размер грудной клетки, и была индивидуальная совместимость. Впрочем, и это еще не все. Даже при совпадении роста и веса, грудная клетка мужчины просторнее женской: поместить туда легкие меньшего размера все равно, что снабдить грузовик мотором от легковой машины. Просматривается полный список, в который занесены кандидаты со всей страны. Преимущества очередности и обладания карточкой АДИ* срабатывают только при условии совпадения параметров донора и реципиента.

Тамар, между тем, продолжает вести телефонные переговоры с врачами из разных больниц. И вот уже кандидаты  для пересадки легких и печени найдена. После проверки на совместимость, учитывающей возраст, генетические особенности и другие нюансы, которая проводится с помощью специальной компьютерной программы, будет получен окончательный результат. Кроме того, нужно еще дождаться ответа из центральной лаборатории о состоянии донорских органов. И, как это ни печально звучит, Тамар предстоит еще выяснить, на который час назначены похороны умершей девушки. Если семья не захочет отложить церемонию на несколько часов, от некоторых органов, требующих более длительной проверки, придется отказаться.

...Однако, путь до операционной, где будет проводиться пересадка, на этом не заканчивается. Врач должен проверить: готов ли больной к операции по пересадке, нет ли у него температуры или других противопоказаний? Неожиданное препятствие может возникнуть и со стороны больного: человек, ждавший операции долгие месяцы, может заявить: «мне стало лучше, лучше повременить», «у меня дочь выходит замуж на этой неделе, я не могу пропустить это событие», «у сына послезавтра бар-мицва» - и так далее.

Предположим, «все звезды сошлись». Последнее, что остается - найти свободную операционную, вызвать группу специалистов, которая в данный момент не занята, и прикинуть, сколько времени уйдет у врачей на дорогу до больницы. Но даже в этой сложной комбинации расчетов всегда может случиться непредвиденное: операционная, которую готовили к пересадке, может неожиданно понадобиться для спасения жизни человека, доставленного с места дорожной аварии, поскольку другие операционные в этот момент заняты.

Все это напоминает армейскую операцию, правда, руководит ею человек без воинских званий – медсестра по специальности и руководитель национального центра трансплантологии по должности - Тамар Ашкенази. Армия у нее маленькая: всего восемь помощников, которые постоянно находятся рядом с ней в оффисе. Но в нужный момент «повестку номер восемь»* получат «резервисты», которых намного больше: врачи, медсестры, лаборанты разных больниц и медицинских центров. Длительность этой операции, напоминающей военную - от четырех до десяти часов. Если погибший достаточно молод, и врачам удалось стабилизировать давление крови в его теле после гибели мозга, значит времени на подготовку будет больше. Самая долгая операция – трансплантация печени - длится около восьми часов. Пересадка других органов занимает вдвое меньше времени.

Израиль - не Австрия

В Израиле не раз выдвигали законопроекты, которые могли бы существенно улучшить ситуацию в стране по примеру Европы, где процент добровольцев, готовых к пожертвованию органов в случае смерти, очень высок: в Австрии – 95 процентов от населения страны, в Испании – 80. Не меньше и в Бельгии. За сто лет со времени принятия в Австрии Закона об обязательном вскрытии тела умершего для установления причины смерти, в стране сменились четыре поколения. Так что для современных австрийцев принятие закона о всеобщем донорстве было совершенно естественным дополнением к предыдущему закону, принятому более ста лет назад. Иными словами, все граждане страны являются потенциальными донорами, а те, кто не согласен пожертвовать органы после смерти, должен заполнить специальный «отказной» бланк. «Отказников» всего пять процентов: в основном это эмигранты. В Испании же тот факт, что 80 процентов населения согласны на роль потенциальных доноров, объясняется иными причинами: пожертвование органов не входит в противоречие с религиозными взглядами католиков. Израиль – не Австрия. У нас все наоборот. Люди при жизни должны подписывать согласие пожертвовать свои органы другим после смерти. Но даже в случае, когда такая карточка (АДИ) имеется, окончательное решение принимается лишь при условии, если родственники умершего готовы исполнить его волю.

Искусство выживания

...Тамар продолжает делать распоряжения. В полдень должен прилететь самолет из Дели, с которым прибывает брат умершей девушки. При том, что родители уже подписали согласие на пожертвование органов дочери, все ждут его.

Если не все родственники согласны с решением о пожертвовании, центр предпочтет отказаться от органов погибшего, чтобы не вносить разлада в жизнь семьи. Но случается и так, что даже слово ребенка может оказаться решающим. После неожиданной смерти 40-летней женщины ее муж не давал согласия пожертвовать органы умершей для пересадок больным. Рядом с ним в больнице находился 11-летний мальчик, их единственный сын. Услышав ответ отца, он неожиданно возразил: «Папа, маму все равно уже не вернешь, но хотя бы мы можем помочь выжить другим людям». Мужчина обнял и прижал его к себе. Некоторое время они сидели так молча...Потом мужчина позвал медсестру и сказал, что согласен.

...Тамар спохватывается: завтра ей нужно выкроить время для поездки в больницу Тель ха-Шомер! Молодая вдова, потерявшая мужа за несколько дней до своих родов, после «аскары»* захотела увидеть парня, которому пересадили сердце погибшего.

Это была ужасная трагедия, которую ничто не предвещало: молодой мужчина неожиданно потерял сознание на глазах жены. Врачи пытались вернуть его к жизни, но безуспешно. Только что у его жены было все, о чем мечтает любая женщина - счастливая семья, маленькая дочь, надежное мужское плечо и вдруг, буквально за несколько дней до вторых родов на нее обрушивается такое несчастье... Как ни тяжело ей было смириться со скоропостижной смертью мужа, все же она без малейших сомнений подписала согласие на пожертвование его органов для спасения других людей. Сотрудники центра по транплантологии не оставляли вдову ни на минуту. Заказали для нее «скорую» на кладбище, которая дежурила там на случай неожиданных родов во время траурной церемонии. Навещали роженицу в больнице... И вот спустя месяц она захотела встретиться с человеком, которому пересадили сердце ее мужа: завтра приедет со своей новорожденной малышкой и старшей дочкой в Тель ха-Шомер, где больной проходит послеоперационную реабилитацию.

Признаем, что эти люди совершенно особые: какие нервы должны быть у медсестры, которой приходится общаться с семьями сразу после того, как им сообщили о смерти близких, и начинать деликатный разговор о пожертвовании органов для спасения жизни других. Какое терпение, сочувствие и понимание требуется от них в такие моменты! Только ежемесячные встречи медсестер в центре дают им возможность освободиться от нечеловеческого напряжения, выговориться о том, что наболело, поплакать...

Что же касается Тамар, то она поддерживает многолетние связи не с людьми, получившими шанс избавиться от тяжелой болезни ценой чужой жизни, а с теми, кто согласился пожертвовать для них органы своих близких. Группы поддержки семей, переживших трагедию, она начала организовывать по всей стране еще в 1998 году.

Тамар Ашкенази много лет ходит на встречи семей, потерявших своих близких, где они рассказывают друг другу о том, как справляются со своим горем. Их истории она описала в своей книге, надеясь, что те помогут другим людям, оказавшимся в подобной ситуации. Тамар пытается ответить на все возможные вопросы, которые могут возникнуть в тяжелый момент: как объяснить детям, что их родителей больше нет; как пережить первый, второй, третий день, неделю, месяц после случившейся трагедии; как поддержать брата, потерявшего сестру, девушку, чей парень погиб в армии...

И это все о ней...

Отец Тамар Ашкенази родом из Киева: репатриировавшись с родителями в пятилетнем возрасте, он прекрасно владел русским. Предки матери - представительницы шестого поколения семьи в Эрец-Исраэль, тоже имели «русские» корни. У Тамар двое детей – дочь и сын, которые с детства знают, что такое операционные, смерть мозга, пересадки и кладбище. Однажды ей пришлось вести контейнер с органами в аэропорт, захватив с собой младшего сына, которого в тот момент не с кем было оставить.

Как я уже упоминала, Тамар по профессии медсестра, обладательница двух ученых степеней. Начинала работать в больничном отделении, позже в течение шести лет координировала работу отделений диализа по всей стране. В область транспланталогии ее привел личный мотив. Жених Тамар – Ади Бен-Дрор, в возрасте 26 лет тяжело заболел: из-за почечной недостаточности его жизнь в течение двух лет поддерживалась процедурой диализа. Вся надежда была на донора. Когда же донора, наконец, нашли, организм юноши был уже настолько ослаблен, что через два месяца после пересадки новой почки Ади скончался. Идея создания в стране потенциального банка доноров принадлежит ему. Этим, кстати, и объясняется название донорских карточек – АДИ.

Тамар в течение дня приходится решать множество разных задач, не упуская при этом контроля над ситуацией в целом. Сейчас, например, она отдает последние распоряжения по поводу истории, которая началась с утреннего сообщения о преждевременной смерти 18-летней девушки. Затем ей предстоит проверить заняться проблемами семьи, пожертвовавшей органы своего родственника несколько недель назад. Дело в том, что на них обрушилась новая беда: глава семьи получил письмо об увольнении. И теперь Тамар пытается помочь ему с трудоустройством. Конечно, это не входит в ее обязанности, но иначе она не может. Семьи, с которыми работникам Центра приходится соприкасаться в самый трудный момент их жизни, уже не могут быть для них такими же, как все... Кроме того, Тамар приходится участвовать в работе множества комиссий, где специалисты обсуждают все аспекты области трансплантологии – медицинские, юридические, этические. Добавим к вышеперечисленному обработку информации, регулярно обновляемой на сайтах центра, беседы с раввинами – в случае, когда об этом просят родственники умершего, помощь в организации похорон и многое другие.

Недавно Тамар вернулась из Катара, где выступала на международной конференции, в которой принимали участие 150 стран, подписавших в свое время в Стамбуле декларацию о запрете на торговлю человеческими органами. Чтобы отправить ее в арабскую страну, с которой у Израиля непростые отношения, пришлось добиваться особого разрешения. Тамар мечтает о времени, когда возможно будет наладить сотрудничество в области донорства с соседними арабскими странами и дать шанс всем больным по ту и эту сторону границы, которые почти потеряли надежду на спасение.

Трагедия, подарившая дружбу

1 июня 2001 года Тамар вместе с другими специалистами в области трансплантологии, находилась на ежегодной конференции в Эйлате, куда отправилась со своей трехлетней дочкой. После ужина они вернулись в номер и сразу легли спать, не включая телевизора. О том, что произошло в полночь на дискотеке «Дольфи», Тамар узнала только утром и сразу поехала в аэропорт. Оставив дочку на попечение своих тель-авивских друзей, она помчалась в медицинский центр «Ихилов». Там царила паника и неразбериха: надо было успокоить людей, обеспечить их едой и всем необходимым. На помощь Тамар пришла пожилая репатриантка, которая в России была врачом: обе женщины стали по очереди беседовать с каждым, кто ждал известий о судьбе своего ребенка у дверей операционных.

Ближе к вечеру Тамар вызвали в больницу Тель ха-Шомер: молодой парень получил в теракте на дискотеке тяжелые ранения, несовместимые с жизнью. В семь часов вечера его мать, которую сразу известили о случившемся, уже приземлилась в аэропорту Бен-Гурион, а в десять уже дала согласие на пожертвование органов сына. Тамар была в этой семье на «шиве»* и увидела там молодую женщину 23 лет – совсем еще девочку и уже вдову. Она была ровесница ее дочки. Прошло немало лет, а женщины дружат до сих пор. Бывая на набережной Тель-Авива, Тамар всегда останавливается у памятника погибшим от теракта в «Дольфи», где высечено имя мужа ее подруги…

Каково это – жить на границе смерти, переходящей в новую жизнь? («С семьями, подписавшими согласие на пожертвование органов своих близких, я вижусь постоянно, поддерживаю с ними связь годами, заряжаясь от этих сильных и благородных людей энергией, которая помогает мне в самые трудные моменты моей жизни и не дает права отключить телефон ни ночью, ни в аэропорту, когда уезжаю в отпуск, ни во время семейного торжества, если появляется малейший шанс спасти чью-то жизнь»).

«Здравствуйте, меня зовут Леа, я медсестра...»

Сколько же нужно выдержки, недежурного участия, если хотите, мужества, чтобы подойти к родственникам умершего в самый тяжелый для них момент и предложить им спасти жизнь других людей. В Израиле таких специалистов всего семнадцать, они есть почти в каждой больнице – координаторы Центра трансплантологии, протягивающие ниточку от смерти к жизни.

«Здравствуйте, меня зовут Леа, я медсестра…», - именно с такими словами вот уже девять лет подходит Леа Арари к семьям, потерявшим своих близких, с просьбой пожертвовать их органы для спасения жизни других. Ей часто говорят: «Как ты не боишься? Ведь люди переживают такое горе, а ты начинаешь говорить с ними о таких вещах...» Но Леа, как и ее отец, верит в изначальную силу добра. («Если ты искренне сочувствуешь чужому горю и переживаешь за тех, кого можно еще спасти, они найдутся - эти единственно правильные слова, которые убедят тех, кто потерял близких, что от их решения зависит сейчас жизнь других людей, и другой возможности кого-то из них спасти уже не будет – ни через день, ни даже через пять часов - это нужно делать сейчас»).

Многие из тех, кто дает согласие на пересадку органов погибшего, говорят ей: «Значит, смерть дорогого нам человека была не напрасной: она стала продолжением жизни кого-то другого». Им очень важно знать, что больных, ради которых они согласились принять решение в самый тяжелый для себя момент, удалось спасти. Если же Лее отвечают отказом, она
относится к этому с пониманием: любое решение родственников погибшего для нее закон. Ни в коем случае Леа не хотела бы причинить им боль. И тем более, в такой тяжелой ситуации. Она знает, что всегда найдутся другие семьи, которые ответят согласием.

Однажды в больницу поступил мужчина, у которого была диагностирована смерть мозга. Вся его семья была согласна на пересадку органов, кроме сына умершего. Он хотел посоветоваться с раввином. И теперь окончательное решение зависело от мнения раввина, и Лее ничего не оставалось, как ждать. Раввин сказал членам семьи, что спасение жизни другого человека – «мицва» (богоугодное дело), после чего они подписали свое согласие на пожертвование. Через несколько дней в отделение больницы пришла вдова умершего мужчина с большим букетом цветов. Леа подумала, что она пришла навестить кого-то в больнице. Но, оказалось, женщина пришла к ней. Она протянула медсестре цветы со словами:  «У нас в доме закончилась шива*, и мы решили поблагодарить вас от всей нашей семьи за то, что вы поддержали нас в самую трудную минуту и помогли понять что-то очень важное».

...Эти детские рисунки Леа хранит уже не один год. Они напоминают ей о четырехлетнем мальчике, потерявшем мать. Он захотел ее увидеть в последний раз, и готовя его к прощанию с мамой, Леа успокаивала его и пыталась отвлечь рисованием. Все началось с того, что в отделение поступила женщина без сознания. Инсульт был обширный: спасти ее не удалось. За целую неделю, пока врачи боролись за жизнь женщины, никто ее ни разу не навестил. Позже выяснилось, что она жила с четырехлетним сыном: соседка сообщила о нем в социальную службу, и мальчика поместили в детское убежище. Когда была диагностирована смерть мозга женщины, сотрудники центра трансплантологии, стали разыскивать ее родных, чтобы получить согласие на пересадку органов. Оказалось, что у нее никого нет, кроме маленького сына, который в тот момент уже находился на попечении социальной службы. Леа стала опрашивать соседей, пытаясь найти ниточку, которая привела бы ее к родным умершей женщины. И неожиданно выяснилось, что у женщины есть брат, но они когда-то крупно поссорились и прервали все отношения. Леа разыскала его семью: поначалу никто даже слышать не хотел о своей родственнице, и только когда брат узнал о том, что она умерла и ребенок остался один, его сердце растяло. Он попросил Лею разыскать племянника. Она выполнила свое обещание. У брата умершей были уже взрослые дети и внуки, и его семья решила взять осиротевшего мальчика в свой дом, окружив его теплом и заботой.

…Однажды Лее пришлось распутывать сложный клубок, разыскивая первую семью умершего, даже не подозревавшую о его смерти. Вторая семья дала согласие на пожертвование органов, но надо было разыскать еще детей от первого брака, чтобы получить и их согласие тоже. У большинства семей, пожертвовавших органы своих близких для пересадок, есть потребность общаться с теми, кто сопровождал их в больнице в самый тяжелый момент их жизни, узнавать о состоянии тех, чья жизнь была спасена благодаря их согласию. Леа вспоминает владельца мебельного бизнеса, который получил шанс продлить свою жизнь благодаря пересадке печени погибшего парня. Он нашел его родителей, согласившихся на пожертвование, подружился с ними, и когда у их второго сына – брата погибшего парня, родился ребенок, сделал для малыша кроватку и принес им в подарок. Вот уже несколько лет обе семьи все праздники встречают вместе.

...Теперь несколько слов о самой Лее. Она прибыла в Израиль в начале 1990-х из Цхинвали – в разгар грузинско-осетинской войны, где ее семья, лишившись дома и всего, что у нее было, бежала в Гори на попутном грузовике, откуда репатриировалась на историческую родину. С тех пор прошло немало лет, старший сын Леи – офицер ЦАХАЛа. В семье есть еще двое младших детей. И все они растут в уже привычной им реальности, что маме могут позвонить из больницы в любой момент, после чего она должна сразу туда ехать, где бы не находилась. Однажды Лее пришлось уйти даже в разгар свадьбы, куда она была приглашена со своим мужем.

«Я верю в свою миссию...»

Кирилл Грозовский пришел в область трансплантологии волею случая. Все в его семье были медиками, и сам он до выезда в Израиль учился в медицинском институте в Москве, а в Израиле получил еще ученую степень по психологии. Он даже представить себе не мог, что когда-то ему придется вести разговоры о пожертвовании органов с семьями, потерявшими близких. Теперь, будучи координатором в области трансплантологии больницы Адаса, Кирилл живет с ощущением, что нашел свое призвание. («Главное – верить в то, что ты делаешь. Любая неискренность воспринимается в подобные моменты особенно остро, и людей, переживающих горе, может задеть любое неточное слово, и разговор покажется им неуместным»).

За годы  работы в  трансплантологиии ему, конечно,  приходилось сталкиваться с реакцией полного неприятия.
Не слишком ли тяжела эта ноша? Ведь в отличие от коллег, работающих в больничных отделениях, ему приходится чаще видеть картины горя. У таких, как Кирилл, телефон включен круглосуточно, и любые личные планы могут быть нарушены в самый неожиданный момент. («Моя семья платит за это свою - достаточно высокую - цену. Что же касается меня... Когда ты видишь столько чужой беды, невольно, где-то на уровне подсознания, наверное, начинаешь бережнее относиться к жизни, больше ценить ее. Я преклоняюсь перед душевной силой и альтруизмом людей, их поступки вызывают у меня бесконечное уважение. И каждый такой случай укрепляет во мне некую веру в человечество, которую в других ситуациях я могу и подрастерять»).

Самые тяжелые случаи у работников центра трансплантологии связаны с детьми. Однажды молодая семья попала в аварию, и все дети получили травмы, а особенно тяжелую, черепно-мозговую – девятилетний мальчик. Мать детей тоже пострадала и лежала в больнице, а ее муж вынужден был ходить из одного отделения в другое, навещая близких. И в этот ужасный для молодого отца момент нужно было подготовить его к известию, что мозг его сына погиб и спросить, готов ли он пожертвовать органы своего ребенка для спасения других. Поскольку семья была религиозная, работники центра ждали исхода субботы, и разговор происходил у постели пострадавшей в аварии матери детей. При всей невообразимой трагичности ситуации, когда родители еще не знали всех последствий травмы для выживших в аварии детей, супруги приняли решение пожертвовать органы своего погибшего сына. Такое невозможно забыть. Впоследствии Кирилл не раз ловил себя на мысли, что эти люди стали для него примером высокой нравственности, невероятного мужества и способности сострадать другим даже в самой невыносимой ситуации.

…Деятельность координаторов не заканчивается с получением разрешения на пожертвования. Иногда им приходится заниматься организацией похорон, если речь идет об одиноких людях, или тех, чьи родственники не могут приехать на церемонию прощания. Они ходят на шиву* в дом, где скорбят об уходе человека, чья смерть стала продолжением чьей-то жизни. Приглашают семьи на групповые встречи, организуемые для переживших подобное горе. Помогают им справиться с различными проблемами, вплоть до трудоустройства. И эта связь намного прочнее той тонкой ниточки, которая иной раз отделяет жизнь от смерти.


*АДИ - карточка выдается человеку, который при жизни подписал соглашение о пожертвовании своих органов в случае смерти
*«повестка номер восемь» - ее в Израиле получают резервисты в случае начала войны, или военной операции
* «аскара» - месяц со дня похорон в еврейской традиции
*«шива» - неделя траура в семье после смерти близкого, еврейский обычай
* «брит-мила» - обряд обрезания младенца в еврейской традиции
* «сандак» - почетная роль во время обряда обрезания в еврейской традиции
* «киббуц галует» -  плавильный котел, символ того, что в Израиле живут евреи-выходцы из разных стран

Две версии одной судьбы
 
 
Каждый брошенный ребенок в глубине души надеется, что мать оставила его не по своей воле: очевидно, тому предшествовали какие-то чудовищные обстоятельства, например, смерть. Но далеко не каждый из усыновленных детей готов отправиться на поиски своего прошлого, подобно моему герою - да еще спустя тридцать лет! История 31-летнего Давида Гильора, взбудоражившая в свое время весь Израиль, похожа на чудесную сказку. Мальчик, выросший в теплом израильском доме, единственный сын у своих родителей, вдруг обнаружил, что в России у него есть еще одна мать, семеро братьев и сестер, многочисленные племянники и племянницы. 
 
Сегодня, оглядываясь на ту развилку, где в судьбе его обозначился новый поворот, Дуду уверен, что нормально ощущал бы себя в любой реальности. Не попади он в десятимесячном возрасте в детский дом, то рос бы, подобно своим братьям и сестрам, в  малоимущей многодетной советской семье, без отца (тот умер, когда младшему сыну исполнился всего год). Но мальчику выпал билет в другую жизнь. Его усыновила бездетная пара из Грузии. В 1978-м году супруги репатриировались в Израиль, где очень преуспели и дали своему единственному сыну все, о чем только мог мечтать ребенок.
 
У Дуду красивый низкий голос и абсолютно славянская внешность. «Меня воспитывали в приемной семье как принца», - повторяет он снова и снова, а я ловлю себя на мысли, что мой герой и впрямь похож на принца из русских сказок. Во всяком случае внешне. Вот только манеры и стиль речи со знакомыми оборотами «У-ау!», «Вай-вай!» «Хаваль аль ха-зман!»* - абсолютно израильские.
 
О том, что он не родной сын своим родителям, Дуду начал догадываться довольно рано. Во-первых, он совершенно не был на них похож – ну абсолютно ничего общего! Во-вторых, что-то такое витало в семье, оформленное в малопонятные фразы, произносимые вполголоса, или за притворенной дверью. Дуду подозревал, но не был уверен до конца. И только когда ему было уже восемнадцать, он услышал от своей девушки, дальней родственницы со стороны отца, подтверждение тому, о чем задумывался не раз. «Ты усыновлен, и все в семье об этом знают», - сказала Орли.
 
Почти десять лет ушло у него на то, чтобы собраться с силами и поговорить со своими родителями на запретную тему. Они приняли это очень тяжело, но Дуду к тому времени был уже просто одержим желанием узнать, кто же он на самом деле и откуда был взят. Информацию о биологических родителях он мог получить только в своей семье – других источников не существовало. «Хорошо, - наконец, произнесла мать, - тебя звали Павел. Ты родился 29 ноября 1975-го года. Мы с папой взяли тебя десятимесячным из детского дома, который находился в городе Орехово-Зуево. О твоих родителях знаем только одно - они жили тогда в Загорске*.
 
Дуду и его жена Орли начали просматривать в Интернете все сайты, имеющие отношение к городу под названием Орехово-Зуево, и завязал переписку с местной журналисткой, вызвавшейся им помочь. Вскоре они вылетели в Россию и в сопровождении журналистки отправились в дом ребенка.
 
Когда Дуду увидел старое здание, у него сжалось сердце. Правда, внутри дом ребенка выглядел совсем иначе: красивый интерьер, чистота, порядок. Когда Дуду услышал детский плач и увидел в кроватках малышей, у него появилось ощущение, что этих тридцати лет не было, будто и он находится среди этих брошенных своими родителями младенцев. Дуду стоял как оглушенный, плакал и не стыдился своих слез. Его подвели к старой женщине, которой было уже за восемьдесят. Услышав имя Павлик, она сразу его вспомнила. Это была нянечка, проработавшая в доме ребенка много лет, которая   ухаживала за Дуду, когда я был младенцем. «В отличие от других детей, ты был такой шустрый, - сказала она, - даже умудрялся самостоятельно выбираться из кроватки». Она смотрела на Дуду с такой любовью, словно он был ее сыном. А потом произошло нечто такое, что ввергло молодого израильтянина в состояние настоящего шока. Неожиданно появился директор дома ребенка и, узнав, что гости прибыли из Израиля, начал возмущаться. «Почему вы их сюда пустили? – обращался он к своим подчиненным, - ведь они же из Израиля и могли устроить здесь теракт, а у нас тут дети». Никакие попытки объяснить ситуацию не увенчались успехом – Дуду и Орли приказали немедленно покинуть дом ребенка.
 
Они отправились в местное отделение МВД, надеясь отыскать там следы «дела» об усыновлении Дуду.  Конечно, было опасение, что безуспешно, ведь столько лет прошло! Но, к счастью, «дело» нашлось, правда, в него не позволили даже заглянуть, поскольку фамилия, указанная в иностранном паспорте Дуду не соответствовала той, что фигурировала в «деле». И вот почему: его приемные родители после репатриации сменили свою грузинскую фамилию на израильскую, и теперь Дуду никак не мог доказать чиновнику, что он и есть тот самый мальчик, по поводу которого 30 лет назад было заведено это «дело». Проклятая бюрократия! Дуду и Орли пришлось подключить своих московских партнеров по бизнесу,  один звонок влиятельных людей сразу устранил все препятствия. Когда Дуду взял в руки тонкую, пожелтевшую от времени картонную папку, у него бешено колотилось сердце – ведь там, внутри скрывалась тайна его рождения!
 
Биологическими родителями Дуду оказались Анна и Виктор Горячевы. В момент усыновления их младшего (восьмого по счету ребенка, родившегося в семье) они жили в Загорске, но с тех пор минуло уже тридцать лет. Дуду с Орли вернулись в Израиль, готовясь к очередному витку поисков – на сей раз уже в Загорске. Но все произошло гораздо раньше, чем они предполагали. Дуду хорошо запомнил этот момент. Семья отмечала день рождения  дочери, когда раздался звонок из России. «Мне удалось найти твою мать, она жива и живет в Сергиевом Посаде», - сказала Дуду  журналистка из Орехово-Зуево, которая помогала нам в предыдущих поисках. Супруги  тут же вылетели в Россию. Приемным родителям Дуду не решился сказать об этом из опасения, что известие их расстроит.
 
Оказалось, что российская журналистка вышла на след матери Дуду с помощью частного сыщика. Оба отправились по указанному адресу. Дверь открыла  пожилая женщина. «Здравствуйте, мы пришли сообщить вам, что вас разыскивает ваш сын Павел», - едва услышав это имя,  женщина начала плакать, а когда пришла в себя, произнесла: «Я думала о нем все тридцать лет, мечтала его увидеть, и страшно переживала о том, что случилось».
 
Оказывается, усыновление произошло помимо ее воли. Когда Анна Горячева, всю жизнь проработавшая на фабрике по производству кваса,  была беремена восьмым ребенком, ее муж тяжело заболел и умирал на ее руках. И судьбу ребенка решили местные власти. По их распоряжению, Анне даже не разрешили забрать Дуду из роддома, и она в течение нескольких месяцев приходила туда, чтобы кормить малыша грудью. В один из дней женщина обнаружила в больнице пустую кроватку. Ей сказали: «Ребенка решено передать на усыновление». Как впоследствии выяснилось, местные власти убедили ее больного мужа подписать необходимые документы, и он пошел на это, опасаясь, что после его смерти жена не вытянет одна восьмерых детей, и будет лучше, если новорожденный сын попадет в какую-нибудь бездетную семью, где о нем смогут хорошо позаботиться. Что же касается Анны, она так и не смогла с этим примириться и страшно переживала. Когда спустя 30 лет он ее разыскал, она сказала: «Наконец-то я смогу спать спокойно –  теперь мы снова все вместе». О случившемся тридцать лет назад знала только старшая сестра Дуду - Галина, от других детей семейную тайну скрывали. Дуду и по сей день не может понять, как его матери удалось в одиночку поднять на ноги семерых детей. Все они хорошо устроены, у каждого семья, дети, достойная профессия, собственный дом, машина. Его братья и сестры очень привязаны к матери и друг другу и сразу приняли Дуду в свою теплую семью. Едва он вошел в комнату, где его ожидали  за накрытым столом, как сразу почувствовал себя дома. Они так готовились к  приеду младшего – варили борщ, делали сельдь под шубой, братья надели парадные костюмы, как на праздник. Позже Дуду узнал, что его  старший брат Валерий несколько лет назад погиб в автомобильной аварии в Москве.
 
Встретившись спустя тридцать лет, Дуду и его мать обнялись, заплакали и довольно долго так и стояли, сжимая друг друга.  Сначала ему  показалось, что она слепая, потому что все время щурилась, а потом до него дошло: это от слез. Началось настоящее русское застолье – с борщом, водкой, песнями. В какой-то момент мама увела Дуду в другую комнату, усадила напротив себя и долго-долго всматривалась, гладя лицо и руки сына. В этот момент ему показалось, что она видит в нем не взрослого мужчину, а десятимесячного младенца, которого у нее отняли 30 лет назад. Она так и не смогла привыкнуть к его  новому имени и все время звала  Павликом.
 
На следующий день Дуду поехал к матерью навестить могилу отца. другой день мы поехали к отцу на кладбище. Потом они всей семьей отмечали мамино 70-летие в ресторане. Дуду купил ей к этому дню красивое нарядное платье. Было много радости и много слез. Когда начали петь старые русские песни,  Дуду тоже участвовал в общем хоре, потому что знал их с детства от своих родителей.
 
Сначала Дуду и Орли, помогали общаться с его вновь обретенной семьей переводчики, а потом супруги уже и сами неплохо объяснялись с помощью мимики и жестов.

Впоследствии Дуду еще не раз ездил навещать свою семью в Россию, он постоянно звонит матери из Израиля. Даже если он не понимает ни слова, ему достаточно слышать ее голос. А когда Дуду вставляет в разговор слова по-русски – «люблю, целую», она всякий раз плачет. Еще недавно она представления не имела, гуде находится Израиль, просила сына показать эту страну на глобусе и удивлялась тому, что она такая маленькая. Дуду пытается выучить русский, а его жена Орли уже даже читает по-русски.

…О том, что он нашел свою биологическую мать, Дуду решился только по возвращении из России. Они приняли известие очень хорошо. Отец сказал, что  хотел бы познакомиться со второй семьей своего приемного сына, а когда мама сказала, что Дуду должен заботиться о своих близких, живущих в России, ее слова согрели его сердце.
 
Дуду хочется вселить надежду в сердца усыновленных детей, которые, как и он, хотят узнать правду о своем прошлом, но не решаются это сделать. На самом деле это ведь вопрос самоидентификации человека, ответ на самый главный вопрос: кто я, откуда, зачем пришел в этот мир? А еще он надеется помочь родителям, которые не решаются открыть приемным детям правду о их прошлом – избавить их от неоправданных страхов. Ведь может случиться так, что кто-то другой случайно скажет ребенку, что он приемный, и он все равно придет с этим вопросом к родителям. Дуду собирается написать книгу о том, что с ним произошло. И, конечно, в ней будут главы о его  счастливом израильском детстве, замечательных родителях, которые его вырастили: ведь все, что он собой сегодня представляет как личность, стало возможным только благодаря их любви, заботе и  поддержке. И еще в этой книге будут главы о его долгом пути в Россию, где Дуду нашел мать, которая его родила, и большую теплую семью.
 
…После выступления по израильскому телевидению на Дуду обрушился целый шквал звонков со всех концов страны. Особенно ему запомнился звонок от женщины, которая 16 лет назад усыновила девочку из Бразилии и боялась открыть ей, что та приемная. Узнав об истории Дуду, женщина избавилась от страха, что дочь ее не так поймет, или станет к ней хуже относиться. «Я не только все ей расскажу, но и помогу найти биологическую мать, если она того захочет», - сказала она Дуду.
 
Что же касается Дуду и второй версии его судьбы, он не задумывается над тем, кто он теперь  - «русский» или «израильтянин». Он просто счастлив от мысли, что этот трудный «пазл», наконец, сложился. («Я израильтянин, но у меня русские корни. И я  не ощущаю никакой двойственности.  Я люблю всех своих близких и любим ими – что может быть лучше и важнее этого?»)
 
***
 
Между прочим, история Дуду Гильора вовсе не является исключением из правил. В свое время 39-летняя женщина из Раананы тоже задалась целью найти свою биологическую мать, и  разыскала ее. («Я нашла женщину, которая меня родила, но она не может уже стать мне матерью – это место занято моими приемными родителями – однако мы стали с ней близкими подругами, так что у истории в любом случае хороший конец»).
 
По данным министерства соцобеспечения, за всю историю еврейского государства на усыновление были переданы 13 000 младенцев, но десять процентов из них даже не подозревают об этом. Из тех же, кто знает тайну своего прошлого, лишь половина обращается в соответствующие инстанции с просьбой поднять «дело» об усыновлении и помочь разыскать биологических родителей, что можно сделать лишь по достижении 17-ти лет. Но и тут не все просто. Встрече усыновленного ребенка с биологическими родителями (если таковых удается найти) предшествует долгая процедура. Во-первых, нужно заручиться согласием биологического родителя на подобную встречу: у него может быть к тому времени другая семья, или просто не возникнет желания видеть ребенка, от которого он когда-то отказался. Если согласия нет – тайна останется достоянием архива. Если же согласие получено – родителя и ребенка начнут готовить к встрече. Для начала покажут фотографии, потом с ними побеседует психолог, после чего наступит следующий этап – телефонных разговоров, и только после этого – возможная встреча. Но все это не распространяется на детей, усыновляемых за границей – в таких случаях согласия биологического родителя никто не требует. Что же касается усыновителей, то закон вовсе не обязывает их сообщать ребенку о том, что он приемный, оставляя это на их усмотрение.

* «У-ау!», «Вай-вай!» «Хаваль аль ха-зман!» - ивритские идиомы и междометия, выражающие восторг и восхищение 
* Загорск* - ныне город переименован в Сергиев Посад

7. ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ИЕРУСАЛИМ…

Синагога под открытым небом

Угрозы, демонстрации под окнами дома, камни, летящие в машину...У Главного раввина Западной стены немало врагов, однако он их таковыми не считает. Почему? И почему он не делает привилегий ни Папе римскому, ни Путину, ни Обаме? Хранитель Западной стены убежден, что святыня должна быть доступна для всех молящихся 24 часа в сутки 365 дней в году – без каких-либо исключений.

В 1995-м году, 24 лет от роду, Шмуэль Рабинович стал Главным раввином Западной Стены (Стены Плача) и святых мест в Израиле, в которой пребывает до сих пор. Его деду эта должность была предложена еще в 1948-м году, но вступить в нее он не успел, будучи изгнанным вместе с другими жителями Еврейского квартала из Старого Города. Шмуэль Бен-Цион скончался в 1950-м: круг замкнул его внук, родившийся двадцать лет спустя и названный именем деда.

Кстати, о том, что его деду предлагали стать Главным раввином Западной стены еще в 1948-м году, Шмуэля узнал не так давно, когда готовился материал для книги об истории своей семьи. У рава добрый, понимающий взгляд, его лицо часто озаряется легкой улыбкой. Он с волнением говорит о том, что это особая миссия и такая огромная ответственность  - быть главным раввином самой большой в мире синагоги под отрытым небом, отмеченной божественным присутствием, которая открыта для молящихся круглосуточно и посещается миллионами людей.

Рав не сомневается в том, что у всех евреев, откуда бы они ни прибыли, и как бы ни были далеки от обычаев и традиций своего народа, при приближении к Западной Стене появляется ощущение «дома», где их любят и где они будут услышаны. Он постоянно видит слезы на глазах евреев, прибывших из Америки, Канады, России, европейских стран. («Рав Кук в свое время сказал: «Есть камни с человеческим сердцем, и есть человеческие сердца как камень». Камни в Западной Стене – не просто камни, это камни, у которых есть сердце»).

Между тем, Западную Стену посещают не только евреи. Даже президенты других стран, не являющиеся евреями, надевают здесь кипу и оставляют в Стене свои записки. Рав Рабинович объясняет это так. Когда царь Шломо построил в этом месте Храм, он сказал, что каждая молитва, произнесенная здесь, будет услышана. И не стоит усматривать политического, или дипломатического жеста в том, что президенты других стран идут к Западной Стене с кипой на голове и оставляют свои записки. Это Святое место, и они, как и все, просят за себя и своих близких. Доступ к нему открыт для всех.

До 1948 года евреев пускали к Западной стене, но их молитвы сопровождались проклятиями и преследованиями со стороны мусульман. Один из первых главных раввинов Стены здесь же был и убит. С 1948 по 1967 год – на протяжении долгих шестнадцати лет мусульмане не давали евреям приблизиться к Западной стене. Они утверждали, что это место принадлежит им. Когда евреи вернулись в 1967-м году к Западной стене, то сразу открыли доступ к своей главной святыне для всех. («Мы уверены в себе и своем праве на нее, вся наша история тесно связана с местом, где были воздвигнут, а затем разрушен Храм. Мы, евреи, избранный народ, идем своей дорогой, у нас свои традиции и особая ответственность за судьбу мира, но при этом – подчеркиваю - не устанавливаем монополии на свои святые места и не закрываем их от других»).

Дед Шмуэля был раввином, отец и брат - судьи раввинатского суда. Самые ранние детские впечатления об отце связаны у Шмуэля с тем, что тот с раннего утра и до позднего вечера изучал Тору. Дети, росли в особой атмосфере, пропитанной мудростью Торы. Когда выросли, каждый пошел своей дорогой: Шмуэль стал раввином, а его брат – даяном* (судьей).
Рав считает, что на самом деле все зависит от того, как ты относишься к тому, что тебя окружает, и к другим людям. Однажды ему довелось проводить  у Западной стены бар-мицву для тех, кто был лишен ее в годы Катастрофы: старикам было 13 лет, когда они находились в концлагерях и гетто, и вдруг им вернули утраченный праздник, завершили круг спустя десятилетия. Рав плакал вместе с этими людьми, это событие стало для него настоящим потрясением. Как и благословение коэнов, которое происходит каждый год в канун Песаха* и Суккота*. Коэны, потомки служителей Храма, после совместной молитвы благословляют десятки тысяч людей, стоящих на площади перед Западной Стеной. («Не могу без волнения смотреть и на людей, которые молятся здесь со слезами на глазах о прощении накануне Судного Дня...на солдат, которые получают у Западной Стены благословение, чтобы вернуться после армейской службы с миром»).

Конечно, в его жизни были и тяжелые вещи: раву Стены Плача не раз угрожали, устраивали демонстрации под окнами его дома. Однажды он вышел из машины под градом камней и едва уцелел. Но он предпочитает смотреть на прошлое и настоящее с точки зрения «полного стакана», а не «пустого», и считает жизнь прекрасной. Люди часто приходят к раву Рабиновичу со своими проблемами, жалуются на неудачи, просят совета. Человеку, который завидует тому, у кого дом богаче, машина дороже, жена красивее, он предлагает взглянуть на ситуацию со всех сторон. Готов ли он даже в своих мечтах поменяться с более удачливым местами, узнав, что тот не так уж здоров, и отношения с детьми у него не ладятся? («Когда перед тобой полная картина, трава на дворе соседа уже не выглядит такой же сочной и зеленой, как казалась на первый взгляд. Человек может быть счастливым даже в самой нелегкой ситуации, если он смотрит на все с точки зрения «полного стакана» и довольствуется тем, что у него есть»).

Как он оценивает возрастающие проблемы безопасности страны, что отвечает другим, когда его об этом спрашивают в надежде на чудо и помощь Всевышнего? Рав Рабинович считает, что в 1966-м положение с безопасностью было не лучше, а позже, в 1973-м пришлось пережить и более тяжелые времена. Но у страны теперь более сильная армия, прочные отношения с Америкой («Мы признаны большинством стран мира, так что никто теперь не сможет просто взять и уничтожить Израиль. При этом нам нельзя сидеть и ждать чуда. Всевышний хранит нас и эрец Исраэль, но мы должны ощущать и собственную ответственность за будущее еврейского народа. Не убегать от проблем, а решать их, опираясь на мудрость, которой учит нас Тора и сохраняя наше внутренее единство»).

Между прочим, он является Главным раввином не только Западной стены, но и всех святых мест в Израиле – могил праведников, расположенных в разных концах страны, посещаемых множеством людей, и в том числе – светскими и неевреями. Там тоже нужно поддерживать чистоту и порядок.

Самые большие проблемы, которые доставляют раву беспокойство в  связи  с Западной Стеной - непрекращающиеся попытки представителей разных религиозных групп и отдельных людей изменить существующий порядок вещей. («К сожалению, некоторые люди относятся к Западной Стене как к своей собственности, считая, что они могут делать здесь все, что им заблагорассудится»). В том числе Шмуэл Рабинович имеет в виду торговцев «благословенными камнями», которые открыли у Западной Стены сомнительный бизнес: до жалобы в полицию дело не дошло, они испугались реакции со стороны рава и тут же свернули свою деятельность. «Случай ужасный. Как можно взять отсюда что-то, ему не принадлежащее и тем более наживаться на этом? Западная Стена – особое место и должно сохраняться в чистоте. У святыни нет и не может быть цены. Недопустимо превращать Западную стену в объект наживы и торговли.»)

Западная Стена – центр, связанный с еврейской историей, наследием предков и традициями, себе раз Рабинович отводит скромную роль хранителя главной святыни. Он вырос в доме, который не был закрыт от внешнего мира. Но никогда не согласится с тем, чтобы Западную Стену использовали в каких-либо политических, стратегических и прочих целях. Даже во время визита в Иерусалим Папы Римского, доступ к Стене Плача был открыт для всех. Это место невозможно закрыть даже на короткое время, считает ее хранитель, ведь люди приходят сюда молиться, обращаются к Б-гу со своими просьбами, делятся своими бедами и печалями. И нет таких обстоятельств, при которых можно было бы закрыть доступ к Западной Стене. Даже в опасные моменты, когда мусульманские фанатики начинают бросать в верующих сверху камни, здесь предусмотрены особые места, где можно продолжать молитву, не подвергаясь опасности во время камнеметания. Рав Рабинович никогда не согласится с тем, чтобы кто-то диктовал евреям свои условия в отношении Западной стены.

Как у всякого религиозного еврея, самая большая его мечта связана с приходом Мессии и возрождением Храма, о чем он молится каждый день («Тогда я буду счастлив сложить свои полномочия Главного раввина Западной Стены, хранителя этой Святыни, потому что в них уже не будет нужды»).

xxx

Западная Стена (Стена Плача) – часть подпорной стены вокруг Храмовой горы, возведенной еще в эпоху царствования Ирода, уцелела после разрушения Второго Храма и в течение столетий служит символом надежды еврейского народа на возрождение Храма.

После Войны за Независимость Храмовая гора перешла под контроль Трансиордании и до 1967-го года у евреев не было к ней доступа. В боях за Старый год во время Шестидневной войны израильские войска одержали победу, пробившись к Западной Стене. С тех пор она снова стала местом молитвы для евреев, а так же паломничества людей со всего мира, которые оставляют между камнями свои записки с просьбами к Всевышнему. К Западной Стене впервые вызываются для чтения Торы еврейские мальчики, долстигшие возраста бар-мицвы. Здесь приносят присягу солдаты ЦАХАЛа, проходят массовые молитвы потомков служителей Храма коэнов и торжественные церемонии в честь Дня освобождения Иерусалима.

* даян - член религиозного суда в еврейской традиции
* Пэсах - еврейский праздник
* Суккот - еврейский праздник

Это я, Господи, это я…

...История этого снимка поразительна. Его можно встретить не только на многих еврейских религиозных сайтах: он умудрился попасть даже на обложку книги католического священника, вышедшую в Италии, и главную страницу американского сайта погоды. Многие считают, что иерусалимскому фотохудожнику Михаилу Левиту удалось запечатлеть момент божественного присутствия над Стеной Плача.
И сам он, вспоминая ту съемку, утверждает, что момент мистики, несомненно, присутствовал: летом  в Иерусалиме не бывает облаков, а тут вдруг появились... Это продолжалось в течение считаных минут,  после чего дымка рассеялась и облака мгновенно исчезли, как будто все привиделось.
Его тянет к Стене Плача с того самого дня, как он оказался в Израиле, он и сам не может объяснить себе, почему, ведь он – человек нерелигиозный. «А что ты удивляешься? – сказал ему как-то один из друзей - Моше Гимеин, - ведь ты же Левит!»

На выставке Михаила Левита в Москве люди, никогда не бывавшие в Иерусалиме, плакали, глядя на его фотографии, снятые у Стены Плача.

Серия снимков молящихся, которую он назвал «Это я, Господи, это я...» у многих вызывает комок в горле.
 
- В Старом городе я постоянно снимаю молящихся людей, исповедующих разные религии, - говорит Михаил Левит. - Иудеев и православных снимать всегда интересно: они, когда молятся, исторгают слезы, что-то выкрикивают, жестикулируют. Молящихся мусульман снимать не так  интересно: они молятся молча, без эмоций и слез, фотографии выходят статичными и однообразными.
- Дважды мне удалось снять Стену Плача, когда там никого не было, - продолжает Левит. - Это довольно большая редкость, потому что в любое время суток и при любой погоде там всегда кто-нибудь есть. Зрелище довольно жутковатое, ведь Стена Плача – самое посещаемое место в Старом городе, а тут – ни души. Причиной было то, что арабы бросали сверху камни. Такое у Стены Плача время от времени случается, и у полиции на этот счет все отработано: молящихся мгновенно эвакуируют в безопасную зону и место сразу пустеет.

...Михаил Левит часто повторяет фразу: «Я репатриировался не в Израиль – в Иерусалим» не случайно. Впервые оказавшись в Старом городе вскоре после приезда, он гулял по его улочкам, безошибочно выбираясь из любых тупиков, как будто уже когда-то здесь уже жил.

Выставка Михаила Левита «Мой Иерусалим» побывала в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве,  Ташкенте, Алма-Ате, Баку, собрав множество восторженных отзывов.

- У меня одна главная тема – Иерусалим, - говорит Михаил Левит. – Я люблю этот город во всех проявлениях: в ночном больше мистицизма, таинственного, загадочного, дневной притягивает людскими лицами, своим бесконечным движением. В моем Иерусалиме, который я снимаю  – нет противостояния и крови, и есть место для всех – иудеев, православных, католиков, мусульман. В мире и так слишком много тяжелого и некрасивого, я не хочу, чтобы это было на моих снимках о Иерусалиме. Все же я больше фотохудожник, чем репортер.

8. ОБНЯТЬ ВРАГА

В одной связке

Водрузив бело-голубой и зеленый флаги на одной из гор Антарктики и с триумфом прокатившись по средствам массовой информации 49-и стран (450 статей, радио и телепередач, десятки пресс-конференций), члены израильско-палестинской делегации вернулись на родину, где их встречала маленькая кучка родственников. Ни ковровых дорожек, ни восторженной публики, ни митингов, ни фанфар. Оба отечества, озабоченные интифадой и спорами вокруг заградительной стены, в пророках, похоже, не нуждались. Израильские газеты откликнулись на событие вялыми заметками с второстепенных полос, которые никак не взбудоражили общественного мнения. Палестинская пресса писала о походе в Антарктику более подробно, однако Арафат, изъявивший было желание лично пожать руку героям, так с ними и не встретился. Да и бог с ними! Наши первопроходцы не унывают и вынашивают уже планы израильско-палестинского броска через Сахару из Иерусалима в Триполи. Не удалось сломать лед вековой вражды в холодной Антарктике, но, может, удастся растопить его под жарким солнцем великой пустыни?

Напомню, о чем писали СМИ накануне ледового похода евреев и арабов в Антарктику в 2004 году: "...евреи и арабы собрались вместе покорять Антартику. По-английски это странное предприятие называется "Breaking the ice" - "Ломая лед". Они намерены ломать лед в прямом и переносном смысле - лед стереотипов, взаимных подозрений и ненависти"; "Один из лидеров ХАМАСа выразил радость по поводу того, что хотя бы четыре еврея какое-то время не будут топтать Святую землю. А некий депутат кнессета предположил, что палестинцы теперь отметятся терактом во льдах Антарктики"; "Странная компания из бывшего палестинского террориста и бывшего израильского спецназовца собирается стартовать с мыса Доброй Надежды. Если это возможно в экстремальных условиях Антарктики, то почему нельзя в экстремальных условиях Ближнего Востока?"; "Израильтяне и арабы, которые никак не могут пройтись по "Карте дорог" и найти дорогу к миру в родных палестинах, решили сделать это, забравшись в вечные снега Антарктики...".

...Вопреки самым мрачным прогнозам, экспедиция была удачной, восемь ее членов прошли экзамен на совместную выживаемость в сложных арктических условиях, невзирая на разность своих взглядов. Им удалось подняться на безымянную гору, водрузить на ее вершине два флага и присвоить ей имя - "израильско-палестинской дружбы", которое отныне будет обозначено на всех картах Антарктики.

Однако у этого события длинная предыстория, без которой нам не обойтись. Идею похода выносили два человека, которые дружат и путешествуют вместе по миру на протяжении многих лет:  альпинист Дорон Эрель, являющийся до сих пор единственным израильтянином, совершившим восхождение на самую высокую вершину мира - Эверест и бизнесмен Йехезкиель Нетаниэль, живущий последние годы в Германии. Нетаниэль лично встречался с генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном, лидером тибетских буддистов Далай Ламой и бывшим премьер-министром Израиля Шимоном Пересом, которые поддержали и одобрили эту инициативу. Далее в течение полугода подбирались кандидаты для похода - причем, их прошлое и политические пристрастия организаторов похода совершенно не интересовали. Критерий был простой: умение присосабливаться к сложным условиям в составе небольшой группы людей.

В результате Дорон и Йехезкиель отобрали шесть человек:  адвоката Авиу Шошани, аспирантку из тель-авивского университета Ярден Фанту, журналиста из Бейт-Ханана Зияда Дарауша,  тренера по футболу из Рамаллы Насера Квасса, врача-уролога из Восточного Иерусалима Мухаммеда Кассема и учительницу физкультуры из Хайфы Усат Хайдер.

Одного из кандидатов накануне выхода на маршрут пришлось заменить из-за проблем с паспортом: вместо Мухаммеда Кассема поехал Сулейман Хатиб из деревни Хатиб, один из руководителей ФАТХа. Бывший глава ШАБАКа Ами Аялом, который изъявлял желание присоединиться к походу в Антарктику, в результате так и не поехал: неотложные дела потребовали его присутствия в Израиле. Одному из палестинцев не удалось получить разрешение на въезд в Израиль, пришлось добираться окольными путями, через Каир, и догонять группу в Мадриде, откуда она уже в полном составе вылетала в Южную Америку. Другой начал получать за две недели до поездки угрозы от местных боевиков - пришлось идти за покровительством к Арафату, что совершенно не входило в первоначальные планы участников экспедиции, демонстрировавших свою независимость от какой-либо политики или политических лидеров. После вмешательства Арафата угрозы прекратились. Кроме того, организаторы экспедиции не сумели собрать нужной суммы (нужды экспедиции требовали не менее четверти миллиона евро), недостающую часть Дорону и Иехезкиелю пришлось выложить из своего кармана. Одним словом, без проблем не обошлось.

Группа вышла на маршрут накануне нового года. Праздник встречали в экзотичном месте -  пабе самого южного порта мира Порт-Ленда, который размещается в застрявшем в песках судне с покосившейся палубой. Вечеринка удалась на славу. А наутро группа вышла в море на двух яхтах: на одной -  восемь участников похода и три члена команды, на второй - группа сопровождения: инструктор по скалолазанию, врач, журналисты и другие. Сначала море было довольно спокойным, затем - 12 часов жуткой качки со всеми прелестями морской болезни. Забегая вперед скажу, что с подобным штормом и 12-метровыми волнами им придется столкнуться и на обратном пути.

…Перед тем, как группа отправилась в Антарктику, специалисты высказывали опасение, что это слишком рисованное мероприятие для физически неподготовленных людей. В самом деле, опыт восхождений был только у двоих - Дорона и Нетаниэля. К тому же они отправлялись в место с самым суровым климатом.

40 дней участники похода провели на тесной яхте - это была просто обыкновенная жизнь, где каждый заботился не только о себе, но и о других. В открытом море они несли круглосуточную вахту, сменяя друг друга через четыре часа. Каждый старался сделать то, что ему удавалось лучше всего. Зияд Дарауш взял на себя приготовление пищи, и очень в этом преуспел. Если же на яхте засорялся туалет - все дружно откачивали дерьмо. В путешествии они пили много вина, а на вечеринке, которую для участников похода устроили на украинской станции "Вернадский" -  даже перешли на водку.  На них приходили поглазеть полярники с разных станций - такая экзотика, евреи и арабы путешествуют вместе. Да и сами они постоянно подшучивали друг над другом. Только представить себе такую ситуацию: кому-то нужно выйти из палатки, чтобы справить нужду, а снаружи снег, ветер, естественно, все тут же начинают советовать ему в шутливой манере, как это лучше сделать с наименьшими потерями, чтобы не унесло штаны и не отморозить задницу. Из таких вот мелочей и состоял их повседневный быт.

Прибыв в Антарктику, группа провела два дня на одном из островов, после чего продолжила движение вглубь материка и прошла  километров триста. Солнце там в это время года не заходит, отчего они постоянно путали время дня и ночи. Зато погода стояла отличная. А вот день восхождения на гору выдался совершенно отвратительным - сильнейший ветер, снег, плохая видимость. Трое суток они добирались до цели: разбились на три группы, шли в связках - места там опасные, во льдах много глубоких трещин. На ночь устраивались спать в маленьких тесных палатках: одна женская, две мужских.

Накануне восхождения Дорон Эрель проснулся часа в три ночи, вышел из палатки. Было тихо. К восьми утра, когда остальные уже встали, вдруг повалил снег, задул сильнейший ветер, за 20 метров ничего не видно. К тому же маршрут совершенно неизвестен, ведь до них на эту гору никто еще не поднимался...И все же группа решила рискнуть. Из всей группы труднее всего было Усат Хайдер, которая во время шторма очень сильно ударилась и повредила спину. Но во время восхождения она вела себя очень мужественно: шла вместе со всеми, невзирая на сильные боли. В течение трех часов участники похода карабкались на гору высотой в километр. Ну а когда поднялись... Это был такой трогательный момент: все кричали, обнимались, целовались, плакали. Творилось такое, что словами не описать…Позднее происходившее всплывало в памяти Дорона сюрреалистическими картинками. Только представить себе: он, бывший спецназовец из подразделения разведки Генштаба идет в одной связке с двумя бывшими активистами ФАТХа, которые сидели в израильских тюрьмах: один - за нападение с ножом на полицейского, второй - за то, что швырял в наших солдат бутылки с коктейлями Молотова. И вдруг такой перевертыш: вчерашние враги страхуют друг друга, связанные одной веревкой. И если один из них соскользнет в расщелину, оставшимся придется его вытаскивать. Или такой момент: вокруг расхаживают пингвины, над головой арктическое солнце, куда ни кинь взгляд - простираются льды, а заклятые враги - евреи и арабы - сидят среди этой экзотики на льду и рассуждают о политике на Ближнем Востоке.

Конечно, они много спорили, причем, спонтанно, никаких—таких специальных диспутов…В основном, говорили о статусе Иерусалима. И что интересно: Ярден Фанта, придерживающаяся крайне правых взглядов, в походе неплохо ладила с палестинцами. Например, она могла им бросить такую реплику в совершенно дружеском тоне: "У вас 23 арабских государства, чего вы от нас, евреев, еще хотите?", которая не вызывала у тех резкой негативной реакции. Они узнавали друг о друге нечто такое, что меняло их прежние представления. Например, Насер Квасс оказался религиозным мусульманином, по пять раз в день он падал коленями на лед и молился в сторону Мекки, которую определял одниму ему известным методом. Дорон рассказывал о своих родителях, которые во время войны жили в Польше и пережили Катастрофу. Ярден - о том, как ее привезли из Эфиопии 14-летней девочкой, не умевшей читать и писать, а теперь она заканчивает докторат в университете.

Конечно члены ФАТХа, пусть даже бывшие, вызвавшиеся участвовать в подобной миротворческой миссии, отдавали себе отчет во всех возможных последствиях такой поездки. Что же их побудило принять рискованное решение? Особая мотивация,  сильное желание понять своих противников, или надежда, что поездка изменит ситуацию к лучшему? Конечно, большую роль сыграло покровительство Арафата к палестинцам-участникам похода, иначе их могли обвинить в предательстве - «поехали с евреями, сотрудничают с ними…»

Удалось ли сломать лед не только среди членов  группы, но и распространить этот процесс распространился за ее пределы? Самое поразительное событие произошло в Чили, где испокон веков существуют две общины - еврейская и палестинская, причем, палестинская - очень мощная насчитывает 300 000 человек. Когда лидеры этих общин узнали из газет о том, что за группа собирается прибыть в Сант-Яго, они впервые за всю историю пошли на контакт и устроили участникам похода в аэропорту торжественную встречу, а затем в течение трех дней проводили для нас различные совместные мероприятия, на которых присутствовали члены обоих общин. Лидер палестинской общины признался на одной из встреч: "До этого события я и представить себе не мог, что настанет день, когда я буду сидеть за одним столом с евреями. Но вот же - это случилось, это происходит на самом деле!». В тот момент Дорон Арель особенно остро ощутил, что их теперь уже не восемь, а гораздо, гораздо больше. И кто знает, может когда-нибудь настанет момент, когда факт, что вчерашние враги вдруг вынули кинжалы из зубов и нормально общаются друг с другом уже не будет казаться экзотикой. Дорога к миру - она ведь проходит через каждого из нас.

Обнять врага

...Если бы израильскому военному летчику еще пару месяцев назад сообщили, что он когда-либо расскажет чужим людям об издевательствах, которым подвергся в сирийском плену, он бы просто не поверил. За долгие годы Гиль Фогель научился жить с болью, о которой догадывалась лишь жена. И тем не менее это произошло - и не только с тем, чей самолет был сбит сирийской ракетой в Ливане в 1982-м году, но и со всеми участниками необычной экспедиции, отправившейся весной 2006 года через пустыню Сахара из Иерусалима в Триполи. Представители семи стран – Израиля, США, Украины, Ирака, Ирана, Афганистана и Палестинской автономии - не уполномоченные никем, кроме собственной совести и желания достичь мира хотя бы на малой территории палаточного городка, провели в пути около месяца, перемещаясь на допотопных пожарных машинах 1962-го года выпуска, на верблюдах и пешком. Им пришлось одолеть немало препятствий – начиная от нестерпимой жары и кончая бюрократическими проволочками при прохождении границ. Порою между ними случались яростные политические споры - один раз дело едва не дошло до драки, но расставались они уже друзьями, стискивая друг друга в объятиях и со слезами на глазах.

Между прочим, иные участники экспедиции вполне могли предъявить счет тем, с кем ели в течение месяца за одним столом. У каждого из них была своя боль. У жительницы Тель-Авива Галит Орен в 1995-м году при взрыве автобуса на Дизенгоф погибла мать, а у палестинца Мухаммада Азама Аль-Арджиаха умер на руках его двоюродный брат, застреленный израильским солдатом во время второй интифады. Даниэлю Патрику Шеридану, тушившему страшный пожар 11 сентября 2000-го года, удалось уцелеть, в то время как 343 его товарища погибли. Уроженцу Ирака Латифу Ихъе, «двойнику» сына Саддама Хусейна – Удая, пришлось бежать в Европу, а украинский солдат Евгений Козюшко освобождал Ирак от диктаторского режима в составе сил коалиции. Полковник ВВС США Раймонд Бенсон бомбил Въетнам в конце 1960-х, а уроженец Афганистана Ихъя Вурдак бежал в Европу из своей разоренной страны в период советской оккупации. Была еще среди участников уроженка Ирана Неда Сармаст, ныне живущая в США и тибетский монах - посланник Далай-ламы.

Теперь о том, что предшествовало этой странной, на первый взгляд затее – отправить в длительное путешествие по пустыне столь разных людей, в какой-то степени даже противников. Двумя  годами раньше был осуществлен подобный проект, получивший название «Breaking the ice» («Ломая лед»), инициированный израильтянином Хези Нетаниэелем, живущим последние годы в Германии. Тогда израильско-палестинская группа отправилась в Антарктику. Восемь ее членов прошли экзамен на совместную выживаемость в сложных арктических условиях, невзирая на разность взглядов, и водрузила бело-голубой и зеленый флаги на одной из гор, присвоив ей имя израильско-палестинской дружбы, обозначенное ныне на всех картах Антарктики.

Готовя экспедицию в край вечного холода, Хези Нетаниэль встречался с генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном, лидером тибетских буддистов Далай Ламой и бывшим премьер-министром Израиля Шимоном Пересом, поддержавшими его инициативу. В результате в одной связке оказались бывший спецназовец и бывший террорист, которым пришлось страховать друг друга. Члены израильско-палестинской делегации вернулись на родину, где их встречала маленькая кучка родственников. Арафат, изъявлявший поначалу желание лично пожать руку героям, с ними так и не встретился. Руководитель группы Дорон Эрель, израильский альпинист, покоривший семь самых известных вершин в мире, однако, не унывал и вынашивал с Хези Нетаниэлем планы очередного израильско-палестинского броска: на сей раз через Сахару - из Иерусалима в Триполи. «Не удалось сломать лед вековой вражды в холодной Антарктике, может, удастся растопить его под жарким солнцем великой пустыни? Дорога к миру - она ведь проходит через каждого из нас», -
говорил он мне после возвращения из арктической экспедиции. Не прошло и двух лет, как эта затея обрела реальные контуры. Только на сей раз состав участников экспедиции был более широким и включал представителей семи стран, которым предстояло в течение месяца одолеть более пяти тысяч километров безжизненных песков.

…Когда бывшему военному, а ныне гражданскому летчику Гилю Фогелю предложили принять участие в этой затее, он некоторое время колебался. По замыслу организаторов похода его участники должны были полностью раскрыться друг перед другом, рассказать о том, что когда-то пережили, закрыть старые счета. С тех пор, как Гиля  обменяли на сирийских пленных и вернули в Израиль, он никогда не давал интервью на эту тему и ни с кем не делился своей болью. Когда самолет был сбит ракетой, со вторым членом экипажа успел выпрыгнуть с парашютом, только его товарищ был застрелен в воздухе, а Гиль попал в руки сирийцев. Его доставили в Дамаск и в течение двух лет подвергали изнурительным допросам и издевательствам. После всего, что летчику пришлось пережить, он не испытываю к сирийцам ненависти: ведь то была война, и каждый играл в ней свою роль. Раздумывая над предложением, бывший пленный думал о том, что он был военным летчиком, который изо дня в день садился за штурвал «фантома» ради безопасности своего государства. Но это не решило проблемы ближневосточного конфликта. Так может, стоит попробовать другой путь?

…Гиль «раскололся» первым из членов экспедиции, и это произошло в Иордании, у костра. Его поддерживало ощущение, что рассказ о пережитом в плену вызывает сочувствие.  Ведь все участники экспедиции тоже испытали в своей жизни нечто подобное – унижения, преследования, гибель близких.  Истории, которые рассказывали в палаточном лагере другие участники похода, были не менее тяжелыми. Галит Орен потерявшая во время теракта мать, тоже считала, что ненависть и месть – плохие советчики,  она была членом форума израильско-палестинских семей, чьи близкие погибли во время интифады. Неда, живущая последние годы в США, но очень любящая свою страну, после участия в походе, лишилась права въезда на родину, где живет ее семья и жених, с которым она обручена. Она знала, чем рискует, соглашаясь присоединиться к участникам проекта мира, но это ее не остановило. Латифа Ихъе, похожего на сына иракского диктатора, заставляли выполнять роль его двойника, а семье сообщили, якобы он убит. Латиф постоянно подвергался унижениям со стороны Удая, известного своими садистскими наклонностями. После того, как Удай стрелял в своего «двойника», ранив его в грудь, тот бежал и скрывался в разных странах Европы. Сотрудники иракской разведки трижды выходили на его след, пытаясь убрать. Ныне Латиф живет в Дублине, на птичьих правах, не имея ирландского гражданства.

Удалось ли участникам похода достичь полного понимания и безоговорочного доверия друг к другу? Конечно, без конфликтов не обошлось. Однажды атмосфера накалилась настолько, что дело дошло до рукоприкладства. Но когда все успокоились,  участники спора даже обняли друг друга в знак того, что не помнят зла. Подполковнику ВВС и участнику многих операций была непонятна мечта Евгения Козюшко стать профессиональным военным. При том, что сам Гиль в течение многих лет был боевым летчиком, он никогда не мечтал о военной карьере: просто страна с первого дня нуждалась в защите и для него это был лишь гражданский долг. Гражданские полеты в разные страны мира доставляли ему, нынешнему летчику «Эль-Аль», гораздо больше удовольствия. Гиль спрашивал Евгения: «Почему бы тебе в таком случае не служить в войсках под эгидой ООН? Все-таки у них миротворческие цели!» Но тот упорно отвечал, что ему  это неинтересно и он предпочитает служить в регулярной армии.

…То, что группу на пустили в Ливию, остается на совести политиков. У Кадафи была возможность, приняв участников похода, продемонстрировать другим странам свою толерантность и желание достичь мира, но он ею не воспользовался.

После неудачной попытки с Ливией уроженец Афганистана Ихъе Вурдаке, единственный из всей группы не шедший ни с кем на сближение, и вовсе заявил от отказе уйти с маршрута. Он был не единственным. Был еще один - палестинец, принимавший участие в первом этапе похода – недельной поездке в Иорданию, где все участники не только познакомились друг с другом, но и устроили для журналистов пресс-конференцию в Аммане, в той самой гостинице, где годом раньше произошел теракт. Этот палестинец отказался от похода в Триполи. Он был одним из имамов мечети Аль-Акса в Иерусалиме и решил не рисковать своей репутацией после того, как палестинские газеты осудили его за поездку в Иорданию вместе с израильтянами.

Зато другие участники похода изменили свое представление о тех, кто всегда находился от них «по ту сторону баррикад», и это происходило постепенно. Ихъя, Латиф и Неда, прибыв в Иерусалим, откуда начинался маршрут на Триполи, впервые воочию увидели еврейское государство, о котором имели представление лишь из средств информации своих стран. Неожиданно для себя, они убедились в том, что здесь живут обычные люди, совсем не похожие на оккупантов. Те же метаморфозы произошли и с Мухамадом, выросшим в лагере беженцев, который до сих пор сталкивался только с израильтянами в касках и с оружием в руках. Евгений Козюшко был поражен количеством девушек-солдат в израильской армии. Что же касается Лиля Фогеля, то на него произвела сильное впечатление встреча с простыми пограничниками на ливийской границе, которые, правда, так и не пустили участников похода в страну.

Конечно, разрабатывая маршрут, Хези Нетаниэль проверял возможность визита в Ливию. Никаких письменных обязательств по этому поводу Кадафи не давал, но и не возражал против прибытия смешанной делегации в его страну. Ливийцам так же было известно, когда именно группа  туда прибудет и в каком составе. Гиль Фогель почувствовал это по теплому приему, оказанному им пограничниками. Они угостили путников кофе и сэндвичами за свой счет из киоска, расположенного на пропускном пункте, и вообще проявляли о них трогательную заботу, а один даже поприветствовал израильтян на иврите. Взяв на проверку паспорта, пограничники дали понять, что беспокоиться не о чем – все будет в порядке. Между тем прошло четыре часа, и вдруг появился старший офицер, которого до того еще никто не видел, и потребовал, чтобы все покинули приграничную зону. Откуда-то возникли солдаты, взявшие членов группы в оцепление. Примечательно, что уже знакомые им пограничники, стоявшие за спиной офицера, были удивлены повороту событий не меньше их: они явно чувствовали себя неловко и опускали глаза, избегая встречаться взглядом с теми, кого поначалу встретили с таким радушием. По суровому виду офицера было понятно, что он не шутит. И во избежание дальнейших осложнений группа  решила немедленно покинуть пограничную зону. При том, что причиной были израильтяне, остальные следовали предварительной договоренности: не разделяться, если возникнут какие-либо осложнения. Тем более, что подобный опыт у них уже имелся: израильтянам было не просто добиться разрешения на въезд в  страну участников экспедиции из арабских стран. Сами же израильтяне  не смогли принять участие во второй предварительной встрече участников похода, которая состоялась в Рамалле – собственная армия не пустила (!) из соображений безопасности, поскольку к власти уже пришел ХАМАС. При прохождении египетских границ все бюрократические проблемы удавалось решать благодаря Латифу Ихъе, который чувствовал себя здесь как рыба в воде – знал, кому из пограничников какой «бакшиш» надо дать, чтобы ускорить процесс. Группа везла с собой кучу оборудования, компьютеры, спутниковые телефоны, что вызывало у стражей границы подозрения.

…После того, как группу не пустили в Ливию, где ее участники планировали провести целую неделю и высадить дерево мира вблизи резиденции Кадафи, все пребывали в подавленном настроении. Еще совсем недавно они испытывали такую эйфорию при виде пограничной зоны Ливии – обнимались, пели, смеялись, отпускали шутки… В стане воцарилось гробовое молчание. К тому же теперь они не знали, что им делать с деревом мира «Оливером». Часть группы предложила везти его обратно, в Иерусалим, и высадить там. Но все осложнялось тем, что во второй раз получить въездную визу для представителей арабских стран будет очень сложно. И тогда Гиль Фогель предложил альтернативный вариант – продолжить путешествие по Египту и высадить «Оливера» в Санта-Катарине, где находится гора Синай и куда прибывают верующие со всех стран мире.

Участники похода нашли бедуина, который с радостью согласился ухаживать за деревом мира, проделавшего вместе со всеми путь в пять тысяч километров. Пришло время расставаться. Первым группу покинул Ихъя. А вскоре от группы откололся и Латиф, что поначалу было воспринято всеми как настоящее предательство. Ему даже никто не пожелал доброго пути – никто, кроме Мухаммада. Латиф, правда, пообещал встретить группу в Каире, но никто ему не поверил. Но самое, удивительное – Латиф-таки сдержал слово и встретил их в Каире. Группа бурно радовалась его появлению, и никто не вспоминал прежних обид. Потом кто-то не удержался и спросил Латифа: «А чего ты вдруг решил вернуться?» - «Ради мира», - ответил он. Через пару дней Латиф, раздраженный жарой и бытовыми неудобствами, затеял конфликт с одним из американцев, едва не завершившийся дракой, которую удалось общими усилиями прекратить. Враги, готовые еще минуту назад броситься друг на друга, обнялись у всех на глазах, и Латиф снова произнес эту фразу: «Ради мира».

Никто не обещал, что путешествие будет комфортным, но тем, кто впервые попал в подобные условия, было нелегко выживать без ежедневного душа, кондиционера и на скудном походном меню. Ночи в пустыне холодные, днем - невыносимая жара. Женщины, те очень следили за собой и выглядели всегда так, словно они не в пустыне, а в центре мегаполиса. Среди мужчин были такие, кто запустил себя, но им без стеснения говорили об этом: тяжело весь день ехать в закрытой машине, если от соседа несет потом. Латиф при любой возможности уходил спать в ближайшую гостиницу, появляясь в лагере к утру, за что его все осуждали. Галит и Неде, которые оказались вегетарианками, всякий раз приходилось следить, чтобы дежурные повара оставили для них порции риса без добавки мясных консервов. Что примечательно, с первого же дня внутри делегации сформировалась отдельная группа, образованная израильтянами и арабами. Они были во многом  похожи – тот же темперамент, эмоции, бьющие через край, открытость. Не сговариваясь, они бросились вместе устанавливать палатки – и таким образом оказались по соседству и больше общались. Но это на первых порах, позже все участники похода стали как одна семья. Гилю было интересно наблюдать за тем, как по-разному люди воспринимают одну и ту же ситуацию. Например, Евгений был искренне убежден в том, что силы коалиции освободили народ Ирака от Саддама Хусейна, в то время, как Латиф обвинял их в разрушении страны, где он родился и откуда вынужден был бежать.

…После того, как группу не пустили в Ливию, Гиль ощутил, насколько политикам все же трудно достичь реального, а не декларируемого на словах мира. Простым людям, в отличие от них, договариваться значительно легче. Он понял так же, что все люди, несмотря на разницу во взглядах, в общем-то одинаково страдают и хотят одного и того же.

Самый счастливый момент из всей поездки произошел на горе Синай, куда участники похода поднялись до наступления рассвета и встретили солнце. Спустившись, они посадили у подножия горы дерево мира и вдруг ощутили, что с ними происходит что-то очень хорошее, все споры и разногласия остались позади, они едины, и это был момент истины. Потом все стали разъезжаться. Первыми сели в такси Латиф и Мухамад. Гиль подумал о том, что навряд ли увидит их когда-либо в своей жизни, и неожиданно для себя ощутил боль. Ведь этим людям он доверил историю, которую много лет держал внутри себя, испытав в тот момент облегчение от того, что избавился от страшной ноши… Всем участникам похода он подарил на память пластиковые браслеты из двух неразъемных половинок – черной и белой и со словами «стенд ап, спик ап» («встань и говори»). Каждый увезет их теперь в свою страну и вернется к привычным заботам. Американский полковник будет по-прежнему помогать жертвам цунами; пожарный продолжит собирать пожертвования для своих коллег из Южной Америки; Неда снимет еще один фильм о положении молодежи в Иране; а Мухамаду, возможно, повезет, и он найдет, наконец, применение своему высшему образованию и сможет отказаться от случайных работ. Все они не были в этой поездке представителями других стран и представляли самих себя. И если теперь, после пройденного пути, вернулись немного другими, то, может быть, дорога к миру, о которой когда-то говорил Дорон, стала чуть короче.

Конечно, может случиться и так, что Гилю придется оставить «боинг» и вернуться за штурвал «фантома»…Он способен отделять эти вещи. Гиль гражданин Израиля и должен защищать свое государство. Главное – избежать ошибок и приложить максимум усилий для того, чтобы не случилось войны. Военное разрешение конфликта тянет всех назад, тут нет никакого продвижения. А нужно смотреть вперед и сделать все возможное, чтобы избежать очередной бойни. Гиль всегда был оптимистом, может быть, именно это и помогло ему выжить в плену, но после участия в экспедиции он твердо усвоил еще одну важную вещь: ни один нормальный человек в мире не желает войны. Все хотят одного и того же – мира и покоя.

…И снова событие не удостоилось пристального внимания израильских СМИ, которые больше были озабочены выборами, а затем – формированием состава будущего правительства. Так что девиз, провозглашенный участниками мирного похода – «Кто, если не я?» - в нынешних обстоятельствах был вполне уместен. Если у политиков руки не доходят до мира, об этом должен позаботиться кто-то другой. И не так важно, что окончательная цель маршрута не была достигнута, и ливийцы отказались впустить израильтян на территорию страны, утверждая, что не признают еврейского государства. «Оливер», провезенный из Иерусалима через всю пустыню и высаженный вместо Триполи в Санта-Катарине, у подножия горы Синай, будет напоминать о мире и через много лет. Оливы, в отличие от людей, живут намного дольше…

9. «ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ГУШ-КАТИФ…»

Грустный музей

Посреди песков воткнули саженец, растили его много лет, а когда дерево принесло плоды, его срезали под корень. Вот что произошло с ними в августе 2005-го. В этом маленьком иерусалимском музее, посвященном трагедии Гуш-Катифа, всего несколько комнат, но за первый год его существования в нем побывало 50 тысяч посетителей со всех концов Израиля и из других стран. Стены одной комнаты выкрашены в оранжевый цвет, стены другой – в траурный, черный. Здесь же множество экспонатов: правительственные решения в деревянных рамках; фотографии бывших домов и теплиц, превращенных в груды мусора и камней; менора и свиток торы из поселений, которых уже нет; ключи от разрушенной синагоги; мезузы от уже несуществующих домов. Очень грустный музей. Он стирает улыбки с лица всякого, кто в него заходит.

***

Шломо Васертайль -  иеруслимец, променявший спокойную и размеренную жизнь столичного жителя на судьбу первопроходца в девственных дюнах на юге страны. Он родился 60 лет назад в Алжире, где в ту пору находился с важной миссией его отец, посланник Мосада Ашер (Оскар) Васертайль, вывозивший в Израиль евреев. До того Ашер был одним из командиров «Эксодуса» и руководителем временных лагерей, созданных на юге Франции для уцелевших в Катастрофе еврейских подростков, которых переправляли в Палестину. Мать Шломо была одной из них. Выходцу из Германии Ашеру удалось спастись чудом, когда к власти пришли фашисты.

Отец Шломо тогда жил в Дормштадте, и было понятно, что дни евреев там сочтены. Оскар пришел своему однокласснику, работавшему в гестапо, и попросил его помочь покинуть страну. Тот сказал: «У тебя есть всего три дня на то, чтобы добыть сертификат из любой страны, находящейся за пределами Германии и готовой тебя принять. Если не успеешь, то считай, что мы с тобой больше не знакомы и произойдет то, что должно произойти». Оскар в тот же день отправил четыре телеграммы своим знакомым в разные страны. Там была всего одна фраза: «Если у меня в течение 72 часов не будет сертификата, я окажусь в лагере смерти Дахау». До истечения назначенного гестаповцем срока у него  на руках были четыре сертификата – из Лондона, Нью-Йорка, Парижа и Хайфы. Он выбрал Израиль. Однажды Шломо в шутку спросил отца: «Почему ты не выбрал тогда Америку? Возможно, был бы уже миллионером», на что тот ответил вполне серьезно: «Потому что отсюда меня уже НИКТО НИКУДА не выгонит». Спустя много лет Шломо напомнит отцу этот разговор: «Ты ошибся. Твоего сына, внуков и правнуков выгнали из Гуш-Катифа…» Так завершится этот круг.

Шломо Васертайль  рос в Израиле, и его жизнь ничем не отличалась от жизни сверстников. Как все, он принимал участие в Войне Судного Дня в составе дивизии, которой командовал Ариэль Шарон. Они прошли один и тот же тяжелый путь, где было много потерь, а в конце его получилось так, что по решению премьер-министра Шарона он лишился своего дома.

В Гуш-Катиф Шломо попал довольно случайно. Он с женой тогда жил в Иерусалиме, оба работали в школе. Оказавшись однажды на юге, Шломо был поражен красотой тамошних дюн, и, вернувшись, рассказал об этом своему другу Цви Генделю: он и его армейские друзъя тогда искали место, где смогут построить дома для своих семей. Цви сказал: «Мы собирались перебраться в зеленый уголок, а ты хочешь затащить нас в пески?» В те же дни жене Шломо Лее попалось на глаза газетное объявление, где сообщалось о сионистском проекте, и молодым семьям предлагали строить дома как раз в том месте, о котором он ей рассказывал. Поехали туда уже всей семьей, чтобы осмотреться. Дети поднялись на дюну, увидели море и сказали: «Мы хотим жить здесь». Так что эта история фактически началась для семьи Васерталь в 1977 году, но планы пришлось на два года отложить, поскольку Шломо направили посланником Сохнута в Страсбург.
И вот какое совпадение… А, может, судьба? В первый же вечер после возвращения из Страсбура супругам Васертайль неожиданно позвонили друзья из Гуш-Катифа – они не могли знать, что те уже вернулись, просто позвонили наудачу - и позвали к себе, в Ганей-Таль. Шломо сказал Лее: «Что случится, если мы попробуем хотя бы год пожить там?» За первым годом, последовал второй, потом третий, и, вопреки ожиданиям, попытка растянулась на 30 очень счастливых лет. Они приехали в пески с тремя детьми, а в Ганей-Таль в семье появились еще трое.

Шломо отчетливо запомнился их первый вечер на новом месте, как они с женой вышли из своего бетонного куба и, усевшись на стульях, посмотрели вокруг и не увидели ничего, кроме песков. Ни птицы, ни мыши, ни бабочки, ни даже мухи или комара. Только пустыня, они и их бетонный куб среди безжизненых песков. В те дни к ним приходили местные арабы, спрашивали: «Вы сошли с ума? Что вы здесь делаете?», а они отвечали: «Собираемся тут жить. Пускаем корни». Арабы не верили: «До вас тут были турки – ушли. Были англичане – ушли. И вы уйдете». Когда у поселенцев появились теплицы и поднялись первые деревья, арабы не верили своим глазам. Шломо и сам поначалу сам себе удивлялся. В прежней, учительской жизни он умел только резать помидоры в салат, а теперь научился сам выращивать и помидоры, и многое другое. Через 30 лет у него уже было 40 дунамов теплиц, миллион саженцев герани, которую Шломо продавал в Германию и другие страны Европы. Да и само место довольно быстро преобразилось: теперь здесь было все. А грызунов и насекомых развелось столько, что, желая сохранить урожай, с ними приходилось серьезно бороться.

Передо мной два снимка: на одном – дом под красной черепичной крышей в окружении высоких деревьев, семья, сидящая за столом на зеленой лужайке. На второй – груда развалин и мусора. Так выглядел дом семьи Васертайль и их сад за день до размежевания, и вот что от него осталось.

Наверное, Шломо бы мог сейчас спать спокойно, если бы нашлась хотя бы одна причина, оправдывающая случившееся: например, что в результате их изгнания из Гуш-Катифа государство выиграло, обеспечив себе большую безопасность, повысило свой международный имидж, стало более стабильным в экономическом плане. Тогда он бы сказал себе: мы заплатили свою тяжелую цену не зря и надо смириться с этой болью. Но по прошествии нескольких лет для многих стало очевидно: дело не в разрушенных домах Гуш-Катифа, а в национальном унижении, которое евреи сами же себе и устроили. Ему не по душе фраза, которую после лета 2005-го произносили многие жители Гуш-Катифа, ему больно думать о нем и тем более, произносить ее теперь, но в итоге  предупреждение оказалось пророческим: после освобождения Гуш-Катифа весь юг Израиля подвергся обстрелам, а позднеет на вооружении палестинцев появились и ракеты, способные поразить Тель-Авив.

***

На стене музея обозначены периоды еврейского присутствия в Газе: отсчет начинается с древнейших времен, еще до нашей эры. Вот, например, фрагмент мозаики, которая украшала пол крупнейшей синагоги, выстроенной здесь евреями в прошлые века… Однажды в музее Гуш-Катифа появился 94-летний житель Тель-Авива Йосеф Агиф, который был изгнан из этих мест вместе с родителями в начале прошлого века - в период турецкого присутствия. Он оставил в книге посетителей запись:  «Насколько история повторяется…Надеюсь, тот, кто родился в начале нынешнего века, еще увидит наше возвращение в эти места». Многие записи в ней начинаются словами: «Мы не знали… не думали…не верили…даже представить себе не могли, чем это обернется…»

Кто сегодня вспоминает о разрушении Ямита? Те, кто создавал этот музей, не хотели, чтобы их история о том, как за 35 в песках расцвели сады, красивые дома и синагоги, была так же предана забвению.  Гул-Катиф был моделью интеграции, которая возникла волею случая, без особой поддержки государства. В этих песках прошла молодость очень многих. Тем, кто в свое время начинал здесь обживаться, уже под 60. Поздновато начинать жизнь с нуля на новом месте. Да и где набраться душевных сил после полученной травмы, когда бульдозеры крушили созданное ими за 35 лет?

Когда Шломо вернулся с заседания юридической комиссии, где обсуждался проект закона о размежевании, в его доме все уже спали. Он попытался снять со стены картину и не смог, при том что она не весила полтонны. Просто не смог... У него  было ощущение, что тем самым он разрушает самого себя. Его дети начинали задавать вопросы, на которые он не знал как ответить. Старший сын собирался идти в армию, не зная, куда он вернется - у него уже не будет дома.

За два месяца до размежевания Шломо спросили: «Ты все еще продолжаешь возиться со своими саженцами? Какой в этом смысл? Все равно дом и теплицы придется оставить», на что он ответил: «Если решение о размежевании отменят, я должен позаботиться о своем урожае на следующий год».

***

Стены последней комнаты музея выкрашены в черный, траурный цвет. На экране снова и снова крутится один и тот же сюжет, снятый в тот самый день, когда жителей Гуш-Катифа изгоняли из их домов. В тот день один из жителей Гуш-Катифа, врач, вдруг надел военную форму, в которой каждый год ходил на резервистские сборы. Когда его спросили, зачем он это сделал, он ответил: «Чтобы у моих детей потом не было травмы от вида военной формы».

Все прошлое детей,  выросших в Гуш-Катифе, было стерто в один день. Они уже не смогут вернуться в места, где прошло их детство. Один из экспонатов музея - картонная коробка с эмблемой ЦАХАЛа, брошенная в углу среди бетонных блоков. Всего одна из тысяч, которые солдаты привозили в Гуш-Катиф летом 2005-го. В них жителям поселений предлагали упаковать всю их прежнюю жизнь. В небольшом кинозале демонстрируется хроника августовских событий 2005-го года. Впрочем, не только. Один из фильмов был снят гораздо позднее - на месте развалин. Двенадцатиминутная хроника о том, что осталось от синагог, по поводу сохранения которых с палестинским руководством было подписано специальное соглашение. Из 22 синагог целыми остались лишь две: в одной палестинцы разместили свой оффис, другую приспособили под птичник. На месте остальных - руины…

Последнее лето Нецер-Хазани

«Домашняя игра» - так назвали свой фильм подростки из бывшего поселения Нецер-Хазани, который они снимали в то жаркое лето – последнее в истории Гуш-Катифа. Он совершенно не политизирован – при том, что герои ведут двойную борьбу, пытаясь отстоять свой дом и одержать первенство в баскетбольном матче. Они и сами не вполне понимают, где кончается игра и начинается реальная жизнь, и до последней минуты надеются на чудо. Но чуда не происходит. Этот фильм стоило бы посмотреть всем живущим в Израиле – вне зависимости от политических убеждений. Потому что на самом деле «Домашняя игра» -  бесхитростный рассказ о жизни подростков и их семей, попавших в неординарную ситуацию и пытающихся в ней выжить.

Вкратце сюжет фильма таков: в разгар школьных каникул в Нецер-Хазани съезжаются на традиционный матч баскетбольные команды из поселений Гуш-Катифа. Хозяева площадки – признанные чемпионы. Победят ли они на сей раз? Это событие происходит на фоне начинающегося размежевания. В картине уже присутствуют солдаты. Съемку ведет Эйнат Йефет, только что закончившая тихон (Эйнат: «Я столько раз боролась с искушением нажать на «стоп». Мне казалось, что если я застопорю съемку, все сразу вернется на свои места. И не будет никакого размежевания, и мы останемся здесь, и все будет по-прежнему. Но жизнь, в отличие от кино, не остановишь»). В фильме есть несколько кульминационных моментов, но самый сильный происходит в финале, когда один из лучших игроков баскетбольной команды Нецер-Хазани Элидад Шнайд, выпустившийся, как и Эйнат, тем летом из тихона, комментирует события, происходящие на экране. Его команда впервые потерпела поражение в матче. (Элидад: «Это было очень грустно. Я смотрел на своих друзей, и видел, как тяжело они переживают неудачу. И вдруг до меня дошло: что-то здесь не так. Только что мы были все вместе, а теперь каждый пытается справиться с поражением в одиночку. И тогда я взял в руки мегафон и запел одну из наших, гуш-катифских песен. И все, кто был в зале, ее подхватили. И наши соперники из других команд – ребята из Неве-Дкалим и других поселений тоже запели вместе с нами. Мы образовали в центре круг, обняли друг друга за плечи и продолжали петь. Это был такой сильный момент. Мы снова были все вместе! Несмотря ни на что»).

***

Одна из участниц фильма - Яэль Маман. Ее отец был одним из основателей Нецер Хазани, где проживали 80 семей, и все его дети родились там. До размежевания Яэль работала в поселении инструктором по работе с подростками. Во время размежевания многие телеканалы обращались к жителям поселений с просьбой снимать события изнутри. Эйнат Йефет вела такой видеодневник, записывая на камеру свои впечатления. И один из ее братьев тоже многое снимал на видео. Из этих коротких эпизодов и смонтировал потом фильм Ярон Шейн, житель Гуш-Эциона. Ему хотелось, чтобы события, которые происходили тем летом в Гуш-Катифе, были показаны в фильме глазами подростков: о чем ребята думали тогда, что чувствовали.

Сначала фильм показали жителям бывших поселений. Люди увидели себя со стороны и как будто вновь пережили те события – им было очень грустно. Потом его показывали в школах и молодежных объединениях. Одна женщина после просмотра сказала: «Я только теперь понимаю, что вам пришлось тогда пережить». Средства массовой информации представляли события довольно однобоко, и у людей сложилось мнение, что жители Гуш-Катифа применяли насилие. В фильме есть кадры, как мужчины, принимавшие участие в израильских войнах, добровольно сдают оружие до начала размежевания; как пожилые женщины обнимают солдат, пришедших их выселять, и говорят, что любят их как своих сыновей и ни в чем не винят.

Разговоры о размежевании начались задолго до самих событий, но никто до самого последнего момента не верил, что это и в самом деле случится. Все мальчишки, выросшие в Нецер-Хазани, мечтали служить в боевых войсках. И они особенно тяжело восприняли ситуацию. Эти ребята видели, что творится у них дома и как переживают их родители. Иные просто замыкались в себе и не хотели говорить о происходящем. Другие задавались вопросом: почему это происходит именно с нами, ведь мы религиозные люди, и Бог должен нас защитить. Они вообще не представляли, как себя вести в подобной ситуации: собирать ли им самим вещи и как относиться к солдатам, когда те начнут раздавать им повестки о выселении? До размежевания все жители Нецер-Хазани относились к солдатам как к братьям, приглашали на Шабат, предлагали в  жаркий день освежиться в душе.  У старшеклассника Элидада Шнайда пятеро братьев служат в армии. Один из них предлагал подросткам просто сказать солдатам, когда те придут в их дом: «Вы совершаете ошибку. Ведь не исключено, что через двадцать лет мы будем жить с вами здесь по соседству, и вам будет стыдно за сегодняший день».

…В фильме есть сцена с пылающими воротами, ведущими в поселение, но это не протест, а, скорее, жест отчаяния, ведь самое ужасное уже произошло. Кадры, снятые в режиме замедленной съемки, когда жители Нецер-Хазани идут в сопровождении солдат, к автобусам, в последний раз оглядываясь на свои дома – одни из самых сильных в фильме. Они были обычными люди, жили, как все, работали, растили детей и вдруг с нами произошло такое.

…Родители Яэль Маман сами собрали вещи. Они не хотели, чтобы их тащили к автобусам силой, и до последнего момента верили в чудо, в то, что господь защитит их. Утром, когда они проснулись в своем доме в последний раз, Яэль услышала, как плачет ее  отец, очень сильный человек, прошедший не одну войну. За всю свою жизнь она ни разу не видела у него слез. Это было впервые. Большая свеча, освященная раввином и горевшая перед домом несколько дней, погасла как раз в тот момент, когда солдаты подошли к  дому. Глядя на погасшую свечу, мать Яэль тихо сказала: «Вот теперь все, действительно, конец».

***

...В то утро, последнее утро для поселения Нецер-Хазани, Эйнат Йефет снимает тропинку, ведущую из ее дома на улицу. За кадром ее голос: «Для кого-то это просто тропинка, а для меня - целая жизнь. Сначала я бежала по ней в детский садик с маленьким рюкзачком за спиной, потом уходила каждое утро в школу, таща за собой полный учебников ранец. Еще я уходила по этой тропинке в зал, где мне отмечали бат-мицву; потом в армию, и, по правде говоря, надеялась пройти по ней в белом платье невесты на свою свадьбу. А теперь в моей жизни уже не будет этой тропинки, потому что ее разровняют вместе с домом, где я родилась». Пауза.

Яд-Хана: новые времена

Кто бы мог подумать, что жители богом забытого кибуца Яд-Хана, основанного в 1950-м году коммунистами и атеистами, а впоследствии и ярыми противниками поселенческой политики, спустя 55 лет станут героями СМИ. Им предстоит разместить на своей территории три десятка семей из бывшего поселения Хомеш, намеревающихся открыть здесь синагогу. Как уживутся «под одной крышей» люди столь противоположных взглядов?

Яд-Хана – пасторальное место. Маленькие белые домики. Зеленая травка. И тишина, нарушаемая лишь пением птиц. В этом секторе живут ветераны кибуца. Вот она, знаменитая дверь Пнины Файлер, заклеенная стикерами следующего содержания: «У меня нет брата-поселенца», «Уйти с территорий!», «Нет законных поселений. Точка.», «Убрать солдат с территорий» и так далее. СМИ представляют ее  чудовищем с «квадратной головой»,  делают из нее «скуп», то и дело цитируют.

Но так ли уж верны мифы, воздвигнутые вокруг ее имени? «Последняя коммунистка» из тех, что основали киббуц? Как бы не так! Пнина покинула партийные ряды еще в 1960-е годы. А членом кибуца стала лишь в 1967-м, через 17 лет после того, как он был основан. Пнине было тогда уже за сорок. Она ненавидит поселенцев? Отнюдь! Она ненавидит поселенческую политику, а о своих будущих соседях говорит так: «Теперь, когда эти люди живут на территории Израиля, их нельзя называть поселенцами. Они такие же как мы». Она противится расселению бывших жителей Хомеша на территории киббуца? Вовсе нет! «Я всегда говорила: пусть уходят с территорий и живут среди нас. Среди нас – это означает, что в том числе, и в нашем кибуце». Она противится открытию синагоги на киббуцной территории? С какой стати! «Я атеистка, это правда, но я не собираюсь навязывать другим своего образа мыслей. Собираются открыть здесь синагогу? Пожалуйста! Хотят молиться? На здоровье! Единственное, с чем я никогда не соглашусь – если на меня начнут давить и требовать, чтобы я не выезжала в Шабат и носила бы платья с длинными рукавами. Никто не отнимет у меня права жить так как я хочу!».

Что же касается знаменитой фразы Пнины, прокатившейся по СМИ - «нас продали и сразу уложили в одну постель, обойдясь без процедуры знакомства и ухоживания», то полный контекст ее высказывания таков: «Мне трудно принять факт, что в наше время можно купить все – почку, ребенка, женщину, матку и даже киббуц (согласно договору о приеме кибуцем бывших жителей Хомеша, государство готово простить ему долг в 10 миллионов шекелей). Пнина предлагала на общем собрании не спешить объединять в одно целое киббуцников и бывших поселенцев. Она говорила: пусть они приедут, начнут тут жить, мы приглядимся друг к другу, тогда и решим, стоит ли нам объединяться, или лучше продолжить существовование на паритетных началах. Но Пнину не послушали. И она уже не стеснялась в выражениях: «Перед тем, как заключить брак, жених и невеста обычно встречаются, приглядываются друг к другу и только потом уже идут под хупу, а нас сразу уложили в одну постель!»


…Кибуц Яд-Хана - особый. Его основали в  1950-м году выходцы из Венгрии и назвали в честь своей знаменитой землячки Ханы Сенеш, погибшей от рук фашистов. У этих людей было особое отношение к Красной Армии, ведь русские солдаты освободили их страну от немецкой оккупации, а кое-кого вызволили из Освенцима и других лагерей смерти. Они часто говорили о том, что обязаны русским своей жизнью.

В те времена было несколько киббуцных движений – «кибуц арци» (обычный), «кибуц дати» (религиозный), «кибуц меухад» (особый) - «Яд Хана» принадлежал к последнему. 1950-е годы были  бурными во всех отношениях. В Израиле постоянно кипели споры, устраивались демонстрации. Главный спор в молодой стране шел по поводу того, «где наше место» и «где наш путь». Куда смотреть – на Запад, или на Восток?

К середине 1950-х многие киббуцы из-за идеологических разногласий раскололись на две части – и в том числе «Яд-Хана». И в результате две трети членов кибуца были заклеймены руководством движения «Кибуц меухад», поскольку выступили против его генеральной линии. Их называли не иначе как коммунистами и паразитами. Затем последовали жесткие санкции. В «Яд Хану» была направлена группа молодых ребят с палками, чтобы выгнать паразитов. Началась драка, на место прибыла полиция. В результате киббуц разделился надвое. Одна треть перешла в другое место, расположенное в трех километрах отсюда и назвала новый киббуц «Яд-Хана Сенеш», а две трети остались на старом месте и получили название «Яд-Хана смол» (левая «Яд-Хана»). Стали делить землю. Большинство («Яд-Хана смол») получили одну треть, меньшинство («Яд-Хана Сенеш»)– две трети. Когда же возмущенные киббуцники спросили: почему такая несправедливость, им представители киббуцного движения ответили: «Это для вас еще много. Вы паразиты, оппозиционеры, коммунисты, вас интересуют только политические лозунги и демонстрации, вы к земле не привязаны и скоро распадетесь, а они, в отличие от вас – настоящие земледельцы и трудяги». Забегая вперед скажу, что киббуц «трудяг» через несколько лет распался, а киббуц «паразитов» существует и по сей день.

Для киббуца «Яд-Хана смол» начались трудные времена: поскольку он шел против течения, ему никто не хотел помогать, и многие отказывались покупать его продукцию - дело дошло до голодных забастовок. У власти тогда была партия Мапай, которая выступала против коммунистов. В этой ситуации только партия коммунистов («мифлегет коммунисти исраэли») приходила на помощь: возмущалась, что оппозицию преследуют за политические взгляды, выступала против экономической блокады киббуца, присылала своих добровольцев. Именно потому, что членов кибуца все преследовали, они в числе первых пунктов своего устава записали: к нам может присоединиться любой человек, вне зависимости от его взглядов. И это решение неукоснительно выполнялось. В «Яд-Хану» принимали и ликудников, и представителей других партий. Киббуцникам было важно, что они за люди, а не что у них в голове. С тех пор ничего не изменилось. Киббуцники так же либеральны, как и прежде. На очередных выборах члены кибуца голосовали и за Ликуд, и за Аводу, и за Мерец, и даже за экзотические партии типа «Алей ярок».

К движению коммунистов Пнина Файлер примкнула нелегально еще во времена британского мандата – в 1939 году. Она не связывала понятие коммунизма с Москвой и никогда не «молилась» на Сталина, подобно другим. Что же касается членов кибуца, то они в в большинстве своем голосовали на выборах за местных коммунистов потому что те были единственными, кто им помогал. С тех пор за ними и закрепилось это слово – коммунисты. Иногда доходит до смешного. Однажды, когда подруга Пнины, собиравшаяся к ней в гости, спросила у кого-то, как проехать в киббуц, ей ответили: «А, ты тоже коммунистка? Машина у тебя красная».

Пнина покинула партию в 1960-х. Ей показалось, что местная коммунистическая партия становится все более зашоренной и ориентированной на СССР, а Пнину больше привлекал европейский вариант коммунизма.

Она приехала в Эрец-Исраэль из Польши с мамой в 1938-м.  Американский родственник сказал: «Не понравится – через год вернетесь назад». Он же помог получить сертификат и купил для них билеты. А через год, в 1939-м, началась война, и семье Файлер уже некуда было возвращаться. Потом началось страшное и в Эрец-Исраэль. Ромель стоял со своим войском совсем близко, и они каждый день отмечали на карте иголками перемещения фашистов и Красной Армии. Все были в ужасном состоянии, готовились ко второй Мецаде, но после битвы под Сталинградом опасность миновала.

Про профессии Пнина  медсестра, а училась в Бейруте! Уехать туда было просто, границы были открыты, а у нее был британский паспорт. В Хайфе на автобусной станции стояли таксисты и выкрикивали: «Бейрут». Два с половиной часа поездки и ты там. Пнине посоветовала туда поехать подруга, сказала, что есть шанс получить стипендию. В 1947-м году положение изменилось, и евреям предложили покинуть Бейрут – там становилось небезопасно. Пнина вернулась домой, а вскоре началась война. Она собиралась идти в армию, а ее  отправили в больницу, где не хватало медицинского персонала.

До сих пор у нее стоят перед глазами эти страшные картины: кровь, капающая с носилок, ужасные раны, искалеченные тела и  запах крови - им было пропитано все. По три дня врачи и медсестры не покидали операционных. Все эти события что-то изменили в сознании Пнины. Она сказала себе: буду делать все от меня зависящее, чтобы люди больше не гибли в этих бессмысленных мясорубках. С тех пор Пнина участвует во всех антивоенных акциях. В течение многих лет выступала за выход Израиля с «территорий», протестовала против войны в Ираке. С 2002-го года участвует в работе общественной организации «Врачи за права человека»: каждую субботу  в составе группы из арабских и еврейских врачей и сестер выезжает в палестинские деревни, оказывая их жителям бесплатную медицинскую помощь. Местные дети, узнав, что она еврейка, удивляются: «И ты помогаешь нам? Ведь евреи все плохие». Пнина терпеливо объясняет им, что это не так.

Однажды произошел такой случай. Когда Пнина поехала  с врачами в Туль-Карем, местный житель спросил, где она живет, и услышав, что в Яд-Хане, очень обрадовался: «Вы наши самые большие друзья! Мы помним добро и то, что вы посылали для наших сирот продукты, игрушки и одежду». 

Когда в пещере Мехпела Барухом Гольдштейном были застрелены молящиеся, руководство кибуца отправило в совет Туль-Карема соболезнование по поводу погибших. Вскоре оттуда пришел ответ: «Несмотря ни на что, мы по-прежнему остаемся вашими добрыми соседями». Теперь их разделяет стена, и они не можем встречаться, как в прежние годы. Но телефоны работают. Киббуцники и жители соседних арабских деревень перезваниваются и поддерживают друг друга. Пнина убеждена, что добрососедские отношения дают не меньший результат, чем встречи на дипломатическом уровне.

Она человек открытый и двери своего  дома не запирает. Пнина надеется, что семьи из Хомеша станут киббуцникам добрыми соседями. Кстати, за прием бывших поселенцев проголосовало подавляющее большинство членов киббуца  – более 95 процентов. Один из них - Мордехай Лихтер по прозвищу «Катан», которым киббуцники наградили его за малый рост, был в числе той самой группы выходцев из Венгрии, которая основала в 1950-м году киббуц «Яд-Хана». Он пережил Катастрофу, в течение войны находился в Венгрии в трудовом лагере, а его родителей направили в Освенцим, откуда вернулась одна мать.

В 1950-е годы Мордехай симпатизировал Сталину и коммунистам СССР, но потихоньку осознал суть происходивших там процессов и отошел от них. В то же время Мордехай гордится, что в свое время был коммунистом и до сих пор верит, что человечество со временем додумается до более совершенной системы, чем капитализм. Скажем, это будет коммунизм, но другой, не такой, каким его представлял Сталин и его единомышленники. Себя Мордехай называет «экс-коммунистом», а жителей поселения Хомеш – «экс-поселенцами»: «Они теперь будут жить среди нас, внутри зеленой черты, так какие же они теперь поселенцы?» Мордехай - убежденный атеист, но ему не мешает, если в Яд-Хане проявится синагога. Он рад переменам - тому, что в киббуц вольется свежая кровь. У Мордехая двое детей и трое внуков. Один из внуков во время службы в армии охранял поселения в Гуш-Катифе.

«Что здесь происходит, черт возьми?»

 «Это была настоящее братоубийство, конная полиция давила людей, а те бросали в полицейских огромные блоки. Камни летали в воздухе как дождь, - вспоминает 28-летний фоторепортер «Ассошиэйтед пресс» Одед Балильти, получивший за свой снимок из Амоны высшую журналистскую награду. Пулитцеровская премия, носящая имя американского издателя Джозефа Пулитцера, считается самой престижной наградой для представителей СМИ (ее размер составляет десять тысяч долларов). Израильтянин впервые оказался среди ее лауреатов. В своем завещании Джозеф Пулитцер указывал, что премия должна помогать журналистам следовать высоким моральным и профессиональным принципам. Или, иными словами, ее достоин тот, кто объективно отражает события.

До того, как сделать знаменитый кадр, Одед снимал события в Гуш-Катифе, где находился неотлучно. Во время размежевания он был свидетелем очень тяжелой сцены: родители с маленьким сыном выходят из дома, и отец пытается объяснить ребенку, что они уже сюда не вернутся, а тот начинает плакать – он никак не может понять – почему?

Одед постоянно менял позицию, снимая события и с той, и с другой стороны, стараясь сохранять нейтралитет и быть объективным. Процесс эвакуации, который он наблюдал в августе 2005-го года в Гуш-Катифе, проходил гораздо спокойнее, чем то, что взорвалось в Амоне несколько месяцев спустя. У репортера было ощущение, что в Амоне выплеснулись наружу все отчаяние, весь ужас людей, переживших размежевание. Многие эвакуированные из Гуш-Катифа в те дни говорили о том, что если бы они с самого начала вели себя так, как в Амоне, то никакого размежевания бы не случилось. Позднее Одеду казалось настоящим чудом то, что во время событий в Амоне никто не был убит. Столкновение длилось несколько часов. У репортера не было ни каски, ни бронежилета, он находился в самой гуще людей и снимал происходящее, пребывая в состоянии шока. В какой-то момент остановился – не мог больше снимать.
Он должен был набрать в грудь побольше воздуха, чтобы заставить себя продолжать свою работу. И вдруг увидел, как полицейские, сомкнувшись в монолитный ряд и выставив перед собой пластиковые щиты, продвигаются вперед, а навстречу им бесстрашно устремляется одинокая фигурка. Одед нажал на кнопку камеры, еще не отдавая себе отчета в том, что этот момент и есть вершина события.

…Как выяснилось впоследствии, героиней снимка оказалась ученица одиннадцатого класса иерусалимской религиозной школы 17-летняя Нили. После того, как фотография репортера Ассошиэтейд Пресс обошла все мировые СМИ и побывала на многих международных выставках, девочка стала знаменитой. В интервью журналистам Нили и ее мать рассказывали о том, что осталось за кадром, то есть после того, как Одед нажал на спусковую кнопку своей камеры: полицейские схватили девушку за волосы и начали ее избивать. Напомню, что в событиях, происходивших в феврале 2006 года  в Амоне пострадали более 200 человек – и поселенцы и полицейские. Часть из них получили тяжелые ранения.

А теперь об авторе снимка. Одед Балильти родился в 1979 году в Иерусалиме. Его мать уроженка Израиля, отец репатриировался из Марокко в 1950-х годах. Искусством, компьютерной графикой и фотографией Одед увлекся еще во время учебы в тихоне, и когда пошел служить в армию, сразу был зачислен фоторепортером в журнал «Махане». Демобилизовавшись, отправился «погулять» по миру, подобно многим молодым израильтянам. Одед находился в Нью-Йорке, когда в Израиле началась интифада. Следя за осенними событиями 2000-го года по выпускам теленовостей, он уже подумывал о том, чтобы прервать путешествие и вернуться домой. И в этот момент ему позвонили из Израиля и предложили работать в агентстве «Зум 777», где Одеда хорошо знали по его армейским снимкам. Он тут же взял билет на самолет и вылетел домой. Собрал дома папки со своими фотоработами, поехал в агентство и…бросился в воду, еще не умея толком плавать и сразу угодив в бурный водоворот интифады. Теракты, похороны, демонстрации… В 2002-м году Оде получил предложение работать в Ассошиэйтед Пресс, и с тех пор он здесь. В редакции находится мало, кружит по всей стране. Если по радио сообщают об очередном столкновении, можно не сомневаться, что Оде уже там. Всю вторую Ливанскую войну провел на севере.

Ему приходилось работать и за границей. В 2003-м снимал многолюдные демонстрации в Стамбуле. Затем - события «оранжевой революции» в Киеве. Его трудно чем-то удивить. Но все же были моменты, которые он не может забыть, хотя предпочел бы стереть их из памяти, уж слишком тяжел груз этих воспоминаний.

…Одед был в агенстве, когда услышал звук взрыва. На улице Яффо террорист взорвал автобус, погибли 14 человек. Это было совсем близко от агенства и репортер оказался на месте с первыми машинами «скорой помощи». Он видел охваченные огнем тела, раненых, истекающих кровью. Но самым тяжелым для него было снимать похороны. Одед видел,  как девушка, чей парень погиб в теракте, упала на его могилу, обхватила ее руками и все твердила: «Я так люблю тебя». Из-за подступающих слез картина расплывалась, он не мог там находиться и все это снимать, повернулся и ушел.

Позднее, когда Одед получал разрешение на съемку похорон, он уже знал, что его ждет серьезное испытание. Очень нелегко стоять у свежей могилы и снимать горе людей. Отчасти его спасала камера, которая была своего рода барьером, отгораживающим репортера  от события. Но всякий раз, когда он возвращаюсь домой, тяжелые картины всплывали в памяти снова и снова. В такие минуты Одед думал о том, что, наверное, каждый израильский фоторепортер в той или иной степени нуждается в психологе. В такой непростой реальности приходится выживать…

…Сообщение о том, что он получил за свой снимок Пулитцеровскую премию, было для Одеда полной неожиданностью. Он сидел с коллегами в баре, отмечая победу снимка из Амоны на другом международном конкурсе (снимок Одеда был отмечен наградами нескольких международных конкурсов), и вдруг - звонок из Нью-Йорка. В первый момент у репортера  появилось ощущение, что он не чувствует под ногами земли. Но тут все начали хлопать в ладоши и обнимать его. Открыли  бутылки шампанского. Все начали обзванивать  друзей-журналистов,  и вскоре в баре набилось столько людей, что негде было яблоку упасть, и все радовались, как дети. Это было такое событие! Впервые израильский фоторепортер удостоился самой высшей журналистской награды.

Одеда до сих пор не покидает ощущение, что он должен оправдывать Пулитцеровскую премию всю свою жизнь. С одной стороны, фоторепортеру легче быть объективным, чем журналисту. Камеру трудно обмануть. Но при желании можно манипулировать и камерой. Если посмотреть на фотографии, снятые пристрастными участниками того или иного конфликта, то они будут заметно отличаться, хотя в кадре одно и то же событие. Все имеет значение – ракурс, крупный или мелкий план и многое другое.

…Одед выглядит как типичный фоторепортер: потертые джинсы, футболка, растоптанные ботинки, наголо выбритая голова. На церемонии вручения Пулитцеровской премии он впервые надел пиджак, рубашку и галстук.

10. «Другой бы застрелился, но не я…»

История одного ранения

...Ури разворачивает свою инвалидную коляску в сторону кухни и говорит. – Кажется, Рохале (Рахель – жена Ури) уже пошла спать, так что нам самим придется позаботиться о чае. Я собираюсь с силами, оставив напоследок самый трудный вопрос о том, что случилось с Ури 40 лет назад, и как он выбирался из этой трагедии.

***

В армии Ури служил в спецподразделении, был десантником. После победоносной Шестидневной войны резервистские сборы напоминали курорт: никаких операций, одни учения. Так продолжалось два года, а в 1969-м резервистов вдруг послали в район Суэцкого канала. Ури тогда командовал группой из тридцати человек. И вот они едут на грузовике к месту дислокации и вдруг – «бу-мм!»: все закапываются в песок, выжидают. Но это было только начало. В течение трех недель не было ни одного дня, чтобы израильские укрепления не обстреливали. Это здорово изматывало – уставали больше, чем в бою. Один из младших офицеров сломался у Ури на глазах, боялся выходить из бункера. Пришлось позвонить в часть, чтобы за ним приехали и забрали. Абсурд состоял в том, что поначалу десантникам не разрешали стрелять, даже боеприпасов не завезли. Ури позвонил в часть, начал возмущаться: «Йоси, зачем нужно было посылать сюда десантников? Чтобы мы сидели здесь как мыши?» На следующий день привезли боеприпасы и тут уже израильтяне тоже начали отвечать на обстрелы.

Ури ранило в последний день сборов. А было это так.  С утра появились журналисты: взяли интервью, сделали снимки и поехали дальше. В девять вечера С Ури вышел на связь  командир, и между нами произошел такой диалог : «Ури, почему вы не стреляете?» - «Потому что в последний день сборов мы не стреляем, хватит». – «Послушай, у меня тут журналисты, которые были у тебя утром, они хотят снять какой-нибудь «экшн». – «Так пусть дождутся Дня Независимости, поснимают салют». Ури бросил трубку, но командир позвонил снова: «Ури, журналисты говорят, что израильские десантники дрожат от страха и отсиживаются в своем бункере, боясь показать нос наружу». Такого оскорбления десантник вынести не мог:  в чем был - выскочил из бункера с одним биноклем, чтобы оценить обстановку перед началом обстрела, и в тот же момент услышал воющий звук снаряда и страшный грохот. Он не успел заскочить в бункер и «поймал» кучу осколков. Один из них вот уже сорок лет сидит у негов позвоночнике и, судя по всему, что не помешало Ури добиться всего, чего он хотел.

Он постоянно доказывал себе, что никаких препятствий для него не существует. Пока был здоровым, успел побывать всего два раза за границей, а когда потерял ноги, объездил весь мир, забираясь в самые экзотические места – Австралию, Новую Зеландию, Тайланд. Побывал даже в племени длинношеих. В «Дисней Лэнде» не пропустил ни одного аттракциона! Ури умудрился даже подняться с проводником на самую высокую точку развалин в Красной Петре, правда, у это заняло часа полтора часа. Было это так. Ури сидел у подножия на инвалидной коляске, к нему подошел бедуин с ослом: «Давай подниму тебя наверх». Ури понял, что в мире есть более сумасшедшие люди, чем он, и с радостью согласился. Он держался за уши осла, бедуин пыхтел, обливался потом, но упорно тащил его с ослом на вершину.

Позже ему удалось осуществить еще одну свою мечту - летать. Ури записался на курс летчиков. В течение 30 недель он вставал каждое утро ровно в пять и ездил на другой край страны. В летной школе тоже не обошлось без приключений. Вообще ему везло на сумасшедших…Инструктор сказал: «Ури, тебе нужно научиться покидать кабину в течение минуты». Легко сказать, подумал Ури, когда тебе надо сначала как-то стащить свою задницу с кресла, потом перекинуть одну неподвижную ногу, за ней вторую. Как он ни пытался это сделать - ничего не выходило! А инструктор все подбадривает: «Твой предшественник тоже был на инвалидной коляске, но уложился в минуту». – «Каким образом?» - «Упал на расстеленный у трапа матрас, правда…сломал при этом руку». –«Знаешь что, - сказал ему Ури. – Не пошел бы ты к такой-то матери со своим матрасом. Буду спускаться сам». В результате он научился даже удачно приземляться, а это было намного сложнее.

…Прессу, которая, сыграла злую шутку в истории с его ранением в 1969-м, Ури и по сей день не жалует. Когда во время Второй Ливанской в его киббуце упала ракета и погибли резервисты, на месте тут же появились телевизионщики и начали вещать в прямом эфире подробности трагедии, Ури не выдержал и заорал на ведущего репортаж: «Идиот! Закрой рот! Ты что не понимаешь?!»

Что же касается истории его ранения тогда, в 1969-м, за Ури прислали геликоптер. А он, видимо от потери крови, впал в состояние нирваны. Фельдшер потыкал  иголкой в ноги, спрашивает: «Ты что-нибудь чувствуешь?» - «Нет». Он тут же связался по рации с больницей: «Ранение очень тяжелое». Ури тогда даже не понял, почему он так сказал… Долгое время он провел на больничной койке.  Условия тогда были совсем не такие, как нынче. По палатам бегали мыши, не было горячей воды, канализация не работала…Через пару дней Ури  принесли газету, где были напечатаны снимки злополучного «фейрверка» и его эвакуации. Взглянув на фото, запечатлевшего его на носилкахбез трусов, Ури не сдержался: «Вот идиоты! Не нашли другого снимка?» Командир, взявший его на слабо, очень переживал по поводу случившегося: приходил к  Ури мне в больницу, просил прощения. До сих пор не может себе простить… Ури его не винил. Он считал: это судьба. Ури тогда было 26 лет, но характер - железный: не позволил себе раскисать. Пару месяцев ушло на то, чтобы осознать свое новое положение, и начать куда-то двигаться. Есть люди, которые после подобной трагедии вообще не выходят из дома, закрываясь от всего мира. А он заставил себя подняться с инвалидного кресла, научился передвигаться с помощью разных приспособлений. Учился, руководил большими коллективами, поднимал заводы, прокладывал новые дороги, путешествовал. Даже в Иорданию катался без водителя на своем «вольво». На инвалидное кресло Ури пересел не так давно, по глупости. Был в гостях у соседа, немного выпили, возвращался домой, упал с лестницы и получил перелом.

…Когда-то он, потомственный киббуцник, мечтал стать ветеринаром, но после ранения подумал, что ему будет тяжело управляться с животными в таком состоянии, и Ури решил учить экономику. Кстати, это не единственный крутой поворот в его жизни. Он женился на Рахель в 21 год. Прожив 16 лет, супруги развелись и в течение 26 лет каждый жил так, как он хотел. А потом вдруг снова сошлись и живут теперь вместе. Его жизнь по-прежнему прекрасна и полна неожиданностей.

Долгий путь к Дакару

Ему всего 24, но его жизнь кончилась: не будет больше ничего – ни привычного разбега «фантома» по взлетной полосе, ни восторженных взглядов девушек, которые он привык ловить на себе. Раньше он, боевой летчик, шел по улице с «крылышками» ВВС на рубашке, победной, пружинистой походкой, заставляя трепетать девичьи сердца. А кто посмотрит теперь на инвалида, прикованного к коляске? - Дрор не хотел, чтобы его жалели и мысленно уже подводил черту своей яркой, но слишком короткой жизни. Так бы оно, возможно, и случилось, если бы не родители. Он мог разрушить собственную жизнь, но не жизнь своих близких, которые так поддерживали его в трудную минуту и переживали обрушившуюся на семью беду молча и самоотверженно.

Дрор решил бросить судьбе вызов: отныне он не станет обращать внимания на последствия нелепой дорожной аварии, которую она подстроила ему по дороге на военную базу, где из пяти летчиков серьезно пострадал лишь он один, и будет жить полноценной жизнью, как нормальный, здоровый мужик.

…Первый раз я услышала о Дроре Коэне от Бени Векслера, тоже инвалида ЦАХАЛ*, потерявшего кисть руки во время первой ливанской. Дрор, Бени и Арнон (инвалид Войны Судного дня) взяли «золотую медаль» на Параолимпиаде в Греции в 2006-м году. «Если бы не Дрор, я бы никогда не попал на эту Олимпиаду, - рассказывал мне Бени, - ты не представляешь, что он за человек! Приехал к нам домой и весь вечер уговаривал присоединиться к его экипажу. По его мнению я был просто обязан сделать это ради других инвалидов, потерявших опору под ногами; ради Израиля; наконец, ради себя и своих детей, которые будут гордиться таким отцом. Дрор своего добился: к концу вечера я «сломался» и потом понял, насколько он был прав».

Во время того разговора я осторожно поинтересовалась у Бени, какое увечье получил во время армейской службы Дрор, и была поражена, что речь идет о человеке, прикованном к инвалидной коляске. «Да он не только под парусом ходит - занимается вообще всеми видами экстремального спорта, которые ты себе только можешь представить. Вот сейчас, например, готовится к очередному «Дакару»».

К «Дакару»? Да еще очередному? Человек в инвалидной коляске? Тут я вынуждена сделать короткое отступление, чтобы напомнить читателю историю Дакара. Своим появление ралли «Париж-Дакар» обязано известному французскому мотогонщику Тьерри Сабину, трагически погибшему в вертолетной аварии в 1986-м году. Все началось с того, что в 1977-м году Тьерри, участвуя в ралли Абиджан-Ницца, попал в серьезную переделку в Ливийской пустыне. Неизвестно, чем бы закончилось для него это приключение, если бы погибающего от истощения мотогонщика не обнаружили местные кочевники. После пережитого Тьерри не только не отказался от подобных авантюр, но решил продолжить их с еще большим энтузиазмом. Он составил сложный автомобильный маршрут из Европы в Африку. По замыслу француза, тот должен был начинаться в Париже, а заканчиваться в столице Сенегала – Дакаре, основанном французами в 1857-м году и расположенном на берегу Атлантического океана (сегодня Дакар – мегаполис с трехмиллионным населением).
Первоначально трасса проходила через Алжир, но в конце 1990-х из-за напряженной политической обстановки в регионе, организаторы ралли вынуждены были проложить новый маршрут через Марокко.

Первая гонка стартовала в декабре 1978 года: из 182 экипажей к финишу пришли меньше половины - 74. Ралли «Дакар» традиционно проводится зимой. В нем принимают участие «звезды» спорта, профессиональные гонщики и просто любители, которых привлекают экстремальные условия гонки: путь проходит через пустыню и горные перевалы. Участники преодолевают препятствия на всех видах транспорта – грузовиках, джипах, мотоциклах. Побеждают те, что опережают соперников на дистанции по времени – от старта до финиша. А приходят к финишу далеко не все: за историю пустынного марафона погибли около полусотни участников, в том числе и профессионалы, чьи имена известны: Фабрицио Меони, Хосе Мануэль Перес и другие.

Я навела справки и узнала, что в «Дакаре-2002» Дрор Коэн был единственным инвалидом среди участников знаменитого ралли, более известного под названием «Париж-Дакар». До финиша он не дошел. С одной стороны, ничего удивительного, потому что 10 000 километров автопробега в экстремальных условиях пустыни и горных перевалов не выдерживают даже здоровые участники. Удивительным было другое: Дрор не дошел до финиша из-за поломки в машине, которую ему делали специально на заказ во Франции – с ручным управлением. Дрор сошел с дистанции на одиннадцатый день гонки.

Было ужасно обидно. Сам он выдерживал за рулем долгие часы, проходя по бездорожью от 500 до 800 километров в течение светового дня, и, скорее всего, дошел бы - пусть не первым, но дошел, если бы техника не подвела. Дрор со штурманом оказались тогда одни среди пустыни – с небольшим запасом воды и еды. Все могло бы кончиться плохо, если бы на помощь не пришли местные бедуины, оказавшиеся в тех краях.

На сей раз Дрор решил не доверять французам. Они дали миру «Дакар», но, очевидно, так и не научились строить надежные автомобили для гонок, думал он. Сооружать свое детище бывший летчик доверил израильтянину из Пардес-Ханы Идо - большому специалисту по конструированию скоростных и других нестандартных машин, и в том числе – для армейских нужд. Гоночное авто Дрора вышло красивым, удобным в управлении и супер-мощным: в нем было предусмотрено все, о чем бывший летчик мог только мечтать. На сей раз он решил взять в экипаж еще одного штурмана – так будет надежнее. Дрор нацеливался на успех, а не на проигрыш: ему было очень важно застолбить Израиль на карте «Дакара», как на последней Паролимпиаде в Греции, где он получил золотую медаль. Тем более, что его экипаж - единственный представитель еврейского государства на супергонках «Дакар-2008».

…Дрору 39. Он хорош собой. Серо-голубые глаза, красивая спортивная фигура. Добавим сюда крепкое мужское рукопожатие и открытую, располагающую улыбку. Фото, снятое еще до аварии, где он спускается по трапу из кабины «фантома», установлено в его рабочем кабинете на самом видном месте. Как и многочисленные спортивные кубки и медали. На стене – огромная фотография, запечатлевшая летящего с вершины снежной горы Дрора: в отличие от других, вместо лыж у него специальное устройство.

Со времени аварии, лишившей его ног, прошло пятнадцать лет, но, судя по всему, борьба Дрора с самим собой еще продолжается. Мне неловко спрашивать его об этом, он понимает и ободряюще улыбается: спрашивай, ничего, все нормально. И я, после минутного колебания, возвращаю его к той аварии, поделившей его жизнь надвое: «до» и «после». «До» у него была жизнь, полная реальных опасностей, которые выпадают на долю военного летчика; подруга, на которой он, возможно, женился бы и к настоящему моменту уже был бы отцом нескольких детей. Сколько времени ушло у него на то, чтобы нащупать почву под ногами и решить, куда двигаться дальше и как выживать в новых обстоятельствах? Как он строил свое «после», в котором есть очень много спорта, причем, экстремального со всеми возможными рисками, и замечательная невеста, на которую у него почти не остается времени, ведь Дрор готовится к «Дакару».

Этот парень производит впечатление счастливого человека. В нем нуждается куча людей – телефон в доме не умолкает. Он постоянно чем-то занят, у него такая интересная жизнь. Все это правда. Но не вся: у Дрора бывают ночи, когда он не находит себе места и думает до ломоты в висках о том, что в его жизни все могло бы быть совсем по-другому, если бы водитель джипа, который перебрасывал летчиков  с одной базы на другую, не задремал за рулем. Случайность, всего одна минута, которая изменила все – с этим очень трудно смириться. И Дрору приходится заново убеждать себя, что все у него нормально, он в порядке, и в его жизни присутствует такой экшн, о котором иные могут только мечтать. При том, что они, в отличие от него могут одолеть лестницу в течение считанных минут, а Двору  нужно для этого искать лифт, в который он сможет въехать на своей инвалидной коляске.

…После аварии до Дрора не сразу дошло, что он никогда не сможет больше ходить. На осознание этого факта ушло довольно много времени. В больнице его навещали люди, пережившие подобное несчастье. Они убеждали летчика в том, что у его  положения даже есть свои преимущества, ведь теперь он сможет распоряжаться своим временем сам и заниматься чем угодно. И он поверил им, поверил в себя, в свои силы, в то, что у него есть будущее. Но оказалось, что Дрор вышел на дорогу, у которой нет конца. Из его жизни уходили друзья, которые не смогли приспособиться к новым обстоятельствам:  это непростое дело – общаться с инвалидом, не зная, как предложить ему помощь, чтобы не обидеть. На место старых друзей приходили новые. И с невестой Дрор расстался, сохранив хорошие дружеские отношения.

Он увлекся экстремальными видами спорта: погружение на дно моря с аквалангом, парусный спорт, снеплинг, водные лыжи, сноуборд, автогонки, дельтаплан, прыжки с парашютом, «банджа»; стал одним из основателей «Этгарим» - общества любителей экстремального спорта для инвалидов. Спорт превратился для него в главный двигатель его новой жизни. Дрор начал помогать другим людям, пережившим несчастье, – приезжал в отделения больниц, где лежат тяжелораненые, рассказывал им о себе, убеждал, что у них есть будущее и все зависит только от них самих. Кроме спорта, Дрор увлекся бизнесом, занявшись недвижимостью, и очень преуспел. Его просторная холостяцкая квартира в Рамат-Авивке выглядит очень ухоженной и уютной. Дрор обустроил ее по собственному вкусу, а вкус у него отличный, и тщательно следит за порядком.

…В соревнованиях под парусом Дрор участвует с 1997-го года. Участвовал в  параолимпиаде в Сиднее, но никаких наград не привез. А вот в Греции ему  удалось достичь вершины, о которой мечтает любой спортсмен – экипаж Дрора вернулся из Афин с золотой медалью и тут же начал готовиться к поездке на международные соревнования по парусному спорту в США.

«Дакар» - главная цель, он готовится к ралли целых пять лет! Собирал пожертвования, встречался с представителями крупных фирм, которые согласились спонсировать его поход в Африку. Его ждет нелегкое испытание, если учесть, что Дрору, в отличие от других участников, придется особенно следить за гигиеной, брать с собой наборы катетеров и прочего медицинского снаряжения, без которого не обходится ни один человек, прикованный к инвалидной коляске. В пустыне и горах нет душа, а ему придется провести там три недели, причем, большую часть времени за рулем. Вместе с конструктором Дрор придумал специальные подушечки для сиденья, чтобы ему было легче вести машину на протяжении долгих часов. Дрор надеется, что на сей раз техника не подведет. Двигатель у «шевроле» – 7000 кубиков, 400 лошадиных сил. В пустыне нет дорог, там на тысячи километров – сплошной песок. К тому же участники ралли «Париж-Дакар» не застрахованы от пыльной бури. В общем, сплошные испытания – и для гонщика и для машины. Но бывший летчик уверен, что нет такой вещи, которой человек не способен достичь. Просто надо поставить перед собой цель, а он поставил ее еще много лет назад и теперь просто собирается покорить еще одну, самую трудную вершину – застолбить имя Израиля на карте «Дакара». Это будет таким своеобразным посланием миру и особенно, тем, кто потерял веру в свои силы.

После возвращения Дрор собирается заняться, наконец, семьей — жениться на своей девушке и завести детей. Возможно,  еще напишет книгу о своих приключениях или поедет читать лекции по миру. Но главное: он будет праздновать каждый отпущенный ему день, потому что после аварии научился относиться к жизни иначе - не так, как прежде.

…Мы стоим у лифта. Я смотрю на силуэт Дрора в дверном проеме. Мне не видно его лица – свет освещает его сзади, создавая эффект контр-ажура, как говорят в театре. Но я знаю, что он улыбается. Я чувствую ее, эту улыбку. Сейчас я войду в лифт, Дрор закроет дверь, соберется и поедет на очередную встречу со своими спонсорами. Его день расписан по минутам. Жизнь продолжается. Продолжается, несмотря ни на что.

* ЦАХАЛ - армия обороны Израиля

Смерть прошла рядом

Эли Дахан, 24-летний офицер ЦАХАЛа, отслуживший в боевых войсках, вернулся (точнее сказать - был доставлен) в Израиль в мае после падения с 30-метровой высоты в горах Венесуэлы. Самого падения он не помнит. Эли вышел на маршрут без проводника, с 15-килограммовой ношей за спиной (палатка, спальник, продукты, газовый примус). До отметки 3500 метров все было прекрасно. Потом тропинка разделилась. Он выбрал ту, что слева, сделал пару шагов и — все. Очнулся внизу. Кругом — поросшие мхом валуны, над головой — ветки и зашторенное тучами небо. Где-то в стороне — шум водопада. Глухое место. Ни души.

Эли лежал на спине (рюкзака на нем не было) и, кажется, был цел. Он пощупал голову — лоб мокрый от крови. Ладонь тоже сильно кровоточила от глубокого разреза. Попробовал пошевелиться и не смог — очевидно, при падении повредил шею. Осторожно высвободив из брюк солдатский ремень с застежкой-скотчем, обмотал вокруг шеи, жестко ее зафиксировав. Потом долго, пока не сел голос, кричал по-испански: «На помощь! Спасите!» Никто не отозвался.

Как он полз на спине эти пять метров к водопаду — с поврежденными шеей и позвоночником, переломанными ребрами и травмой черепа, — опять-таки не запомнилось, но, похоже, это заняло несколько часов. Добравшись, он потратил еще немало усилий, чтобы, лежа на спине, снять башмак, зачерпнуть им воды и напиться. Кругом росли кустики дикой малины. Эли утолил растущий голод ягодами и мхом и провалился в сон. Проснулся от холода — ночами температура в этих краях опускалась до пяти градусов. Он вспомнил вычитанный в книге совет — можно согреться собственной мочой — и помочился на себя. Стало теплее, но ненадолго.

От деревни, откуда Эли начал свой маршрут, его отделяли несколько часов ходьбы. Туристов в этих краях было немного, в отличие от тех пяти стран, по которым Эли успел «погулять» до Венесуэлы. Он понял, что шансов на помощь извне почти нет, и значит, он должен спасать себя сам, а для этого надо набраться сил.

Следующие пять дней прошли на грани бодрствования и легкого забытья. Болели сломанные ребра, спина, шея, голова, саднили многочисленные раны и царапины. В довершение — муки голода и холода. Спелая малина кончилась, он стал есть незрелую. Ему привиделись несколько картин. Знакомые израильтяне торопят его: «Вставай, вставай, опоздаем на спасательный самолет». Потом откуда-то появляется местная девочка. Он говорит ей: «Я ранен и хочу пить. Принеси мне бутылку воды». А она отвечает: «Это тебе обойдется слишком дорого». Он повторяет просьбу, она стоит на своем. И еще одно странное видение посещает Эли в эти дни: он цел и идет по деревне. Он должен поспеть на автобус, но опаздывает. Так повторяется несколько раз. Потом он видит себя в зрительном зале, на экране — название фильма «Жизнь Эли Дахана», но самой картины почему-то нет, сразу идут финальные титры и появляется слово «Конец».

Ему почудились чьи-то шаги, совсем близко. Эли очнулся от забытья и принялся звать на помощь. И опять в ответ — тишина.

Иногда его поливал дождь — укрыться было негде. Из-за непрекращающихся болей Эли совсем не мог спать, только отключался на короткое время. Однако вынужденное состояние покоя сыграло свою роль: через несколько дней он вдруг ощутил, что уже в состоянии проползти небольшое расстояние. Потом он даже приспособился передвигаться между валунов более энергично — на ягодицах, помогая себе руками: вскоре те покрылись новыми царапинами и ранками. Чтобы продолжить движение, Эли снял носки и надел их на руки.

На седьмой день сквозь тучи впервые пробились солнечные лучи, это прибавило ему сил. Ночью боль внезапно отпустила, и он проспал несколько часов — тоже впервые за все это время.

На восьмые сутки Эли приблизился к озеру, с берега которого начинал свое восхождение на гору. Неподалеку находилась деревня, и он надеялся встретить здесь людей. Но берег был пустынен. Эли снова стал звать на помощь, продолжая потихоньку передвигаться. В какой-то момент он поскользнулся на мокрых камнях и упал в воду. Берег здесь резко обрывался, и глубина была не меньше двух метров. К счастью, подвернулся образованный камнями уступ — Эли уцепился за него и невероятным усилием воли, превозмогая боль и слабость, вытащил себя из воды. В этот момент он с особой остротой ощутил, что рассчитывать ему не на кого, а он не собирается заканчивать свою жизнь здесь, дома его ждут отец и мать, и надо сделать все возможное и невозможное, чтобы отсюда выбраться.

Проснувшись утром, на девятые сутки после падения, Эли обнаружил возле себя бамбуковую палку и решил передвигаться с ее помощью. Когда ему удалось, опираясь на посох, в первый раз приподняться, он почувствовал чудовищную боль в правой ноге, но все же отважился сделать шаг. За ним еще один, и еще. Тело разрывалось от боли, требовало покоя, но Эли казалось, что если он позволит себе расслабиться, то вряд ли сможет снова подняться. В сумерки он был уже всего в двух часах ходьбы от деревни и расположился на ночлег поближе к дороге, ведущей в село, в надежде, что на него кто-нибудь случайно наткнется, но — увы, не было никого. Ночь прошла без сна, в ожидании рассвета, чтобы продолжить путь.

В девятом часу утра, на десятые сутки, Эли увидел людей и глазам своим не поверил. В руках они держали его фотографию. Спасатели сказали, что на его поиски брошены четыре десятка добровольцев. Оказывается, местная подруга Эли, Индира, спохватившись на пятые сутки, что Эли не дает о себе знать и не вернулся в комнату, которую он арендовал в городке, подняла переполох. Вскоре израильское посольство в Венесуэле отправило на поиски пропавшего израильтянина две группы спасателей со специальным снаряжением.

Ожидая со спасателями прибытия «скорой помощи», Эли попросил мобильный телефон и позвонил родителям, чтобы сообщить им, что с ним все в порядке. Впервые за все дни взяв в руки зеркало, Эли увидел чужое изможденное лицо, заросшее бородой и обезображенное ссадинами. За десять дней он потерял пятнадцать килограммов. Казалось бы, худшее позади, но в этот момент силы оставили его и вернулись чудовищные боли.

Две недели Эли пришлось провести в Венесуэле, где ему оказали первую помощь. Обследовав пострадавшего израильтянина, местные врачи диагностировали лишь перелом ребер, а травму головы пытались лечить антибиотиками. В какой-то момент Эли перестал ощущать свое тело и даже не почувствовал укуса щенка, который случайно забежал к нему в комнату и, играя, прихватил его руку своими острыми зубами. Для транспортировки пострадавшего на родину из Израиля вылетел фельдшер. Уже в самолете, лежа на носилках под неусыпным наблюдением фельдшера, Эли всю дорогу напевал израильские песни. Он бы и землю в Бен-Гурионе поцеловал, если б смог, за чудо возвращения к жизни и за то, что увидит родные стены.

В Израиле за Эли взялись всерьез. Прямиком из аэропорта «скорая помощь» увезла его в больницу «Каплан», где выяснилось, что у него травма черепа, перелом шейного и поясничного позвонков и сломаные ребра. Теперь ему предстояла операция по вживлению в позвоночник двух пластин.

Как человек со сломанным в двух местах позвоночником и травмой черепа мог вообще передвигаться! Ведь любое неосторожное движение шеи могло закончиться для него смертью! Да еще пройти километры с переломом в нижней части позвоночника? «Твое счастье, парень, что тебя не парализовало», - говорили они ему. В те дни Эли по-другому стал смотреть на калек, передвигающихся, в инвалидных колясках. Он все время ловил себя на мысли, что мог бы так же, как они, провести остаток своей жизни без движения. Он выиграл свою жизнь и узнал ей настоящую цену. И еще там, в пропасти, где, кроме шума водопада и дождя, других звуков не было, он изведал цену одиночеству. Что значит для молодого израильтянина, 24 часа в сутки не расстающегося с мобильником, провести десять дней в таком месте, где нет ни одного живого существа! Эли думал тогда о простых вещах. О том, что вчера ему удалось проползти пару метров, а сегодня провалиться в сон на целых полчаса и совсем не чувствовать боли. Когда тело ведет войну за выживание, все мысли вытесняются одной: как здорово, сегодня я еще дышу. Когда тебе приходится доставать воду не из холодильника, а черпать ее башмаком из лужицы пополам с грязью — ты ощущаешь подлинную остроту жизни. Там, в горах Венесуэлы он сказал кому-то там, наверху: «Я здесь уже пять суток один. Реши, наконец, пошлешь ты мне кого-нибудь на помощь или мне самому выбираться?» Но это была скорее самоирония... Эли никогда не считал себя слабаком, но оказалось, что он даже  сильнее, чем представлял.

…Когда родители забрали Эли из больницы, мама мыла его в душе, как в детстве,  он настолько ослабел, что ничего не мог делать сам. Впервые выйдя из родительского дома ранним утром, когда солнце позолотило крыши домов, это был очень волнующий момент. Он жив и видит все это снова!…

11. СТРАННЫЕ ЛЮДИ

Жизнь у дороги

Человек мал, а мир велик. Но бывает, что мир тесен человеку. Человек удаляется в пустыню. И строит там свой мир. В котором ему просторно. И живет там много лет. Я и звоню ему в пустыню, но мне отвечает другой. Который едет по пустыне на джипе. И случайно слышит мой звонок, проезжая мимо телефона-автомата, затерянного в просторах Аравы.

- Нет, это не Куши. Но я к нему еду. Что передать?

...В справочном дают номер пелефона Куши Римона. И снова мне отвечает другой. По цепочке из пяти пелефонов, приписанных к 101-му километру, я добираюсь, наконец, до самого Куши.

- Что у вас там, коммуна, что ли?

- Именно, - отвечает хрипловатый голос, - коммуна. И это хорошо...

Каждый солдат когда-то был мальчиком

Его кличут Куши, и кличка эта прилипла к нему, похоже, намертво: в справочном "Безека" бесполезно искать Шимона Римона, проживающего на 101-м километре от Эйлата, - зато там значится Куши Римон. И книгу, написанную им во Франкфуртской тюрьме, он назвал "Я, Куши".

Стоп-стоп, при чем тут 101-й километр и Франкфуртская тюрьма? И кто, наконец, этот человек, претендующий на звание легенды Израиля? Герой или преступник? Ни то, и ни другое. Куши Римон гораздо больше любого определения о нем. Кем бы вы назвали, например, человека, который, ради того, чтобы попасть в Красную Петру (а дело происходит в 1959-м году, когда до мира с Иорданией еще о-очень далеко), угоняет машину ООН, переодевается в форму солдата ООН, беспрепятственно проникает в желаемое место и благополучно возвращается назад? Преступником, авантюристом или романтиком?

А как бы вы расценили его полет над бункерами иорданских солдат на самодельном воздухоплавательном устройстве, когда он сбрасывает вниз пакеты с конфетами? Миротворцем, хулиганом или сумасшедшим?

Иорданские солдаты сначала на всякий случай надули губы и пожаловались израильской стороне. Часть пакетов они вернули, а часть все же съели.

Шутки-шутками, но вобще-то Куши рисковал: в неопознанное летательное устройство, разбрасывающее неопознанные предметы солдаты могли с перепугу и пальнуть. Их дело - служивое.

Он доказывает это себе

Кому и что он на самом деле доказывает? Похоже, что себе. Вообразите себе маленького мальчика, живущего в приемной семье выходцев из Германии в израильском кибуце. Во-первых, приемные родители (Куши: "Ребенок без родителей растет криво"). Во-вторых, ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ приемные родители, но... (Куши: "Это была очень хорошая семья, но они были «еки»*, а я «сфаради»*, и я все время чувствовал какое-то несоответствие").

Потом начинается учеба и самостоятельная жизнь в другом киббуце - и снова это ощущение чужого... Оно как-будто следует за ним по пятам. Сверстники не принимают его в свой круг. Ничто не помогает - даже рискованные игры Куши с ядовитыми змеями, которых он вылавливает голыми руками в песках: и не таких храбрецов здесь видали! Это правда. Храбрецов здесь хватает. Например, в киббуце живет Меир Хар-Цион, израильская легенда: первый израильтянин, который добрался до Красной Петры*, минуя иорданские заслоны, и умудрился уцелеть! Самолюбивому подростку есть с кого лепить жизнь.

В 1959-м Куши тоже удастся вернуться невредимым из Красной Петры. Он будет ВТОРЫМ. Только в отличие от Меира Хар-Циона, Куши упростит задачу, проделав трюк с переодеванием в солдата ООН.

Потом у него начинается интересная и опасная мужская жизнь, но все войны когда-нибудь кончаются, и солдаты, даже будь они крутые десантники, остаются не у дел. Куши занесло в Германию. И здесь с ним случилась неприятность - во Франкфурте его арестовывают и сажают в тюрьму. Приговор серьезный - девять с половиной  лет, но, по его мнению, несправедливый: его запутали, он запутался, но никто не хочет в это вникать.

В заключении Куши напишет книгу под названием "Я, Куши", где он будет доказывать свою невиновность.

Из тюрьмы его вытащит Херут Лапид (киббуцник, вызволивший из заключения по всему свету немало израильтян), и старые боевые друзья.

Из тюрьмы Куши выйдет мрачным, но не сломленным (Регина, жена Куши: "После освобождения он был очень замкнут: из него невозможно было выдавить улыбку"). Его угнетает чувство несправедливо наказанного. Он ненавидит немцев и одержим идеей раздобыть 400 килограммов взрывчатки и взорвать немецкое посольство. Если посольство до сих пор стоит на месте целое и невредимое - это означает только одно: Куши свою безумную идею оставил и увлекся другими делами. Потому что он всегда добивается своей цели.

На 101-м километре от Эйлата

Куда бы отправился мужчина после шести с половиной лет тюремного заключения? К родителям, если они еще живы. К жене, если она еще ждет. В кабак или бордель. Куши Римон отправился в пустыню Арава. На 101-й километр.

Место это особое. Когда-то отсюда отправлялись в Красную Петру отважные мальчики и девочки: для многих из них 101-й километр стал последним пристанищем - назад они не вернулись.

С появлением Куши на 101-м километре появился постоялый двор для всех путников, чей путь пролегает через Араву, водителей грузовиков и автобусов, солдат и туристов.

На самом деле Куши строил здесь дом для себя - свой первый в жизни дом. Но вышло так, что к дому его прибилась куча разного народа (одни из них искали себя, другие - кров и пищу, третьи - работу) и получилась коммуна. А вслед за людьми и зверье прибилось: тигрица, страусы, обезъяны, ослы, павлины. И все прижились, а главное - ужились.

Затем пошли дети. Бэри, сын Куши, родился здесь, на 101-м километре. Регина родила его на старом матрасе, без помощи акушерок - так, как рожали в старину.  Имя свое малыш получил в честь самого места - Бэер-Менуха. А вслед за Бэри появились и другие дети Куши.

Одно время Куши мечтал создать здесь поселение, в котором бы все было. В Араве нередко случаются автомобильные
аварии, место пустынное - когда-то еще подоспеет помощь... А ведь таким центром помощи мог бы стать для пострадавших 101-й километр, если бы тут было для этого все необходимое. Идей много. Разных. В том числе - возобновить пешие путешествия в Петру, уже легальные - с проводником. А пока что место потихоньку разрастается: что-то пристраивается, появляются новые люди.

...Почему он выбирает место для своего дома именно здесь? Одиночества ищет? Или ностальгия замучила? Ведь именно отсюда он уходил в 1959-м в авантюрный поход на Петру.  Да при чем тут одиночество? Если он уже двадцать лет живет в коммуне, которую сам же и создал. И ностальгия здесь ни при чем. Куши, нормальный мужик, рассуждает предельно просто: здесь есть колодец. А раз есть колодец - можно строить дом.

Бизнесмен из Куши на первых порах - неважный. В первые годы коммуна перебивается чем может: не гнушаются даже продавать ящики, которые достаются им случайно: в Негеве полно воинских частей. С едой и одеждой помогают окрестные киббуцы. Машина на 101-м километре появляется только спустя два года.

Место пустынное - полно змей. Куши не может их убивать. Он солдат, но не убийца. И потому он ловит змей и сажает их в клетки - так начинается его будущий зверинец на 101-м километре.

Куши и религия

Можно ли представить себе такого человека, как Куши, в среде религиозных? Есть ли вообще на свете такая вещь, которая способна успокоить его душу, чтобы та не металась в поисках приключений?

...В начале 1990-х Регина, мать его детей, проходит ортодоксальный гиюр и принимает новое имя - Сара. Это не может не поколебать его жизненных устоев. Дети Куши, которые растут на природе, с утра до вечера играя со зверьем, которого развелось на 101-м километре уже немало, вдруг надевают кипы. Его реакция: "Я рад тому, что произошло с Сарой. Почему нет? Жаль, что у меня нет времени на все эти вещи. Я работаю слишком тяжело. Я встаю утром, а меня уже ждут 20 человек, и каждого из них я должен обеспечить работой. Иногда у меня нет времени даже помочиться. Так откуда у меня возьмется время, чтобы надеть тфилин и и прочее? Но это отнюдь не значит, что я против этого. Я рад за Сару и детей".

В этот период Куши вдруг вспоминает о своем настоящем имени - Шимон, говорит, что теперь он смотрит на жизнь по-другому - более спокойно и взвешенно: зачем куда-то бежать, пытаться что-то поймать? ("Сегодня я уже не хочу никому ничего доказывать. Мне не нужна ни вилла, ни кадиллак. Главное, что у меня есть дом, жена, дети и какая-то сумма в банке, чтобы дожить спокойно ).

Верить ли этим переменам? Возможно, если бы не последовавшие за тем события 1996-го года.

Спасатели

Приятелей у Куши - пол-Израиля, а вот настоящий друг, пожалуй, один. Это Уди Даян. Бывший боец команды "Ямит", сын легендарного Моше Даяна. Они, что называется, смотрят в одну сторону . Мир без приключений для них пресен. В 1996-м друзья предпринимают целых две операции по вызволению израильтян из тюрем других стран. Слава Херута Лапида покоя не дает? На приключения потянуло? А может, все гораздо проще? Разве нормальный мужик усидит спокойно, когда своих бьют? Неважно где - на Кипре или в Индии.

Операция по спасению израильтянина, осевшего в кипрской тюрьме на неопределенный срок за то, что вторгся в чужие пределы, не имея на руках иностранного паспорта, проходит блестяще (Куши: "Мне позвонил Уди: "Давай сделаем мицву*, один из наших, израильтян, угодил в тюрьму на Кипре. Это не Синг-Синг. Есть шанс вытащить. Ты готов присоединиться?" Я люблю экшн и сразу сказал Уди "да, я согласен". Мы прибыли на Кипр, навели нужные мосты, узнали, где находится камера, нашли того, кто может нас туда провести. К счастью, парень был в камере один. Когда мы его растолкали, он ошеломленно спросил: "Вы кто?" - "Потом, потом", - с помощью железной палки мы раздвинули прутья решетки и вытолкнули его вниз, во двор. Он был в шоке и все время спрашивал, кто мы такие. Тогда Уди дал ему пинка под зад, чтобы привести в чувство. Когда мы добрались до Израиля, он спросил: "Ребята, сколько я вам должен?" - "Будем как-нибудь в Тель-Авиве - пригласи на обед", - ответил я ему.)

...А вот вторая операция - по спасению 24-летней Равиталь, угодившей в индийскую тюрьму на 10 лет из-за 22 граммов марихуаны, предпринятая друзьями позже, оказывается неудачной. Все подготовлено великолепно. Куши летит в Индию, изучает место будущей спасательной операции. Друзья достают план тюрьмы, приобретают мотоцикл, набирают команду людей. Куши объезжает новый мотоцикл у себя на 101-м километре, и члены коммуны переглядываются: "Опять Куши что-то затеял..."

Все срывается из-за нелепой случайности. Едва Равиталь высовывает ногу из окна туалета - единственного досягаемого с земли окна, и ставит ее на седло ожидающего ее внизу мотоцикла, как в туалет заглядывает надзирательница и втаскивает беглянку назад. После этой неудачи друзья на время притихают. Вопрос - надолго ли?

Вместо эпилога

Весь этот рассказ на самом деле о том, как я НЕ встретилась с Куши Римоном. После всего, что я узнаю о нем из архивных материалов, составляющих солидную папку; после наших с ним коротких телефонных переговоров, мне кажется, что я знаю его сто лет. А вот свидеться не получается: то он в отъезде, то я. А может быть, сама судьба отводит меня от поездки на 101-й километр, где я бывала не раз мимолетно, проездом? Может быть, попав в это удивительное место, а точнее, будет сказать, отдельно выстроенный мир, мне уже не захочется возвращаться в нашу механическую и размеренную жизнь?

...Мы мчимся по дороге, а Куши сидит себе У ДОРОГИ, на своем 101-м километре и наблюдает за нашей бестолковой гонкой. Иногда, впрочем, и он выходит на дорогу, чтобы совершить очередной непредсказуемый вираж, о котором мы наверняка узнаем скоро из газет.

*«еки» - выходцы из Германии (сленг)
*«сфаради» - выходцы из восточных стран (сленг)
* Красная Петра - монастырь на территории Иордании, высеченный в скалах красноватого оттенка
* мицва - богоугодное дело (традиции иудаизма)

Человек без границ

«101» километр в пустыне Арава – место в Израиле известное. Отдельная такая страна, живущая по своим законам и не признающая существующих правил и границ. А вот к худу ли, или добру – это как посмотреть...

Шимон Римон по прозвищу Куши

Он обосновался здесь в начале 1980-х. Поставил около колодца Беэр-Менуха старый автобус и превратил его в постоялый двор для водителей грузовиков, держащих путь в Эйлат. Место получило название "101-й километр" (от Эйлата). В старину его, наверное, назвали бы «караван-сараем». Но очень скоро постоялый двор превратился еще и в приют для обездоленных, которые потянулись сюда со всего Израиля. Куши Римон, чей отец погиб еще до его рождения, а мать умерла вскоре после родов, открывал любому заблудшему не только двери, но и душу: кажется, он так и остался ребенком, доверчивым и непосредственным, даже после того, как обзавелся собственным семейством и произвел на свет одиннадцать детей.

Винни Ван Дер Урд

Уроженка Голландии Вини Ван Дер Урд нашла приют на "101-м километре», бежав сюда из Египта от счастливой любви, едва не закончившейся трагически. Это особая история, и когда-нибудь я расскажу о ней отдельно. А пока наш разговор о Куши и его стране. По мнению Винни, это сумасшедшее место, но его нельзя не любить, как и самого Куши. Сама она увлекается искусством, астрономией, археологией и без конца приносит из пустыни какие-нибудь находки.

Маскарад

В 1959-м, когда Израиль и Иордания были врагами, Куши решил во что бы то ни было пробраться в Петру, украл в Иерусалиме джип ООН и спрятал его в пустыне. Потом украл форму солдат ООН, переоделся в нее со своим другом и отправился в Иорданию. Удивительно, но иорданцы ничего не заподозрили, а вот бдительные израильские пограничники поймали авантюристов, когда те уже возвращались назад. Столько времени прошло, а снимки, сделанные тогда в Петре, Куши вернули только несколько лет назад.

Хороший сосед

Куши любит бывать в Иордании.  Он даже купил себе летательный аппарат, чтобы летать в гости к соседям – иорданским солдатам. А вот как он с ними подружился. Куши думал, что иорданские солдаты не могут себе ничего купить на свое скудное жалованье и решил их побаловать. Сначала он купил воздушный матрас, привязал к нему мешок со сладостями и сигаретами и сбросил неподалеку от их сторожевой вышки. Потом Куши попросил одного бедуина написать по-арабски красивое письмо от его имени: «Я – ваш сосед, Куши Римон. Очень уважаю вашего короля Хуссейна и хочу с вами дружить. В этой посылке вы найдете мобильный телефон: позвоните мне и скажите, что вам еще прислать». Он сбрасывал иорданским солдатам школьные ранцы для детей, шампуни и финики для их жен. А накануне мусульманского праздника курбан байрам поехал в бедуинское стойбище и купил там самую белую и жирную овцу. Куши привез ее на 101-й километр, помыл с шампунем и засунул в холщовый мешок, предварительно проделав в нем четыре дырки для ее ног. К тому времени он уже обзавелся летательным аппаратом и сам повез подарок своим соседям. Куши спустился возле вышки, солдаты обрадовались овце, угостили его кофе, и он вернулся домой счастливый, а через пару дней узнал, что его иорданских друзей арестовали. Просто когда офицеры узнали, что солдаты получили на праздник такой хороший подарок, они им позавидовали и решили отыграться. Что было тогда с Куши! Как он переживал! Из-за него бросили в тюрьму невинных людей! Но надо знать Куши – разве мог он это так оставить? Куши связался со своим старым другом из Акабы и передал через него приглашение на обед тем самым офицерам, которые были командирами несчастных солдат. Он попросил Вини, прожившую в Египте три года и знавшую вкусы арабов, приготовить  «королевскую трапезу». Офицеры приняли приглашение, явились на обед, и той же ночью солдаты были освобождены.

Куши и турецкое золото. Версия Вини.

…На полочке - скульптурная композиция Винни, изображающая старого бедуина и Куши (портретное сходство очевидно). Она - иллюстрация к истории о том, как Куши искал в пустыне турецкое золото. Вот как это было по ее версии.

Куши очень доверчивый и, по мнению его помощницы Винни, совершенно не знает, как управлять делами. Один бог знает, сколько у него тут чего украли. На самом деле это ему совсем не важно. Приходит незнакомый человек, рассказывает, как ему плохо, и Куши сразу дает ему кров, еду и работу. Его не интересует, что у того было в прошлом, и почему он упал на "дно". Через постоялый двор прошли люди, которые потом плохо кончили, и люди, которые завели семью и начали новую жизнь. Куши готов помочь любому, он никого не осуждает и настолько солидарен с людьми, что не знает границ. Например, если друг попросит у него коробку фиников за две тысячи шекелей, он ему ее тут же подарит, даже если сам при этом в долгах. Когда Куши говорят:  «Не будь таким фрайером!», он никогда не спорит и не обижается. Он вообще на это неспособен. Поскольку Куши вырос без родителей, в приюте - никто не учил его устанавливать границы отношений и вообще какие-либо границы.

Однажды он услышал легенду о том, что в позапрошлом веке турки закопали в районе колодца Беэр-Менуха 40 ящиков с золотом. Во времена турецкого владычества за работу расплачивались золотыми монетами. Ящики с «зарплатой» тем, кто работал в Палестине – строил дороги, дома, охранял – прибыли морем, на корабле. А тут турков начали теснить англичане, они вынуждены были спасаться и закопали золото в песках, надеясь, что скоро вернутся.

На протяжении многих лет бедуины «разводият» Куши этими байками, рассказывая, что, якобы их дедушка, или прадедушка перед смертью указал точное место. Тот нанимает рабочих и начинает копать. Дело дошло до того, что Куши заказал за большие деньги в Германии самую лучшую машину для поиска кладов, послал туда людей учиться, как ею управлять, а они просадили его деньги на бордели. А потом бедуины и вовсе украли у него эту машину и спрятали в пустыне. Это тоже отдельная история. Приходят два молодых парня и говорят: «Куши, мы слышали о твоей чудо-машине и хотим ее купить. Только хотим убедиться, что она работает». А к тому времени Куши  уже столько раз давал ею попользоваться разным людям, что часть деталей где-то завалялась, и он пошел их искать. А тут подошло время обеда. Куши говорит бедуинам: «Давайте сначала поедим». Погрузили прибор в машину и сели за стол. И в этот момент один из бедуинов получает по мобильному телефону «сообщение» о том, что его родственица рожает. Пока Куши с сыном убирали со стола посуду, бедуины незаметно скрылись, прихватив с собой чудо-машину и так хорошо спрятали ее в пустыне, что ее  не удалось  найти.  И вдруг через какое-то время Куши звонят из Германии – с той самой фирмы, где он покупал свой кладоискатель, и говорят, что машина поступила в ремонт. Немцы очень педантичные: увидели, что ее заказывал другой человек - не тот, который отправил ее на ремонт. Оказывается, бедуины успели продать кладоискатель какому-то израильтянину.

Продолжение истории про золото. Версия Хамзи.

Чтобы проверить, как работает немецкая машина, Куши решил заодно устроить испытание специалистам, которых он посылал учиться в Германию. Он купил кусок золота и попросил Винни прикопать его ночью на постоялом дворе, чтобы никто не видел. Друзский полковник Хамзи Арайди, гостивший у него в те дни и посвященный в эту историю, встал, по привычке рано, когда все еще спали. По цепочке следов, оставленных Винни, он выкопал золото и с удовольствием наблюдал, как специалисты целый день искали его со своей машиной, а потом протянул свою находку Куши со словами: «Плохо же вы искали, а оно вот где!»

И еще одно продолжение истории про золото. Версия Куши.

«Я слышал об этом золоте на протяжении многих лет. О нем рассказывали бедуины в Синае и Иордании. Когда я здесь обосновался в начале 1980-х, ко мне пришли три местных бедуина и сказали, что точно знают, где его искать. «И что вы хотите?» - спросил я. «Давай искать вместе. Найдем и поделим пополам». Я арендовал лучший трактор, нанял рабочих-румынов. Люди, которые работают у меня на постоялом дворе, спрашивают: «Что вы тут копаете?» Я молчу. Понимаю, что если скажу, что ищем золото, то ой-вавой мне. И вот мы копаем и натыкаемся на бетон. «Вот видишь, - говорят бедуины. – Сверху турки для надежности залили ящики бетоном». Бетон и правда выглядит каким-то старым. Я даю рабочим отбойные молотки и вызываю из Лондона старшего сына, чтобы на месте постоянно был свой человек, ведь золото уже близко! Устанавливаем камеру, которая наблюдает за раскопками 24 часа в сутки. Долбим-долбим, но едва продвигаемся на метр. Спрашиваю бедуинов: «Так это бетон или скала?» А они как раз уезжают на чью-то свадьбу к себе в стойбище. Я беру образцы породы и везу в Эйлат в лабораторию. Там проверяют и говорят: «Это скала». Скала?! Тут возвращаются со свадьбы бедуины: «Куши, может, ящики под скалой?» - «Под какой скалой? Харта-барта!*»

Через какое-то время приходит еще один бедуин. Говорит: «Тут золото в двух местах закопано, я точно знаю». Потом еще один пришел... Несколько лет мы искали тут золото рамкой, лозой, металлоискателем. Потом я решил купить лучшую в мире машину для поиска кладов. Ее делали в Германии и она стоила кучу денег. Привезли машину сюда. А тут журналисты услышали про эту историю и давай писать в газетах. Мне стали звонить со всего Израиля – до сих пор еще звонят – и мои люди начали ездить с машиной в разные места – на север и на юг. Одной семье помогли найти клад, который закопал во дворе дома их покойный дедушка. Потом на меня вышла еврейская община из Польши: они хотели найти какие-то ящики, закопанные на территории бывшего гетто, о которых сообщил уцелевший узник. Что там было – документы, или ценности, я не знаю. Но я дал им и машину и своего человека, который умеет с ней обращаться: он туда шесть раз летал.

Мы продолжали искать турецкое золото. Кто-то сказал, что оно закопано недалеко от бедуинского города – под могилой шейха. Мы копали, пока не уткнулись в корень старой пальмы, которой лет пятьдесят. Мне говорят: «Прибор что-то там видит!» А я смотрю – мы почти уже внутри деревни, подкопались под самую могилу шейха и надо скорее уносить ноги. Я теперь не очень верю историям про турецкое золото, да и машину у меня все равно уже украли.

Куши и «коктейль Молотова»

Теперь Куши утверждает, что не собирался взрывать германское посольство после того, как освободился из немецкой тюрьмы. Он всего лишь бросил  «коктейль Молотова» в окно здания, где немцы в тот вечер исполняли концерт Вагнера. За Куши тогда никто не пришел: огонь сразу потушили и подумали, что какой-то идиот хулиганит. А подбил его на это один поляк, который тоже ненавидел немцев. Только он пострадал от них во время Катастрофы, а Куши уже после войны, когда его осудили на девять лет, не разобравшись, что он тут ни при чем. Куши у этого поляка ночевал в Тель-Авиве, когда вернулся из тюрьмы: ему негде было жить. И их объединила ненависть к немцам. Кто бы мог подумать, что через несколько лет он женится на немке! Правда, принявшей иудаизм.

Теперь о том, как он угодил в немецкую тюрьму.

Как-то Куши поехал в Германию и встретил там одного израильтянина по имени Йоси. Куши и понятия не имел, чем тот занимается, но видно было, что человек небедный: двухэтажная вилла. Йоси пустил его к себе пожить, потом попросил поехать с ним в Голландию: не хотел вести машину и посадил за руль  Куши.  На границе их задерживают и проверяют целых три часа. Куши спрашивает Йоси: «Почему всех пропускают, а задержали только нас?» Тот отвечает: «Откуда я знаю?» В итоге пограничники ничего не нашли и их пропустили. Вернувшись в  Германию, Куши случайно встретил человека, который сказал, будто знает способ беспроигрышной игры в рулетку. Куши идет в магазин, покупает за несколько сот марок рулетку и говорит: «Покажи!» Тот показывает. Действительно, срабатывает! Причем, процентов на 98! Куши тут же звоню в Израиль своему другу Уди Даяну и говорит: «Слушай, прилетай сюда скорее, мы можем заработать здесь кучу денег! Причем, очень быстро».

Тем временем хозяин виллы Йоси говорит ему: «Куши, мне нужна твоя помощь. Отвечай на телефоны и записывай все сообщения. А поскольку тебя никто здесь не знает, называй себя Чарли». –«Хорошо». На другой день на виллу врывается полиция и арестовывает всех. И тут Куши узнает, что тот, кто его приютил, занимается сбытом наркотиков, и полиция прослушивала и записывала все телефонные разговоры. Прежнего помощника Йоси, который осуществлял связь с диллерами, звали Чарли. Куда он делся, неизвестно,  но на Куши повесили все, что тот творил в течение долгого времени. Судья говорит: «У нас есть запись разговоров, где ты называешь себя Чарли. И тот разговор, где ты зовешь сюда из Израиля приятеля и говоришь, что можно быстро заработать здесь кучу денег, мы тоже записали!» О том, что Куши был «Чарли» всего один день, не имея представления о том, какие сообщения принимает, и слушать не хотят! Тем более, что все газеты в те дни писали о разоблачении крупной израильской наркомафии. И под эту шумиху из Куши сделали преступника-мафиози.

А дальше было вот что. Йоси взял лучшего адвоката, который добился его перевода в такую тюрьму, откуда ему довольно быстро организовали побег, и он оказался в Аргентине. Куши тоже пытался бежать, причем, два раза – в Германии не добавляют срока за побег. Подружился там с одним местным взломщиком: заключенные и надзиратели его уважали - ограбил банк на 4 миллиона марок, которые так и не нашли. Ему дали 18 лет, и он придумал хороший план. Приятели достали кусочек алюминия и ночами выпиливали из него пилочкой для ногтей копии ключей. С нами вызвался идти рабочий-арестант - у него был доступ в разные места тюрьмы и он помогал готовить побег. И вот троица добралась почти до выхода, но неожиданно нстолкнулась с выходящими из лифта охранниками. Те чуть с ума не сошли, когда увидели беглецов, и тут же их повязали.

Второй раз Куши пытался бежать с другим заключенным по имени Питер. Заговорщики  обнаружили, что из столярной мастерской, которая расположена в подвале, есть еще один ход и можно пробраться во двор тюрьмы. Сколотили в мастерской лестницу, чтобы перемахнуть через стену, привязали к ней веревку и спрятали в надежном месте. Снаружи тюрьму окружали домики надзирателей, которые жили там со своими семьями. Тут же тянулись огороды с рядами капусты и был небольшой лесок. Куши говорит Питеру: «Давай ляжем среди капусты и дождемся темноты», но Питер предлагает сразу бежать в лесок. Там их и скрутили. Куши и по сей день уверен, что  если бы они спрятались в капусте, им бы удалось уйти.

Он все время думал, как оттуда вырваться, и решил - если очень сильно достанет немцев, то они его и сами отпустят. Куши  разыгрывал сумасшедшего, устраивая надзирателям такую «веселую» жизнь, что его пять раз переводили из одной тюрьмы в другую, без конца сажали в карцер, приставляли к двери камеры четырех охранников, а потом вдруг повезли ночью в специальный блок для особоопасных преступников – вся тюрьма была на ногах - как будто он какой-нибудь Бин-Ладен! После операции Энтеббе немцы думали, что «израильская мафия» тоже может провести какую-нибудь супероперацию по  освобождению Куши. Он продолжал сидеть в тюрьме с опасными преступниками, среди которых был один старый нацист - ему дали 40 лет за внедрение в лагерях смерти технологии газовых камер. На ночь камеры закрывали, а днем узники могли выходить в общий коридор. Куши подошел к  нацисту и сказал, что он еврей и израильтянин и все о нем знает. Тот ответил, что и сам теперь не понимает, как превратился в такое чудовище. Он  твердил, что сожалеет о том, что делал, и Куши уже не чувствовал к нему ненависти. Но когда нацист заявил, что у него очень много денег, а он из тюрьмы уже не выйдет и хочет оставить их ему, потому что чувствует себя перед евреями виноватым, Куши не взял у него ни гроша даже на «кантину» (тюремный ларек), при том, что к нему, в отличие от других заключенных, никого тогда не пускали и ему не на что было покупать.

Куши в роли освободителя

Однажды Куши позвонил приятель и между ними состоялось такой разговор: «Куши, мою сестру поймали в Индии с несколькими граммами гашиша, а там за это дают десять лет тюрьмы. Помоги мне ее вытащить. Ее возят в суд на автобусе, давай отобъем ее по дороге!» Куши ответил: «Ты что, Рэмбо? Я уж точно нет. И у меня дети. Какие есть еще варианты?» - «Можно попробовать из здания суда или из самой тюрьмы...». – «Хорошо, я приеду».

Куши поехал в Индию, захватив с собой на крайний случай десять тысяч долларов. Приезжает, а у приятеля большая задолженность за гостиницу и за еду. Говорит: «Я не рассчитал, покупал сестре вещи, носил передачи в тюрьму...». Куши заплатил за него долг и они наняли лодку, чтобы посмотреть, можно ли пробраться в тюрьму с моря. Потом пошли в примыкающий к тюрьме лес. Охранник, стоявший на воротах, спрашивает: «Что вы тут делаете?» - «Просто гуляем». Он посмотрел на них как на сумасшедших и говорит: «Тут же старый монастырь, полно кобр».

Пришлось остановиться на варианте побега из суда. Посмотрели: здание старое, два этажа, а из туалета есть еще один выход – в коридор, который ведет в смежное помещение. Куши говорит: «Вот то, что нам нужно. Твоя сестра попросится в туалет, зайдет, закроет за собой дверь, а оттуда выйдет в этот коридор. На самый крайний случай передадим ей балончик с газом. Но нам надо еще как-то провезти ее потом через границу. Арендуем грузовик с пустой цистерной, спрячем твою сестру в нем. А от тюрьмы заберем ее на мотоцикле, который будет ждать в условленном месте. Только нам нужно достать денег и взять с собой хорошего мотоциклиста, способного проехать через джунгли - я такого в Израиле знаю. И насчет денег тоже кое-что придумал». Тут приятель начал говорить: "Зачем ждать? У меня есть друзья-мотоциклисты на севере Индии". Но Куши настаивал на кандидатуре того, в ком был уверен. Потом он пошел к одному тележурналисту и спросил: «Сколько ты готов нам заплатить за съемку реального побега из тюрьмы?» Тот говорит: «Если действительно реального, то – 20 тысяч». План был готов. Оставалось только привезти мотоциклиста, и Куши полетел за ним в Израиль и уже здесь услышал по радио о неудачной попытке побега молодой израильтянки из индийской тюрьмы. Оказывается, приятель не стал ждать и вызвал с севера своих друзей. Они все делали по намеченному  плану, но не рассчитали. Мотоцикл ждал девушку не в том месте, а надзирательница, которая преградила ей путь, была в темных очках, и балончик с газом не помог. Только все испортили...

Куши передал журналистам снимки тюрьмы, которые он с приятелем сделал с моря, и рассказал, что девушка не торговала наркотиками, а купила несколько граммов для себя. Те подняли в прессе шум вокруг всей этой истории. А в Индии в то время находился с визитом израильский министр иностранных дел, он переговорил с тамошними властями, и через несколько месяцев ее освободили.

В Иорданию Куши больше не летает

Первый раз Куши просто пошел к границе с воздушным матрасом, привязал к нему мешок с шоколадом и сигаретами и сбросил на территории Иордании. Первый раз промахнулся, мешок упал далеко от вышки, и никто за ним не пришел. Зато ночью к нему пожаловали израильские  пограничники: «Куши, что ты им бросил?» - «Сигареты, шоколад». – «Ты всех напугал! Больше этого не делай!» Но он не послушал. И перебрасывал иорданским солдатам со своей стороны подарки каждую неделю. Так они подружились. Иорданцы стали Куши  в гости. И он купил летательный аппарат. Но вскоре ему пришлось прекратить свои полеты.

Забрали в Акабу раз, потом другой - когда он летал туда с журналистом из «Джерузалем пост». Он приехал к Куши, чтобы написать про его полеты в Иорданию, а тот встретил его словами: «Собираешься написать еще одну историю про куши-муши? А давай-ка лучше полетим вместе в Иорданию, увидишь все своими глазами. Мое летательное устройство нас двоих выдержит». Журналист  согласился. Они захватили с собой подарки, красивый портрет короля Хусейна и полетели. Но иорданцы, завидев камеру, испугались. Куши объяснил, что это журналист и бояться нечего. Иорданские солдаты даже  сфотографировались  с гостями на память, но кто-то в это время все же позвонил в Акабу, и их арестовали. Сначала допрашивали журналиста: «С какой целью делал снимки?» Потом настал черед Куши. Его спросили: «Зачем ты взял с собой портрет нашего короля?» - «Потому что мы соседи, и я уважаю короля Хуссейна и его сына – они настоящие мужики, и люблю ваших солдат, с которыми дружу». Тут следователи не выдержали: «Куши, мы все про тебя знаем, ты хороший парень, но каждый раз у тебя новая история – то мобильник нашим солдатам бросишь, то овцу, теперь вот еще и журналиста привез. На сей раз отпустим – отвезем на границу и передадим вашим пограничникам в Эйлате. Но прилетишь еще раз - отведем к судье. Ты нам тут все законы нарушаешь, сводишь с ума наших солдат». Так что  пока ему полеты пришлось прекратить. А дальше - время покажет. Куши уверен в своей правоте. Даже если бы он жил на севере у границе с Ливаном,  где где сейчас хозяйничает Хизбалла, тоже бы бросал через забор соседям-ливанцам кока-колу, финики и мед. Разве бы они стали в него за это стрелять?

*харта-барта - ругательство (сленг)

Человек, открывавший любые двери

Если где-то на краю земли израильтянин вляпался в сомнительную историю и получил пожизненное заключение, вытащить его оттуда мог только один человек – упрямый киббуцник по имени Херут Лапид. Потому что он считал: еврей не должен сидеть в  тюрьме чужого государства. В крайнем случае, пусть посидит у себя, на родине.

Его ненавидели чиновники всех ведомств, он мог заявиться в Кнессет в старых сандалиях и устроить там переполох, поскольку сам решал, кто прав, а кто виноват, кому сидеть в тюрьме до скончания века, а кого следует оттуда вытащить. Лапиду удавалось сделать то, что оказывалось не под силу мощным ведомствам с их огромными штатами. За четверть века он объездил полсвета и вытащил из тюрем многих израильтян. Сколько именно – никто не считал. Тем более, что далеко не все освобожденные Лапидом заключенные оправдали затраченные им усилия и стали паиньками: кое-кто снова вернулся в острог, но уже родной, израильский. Что, конечно, очень огорчало Лапида, но не настолько, чтобы он оставил свое занятие. «Этот Мойше (Ицик, Йоси) оказался настоящим куском дерьма, - говорил он в таких случаях, - и я не хочу о нем больше слышать! Я ведь предупреждал его, что помогаю только ОДИН раз». Зато те, кто встали на путь исправления, порой даже называли своих сыновей Херутами в его честь.

Лапид не верил, что человек рождается преступником. И он пытался превратить преступника в человека, который соблюдает закон и не мешает другим, требуя от освобожденных им заключенных выполнения всего трех условий: работать, не видеться со старыми дружками и не покидать киббуц, куда он отправляет их на реабилитацию, без разрешения «приемной семьи».

Лапид не верил в Бога, но был убежден, что если бы оный существовал, то непременно был, на его, Лапида, стороне.

Я встречалась с ним несколько раз, мы подолгу беседовали. Этот человек производил колоссальное впечатление. Уверенная, пружинистая походка мужчины, побывавшего в разных переделках, напористая и лаконичная речь, перемежаемая крепкими непечатными выражениями, невзирая на ранг и половую принадлежность собеседника.

Он не делал себе «пиара», а потому о нем известно немного. Херут родился он в 1934 году в Тель-Авиве - в семье выходцев из Польши. Его отец сложил голову во время Войны за Независимость, а шестнадцатилетняя сестра погибла от взрыва сирийского снаряда.

Алию из бывшего Союза Лапид воспринимал своеобразно. «Я думаю, ваша алия либо спасет Израиль, либо разрушит его, - говорил он мне. - У вас если ученый – так это ученый с большой буквы, если инженер – так это инженер экстра-класса, а если преступник – то это профессиональный преступник, настоящий мафиози». И тут же добавлял: «И все же я надеюсь, что вы, «русские» евреи, вытащите Израиль из болота».

«Русскими» Лапид начал заниматься, едва они здесь появились и стали пополнять израильские тюрьмы. Ему так же приходилось спасать тех из них, кто, поехав по делам в Россию, угодил в тамошнюю тюрьму. При этом он не прибегал ни к чьей помощи, предпочитая все делать сам. Однажды, ему пришлось поехать в Лефортово, где томился молодой израильтянин, когда в Москву входили танки: в тот день в России случился путч.

...Конечно, организация, занимающаяся реабилитацией заключенных (именно ее посланцем на протяжении четверти века был Херут Лапид) никуда не делась, она остается. Но Лапида в ней уже нет. Он умер от инфаркта в возрасте 70 лет. И его невозможно никем заменить: такие люди рождаются, может быть, раз в столетие. Эта потеря невосполнима. Да будет благословенна его память!

История освобождения из немецкой тюрьмы Куши (версия Херута Лапида)

После Войны Судного Дня Куши Римон поехал в Англию - навестить жену и детей. На обратном пути заглянул на пару дней во Франкфурт, случайно встретил там израильтянина по имени Йоси, и тот предложил соотечественнику остановиться у него. Йоси, как выяснилось потом, был замешан в истории с наркотиками, и на его хвосте висела полиция. Когда ночью в дом ворвались полисмены и начали жестоко избивать Йоси, Куши тут же ввязался в драку, за что был тут же препровожден в участок.

Ему бы объясниться, сказать, что он в этой истории не при чем, но Куши полез на рожон. Обзывал блюстителей порядка нацистами, кричал, что ненавидит немцев, угрожал. Не лучше он вел себя и во время суда. В результате судьи отвесили Куши полноценнный срок - девять с половиной лет. А могли бы и выпустить, учитывая истинные обстоятельства дела, и ограничившись условным сроком.

В заключении Куши Римон написал книгу "Я, Куши", где описал всю эту историю. Рукопись была вывезена из Франкфуртской тюрьмы одним журналистом, достигла Израиля и вышла в свет. В руки Херута Лапида она попала, когда Куши уже отбывал шестой год своего заключения, потеряв последнюю надежду, потому что все попытки по  освобождению, потерпели неудачу. Книгу Лапиду подсунула жена. «Я думаю, тебя это заинтересует», - сказала Геула. И не ошиблась. Уж кто-кто а она, прожившая с Херутом столько лет, прекрасно знала характер своего мужа.

Херут проглотил книгу за несколько часов - когда он перевернул последнюю страницу, часы показывали два ночи. Что его разозлило, так это места, где Куши описывает, как к нему в тюрьме относятся немцы. Херут не был знаком с Куши, хотя, конечно, слышал о нем. Катастрофа, к счастью, не коснулась близких Херута, но, как еврей,  он всю жизнь ненавидел немцев за то, что они творили с его народом во время Катастрофы. Даже звуки их лающего языка вызывают у Херста приступы ненависти. Дочитав книгу Куши, он был настолько зол, что даже разбудил жену и сказал ей: «Я вытащу этого парня! Чего бы мне это не стоило».

В тот момент ему еще не приходилось вытаскивать заключенных за пределами Израиля. Более того, он и представления не имел, в какой именно тюрьме сидит Куши: в книге об этом не упоминалось. Но зато Куши упоминал там своего приятеля - Уди Даяна, сына Моше Даяна*, с которым его связывала давняя дружба. Херут поехал в киббуц к Уди Даяну, сказал ему, что хочет вытащить Куши. «Очень хорошо, - ответил Уди, - надеюсь, что хотя бы ты сможешь к нему пробиться. Мы с друзьями пытались это сделать, но никому из нас немцы не дали разрешения на свидание с Куши. Сидит он в Буцбахе, городке, который расположен недалеко от Франкфурта».

И тут события вдруг стали складываться таким образом, что кто-то «сверху», в кого Херут не верит, начал ему помогать. Во-первых, ему предстояла в те дни поездка на семинар в Нью-Йорк, и он мог по дороге сделать остановку в Германии. Во-вторых, ему было где там остановиться - у родителей еврейского парня, которого он когда-то вытащил из израильской тюрьмы. В-третьих, в Берлине жил профессор, с которым Лапид познакомился в Израиле, и тот готов был помогать Херуту в переговорах с тюремной администрацией. Тюремщики впечатлились ходатайством именитого профессора и разрешили свидание с Куши. На следующий день Лапид был в Буцбахе.

До свидания оставался еще час. Херут побродил по маленькому городку, попутно узнав, что во время войны в здешней тюрьме сидели пленные английские и американские летчики, которых немцам удалось сбить.

Охранники выдвинули условие: говорить только по-английски, иначе - свидание тут же будет прекращено. Херут обратился к Куши по-английски: «Я хочу спасти тебя. Привезу тебя в киббуц, будешь там жить и работать». Куши ответил:  «Хорошо. Только вытащи меня отсюда. Если тебе это не удастся, я все равно выйду отсюда через два года и тогда я устрою немцам веселую жизнь: взорву их посольство, или возьму миномет и пойду их просто убивать». Очень он был зол на немцев. Я ответил ему на это: «Делай, что хочешь, только сначала дай мне возможность тебя освободить». Последние фразы оба успели произнести на иврите, до того, как свидание было прекращено.

Из Германии Лапид полетел в Америку, а когда вернулся в Израиль, тут же начал заниматься освобождением Куши: обращался в разные ведомства, вел переговоры с адвокатами, готовил бумаги. Тогда он не очень понимал, что надо делать - работал по наитию, ведь это был первый заграничный случай в его практике. Во второй раз он отправился в Германию  письмом-ходатайством, переведенном на немецкий: Херут гарантировал успешную реабилитацию заключенного Куши Римона в израильском киббуце, где для этого созданы все необходимые условия.

Он добился встречи с судьями, и когда ехал на эту встречу, представления не имел, что им скажет. Но, по-видимому, сказал то, что нужно - бывают у него такие озарения в критический момент. Херут начал с того, что рассказал судьям о встрече с Римоном, которого обнаружил в состоянии крайнего отчаяния и озлобленности. «Если вы не дадите Куши сейчас шанса, он будет потерян для общества навсегда и, выйдя через два года, начнет мстить обществу за то, что с ним произошло». Херуту пришлось убеждать их в  своей правоте в течение целого часа! Потом они заговорили между собой по-немецки. Херут спросил: «Так вы освободите Куши?»- «Об этом говорить еще рано. Окончательное решение будет принимать Верховный суд», - ответили ему. - «Завтра я возвращаюсь домой, что мне сказать его близким?», - не сдавался упрямый киббуцник. - «Я думаю, что ты должен настраивать их на лучший исход, - сказал один из судей. - Мы передадим свои рекомендации в Высший суд. Надеюсь, что к ним прислушаются".

Прошел месяц. Херут с женой гостил в Иерусалиме у своих друзей. В шесть утра в доме раздался звонок. Как Лапида  там разыскали журналисты из «Едиот Ахронот» - один бог знает. - «Ты знаешь, что Куши Римон в Израиле?»-«Не знал. Но теперь знаю». - «Как тебе удалось его освободить?» - И начались бесконечные интервью. Радио, газеты, телевидение... все стояли к Херуту в очереди, чтобы получить этот скуп.

Этому предшествовали такие события. После того, как Верховный суд утвердил решение об освобождении Куши, полицейские доставили его в наручниках в аэропорт во Франкфурте, посадили на самолет и отправили домой. Прилетев в Израиль ночью 1 августа 1981 года, Куши взял такси и поехал в Рамат-Ган, к своему другу. Когда тот его увидел, подумал, что ему это снится: "Куши - и в Израиле? Такого быть не может!" Это было 1 августа 1981 года.

Вскоре после освобождения Куши сказал Лапиду: «После того, что ты сделал, Херут, к тебе повалит народ со всего мира". Так оно и вышло.

Куши впоследствии не раз предлагал Херуту свою помощь в освобождении других израильтян, угодивших в тюрьму, но это было невозможно. У них были разные методы. Лапид действовал через посольства, адвокатскую и судейскую службы, а у Куши в крови были погони и схватки. Для него путь Херута слишком долог. Он предпочтет освободить заключенного сам. Херут считает, что у этого парня золотое сердце, и внутри он большой ребенок.

Однажды в Южной Америке

Однажды Лапиду удалось создать прецедент - вытащить арестанта из такой тюрьмы, откуда до окончания срока не выходил ни один узник. Это происходило в одной из стран Латинской Америки. А началось все с того, что к Херуту обратились родственники молодого израильтянина, который после армии уехал туда и остался, женившись на местной девушке из известной семьи. Е отец был  писателем, тетя - министром юстиции, чья роль в этой тяжелой истории оказалась не последней.

В отличие от адвоката, Херут - человек с железными принципами. Он сам решает, кому помогать, а кому нет. Он никогда не станет вызволять из острога убийц, насильников, наркодельцов и растлителей детей. И когда Херуту сказали, что этот парень обвинен в домогательствах по отношению к своей двухлетней дочери, он сразу заявил его родственникам: «Вы зря потратили свое время, чтобы приехать ко мне. Я ему помогать не буду». - «Но он этого не делал! Его оклеветала жена, которой он не хотел давать развод. Точно так же она поступила и со своим первым мужем, огульно обвинив того в гомосексуализме и добившись подобным образом развода. Едва она засадила за решетку нашего родственника, как тут же вышла замуж в третий раз». Лапид ничего им на это не ответил. Потом к нему пришли друзья этого парня, с которыми он служил в боевых частях в Ливане, и заявили, что ручаются головой: он не мог совершить подобного! В конце концов Лапид решился и я сказал родственникам арестанта: "Хорошо. Я поеду и поговорю с ним. Но если почувствую, что он врет, помогать ему не стану».

Лапид отправился на край света и добился свидания с заключенным израильтянином. «Только не пытайся мне врать, - жестка сказал он ему. - У меня к тебе всего один вопрос: ты это сделал или нет?». - «Если я сделал это по отношению к своей дочери, то тогда и ты сделал это по отношению к своей дочери. Разве ты не купал ее в детстве? Не менял ей памперсы?» - Его ответ Лапиду понравился. Но он ответил парню: «И все же я на свободе, а ты почему-то в тюрьме. Почему?» И тут он в подробностях поведал Херуту историю о том, как бывшая жена, не добившаяся от него согласия на развод, фабриковала это дело, подкупив видных психологов и социальных работников. Как ее тетя, министр юстиции, во время суда, который длился четыре месяца, беспрестанно звонила судьям, интересуясь этим делом и оказывая на них давление. «Хорошо, - сказал Лапид. - Я тебе верю. Как мне тебя отсюда вытащить? Кто уполномочен принять такое решение?» - «Только президент этой страны», - ответил мне он.

Лапид понимал: чтобы назначить встречу с президентом - на это могут уйти месяцы, а у него оставалось всего три дня до возвращения в Израиль. Что делать. Херут отправился в местную еврейскую общину, рассказал им всю эту историю и попросил содействия. Они тут же сели на телефоны, стали посылать куда-то факсы. Назавтра в 11.30 Лапид встретился в президентом. Вместе с ним пошли еще семь человек из еврейской общины, которым просто захотелось увидеть президента живьем. По дороге они спрашивали Лапида: "Что ты скажешь президенту?" - "Пока не знаю", - отвечал он, и это была чистая правда. «Ты что, не готовился к встрече?» - продолжали допытываться они. - «Нет. Я посмотрю ему в глаза, пойму, что он за человек, и тогда найду что сказать».

И вот что Лапид сказал президенту во время встречи: «Я езжу по миру два десятка лет и еще ни разу не встретил в тюрьмах заключенного, который был бы осужден незаслуженно. Такого человека я встретил впервые вчера. Здесь. В местной тюрьме. Возможно, произошла досадная ошибка - такое бывает, но я уверен, что он не виноват. По мне лучше пусть десять виноватых будут гулять на воле, чем один невинный будет гнить в тюрьме. Выпустите этого парня, я за него ручаюсь". И Лапид рассказал ему всю эту историю. Президент тут же вызвал министра юстиции и поручил ей пересмотр дела. Через восемь месяцев, после второго суда, парню сообщили, что он не виновен, и его дело закрыто.

Далеко не все получается у Лапида как по мановению волшебной палочки. Однажды он вытаскивал из тайландской тюрьмы молодого израильтянина, который угодил туда за два грамма героина, которые купил у торговца для себя. В Тайланде законы суровые: если иностранец попался с наркотиками, его даже слушать не будут: никаких освобождений под залог и прочих демократических послаблений. Он на месте может заработать 50 лет тюрьмы. Вытаскивал из острога Херут рисковал при этом собственной свободой, и дал себе зарок: все, что угодно, только не такой ценой. У него самого четверо детей...

*Моше Даян - известный израильский полководец

Еврейский Индиана Джонс

Индиана Джонс оказался маленьким и лысым, зато - настоящим, американским, в широкополой шляпе и очаровательной улыбкой, которая вполне могла бы затмить экранную - Гаррисона Форда. Марку за шестьдесят. И он объехал много стран. Даже забирался в джунгли Гватемалы. Ну что он забыл в наших Палестинах? Махать кайлом под палящим солнцем за свои кровные три тысячи долларов? Раскапывать прошлое страны, гражданином которой ты никогда не был? Понять это невозможно. Можно лишь почувствовать. Да и то, если ты из такого же рода-племени одержимых добровольцев, прибывающих в Израиль на раскопки в надежде открыть (а точнее будет сказать – отрыть) еще одну тайну прошлого.

Инженер Марк Барабаш эмигрировал из Одессы на Запад в 1977. Первые 17 лет прожил в Канаде, затем переехал в США, где живет до сих пор, работая в вагоностроительной промышленности. А поскольку в Америке нет собственных компаний, занимающихся выпуском вагонов, Марк участвует в проектах, связанных с другими странами, где есть такие производства – Италией, Чехией, Японией… За последние четыре года ему приходилось летать в страну восходящего солнца не менее 25 раз. Что же касается увлечений, то это, прежде всего, история, а точнее, библейская история.

Роман с Израилем начался у Марка с подписки на специализированный археологический журнал, в котором он увидел объявление о том, что на раскопки в Кейсарию требуются добровольцы. Он взял на работе отпуск и поехал в Израиль на раскопки. Решил: «Не понравится – уеду». Провел в Кейсарии две недели - понравилось. С 2002-го Марк начал ездить в Бейт-Сайду *. («Говорят, здесь Иисус ходил по воде, я тоже пробовал, но у меня не получилось»). Он провел на археологических раскопках в Бейт-Сайде несколько отпусков, о чем не жалел. При том, что  приходилось копать даже во время Второй Ливанской войны, когда над головой Марка летали ракеты.

Как это было?  Он прилетел в Израиль летом 2006-го, буквально за два дня до начала войны, и сразу поехал на север. А потом вдруг началось… Не то, чтобы Марк был из пугливых, но под обстрелом ему бывать еще не приходилось... К тому же из Америки без конца звонила жена, требовала, чтобы возвращался домой,  но он об этом даже не помышлял. В первые дни войны в киббуц Гиносар прибыло очень много людей с севера. Когда две ракеты упали в районе Тверии (с гордостью: «Я видел это своими глазами!»), через три часа киббуц опустел. С раскопок тоже половина людей сразу уехали. А Марк остался и продолжал копать. В тот же день, точнее, ночь, когда упали ракеты в районе Тверии, его подбросило на кровати: раздался жуткий грохот, земля содрогнулась. Наутро Марк узнал причину: израильская армия разбомбила неподалеку от границы склад с боеприпасами. А тогда, ночью, вернувшись в постель, он не без иронии подумал: «А, может, жена все-таки права, и я полный идиот, что здесь остался?». Но так или иначе, Марк продолжал копать, а директор раскопок между делом инструктировал добровольных помощников: «Когда упадет ракета, не стойте и не смотрите на нее, а сразу падайте лицом в землю, чтобы вас не посекло: ракеты начинены железными шариками и гвоздями». Позднее Марк думал: а что если бы в Израиле из-за войны закрыли аэропорт? Пришлось бы добираться в Америку окольными путями, что заняло бы месяца два, зато сколько бы еще посмотрел всего по дороге! Главное, что Марк тогда понял - что я не очень испугался!

…После Бейт-Сайды Марк копал в районе побережья Дор, где когда-то находился древний финикийский порт. Затем  отправился на раскопки в Рамат-Рахель. Там  тоже было очень интересно, только по утрам собачий холод…Все же горы, Иерусалим…

По Израилю Марк напутешествовался еще до увлечения раскопками.  Не без помощи приятеля-израильтянина, с которым когда-то учился в первом классе в Одессе. Тот подшучивал над ним: «Платишь тысячи долларов за то, чтобы бесплатно махать киркой на жаре. Давай я тебе устрою раскопки за полцены около своего дома!».

Теперь о том, что за народ приезжает на раскопки в Израиль и как все происходит. Начинается все с того, что какой-нибудь профессор, группа ученых, университет, или несколько университетов проявляют интерес к определенному историческому периоду, связанному с землей обетованной. Они обращаются к израильскому правительству за разрешением на произведение раскопок в Израиле и, получив лицензию, набирают для работ студентов и добровольцев. Такие, как Марк, обычно составляют от десяти до пятнадцати процентов участников раскопок. Разница лишь в том, что для студентов – это учеба, практика, а для добровольцев – сплошное удовольствие.

Прожив в Одессе 32 года, из которых, как утверждает Марк, он большую часть времени провалялся на пляже, мой герой решил: хватит бедельничать, настало время копать! Единственное неудобство: во время собственного отпуска приходится  вставать в полпятого утра, ведь раскопки начинаются в полшестого. До девяти все без перерыва зарываются в землю, после чего следует короткий перерыв на завтрак и - снова работа до половины первого. Потом добровольцы собирают инструмент и отмывают в воде свои находки. Так что рабочий день на раскопках длится не менее шести-семи часов, а на досуге профессора читают гостям из других стран интересные лекции. Марк запомнил, как один лектор пытался убедить аудиторию в том, что Давида и Соломона на самом деле не было, во всяком случае, в таком масштабе, как это принято считать: то есть, никаких дворцов – максимум, маленькие дворики. Два других профессора, придерживающиеся противоположного мнения, в знак протеста молча поднялись и вышли…

За годы добровольных раскопок Марку удавалось найти черепки, вазочки, монетки. Иногда - кости. Однажды он наткнулся на  железный гвоздик, которому две тысячи лет, и был от этого в полном восторге. В Рамат-Рахель добровольные помощники, в числе которых был и мой герой, наткнулись на золотые сережки, которым примерно две тысячи лет, и откопали древнюю стену - неопровержимое свидетельство персидского присутствия в здешних палестинах, как утверждали археологи. «Посмотрим, что они скажут потом», - посмеивается про себя Марк, припоминая как однажды они обнаружили в Бейт-Сайде круглый каменный диск с отверстием в центре и все очень радовались по поводу того, что им попался древний якорь. А когда я приехал в Бейт-Сайду через год, археологи уже говорили, что то был не якорь, а просто камень с дыркой, образовавшейся естественным образом.

На раскопках немало христиан - эти начинают трапезу с молитвы. В Бейт-Сайде  среди добровольцев оказался священник из Греции, а в Рамат-Рахели – раввин и 75-летняя профессорша из Охайо, которой доверяли легкую работу - промывку находок. Марка впечатлила встреча с двумя американскими профессорами, которым  было далеко за 70: один, автор нескольких исследований о Всемирном потопе, считался специалистом по Ветхому Завету, второй – по Новому Завету. Оба трудились на раскопках в Израиле две недели, откуда прямиком отправились в Африку – заниматься миссионерской работой. Марку понравилось с ними беседовать («Я люблю общаться с теми, кто знает больше меня»). В довершение всего, он получил от этих профессоров личное приглашение поехать в следующем году на раскопки в Иорданию, и решил, что половину очередного следующего отпуска будет копать в Израиле, половину – в Иордании.

Теперь о том, как жена Марка относится к тому, что каждый отпуск он проводит на раскопках. («Она счастлива. Только говорит: «Почему на две недели, а не на два года?», - посмеивается Марк).

Археологи не раз предлагали Марку: «Возьми черепок на память. Их тут тысячи, все равно лишнее выбрасываем». Он отказывался. И вот почему. Археологи, допустим, разрешили, но ведь пограничники об этом не знают! Тратить время на объяснения - что и как… Да и вообще Марк получает большее удовольствие от самого процесса раскопок, чем от черепков в качестве «трофеев». Тем более, что их можно купить в любой антикварной лавке за смешные деньги.

На раскопки Марк едет  с одним рюкзаком, чем однажды очень насторожил службу безопасности в аэропорту Бен-Гурион: «Вы были две недели в Израиле. А где ваш багаж?» Когда же Марк объяснил, что провел две недели в Бейт-Цайде, все вопросы сразу отпали. А что ему сюда везти? Кирки добровольцам  выдают на раскопках. Можно взять даже две, если ты способен долбить землю сразу двумя руками. Ну, а ему и одной кирки хватает. Иногда выдают и перчатки. А ботинки, в которых Марк работает на раскопках, он хранит у своего друга-одноклассника в Израиле, о котором уже упоминалось выше.

Итак, он живет ив Америке, работаеет в Японии, а в Израиле копает. Кстати, настоящее имя Марка - Мерон. И фамилия у него библейская. В переводе с арамейского означает: «сын сына Аша», то есть потомок предводителя одиннадцатого колена израилева. Когда Марк начинает объяснять жене, какую честь оказал ей, дав свою фамилию, она не выдерживает и выбегает из дома.

Сын Марка, Эрнст Барбараш – голливудский режиссер и продюсер. И отцу всегда больше нравились такие независимые и самостоятельные люди, как его сын. («Я люблю помогать людям, которые больше надеются на себя, чем на других. То есть стараюсь следовать притче: «Если ты станешь ловить рыбу для голодного, то накормишь его на один день, если научишь его ловить рыбу – накормишь его на всю жизнь».)

…До того, как мой герой увлекся раскопками, он немало путешествовал по миру. Самой экзотичной была поездка в джунгли Гватемалы в составе группы из пяти человек. Там была масса приключений. Например, однажды Марк умудрился разбить палатку на тропе, по которой стадо буйволов шло на водопой. («Буйволы большие, а я маленький, так что им было очень легко меня не заметить, - смеясь, вспоминает он эту историю.  - Слава Богу, наши проводники, курившие травку, еще не совсем от нее одурели и вовремя меня спасли…»)

Еще они ловили в джунглях игуану. Дело было так. Путешественники плыли по узкой реке, окруженной красивыми высокими деревьями. Марк заметил, что на многих сидят огромные игуаны и в шутку спросил проводника-солдата («Оказывается, там была гражданская война, а я, собираясь в Гватемалу, как-то не обратил на это внимания»): «Вы ЭТО тоже кушаете?» Тот ответил: «Да. Хочешь попробовать?» - «Конечно!». – «Хорошо, сейчас будем ловить». Солдат объяснил, что игуана, падая в воду, почему-то бежит назад к дереву по окружности, и поэтому все  должны образовать полукруг и быстро хватать ее за спину. «Сейчас я ударю по дереву палкой, а вы, смотрите, не промахнитесь, хватайте только за спину, потому что если промахнетесь и попадете на острые зазубрины хвоста, вам отрежет руку». При этих словах Марк тут же покинул полукруг со словами: «Я всю жизнь прожил в городе, никогда не ловил игуан, а ты хочешь, чтобы я с первого раза схватил ее за спину и не промахнулся?»

Впрочем, игуану Марк все же попробовал. Члены группы поймали ее вчетвером, без него. Мясо оказалось вкусным и нежным, похожим на кроличье.  Только вернувшись домой, он понял, насколько в Гватемале на самом деле было опасно.

Самой большой авантюрой в своей жизни Марк считает свою женитьбу на девочке из своей школы. Они вместе уже более сорока лет («Эта девочка обещала мне когда-то приданое. До сих пор жду. Караван-сарай открыт, верблюды еще идут, просто заблудились, как Моисей в пустыне»).

Марк очень любит японцев и готов рассказывать о них часами. При том, что те считают, будто Япония и все, что в ней есть, не имеют равных. Они постоянно спрашивают своего американского коллегу: «Марк-сан, почему ты все время едешь копать в Израиль? Почему не копаешь в Японии? У нас тут самые лучшие древности!». А еще они всякий раз переводят разговор на другое, когда Марк просит их сводить его на чайную церемонию к настоящей гейше. Наверное, считают, что он, как представитель другой культуры, для этого еще не созрел и будет вести себя как дикарь.

И что же дальше? Что он собирается делать в ближайшие годы? «Пока ноги носят, буду ездить на раскопки. Хочу откопать доказательства существования царя Давида и царя Соломона. Может, тогда успокоюсь. Но, скорее всего, не успокоюсь и буду продолжать копать».

*Бейт-Сайда - Вифсаида – историческое место в Израиле, где много лет проводятся археологические раскопки

Карлсон здесь больше не живет…

Если бы у каждого из нас в детстве был свой Карлсон, насколько беспечальнее была бы наша последуюшая взрослая жизнь...

Ну вот дочь и решила наконец познакомить меня со своим Карлсоном. Знала я о нем совсем немного: живет на крыше, фотографирует бездомных кошек и учится у дочери русскому языку. Учитель из нее, надо сказать, был еще тот. Первые слова, которые после приветствия обрушил на меня обученный русскому и страшно гордящийся этим Карлсон, были детскими ругательствами: "какашка, жиртрест, жадина-говядина соленый огурец". Я покосилась на дочь, она шкодливо опустила глаза. А Карлсон между тем уже носился по всей крыше, излучая бешеную энергию и улыбаясь во все фарфоровые зубы. Вот он присел на краешек стула и из электрооргана полились знакомые звуки: «Эх, дороги…» Вот он притормозил у принтера и вытащил собственноручно изготовленную визитку с вензелечками. Это был человек без возраста - маленького роста, с выдающимся животиком, круглой лысиной, обрамленной седыми кудряшками и с ослепительной улыбкой Фернанделя на лице.

Вообще-то моя дочь была не первой воспитанницей Моше Раза - известного израильского педагога и фотографа богемы. Человек одинокий, не имевший ни жены, ни детей, Моше всей душой привязался к русским репатриантам и опекал их не потому, что тогда-так-делали-все. На самом деле он становился как бы еще одним членом их семьи, без которого не обходилось ни одно семейное событие – будь то ремонт квартиры, праздник, или чей-то день рождения.

Настоящий Карлсон, он отличался детской безалаберностью, всегда и везде опаздывал. Привычная картина: люди давно сидят за столом, но к трапезе не приступают – ждут Моше. И когда кипение достигает крайней точки, на пороге возникает опоздальщик – с ослепительной улыбкой и неизменным фокусом: откуда-то из воздуха сам по себе возникает цветок, из кармана Моше стремительно прыгает ему на плечо мышка, свернутая из носового платка. Или – движением фокусника извлечет откуда-то дудку, или губную гармошку и сыграет марш.
Первой – и главной – приемной семьей Моше была семья Цинман, репатриировавшаяся в 1980-м году из Питера. Когда Лена Цинман пришла в гости к Моше в первый раз – а жил он тогда в Бавли, в старом закопченном арабском домишке, она была поражена контрастом: роскошные виллы-терема, а напротив – кривая улочка обветшалых домиков-уродцев. Моше, заметив реакцию Лены, улыбнулся своей неизменной улыбкой и выдал:

- Представляешь, как он (адвокат, живущий в вилле напротив) мне завидует? Посмотри, какой вид открывается из моего окна на его виллу. А что видит из своего окна он? Мой старый и неказистый домик.

Потом Лена вышла замуж за Бернарда, у них родилась дочь Дана – для нее первой Моше и стал настоящим Карлсоном.

Моше к тому времени уже перебрался жить на крышу в центре Тель-авива. И вот на этой самой крыше и росла Дана, а затем и моя дочь. С шестилетней Даной Моше вместе записался в секцию, где обучали кататься на роликах, и потешал детвору своей неуклюжестью и падениями на ровном месте. Когда же она стала постарше, научил ее играть на флейте, выписывал специально для нее разные журналы, в том числе - «Natural geografik», чтобы приобщить к чтению. Моше был в курсе всех ее школьных дел, первым узнавал ее отметки, а если родители Даны просили Моше написать на иврите записку для школьного учителя, он писал ее непременно в стихах.

Племянницу Лены Цинман, девочку очень стеснительную (по причине возрастных прыщиков) и неуверенную в себе, Моше совершенно искренне называл красивой и не упускал возможности всячески поддержать, восхищаясь ее рисунками или музыкальным слухом.

Моей дочери, которая изводила нас с мужем своим немузыкальным пением, он купил гитару, уверяя ее, что она невероятно способна к музыке, и сегодня дочь неплохо поет, аккомпанируя себе сама. Он же пробудил в ней желание изучать языки – и произошло это благодаря испанским, итальянским и ирландским песням, которые они распевали дуэтом, сидя у него на крыше. Первые уроки фотографии – вместе с первым в ее жизни фотоаппаратом - дочь получила опять-таки от Моше. И за компьютер впервые села на его крыше. И на первый в ее жизни концерт фламенко они отправились вместе: Моше приехал за ней на своем неизменном «тус-тусе», но зато в клубном пиджаке.

…Поначалу, до того как Моше пересел на «тус-тус», у него была очень старая машина, но зато американская, собственноручно усовершенствованная им а, главное, огромная.

- Когда я сажусь в нее, то чувствую себя настоящим мафиози, - посмеивался Моше.

Рожденный в Иерусалиме –в ортодоксальной семье выходцев из Йемена, перебравшись в Тель-Авив, он практически не выезжал за его пределы. Моше был пленен этим городом, живущим в режиме «нон-стоп» и идеально подходившим ему по темпераменту. Его обожала местная богема: Моше снимал всех «звезд». В 1970-е годы певицы и актрисы говорили друг другу: «Если хочешь выглядеть на афише или пластинке красивой – снимайся только у Моше Раза».

Однажды на Моше свалились огромные деньги: компенсация, которую ему удалось высудить для себя и других у подрядчиков, собиравшихся потеснить владельцев кособоких домишек и построить на их месте виллы. Денег на адвокатов у бедняков не было, но Моше объединил соседей и они победили в этой неравной схватке, причем, безо всяких адвокатов – дело было шумным. Полученную компенсацию Моше спустил в рекордно короткие сроки – приобрел неустроенную старую крышу, но зато в центре Тель-Авива, остальное потратил на «игрушки». Нормального пола на его крыше не было, зато была ванна-джакузи и регулируемая с помощью пульта чудо-кровать, в которой он любил работать, пристроив на коленях портативный компьютер.

Когда деньги иссякли, а банковский минус неприлично увеличился, Моше продал свою дорогую крышу в центре Тель-Авива и купил себе другую крышу – подешевле, в Яд Элиягу, чтобы на полученную разницу продолжать покупать себе игрушки. Именно в ту пору – в середине 1990-х - он приобрел белое электронное пианино и начал брать уроки. Учительница поначалу сомневалась в том, что ее великовозрастный ученик сможет играть гаммы своими короткими и толстыми, как сардельки, пальцами, однако тот проявил редкостное усердие и играл часами, переключая издаваемые инструментом звуки на наушники, чтобы не мешать соседям. Играл все, что угодно – русские романсы, ирландские народные мотивы, испанскую «Палому».

Походы Моше в магазин – это отдельная история. Если он отправлялся туда за какой-либо мелочью, ее-то как раз он купил забывал, зато являлся домой обвешанный пакетами с вещами, о существовании которых еще полчаса назад даже не подозревал. Его дом загромождался всяческими новинками с потрясающей скоростью, когда же ему становилось трудно передвигаться по квартире из-за обилия вещей, он начинал раздавать их своим друзьям, соседям, репатриантам и случайным знакомым. Во многих израильских домах до сих пор живут вещи «от Моше» - мебель, посуда и другая всячина.

Моше обладал потрясающей способностью располагать к себе людей. Он мог заговорить на улице, или в магазине с любым встречным и с первой минуты покорить его своим обаянием и непосредственностью. Однако, если Моше становился свидетелем вопиющей несправедливости, не было воина беспощаднее его. Когда он узнал, что в аэропорту задержали и не пускают в Израиль супругов-репатриантов, потерявших в дороге какой-то документ, он мигом примчался в «Бен-Гурион» и заявил чиновнику, что прикует себя здесь цепями и пусть все видят, что Израиль из демократической страны начал превращаться в тюрьму. Во взоре Моше было столько решимости, что чиновники отступили и оставили репатриантов в покое.

В гневе Моше бывал страшен. Если он сопровождал репатрианта в какое-либо чиновное ведомство, где служащий игнорировал просителя, не поднимая глаз от своих бумаг, Моше мог сбросить их сто стола на пол со словами: «Перед тобой – живые люди, и никто не давал тебе права над ними издеваться».

Кстати о непримиримости. В течение двадцати лет Моше не виделся со своим старшим братом, живя с ним в одной стране. Причиной распри была старинная Тора, которую семья вывезла еще из Йемена. Мать перед смертью завещала братьям: все наследство поделить поровну. Так они и сделали. Но как поделить книгу? Моше считал, что Тору надо подарить йеменской синагоге, чтобы там помолились за покойную мать. Брат же, напротив, утверждал, что семейную реликвию следует оставить дома. Этого оказалось достаточно, чтобы связь между братьями прервалась на два десятка лет.

…Чем Моше только не занимался в жизни! Был проводником еврейских отрядов по иерусалимским лесам во время Войны за Независимость. Тогда же получил первое ранение – в неполные 17 лет. Потом подался в верхолазы: протягивая телефонные провода, взбирался на столбы с ловкостью обезьяны безо всяких «кошек» и даже выпивал на спор на самой верхотуре бутылку пива, удерживаясь на столбе без помощи рук (сохранились фотографии, подтверждающие эти безумные пари). А еще Моше учился – причем, в любом возрасте и буквально всему. Философия, психология, педагогика, языки, искусство фламенко, русские романсы, иландский этнос, индийская музыка.

В 1985-м Моше в числе первых в Израиле приобрел «Макинтош». Ему говорили: «Изучать компьютеры, когда тебе уже под 60? Это же бред!», на что он отвечал со своей неизменной улыбкой: «А почему бы и нет?». Вскоре Моше освоил «Макинтош» настолько, что стал учить других и был избран председателем общества «Еда» («Знание»), объединившего местных макинтошников. Тогда же у него на крыше появился и большой лазерный принтер стоимостью 10 тысяч долларов, который в те времена могли себе позволить только солидные фирмы. За пять лет до появления Интернета Моше придумал виртуальный компьютерный университет, написал проект и начал пробивать его через всевозможные инстанции, умудрившись даже попасть на прием к тогдашнему премьер-министру Шимону Пересу, который удостоил его беседы, прочие же чиновники в своих ответах написали: «Для реализации вашей идеи у нас нет технических средств».

Чем бы Моше ни увлекался, его увлечение никогда не было поверхностным. Например, когда он решил изучать русский язык, в его доме появилось столько учебников, самоучителей, словарей и сборников стихов на русском, что для этого понадобился не один шкаф, а так же - несколько полок для дисков и кассет с русскими пенсями и романсами. Зато спустя полгода, поймав на улице репатрианта, Моше принимался экзаменовать его на знание русского языка: «Ты знаешь, как просклонять слово «ворота»?», а в застолье у своих русских друзей читал стихи Пушкина и Мандельштама на языке оригинала.

Опекая своих друзей-репатриантов, Моше никак не мог взять в толк, почему они – даже когда это не получается - во что бы то ни стало предпочитают заниматься в Израиле тем же, чем они занимались в стране исхода. Он был убежден, что человек сам должен создавать себе рабочее место. «Представь, что у тебя есть миллион и теперь тебе не надо каждое утро просыпаться с мыслями о хлебе насущном, - говорил Моше кому-нибудь из новоприбывших. - А теперь, когда ты свободен от всего, задай себе вопрос: чем бы ты хотел заниматься? По-прежнему сидеть в какой-нибудь лаборатории, или выступать на сцене? Когда ты по-настоящему поймешь, в чем твоя мечта – ты обязательно ее добьешься». Кстати, сам он именно так всегда и поступал. Например, когда Моше увлекся портретной фотографией, через его студию прошли все израильские «звезды». Когда же ему пришла в голову идея, что с помощью фотографии можно поднять учебный процесс на качественно иной уровень (например, на уроках биологии снимать растение во всех его стадиях роста), он убедил в ее целесообразности министра просвещения, и специально для Моше в министерстве создали должность всеизраильского инспектора именно в этой области, с которой он впоследствии и вышел на пенсию.

Впрочем, классического пенсионера из Моше не вышло. Теперь у него высвободилось время для самообразования, которым он занимался сневероятным энтузиазмом, записываясь на многочисленные курсы в университете, музыки, и многого другого.

- Кто ты? Чем занимаешься? – спрашивал его очередной знакомец. - Я? – переспрашивал Моше, ослепительно улыбаясь. – О, я «АХАМ» («алеф, хет, мэм»). - Собеседник расшифровывал аббревиатуру по-своему: - А, понятно, «иш хашув меод» (ВИП, особо важная персона)?– Нет, - посмеивался довольный своей шуткой Моше, - «Асе Хаим Мишугаим» (веду сумасшедшую жизнь, живу как хочу).

…За два месяца до того, как он попал в больницу, Моше еще бегал во дворе наперегонки с моим внуком (дочь хотела, чтобы и у него в детстве был свой Карлсон, и часто водила маленького сына к Моше на его очередную крышу).

Выйдя из больницы, он тут же купил себе мотороллер, хотя был уже очень слаб. Его русские друзья уверяли, что при теперешнем состоянии ездить на мотороллере – затея опасная, а Моше сразу из магазина покатил на нем к их дому, позвонил снизу с мобильного телефона и попросил выглянуть в окно, после чего проделал по двору два победных круга со включенными фарами.

На дне рождения Сарины – тети Лены Цинман – Моше идти уже не мог (это было первое за 22 года семейное торжество, которое проходило без его участия), однако, обложенный подушками, лежа в кровати, выпускал на своем «макинтоше» смешные лозунги и подравления для именинницы. В приемный покой больницы он согласился поехать только, когда закончил эту работу. Но у него было еще много дел, которые он собирался завершить после выхода из больницы – фотоальбом о бездомных кошках, философская притча в форме переписки двух сестер и что-то еще.

Дети, с которыми Моше дружил, и в том числе – моя дочь, навещали его в больнице, и он, уже с трудом говоривший, по-прежнему пытался рассмешить их, рассказывая всякие анекдоты и небылицы.

За несколько дней до смерти Моше сказал:

- Я такой самостоятельный, что, наверное, даже в могилу пойду своими ногами. – И добавил. – Положите со мной рядом русский словарь, думаю, что он мне и «там» понадобится.

«Наш любимый Моше Раз – воспитатель, художник, человек, любящий жизнь и радующий сердца людей, ушел», - такое объявление дали русские друзья Моше в газете «Едиот Ахронот». «Макинтошники» тоже почтили на своем сайте память Моше Раза, поместив рисунок компьютера с поминальной свечой и воспоминания о нем. «Однажды на собрании макинтошников я, наконец, увидела Моше Раза, о котором по Тель-Авиву ходило столько легенд, - писала одна девушка, - в перерыве между заседаниями мы разговорились и неожиданно выяснилось, что оба – поклонники ирландской музыки. Стали вспоминать какую-то мелодию, и вдруг Моше вытащил из кармана курточки дудочку и стал ее наигрывать. Как вы думаете, это обычная ситуация? Мне кажется, она многое говорит о Моше. Он был уникальным человеком – во всяком случае, я таких людей в своей жизни еще не встречала».

…Хоронили мы его на кладбище ха-Яркон. Народу пришло довольно много, причем, самого неожиданного – танцовщица фламенко, хозяин фотомагазина, где Моше проявлял пленки… На земляной холмик, покрытый цветами, уже легли букеты цветов, ушел равин, читавший молитву, а люди все не расходились. И тогда Дана, давно превратившаяся из маленькой и не уверенной в себе девочки в красивую стройную девушку, вытащила из кармана флейту и начала играть своему учителю мелодию, которой он ее когда-то научил. Услышал ли Моше ее там - на небесах?

«Уж если есть дерьмо, то золотой ложкой…»

...Давно собираюсь купить себе ролики, а пока суть да дело, езжу в парк «Яркон» поглазеть на других роликоманов. Главная достопримечательность местного катка — Дадэ. Ему явно за 50, но его грации и вдохновению (я уже не говорю о кульбитах) могли бы позавидовать солисты «Лебединого озера». Это настоящий роликовый балет. Не так давно Дадэ сменил партнершу. Первая была выше его на голову и слегка тяжеловата, зато вторая в самый раз — маленькая, легкая, быстрая. Вот они проплывают по кругу, одновременно делая ласточку и держась за руки. Оба в наушниках, погружены в музыку, под которую, очевидно, и делают очередные па.

...О Дадэ я знаю совсем немного. Репатриант из Франции, долгое время работал во французском посольстве. Компьютерный ас.

Фото из альбома

Настоящая фамилия Дадэ не Этингер, а Ундергуст. Его отец - немецкий еврей, бежал от нацистов в Касабланку. Когда его стал одолевать страх, что гестапо достанет его и в Марокко, он пустился в бега и каким-то сложным путем добрался до Палестины. Его жена к тому времени носила в животе Дадэ. К мужу она уехать не смогла из-за того, что евреям запретили выезд из Марокко, вышла замуж во второй раз и родила еще троих сыновей. Семья жила в Марокко по-королевски: отчим - известный агроном — деньги, почет, уважение... А с родным отцом Дадэ никогда не встречался. Даже не предпринимал попыток его разыскать, зная, что тот живет в Израиле. («Зачем? Вырастил-то меня отчим, а отец для меня ассоциируется всего лишь с альбомной фотографией, которую мне показывала мать. Она утверждала, что я похож на него не только внешне, но и по характеру — такой же педантичный «йеки»*. Кстати, благодаря отцу я был чуть ли не единственным евреем-блондином в Марокко. Представляешь себе эту гремучую смесь — педантизм вкупе с марокканской вспыльчивостью и французской безалаберностью?»)

Для матери первенец был настоящим принцем, она исполняла любые прихоти Дадэ. Захотел мотоцикл — тут же его получает. Захотел учиться во Франции — не проблема!

В Париже Дадэ жил у тетки и учился в престижной школе.  Любознательный подросток все ловил на лету, учеба давалась ему легко, в том числе электроника. Благодаря увлечению мотоциклом его занесло к байкерам и Дадэ с жутким ревом раскатывал по парижским районам в черной разукрашенной куртке, вооруженный цепями, затевая драки в пабах. Прохожие боялись даже смотреть в сторону байкеров, не то что к нам приближаться. От всей этой жизни Дадэ, тем не менее, не стал наркоманом или преступником: просто примерил на себя образ байкера, понял, что — не его, и пошел в каскадеры.

Он снимался в разных фильмах, совершая опасные трюки: перелетал на мотоцикле через огонь, выпрыгивал на нем из окна, катапультировался из седла, в то время как его железный конь врезался в стену. Названий фильмов не запоминал, равно как и сюжетов. Каскадерам платили очень хорошо — вот что было для Дадэ тогда важно.

Танкист-доброволец

В 67-м семья решила репатриироваться в Израиль. По дороге заглянули в Марсель, оттуда в Париж и уговорили Дадэ ехать вместе с ними. Прибыли в Израиль ночью в октябре 1967 года, ночью. Таксист доставил их в Кармиэль. Утром, выглянув в окно, Дадэ увидел горы, чудную природу. После шумного Парижа это выглядело настоящей пасторалью.

Через три месяца его, совершенно не владеющего ивритом, призвали в армию и спросили через переводчика, в каких войсках он бы хотел служить. Дадэ, обожавший в детстве игрушечные танки, заявил: в танковые. Он и по сей день считает, что остается единственным в Израиле чудаком, который изъявил желание не в престижные ВВС или морские коммандос, а в танкисты. Однако из Дадэ получился отличный наводчик. И он еще во время армейской учебы получил звание сержанта только за то, что поразил сразу три мишени, находившиеся в полутора километрах от танка.

В Войну Судного дня Дадэ воевал на Голанах, трижды входил в Сирию – без визы и иностранного паспорта, на танке. («Только скажу я тебе, это не большое кайф. Кругом искореженный металл, трупы, зловоние... Всякая война ужасна, и когда я думаю о ней, у меня портится настроение. Я не верю в Бога, но есть нечто такое, благодаря чему я остался целым. И таких случаев в моей жизни было слишком много, чтобы считать их совпадением. Тогда, на Голанах, наша рота оказалась единственной, в которой никто не погиб. Мы входили в Сирию, делали свое дело и выходили, причем на танке не было ни одной царапины! То же и в Ливане. Близкие говорят, что меня берегут ангелы. Не знаю, не знаю, я, во всяком случае, ни одного ангела в своей жизни не встретил»).

Гимн женщинам

Дадэ считает, что гибкость и приспособляемость к любым невзгодам у негоот матери. Благодаря ей он умеет стряпать, шить, вязать и вышивать, но не только («Женщина устроена, в отличие от мужчин, так, что она умеет добиваться своей цели разными окольными путями. Она способна заставить мужчину прийти к какому-то решению так изящно, что тому покажется, будто принял его он сам, и никто больше. Эти ключи к любому человеку, под какой бы маской он ни скрывался, — у меня в руках. И все благодаря матери. Женщины более терпимы и гибки — и эти черты я тоже унаследовал от матери. Женщины более выносливы, более устойчивы к ударам судьбы. И это тоже я унаследовал от матери»)

Дадэ примерил на себя в Израиле множество профессий, побывал в разных социальных статусах - от уличного фокусника, изрыгающего огонь, до владельца собственного бизнеса, от простого малооплачиваемого работника небольшой фирмы до продюссера фильма, в производство которого вложены сотни тысяч долларов. Его жизнь напоминает вращающееся колесо — то он взмывает вверх, то опускается вниз. Дадэ зарабатывал кучу денег и враз их терял. Из владельца собственного ресторана превращался в безработного, получающего мизерное пособие и обремененного огромными долгами. Другие, угодив в подобную ситуацию, пускали себе пулю в лоб, но только не он. Например, один из его родственников, имея 300 тысяч ШЕКЕЛЕЙ долга, покончил с собой, а Дадэ , задолжавший банкам в свое время 350 тысяч ДОЛЛАРОВ, живу и даже умудрился покрыть этот долг»).

О спорт, ты  – жизнь!

Сколько он себя помнит - всегда занимался спортом. Мотоциклы, каратэ, плавание под парусом, виндсерфинг, погружение с аквалангом, горные лыжи — в Швейцарии у Дадэ есть избушка в горах, куда он ездит с женой, когда есть деньги. В свое время у него была даже собственная яхта, но на морские путешествия времени не хватало, а держать ее для того, чтобы пить кофе на палубе и плевать в воду, Дадэ было неинтересно, и он яхту продал. Единственное, чего избегает Дадэ - так это прыжков с парашютом и полетов на дельтаплане. Ему важно чувствовать под ногами землю или хотя бы водную гладь, а не проваливаться в пустоту.

Роликовый балет — одно из недавних увлечений. Едва Дадэ встал на ролики, сразу втянулся и, как в каждом деле, за которое когда-либо брался, решил достичь своей вершины. Он записал кассеты с выступлениями профессионалов, изучил технические приемы и попытался все это воспроизвести под музыку, обзаведясь плейером с хорошими дисками. Сначала катался один, позже появилась одна партнерша, потом другая. На каток Дадэ ходит три раза в неделю и катается не меньше трех часов.

«Уж если есть дерьмо, то золотой ложкой…»

Всю жизнь он плывет по течению. Куда-то да вынесет, к чему же сопротивляться, тратить напрасно силы, - считает Дадэ. Это как в море. Если вдруг поднялись волны, с ними нельзя бороться, а нужно попасть в их ритм и выбрать безопасное направление. Кстати, этот жизненный принцип дает неплохие результаты. («Если уж есть дерьмо, то золотой ложкой. Я не стал депутатом кнессета или богачом, но я удовлетворил свое любопытство во многих вещах, перепробовав, как уже говорил, уйму профессий. Я никогда не зубрил по учебникам, не повторял, как попугай, вслед за учителем, не черпал информацию о жизни с экрана телевизора. Я сам все, что мог, крутил, вертел и пробовал на вкус. У меня нет друзей в том смысле, какой на сей счет принят в Израиле. Мне неинтересны пустые споры о политике, мужицкие разговоры о бабах, любимой спортивной команде, деньгах и еде.»)

...Однажды Дадэ выступал в дельфинарии в роли подсадной утки, то была клоунада экстра-класса, он сам ее придумал. Когда партнер сбрасывал его, как «человека из публики», с вышки в воду, Дадэ тут же подключался к спрятанному на дне кислородному баллону и сидел там до тех пор, пока с публикой не начиналась истерика.

Будучи владельцем популярного французского ресторана на протяжении двенадцати лет, Дадэ ушел из него в один день, оставив все брату, и принялся устанавливать электронные системы в разных фирмах, получая за это среднюю зарплату. Он всякий раз начинал с нуля и всегда оставался в выигрыше. И все как будто случайно — какой-то звонок, встреча, и понеслось...

Например, однажды Дадэ встретился с парнем, который оказался режиссером и увлек его идеей фильма. В тот период Дадэ работал во французском посольстве, обслуживая электронные системы, и одновременно содержал небольшое кафе — при том же посольстве. Не покидая основной работы, он согласился стать продюсером картины: деньги у него были, а недостающее (фильм стоил 800 тысяч долларов) взял в банке, оформив ссуду. Фильм провалился, потому что в то же самое время на экраны вышла картина про операцию в Энтеббе, которая выгребла всю кассу в израильских кинотеатрах. На Дадэ повисли огромные долги, но он тотчас нашел себе что-то еще, снова заработал деньги и рассчитался с кредиторами. Это был период его увлечения строительством —  Дадэ закончил курсы и стал руководителем проекта в одной фирме, возводящей пятиэтажные дома.

Потом опять случайная встреча с давним приятелем — и новая идея: привезти из Америки умнейшую систему, чтобы без всяких проводов, при помощи одного только пульта или мобильного телефона выполнять управлять домашними приборами. Например, ты едешь домой и хочешь, чтобы к твоему возвращению в бойлере согрелась вода, а белье было постирано. Набираешь на мобильнике определенную комбинацию и шлешь домой сигнал, запуская стирку и нагрев. Или, не вставая с кресла, нажимаешь кнопку, и на втором этаже гаснет свет, который ты забыл выключить. И так далее. Но в Израиле система «умный дом» не прижилась: люди посчитали, что для такой игрушки нужно быть по меньшей мере Биллом Гейтсом, очень уж все наворочено. Значит, опять куча денег потрачена Дадэ впустую, но он не считает очередную неудачу катастрофой. Для него это скорее сигнал — значит, пора затевать что-то новое.

В  жизни Дадэ уже не раз бывали периоды, когда он оставался гол как сокол, а потом снова становился богачом. Да и какая разница? Сколько шелковых рубашек можно надеть в течение дня и сколько золотых цепей навесить на себя? И куда все это денется после смерти? По мнению Дадэ, зависимость от мира вещей просто бессмысленна! «Я знаю, что всегда поднимусь со дна, и поднимусь высоко — чтобы снова упасть и снова подняться. Меня не покидает ощущение, что я еще только начинаю жить. Я ровесник государства и смотрю на него немного иначе, чем другие. Это прекрасное место, здесь есть все — горы, пустыня, море, сады, снега. Да, за все приходится платить. Ничто не падает с неба. Просто надо помнить о том, что колесо крутится, и если сегодня мы внизу, то завтра — взлетим. Главное — как ко всему этому относиться»).

...Дадэ пожал мне руку, легким жестом подхватил со скамейки сумку с роликами, и мы отправились на стоянку, каждый к своей машине. С места тронулись одновременно, но Дадэ резко нажал на газ и через мгновенье исчез — очевидно, напомнила о себе юность байкера, молодость каскадера.

*йеки - выходец из Германии (сленг)
*курс шекеля к доллару составляет соотношение

Альбом для самолетов

Куда деваются списанные самолеты? Ржавеют в ангарах? Идут на металлолом? Разбираются на запчасти? Дарятся детским паркам? Оказывается из них можно собрать неплохой альбом – наподобие марочного - и обмениваться редкими экземплярами с другими, одержимыми той же страстью коллекционерами. Только вот сам альбом, в отличие от марочного, на полку не положишь, а вот на небольшой аэродром – в самый раз!

Коллекцию из отлетавших свое самолетов уже более тридцати лет собирает бригадный генерал Яаков Тернер, человек в Израиле известный. Участник Шестидневной Войны и Войны Судного Дня, командир эскадрильи боевых самолетов, летного училища и базы ВВС «Хацерим» 32 года не снимал армейской формы, после чего надел форму полицейского, дослужившись до генерального инспектора полиции (кстати, именно его стараниями бывший министр внутренних дел Арье Дери угодил в свое время на скамью подсудимых), и в довершение всего был избран мэром Беэр-Шевы. Ныне 75-летний Яаков Тернер – президент израильской секции I.P.A. (международной ассоциации полицейских разных стран) и бессменный директор музея ВВС, расположенного в Хацерим, на юге страны.

Как Элиэзер Вайсман спас Якову Тренеру жизнь

Во время Войны за Освобождение Яаков Тернер был еще подростком и позднее президент страны Элиэзер Вейцман, он же – знаменитый летчик - станет с удовольствием рассказывать всем о том, как он в 1948-м году спас от гибели 13-летнего мальчика, будущего командира одной из своих лучших боевых эскадрилий.

А было это так. В 1948-м чешские самолеты "Авиа"S-199 типа «мессершмитта», наводившего на Европу ужас во время второй мировой войны, защищали молодое еврейское государство от нашествия арабских стран. Когда противник был в 32 километрах от Тель-Авива, его остановили четыре таких "мессершмитта", управляемые израильскими летчиками и добровольцами, прибывшими из Канады и Южно-африканской республики. В первый день два самолета получили повреждение, а на второй день Элиэзер Вейцман и доброволец Руби Фельдман разбомбили иракцев, пытавшихся заблокировать в районе Атлита единственную дорогу между севером и югом страны. Самолет Руби получил повреждение и упал неподалеку от Кфар Виткин. Поскольку на нем не было опознавательных знаков, киббуцники могли по ошибке застрелить пилота, приняв его за врага. Руби принялся кричать на идиш слова, которые знал с детства – «шабес!»*, «гефилте фиш!»*, чтобы в нем опознали своего. А Вейцман потом часто повторял, что он спас 13-летнего Тернера, который жил тогда в Кфар-Виткин - как раз в том районе, который собирались оккупировать иракцы.

Осколок от иракского снаряда упал во дворе, где жила семья Тернер, с тех пор Яаков с ним не расстается, держит на рабочем столе в качестве личного экспоната. Его кабинет и впрямь напоминает музей в миниатюре. Все пространство комнаты занимают модели старых самолетов, пожелтевшие от времени фотографии времен войны и мира с Египтом, на которых легко узнаваемые лица. Анвар Садат, Хусни Мубарак, Элиэзер Вейцман, а рядом – молодой Тернер в армейской форме с «крылышками».

Он не мечтал стать летчиком

Действительно, не мечтал. Потому что хотел стать учителем. Якову казалось, что эта профессия как раз для него. Большой запас терпения, которым должен обладать учитель, и увлечение историей. Впрочем, именно эта моя любовь к истории и привела в конце концов к тому, что 30 лет назад он начал собирать самолеты для музея ВВС и до сих пор пополняет его новыми экспонатами.

На курс летчиков Тернер попал случайно, но закончить его не смог по причине шалопайства, после чего ему все же дали возможность пройти курс снова, и на сей раз он получил «крылышки». Это было в 1957-м году. Курсанты начинали учиться на английском самолете «Метеор», а после того, как в Израиль стали прибывать француские самолеты «Ураган», им пришлось еще четыре месяца переучиваться. Потом Израиль получил еще французские «Мистеры»... Едва закончив летные курсы, выпускники стали инструкторами. Сейчас такое невозможно представить, а тогда израильские ВВС были еще слишком малы, летчиков катастрофически не хватало, вот и приходилось делать из курсантов инструкторов в ускоренном порядке.

Отступление об истории израильских ВВС

В истории создания израильских ВВС большую роль сыграли добровольцы из других стран. Принимавшие участие во второй мировой войне, они прибыли сюда в 1948-м году, чтобы помочь молодому еврейскому государству в самые тяжелые дни, когда против него выступили несколько арабских стран. Среди добровольцев были не только евреи, но и христиане из разных стран – США, Канады, Англии, Франции, ЮАР и стран Южной Америки. К 1950-му году большинство из них вернулись к себе домой, остались только несколько добровольцев, которые обучали летному делу молодых израильтян, а те, в свою очередь, вскоре и сами становились инструкторами. Каждый инструктор был приписан к эскадрилье и раз в неделю совершал самостоятельный вылет на боевом самолете для поддержания формы (кстати, эта традиция сохраняется в израильских ВВС на протяжении многих лет).

Еще до музея

А теперь снова вернемся к моему герою. В конце 1950-х Яаков Тернер был инструктором и летал на французских «Миражах», «Мистерах», «Супермистерах» и «Вотурах». Тогда же он познакомился со своей будущей женой, которая тоже служила в ВВС – начальником смены на радарах. До начала Шестидневной Войны Тернер успел подготовить очень много летчиков, которые потом успешно воевали. А сам он во время Шестидневной войны был самым молодым командиром эскадрильи боевых самолетов «Ураган». Всего эскадрилий было девять, и они, по словам Тернера, «сделали» Шестидневную войну. Несколько самолетов были повреждены, но ни один из летчиков при этом не погиб!

Затем была тяжелая "война на истощение", когда на бомбежки приходилось вылетать и днем, и ночью. Спустя много лет Тернер разыщет два самолета из тех, что участвовали в этих вылетах, и они станут экспонатами созданного им музея.

С началом Войны Судного Дня всех инструкторов, и в том числе – Тернера - призвали летчиками на боевые самолеты и геликоптеры. Он тогда был уже в звании полковника и должен был получать особое разрешение командования на каждый вылет: после того, как полковник ВВС Зорик Лев 9 октября упал с самолетом в море, руководство не хотело рисковать офицерами в высоком звании. Девятнадцать израильских летчиков из полета не вернулись: одни погибли, другие попали в плен, из которого не всем посчастливилось вернуться.

После Войны Судного Дня Тернер продолжал служить в ВВС и учился в университете, где изучал социлогию, психологию, антропологию и историю. Он продолжал летать на боевых самолетах до 1987-го года, занимая высокие посты в израильских ВВС.

Как начинался музей

Яаков Тернер начал собирать самолеты еще в 1977-м году, когда немалая часть боевых машин, делавших историю Израиля, была уже безвозвратно потеряна. Списанные самолеты были разбросаны по всему Израилю – часть ржавели на военных базах, часть превратили в памятники и аттракционы для детских площадок. ВВС с легкостью дарили их мошавам и киббуцам: никто тогда не думал о музее. Особенно пострадали самолеты, стоявшие на детских площадках – ребятня ломала их, вытаскивая детали.

22 «Миража» были проданы в Аргентину и продолжали там летать. И в том числе уникальный самолет, сбивший 13 МИГов противника. В конце 1980-х Тернер обратился с командующему ВВС Аргентины с просьбой разыскать этот «Мираж» и сказал, что готов заплатить за него любые деньги – только бы вернуть его назад. Результата пришлось ждать семь лет. Самолет нашли, он к тому времени был уже списан и находился в технической школе ВВС в Мандосе. Более того, президент Аргентины Карлос Менем заявил, что ради укрепления дружбы двух стран он готов продать его Израилю за символическую сумму в один доллар. Но выдвинул условие: израильтяне сами займутся транспортировкой сложного груза и сохранят на «Мираже» цвет и опознавательные знаки ВВС Аргентины.

С самолета сняли крылья и хвост, упаковали в огромные контейнеры и вывезли груз сначала из Мендоса в Буэнос-Айрес, а оттуда морем в Израиль. По прибытии в ашдодский порт самолет собрали заново и теперь «Мираж», принесший Израилю столько побед в войнах, занял достойное место среди музейных экспонатов. Его поставили рядом со вторым «Миражом», который пределов Израиля не покидал и тоже имеет отметки о 13 сбитых самолетах противника. Единственное, что их отличает – цвет и опознавательные знаки разных стран.

...МИГу-21, тому самому, который был угнан в Израиль иракским летчиком в 1966-м году и тоже пополнил музейную коллекцию, не случайно присвоили номер «007». За ним охотились разведки разных стран, но только израильтянам удалось раздобыть секретный экземпляр. Они же первыми подняли угнанный МИГ-21 в небо, изучив его сильные и слабые стороны и обнаружив уязвимую «мертвую зону» у левого крыла. Раскрытие этого секрета очень помогало израильским летчикам во время Войны Судного Дня и Первой ливанской: они знали, с какой стороны лучше атаковать противника. Изучив угнанный самолет, израильтяне передали его американцам: несколько лет он находился в США, после чего был возвращен в Израиль – уже в качестве музейного экспоната.

...Коллекция МИГов собиралась благодаря случаю: за каждым – целая история. Например, МИГ-23 попал в Израиль благодаря сирийскому летчику, решившему бежать от диктаторского режима. Он посадил самолет в районе Мегидо.
Два МИГ- 17 оказались на израильской территории в 1965-м году, когда сирийские летчики, вылетевшие из Дамаска в Ливан, в условиях плохой видимости потеряли ориентацию. Топливо было уже на исходе, они хотели катапультироваться, но в последний момент увидели полосу, пригодную для посадки и приземлились в районе Нагарии. Летчиков повязали местные киббуцники, а их самолеты пополнили музейную коллекцию. Рядом с этими экспонатами – тележка с обломками еще одного МИГ-17, атаковавшего израильский полицейский форпост в 1966-м году, сбитого над Кинеретом и упавшего в озеро. Обломки самолета найти не удалось, но спустя много лет, в 1989-м, когда Кинерет начал иссякать, они показались из воды сами. Их вытащили, очистили от тины и привезли в музей.

Как я уже сказала, Яаков Тернер начал собирать самолеты еще в 1977-м году, свозя их на базу ВВС «Хацерим», но официальное открытие музея состоялось только в 1991-м году. Торжественная церемония по этому случаю совпала с церемонией присвоения «крылышек» молодым летчикам, среди которых был второй сын Тернера. Из трех его сыновей двое пошли в ВВС.

Праздники и будни музея ВВС

Музей ВВС в Хацерим принадлежит армии и обслуживается силами сверхсрочников и солдаток: первые следят за состоянием самолетов и приводят их в порядок, вторые выступают в роли гидов. Три коллекционных экземпляра требуют особого внимания, поскольку, несмотря на преклонный возраст, по-прежнему взмывают в небо во время еврейских праздников и торжественных церемоний ВВС по случаю окончания летных курсов.

Израильский музей ВВС отличается от аналогичных музеев других стран тем, что у них есть более старые модели: например, в Чехии самолеты строили еще в 1915-м году, а в Израиле они появились только в 1948-м. Тернер в первую очередь собирал самолеты, принадлежавшие израильским ВВС, за которыми тянутся интересные истории. Затем пополнил коллекцию захваченными самолетами противника и обломками тех, что были сбиты израильскими летчиками – для этого «кладбища» был отведен особый уголок. Позже в музее появилась и советская ракетная техника, брошенная противниками на полях сражений.

Путем обмена с другими странами Яаков Тернер пытается достать типы самолетов, которых в музее до сих пор нет. Например, у чилийцев он выменял на один из «Мистеров» английский «Хантер», который иорданцы в свое время использовали против Израиля. Другие типы английских самолетов, бывшие на вооружении Сирии и Египта в войнах с нашей страной, Тернер выменял у швейцарцев на «Ураган» и «Мистер». В «запасниках» музея ВВС есть еще один «Мистер» и списанные «фантомы», которые он придерживает для будущих обменов. Музей ВВС Чехии обратился к Тренеру с просьбой о  «Кфире» израильского производства и английском «Спитфайере» для своей коллекции. Яаков ответил им, что готов обменять их на советские самолеты «Сухой-7» и «МИГ-19». В принципе договоренность уже есть, остается обсудить технические детали и доставку.

Его нередко спрашивают: «Зачем тебе так много самолетов? На выставке всего 120, а ты держишь 250». - «Для меня коллекция списанных самолетов как альбом с марками. Придет время, и я выменяю экземпляры, которые придерживаю, на то, чего у нас еще нет», - неизменно отвечает он.

При том, что музей ВВС расположен на периферии и добраться до него не так просто, сюда стремятся попасть многие - от ветеранов ВВС до школьников и туристов. Известно, что ни один музей не окупает себя за счет посетителей. Государство ежегодно выделяет на содержание уникальной коллекции три миллиона шекелей. Кроме того, сюда поступают пожертвования  от тех, чье прошлое связано с ВВС. А то, что создатель музея тоже из их числа, безусловно, помогает при обмене экспонатами с музеями ВВС других стран: они говорят на одном языке.

Самый любимый самолет Яакова Тернера, прослужившего в ВВС 32 года, «Фантом», на котором он летал  15 лет. («Это тяжелый самолет, и нужно быть очень опытным пилотом, чтобы им управлять. Я вылетал на «фантоме» на многие боевые операции, у меня с ним слишком много связано…»).

В 1979-м году Тернер командовал базой ВВС «Хацерим» и вместе с членами правительства встречал президента Египта Анвара Садата. Геликоптер, на котором тот прибыл, позже превратился в экспонат музея. Внутри салона -  фотографии, снятые во время этого визита. Сохранилось и кресло, в котором сидел Анвар Садат. Кстати, рядом с геликоптером можно увидеть необычный бескрылый, в отличие, от прочих, экспонат -  автомобиль, в который пересел Садат ехал, сойдя с трапа геликоптера.

Тот самый «боинг»...

На музейном «аэродроме» есть крытый павильон с собранием не менее интересных экспонатов. Здесь можно увидеть устройство катапульты и средства выживания, с которыми летчик покидает поврежденный самолет: энергетические таблетки, подобных тем, что берут с собой в полет космонавты, особые спички, способные гореть в течение 12 минут, фонарик с узким лучом, которого не увидит противник в случае выброски летчика на вражеской территории.

А вот тот самый памятный снимок 2003 года с тремя израильскими истребителями, проносящимися над Освенцимом.   Истребителями управляли потомки евреев, выживших в Катастрофе. Во время полета глава делегации израильских ВВС бригадный генерал Амир Эшель сказал по внутренней связи слова, которые транслировались так же и на земле: "Мы летим над лагерем смерти. В этом небе пепел шести миллионов жертв, их немые крики...Мы отдаем им дань памяти и клянемся защищать еврейский народ в Израиле".

Я начинаю прогулку по летному полю с черного «спитфайера», считавшегося во время второй мировой войны идеальным боевым самолетом: англичане вели на нем воздушные бои с «миссершмиттами». Особенность музейного экспоната в том, что израильтяне его не покупали, а сами собрали из разных частей, обнаруженных здесь после ухода англичан. А вот маленький француский вертолет, брошенный на израильской границе сирийцами: случайно приземлившись на территориии противника, летчики бежали, бросив его на произвол судьбы. Чуть поодаль от него большой американский самолет, которому местная легенда приписывает помимо побед над противников, еще одну необычную победу –над израильским правительством. Якобы, этот самолет в Израиле очень ждали и готовили торжественную церемонию по случаю его прибытия, однако, самолет припоздал и приземлился после наступления Шабата*. Тем не менее, церемонию решили не отменять, и министры от религиозных партий тут же подали в отставку в знак протеста против нарушения святости Субботы, что привело у падению правительства .

…Я поднимаюсь в салон «Боинга-707», участвовавшегося в операции «Энтеббе», на котором были доставлены в Израиль освобожденные еврейские заложники. Обычный пассажирский салон с рядами синих кресел...Разве что дверь, ведущую в кабину летчиков, сделали прозрачной – так, что теперь можно увидеть сиденья летчиков и панель управления самолетом. Между рядами – экраны, на которых демонстрируется документальный фильм об истории израильских ВВС, и в том числе – о знаменитой операции «Энтеббе».

* «шабес» (идиш) - суббота в еврейской традиции
* «гефилте фиф» (идиш) - фаршированная рыба
* Шабат - выходной день, священная суббота в еврейской традиции

Король в небе - король на земле

Участник нескольких войн, начиная с Шестидневной, летчик, совершивший множество боевых вылетов, а ныне владелец известной ювелирной компании Бени Падани, оглядываясь на свой жизненный путь с 15-го этажа тель-авивской высотки, где расположен его оффис, жалеет только об одном – что большую часть времени постигал премудрости экономики и бизнеса, а не философии и общественных наук.

Король в небе

Бывших летчиков, как и бывших врачей, не бывает. Есть профессии, которые становятся частью личности человека. Чего ему стоило решение расстаться с военной карьерой ради семейного бизнеса, созданного отцом-ювелиром в начале 1950-х? Во-первых, Бени никогда не мечтал стать летчиком. Просто в армии решили, что он подходит для этой роли и послали в летную школу, о чем, Бени, впрочем, не пожалел. В своем первом полете «соло», без инструктора, он испытал фантастическое ощущение, чувствуя себя королем в небе. Правда, позже ему пришлось пережить тяжелый момент... Во время Войны Судного дня ВВС несли на Голанах от сирийских ракет большие потери. Бени и его товарищу  поручили создать защитный экран, чтобы на радарах противника возникли помехи и израильские эскадрильи смогли провести массированную атаку без потерь. Бени до сих пор не может забыть взгляд, которым провожали их тогда другие летчики, когда он с напарником шел к самолету. («Вероятность уцелеть в подобной операции очень невелика – примерно, как у уток в охотничий сезон. И ощущение, что тебе вынесли смертный приговор. Но когда мелькает мысль: «Почему я?», ты тут же гонишь ее от себя, понимая, что идет война и просто тебе выпал такой жребий…»)

Они перемахнули через Хермон – отличная мишень на радарах сирийцев – и начали свою работу. Бени видел след от множества запущенных ракет... Им тогда повезло. Но однажды, в октябре 1973-го уже на Синае, Бени не почувствовал, как в его самолет угодила ракета. Все приборы были в порядке, а то, что машина вибрировала, он принял за отдачу от взрывных волн рвущихся внизу снарядов, поскольку летел на небольшой высоте. Только когда летчик приземлился на базе и спустился из кабины, ему сказали: «Посмотри, у твоей машины хвост снесло!»

Король на земле

Военная карьера была небольшим эпизодом в его жизни, но весьма ощутимым, наверное, еще и потому, что он тогда был очень молод. А вообще-то, сколько себя помнит, Бени всегда мечтал заниматься бизнесом. Ювелиром, как отец, не стал, но семейное дело продолжил. «Падани» - одна из самых известных ювелирных кампаний не только в Израиле, но и за рубежом.

Мир не стоит на месте. Раньше были и портные, у которых шили одежду... Что же касается ювелиров: от знаменитых мастеров Фабержье, Картье и многих других остались только имена, стиль и «дух», который пытаются сохранить современные дизайнеры. Но кроме того, известные фирмы отличают еще и другие «коды»: прежде всего, качество материалов и качество работы.

Бени заботится не только о том, чтобы  украшения «Падани» были  эстетичными и соответствовали определенному статусу, но и вызывали какие-то чувства и переживания. Вот, например, кольцо: на нем признание в любви написано на 32 языках. А на другом кольце всего одно слово на иврите: «мама». Или миниатюрная копия солдатской бирки* с крошечным бриллиантом, и словами молитвы. Когда дедушка, или отец, принимавшие участие в израильских войнах, дарят такой медальон сыну или внуку накануне призыва – в этом есть нечто символическое.

Ювелирное изделие может быть супер-модным и классическим, но между этими двумя точками существует еще большая шкала. «Падани» придерживается оптимального варианта: «модное – сегодня, классическое – завтра». Это европейский подход, но Бени стремится в каждое украшение привнести израильский акцент, что делает его особенно привлекательным. Когда в посольстве Великобритании проходил торжественный прием в честь 60-летия правления королевы Елизаветы, посол этой страны в Израиле решила надеть на него украшение «Падани» с четырьмя крупными бриллиантами из серии «Виолетто» стоимостью в несколько десятков тысяч долларов. Она англичанка, но предпочла работу израильских дизайнеров.

Впрочем, компания ориентируется не только на респектабельную публику, выпуская украшения для людей любого возраста и состояния. В одной и той же серии могут быть вещи стоимостью от 1700 шекелей - до десятков тысяч долларов. Дизайн и мотивы те же, но материалы более дорогие.

С легкой руки Бен-Гуриона

В фамилии Падани есть  итальянские нотки. Секрет ее прост. Фамилией Падани семья обязана Бен-Гуриону и на самом деле она чисто-израильская. Отец Бени прибыл в Палестину из Бельгии в 1947 году. Его фамилия была Файден. После образования в 1948-м году еврейского государства всем было предложено взять израильские имена и фамилии. Так от Файдена остались три буквы: «пэй», «далет» и «нун», для благозвучия еще добавили только «йюд». В Танахе есть такое понятие «пидьон» - выкуп, который евреи платят Б-гу за своего первенца. В ювелирном деле тоже существует понятие выкупа. Так что у фамилии есть еще и другой смысл. Что же касается главы клана - деда-ювелира, то он родом из Одессы.

На  судне не бывает двух капитанов

До 2002-го года ювелирная империя Падани управлялась двумя членами семьи. В 2002-м брат Илан оставил бизнес, передав свою часть брату - Бени. Что послужило причиной такого решения? На судне не может быть двух капитанов. Если каждый начнет крутить штурвал в свою сторону, оно никуда не поплывет. Причина расхождения была в разнице представлений братьев о том, как должен развиваться бизнес. Оттого, что каждый из них, желая сохранить добрые отношения, не решался поступать так, как считал нужным, произошла остановка в развитии дела. В результате Илан решил заняться другим бизнесом, не из ювелирной области, а Бени продолжил семейную традицию.

Покорение британцев

Как я уже упоминала, семейный бизнес Падани начинался в Израиле, и ему почти столько же лет, сколько еврейскому государству. В 2008-м году Бени решил осваивать рынок в Англии, но подался не в Лондон, подобно многим израильским предпринимателям, а на север – в графство Кент.  Бени - человек осторожный, он понимал, что в Англии достаточно своих ювелиров. Кроме того, англичане известны своей консервативностью: если дед заказывал украшения у определенного мастера, то его сыновья и внуки тоже предпочтут пойти к нему. Открытие магазина в Лондоне требует больших вложений и большого риска. Провал в Лондоне – травма на долгие годы. Поэтому он сознательно выбрал графство Кент, а не северную часть Лондона, где сильна еврейская община. Ему хотелось завоевать признание именно у «классических» англичан, известных своей консервативностью. Но, главное, он выбрал путь, связанный с наименьшим риском, подальше от Лондона.

На улице, где обосновался английский филиал Падани, было шесть местных ювелирных магазинов, один из которых поставлял украшения королевскому двору. В первые годы к чужакам присматривались. Они терпели убытки, но Бени верил, что время работает на него, и не ошибся. Наконец, появились и постоянные покупатели. («Я работаю не столько ради денег, сколько ради удовольствия. Мне очень хотелось получить признание именно в той части Англии, которую называют классической. Те, кто у нас покупают сегодня, уже положили начало цепочке, и у нее будет продолжение»).

Фамильный подбородок

Самые сильные переживания у Бени прочно связались  с двумя событиями: когда он впервые поднялся в небо один и когда на его глазах у него родился сын. Бени стоял, опираясь на стену: ему стало нехорошо от вида крови и страданий жены. И когда врач, принявший ребенка, произнес: «У малыша ваш, фамильный подбородок», у отца даже не было сил ему ответить, он только помахал в ответ рукой.

…В его жизни случало и немало грустных дней, особенно когда приходилось хоронить погибших друзей. Самый тяжелый след оставила смерть парня, с которым Бени учился в летной школе и жил в одной комнате. Ему тоже было 18, и он разбился вместе с инструктором в учебном полете. Это была первая потеря и первая смерть, которая произошла рядом и Бени испытал настоящий шок. («Наверное, в моей жизни были и другие печальные события. Когда тебя в юности оставляет подруга – разве это не грустно? Любой разрыв отношений с близким человеком – это маленькая смерть…»)

Он много раз задавал себе вопрос: можно ли вернуть упущенное время и что-то исправить в своем прошлом, и пришел к выводу, что в какой-то степени - да. Например, Бени с юности изучал реальные вещи – экономику, бизнес и развивал себя только в одном направлении. Когда ему было почти пятьдесят, он решил наверстать упущенное и пошел в университет изучать философию и общественные науки, превратившись в великовозрастного, но очень прилежного студента. Получив ученую степень, больше радовался тому, что научился видеть мир не только сквозь призму экономики. («Мне жаль, что я не сделал себе такого подарка в юности, потому что эти вещи гораздо важнее для души, чем все остальное: они  обогащают твое видение мира. Теперь я иначе воспринимаю приближение зрелости и старости, понимая, что возраст нашей души гораздо старше физического тела»).

Бени почувствовал, насколько сильны в нем детские воспоминания и ощущения. («Мое восприятие радости или боли, пережитое в детстве – то же, что и сейчас. Мне даже кажется: я одновременно живу в реальном времени и в ушедшем - благодаря тому, что помню все, со мной происходившее. Подобно ребенку, я не устанавливаю границ в своем познании мира и учусь на собственных ошибках, отчетливо понимая: когда человек не готов в себе что-то исправить, его развитие останавливается, а жизнь заканчивается – начинается существование…»)

* солдатская бирка - по ней опознают погибших солдат

Простые мечты на Земле Обетованной

«Ты знаешь хотя бы одного семилетнего ребенка, который согласился бы получить на день рождения вместо велосипеда саженец гуаявы?» — спрашивает меня Моше. «Нет», — честно отвечаю я. «Этот ребенок перед тобой», — говорит Моше. Он протягивает мне рюмку с наливкой, изготовленной из плодов кофейного дерева. Того самого, которое подарило миру знаменитый сорт кофейных зерен «арабика». Это дерево Моше раздобыл в Эфиопии и выращивает в своей усадьбе вместе с тремя сотнями других диковин, которые постоянно привозит со всего света. Мы сидим в его просторном доме. По крыше барабанит дождь. Потрескивает огонь в камине. Хорошо. Моше пододвигает ко мне розетку с вареньем красного цвета, спрашивает, на что похож вкус этого варенья. Оно кислое, удивительно вкусное и действительно что-то напоминает, но я не могу вспомнить что. «Все русские, которым я давал это пробовать, говорят, что это похоже на кисыл, который растет у вас в Грузии»,— говорит Моше. - «Кизил, - поправляю я его. — Да, действительно похоже».

На самом деле кизил здесь ни при чем. Моше сварил его из плодов катамбилы. Он привез это дерево из Шри-Ланки, и оно в Израиле прекрасно прижилось («Я в бога не верю, но могу сказать совершенно точно, что мы живем в Земле обетованной. Тут растут деревья, которые я привожу из разных стран, - и те, которые нуждаются в тепле, и те, которые привыкли жить в холоде. И у меня нет этому никакого разумного объяснения»).

Около сорока лет назад в Израиле не было авокадо - его завезли с Коста-Рики, а теперь это дерево растет здесь повсюду. Когда Моше поехал в Коста-Рику, он был поражен: оказывается, местные жители не знают, как его выращивать, и экспортируют из других стран. А ведь это, считай, родина авокадо! То же самое и с памелами, которые в свое время были завезены в Израиль из Индии. Сейчас памелами засажен весь Израиль, а в самой Индии эти деревья встречаются в очень малых количествах и нет того разнообразия сортов, которые выведены в наших палестинах. Когда Моше в путешествиях по миру, общается с местными жителями и рассказывает им, какие сорта плодовых деревьев растут  в Израиле, они ему сразу даже не верят, а потом с восхищением произносят: да у вас там просто рай земной!…

Впрочем, здесь есть и его вклад. Моше просто помешан на плодовых деревьях. Он коллекционировал их с детства. Другие мальчики собирали марки, фантики, солдатиков, а Моше — саженцы. У его  родителей было большое хозяйство — куры, коровы, теплица, сад. И он все время пропадал в саду. С тех пор прошли десятки лет, а Моше все в том же саду. Только теперь он разросся до восьми дунамов, здесь растет то, чего раньше и в помине не было, и старший Волах сумел заразить этой страстью своих шестерых детей.

Конечно, не все, что он привозит в Израиль из других стран, здесь приживается и дает плоды, но Моше не сдается.
Вот он привез дерево из северной страны и оно не смогло привыкнуть к местной жаре - погибло. Разве его это остановит? Моше  тут же начнет искать аналоги дерева в других странах, более близких к израильскому климату, и обязательно найдет. Если привезти саженец коричневого дерева из Индонезии, ему в Израиле будет зимой слишком холодно, а такому же саженцу, привезенному из холодной Японии, здесь будет в самый раз. Но потребуется очень много усилий и терпения, чтобы приучить «гостя» к чужой  земле и нашему климату. Поначалу дерево может и не дать плодов — эту стадию Моше называет "беременностью». И только когда у «гостя» появятся первые плоды, Волах начнет выращивать из них «сабру»*.

Многие представляют себе хазерет* маленьким растением, у которого есть только листья и корень. Моше удалось найти в Индии целое дерево! По-русски оно звучит довольно двусмысленно: «хреновое дерево». Вообще-то довольно трудно определить, какой экземпляр в коллекции Волаха самый экзотический. Судите сами: у Моше триста сортов фруктовых деревьев со всего мира да еще целебные травы. Настоящие райские кущи! Вот, например, дерево ланг-ланг, которое я привез из Индонезии, — это по сути «шанель номер пять», аромат его цветущих лепестков используется в производстве знаменитых на весь мир духов. Или ямболена:  плоды этого дерева фиолетового цвета с зернами внутри. Мука из зерен ямболены облегчает состояние больного диабетом. В усадьбе Волаха целая аптека: растения и плоды, которые укрепляют  память и иммунитет, улучшают зрение и лечат воспаленные десны. Моше нет нужды ехать за приправами на рынок: достаточно выйти в сад и сорвать то, что нужно.

Когда кто-нибудь говорит Моше:  «Я хочу красивое дерево. Найди мне такое», он даже затрудняется им ответить, поскольку считает все деревья прекрасными: у одного прекрасные цветы, у другого нежный тонкий запах во время цветения, у третьего вкуснейшие плоды.

Для пополнения своей экзотической коллекции Моше побывал во многих странах, но сколько ему еще предстоит объехать! У него уже собралась целая библиотека книг о плодовых деревьях, но главную информацию Моше получает на месте - от простых людей. А кроме того, полагается на удачу и интуицию. Обычно он отправляется в подобные экспедиции на полтора-два месяца, не как респектабельный турист, а как израильские «тармилаим»*: минимум денег, грошовая еда и самые дешевые гостиницы. Первым делом Моше идет на рынок и смотрит, что там продают — какие плоды. Видит что-то необычное, начинает пробовать, спрашивать— что это растение; как цветет, как выглядит дерево, после чего отправляется на поиски саженцев. («Когда ты даришь местным какой-нибудь израильский сувенир, они охотно тебе помогают и объясняют, как лучше растить то или иное дерево»).

Моше владеет несколькими языками: английским, немецким, голландским, арабским, идишем. Сейчас учит испанский. Иногда ему приходится прибегать к посторонней помощи: мало кто из простых людей знает еще какой-то язык, кроме родного.

Бывало, что он попадал в своих путешествиях в переделки. Например, когда ездил на север Китая. Там зимой жуткий холод. Для теплолюбивого израильтянина поездка туда была настоящим подвигом. Моше подружился в Китае с женщиной, которая знала английский и помогала ему общаться с местными. Причем, упоминая, что он из Израиля. В какой-то момент  Моше взмолился: «Что ты делаешь? У вас здесь полно мусульман! Они снесут мне голову!» А для нее  было экзотикой, что в их краях появился человек из такой далекой страны.

Моше привез с севера  Китая  саженцы гранатового дерева. Только представить себе -  из таких холодных мест. Когда он попробовал на рынке гранатовый сок — по цвету почти черный, невероятно густой и очень-очень вкусный, тут же захотел привезти в Израиль этот сорт. Женщина, помогавшая Моше с переводом, познакомила его с китайцами, которые обещали дать ему то, что он ищет. Они заехали за Моше на велосипедах и привезли израильтянина в глухое место, где не было ничего, даже деревьев. Моше начал озираться: «А где же саженцы?» Китайцы показали: «Здесь» — и указали на землю под его ногами. Он было подумал, что они издеваются: привели сюда, чтобы убить и забрать деньги. И только Моше подумал о том, чтобы дать деру, как вдруг китайцы начали вытаскивать откуда-то из-под земли саженцы граната и протягивать их ему. Оказывается, они стояли на крыше теплицы, укрытой от холода слоем соломы и земли.

Однажды Моше угодил в переделку в Бразилии. Накануне поездки он вычитал в Интернете, что там можно прожить на десять долларов в день и взял с собой денег даже с избытком, из расчета двадцать долларов в день, плюс сто долларов на чаевые, ведь он собирался пробыть там не менее полутора месяцев. И вот он приезжает в страну и не может понять, в чем дело: автобус вместо предполагаемых нескольких центов стоит восемь долларов, гостиница тоже в несколько раз дороже, чем предполагалось, и даже простой стакан воды продается не меньше, чем за доллар. Оказалось, что как раз в те дни в Бразилии произошла девальвация и местную валюту — реал приравняли к доллару, так что вскоре предприимчивый израильтянин уже не мог снимать жилье. Если бы он остался на улице, то просто погиб бы. Ведь там такое творится! Бездомных, в том числе и детей, которые спят на пляжах, по ночам расстреливают спецкоманды, забрасывают их тела в грузовики и отвозят на свалку. К счастью, надо иностранцем сжалилась местная женщина, которая знала английский. Несмотря на то, что сама она нищенствовала, жила с двумя детьми в маленькой комнатенке, перебивалась рисом и фасолью, женщина приютила Моше у себя и помогла ему связаться с израильским консулом. Тот посоветовал соотечественнику: «Если ты намерен оставаться здесь еще месяц, то жена должна выслать тебе не меньше десяти тысяч долларов, потому что цены в Бразилии поднялись в несколько раз». - «Она, скорее,пришлет мне гет*, - ответил Моше. -  откуда у нас такие деньги?» И тогда консул помог ему купить билет на ближайший рейс до Израиля. У этой истории, кстати, было продолжение. Женщина, которая спасла Моше, через год позвонила из Бразилии и спросила, не может ли он выслать ей тысячу двести долларов: у нее обнаружили рак и нужны деньги на лечение. Он тут же выслал полторы тысячи. А женщина  потом еще перезвонила и спросила: «Зачем так много? За лечение просят только тысячу двести».

…На сей раз Моше собираешься в Гватемалу. Недавно я встретил в Галилее группу туристов-гватемальцев и спросил у них: «У вас там не опасно?» Они посмотрели на него и засмеялись: «Если ты поедешь к нам в этих старых и разбитых ботинках, тебя там никто не тронет!»

Много ли в мире таких сумасшедших, как он, готовых ехать к черту на рога из-за одного саженца и рисковать при этом жизнью? Оказывается, немало, и Моше лично знает некоторых. Например, когда он едет во Флориду, то везет своему другу — коллекционеру плодовых сортов то, чего у того нет, — саженец рожкового дерева. А в Израиле Моше, возможно, один такой сумасшедший. Во всяком случае, до сих пор ему здесь подобные чудаки не попадались. А мечты у Моше, между прочим,  самые простые - о фруктах, которых он еще не пробовал, но надеется повстречать.

*«сабра» - уроженец страны и плодовое растение из семейства кактусов
* «хазерет» (иврит) - хрен, один из компонентов стола во время пасхального сэдера в еврейской традиции
* «тармилаим» (иврит) - рюкзачники, израильская молодежь, путешествующая по миру
* «гет» -  разводное письмо в еврейской традиции.

Чужой среди чужих и своих

Обладателя трех ученых степеней, участника израильских войн, историка с 50-летним стажем сторонятся университеты и армия. Ури Мильштейн неудобен, непредсказуем, а кое для кого и небезопасен, поскольку несет свою правду, невзирая на авторитеты, заслуги и титулы, не боясь ни судебных исков, ни участи отверженного. Почему она ему так важна – его правда, за которую он готов платить любую цену?

Один из создателей гражданского форума, в который входят участники прошлых войн – от бригадных генералов до рядовых солдат, убежден, что для будущего страны полезно разоблачать укоренившиеся мифы, поднимая из небытия неизвестных героев и развенчивая героев ложных. Несколько лет назад участники гражданского форума получили доступ в прежде закрытые архивы Войны Судного Дня: этому предшествовала нелегкая борьба, закончившаяся их победой в Багаце*. Коллективный труд, опирающийся на подлинные документы и свидетельства выживших на полях сражений, раскроет настоящую правду о событиях сорокалетней давности. Что же касается самого Ури Мильштейна, то бывший десантник, участник израильских войн, начиная с Шестидневной, и военный историк в своих исследованиях задается вопросами: насколько эффективно действует руководство страны в экстремальных ситуациях? как распоряжаются солдатами генералы? кому и зачем нужны мифы о войне и мнимых героях? Мильштейн убежден, что в войнах всегда побеждают солдаты, значит они и есть настоящие герои.

Исследование подлинных событий израильских войн – это то, чем он занимается вот уже полвека. Ури изучил множество документов, работал в архивах ЦАХАЛа, Англии и США, провел тысячи интервью с непосредственными очевидцами и участниками боев. Тем, кто предпочитает отстаивать официальные и приглаженные версии, утверждая, что Мильштейн публикует лживые измышления и собственные фантазии, он готов предоставить документальные подтверждения всего, о чем я пишет в своих книгах и статьях.  Пятьдесят книг... Сотни статей... Многолетняя исследовательская работа без каких-либо научных грантов и поддержки... Для этого нужна серьезная мотивация.

Ури хочет докопаться до истины. Он уверен: документы составляют те, кому это поручают сделать, а они могут основываться на отчетах, не до конца проверенных, или что-то могут упустить. Кроме того, существуют свидетельства и мемуары, не вписывающиеся в официальные версии. Сравнивая те и другие источники, Ури получает картину, максимально приближенную к истине. Он  идет против течения, опровергая официально признанные версии. Позиция довольно уязвимая. Но, как утверждает Мильштейн, все выдвинутые против него судебные иски прекращались после того, как он предоставлял адвокатам истцов подлинные документы и свидетельства, на которые опирался в изложении своей версии. Во всяком случае, ни одна история не достигла стадии судебных разбирательств. 

Ури постоянно дополняет свои исследования и вносит исправления, радуясь тому, что к нему постоянно обращаются разные люди со словами: «А ведь я тоже был в том бою и могу рассказать».  За один только год у Мильштейна вышли три книги. В одной он развенчивает известный миф о «бойне» в деревне Дейр-Ясин, якобы устроенной евреями в 1948-м году. Согласно официальной арабской версии: деревня была атакована и захвачена боевыми формированиями еврейских подпольных организаций, устроивших расправу над местными жителями, что и послужило причиной бегства местных арабов и развязывания последующей войны против новообразованного государства Израиль. На протяжении многих лет «Дейр-Ясин» был таким же символом «накбы»* для многих арабов,  каким является для евреев «Освенцим». Независимый исследователь доказывает в своей книге, что «Дейр-Ясин» - миф. В 1948-м году боевые стычки между евреями и арабами происходили во многих местах, но никакой резни в этой деревне на самом деле не было. Откуда же все это взялось? Поднимая архивы 1948-го года в поиске документов и свидетельств, Ури обнаружил, что название деревни Дейр-Ясин было впервые использовано в междоусобной борьбе между враждующими еврейскими организациями правого и левого толка: ложное обвинение, выдвинутое с единственное целью - дискредитации своего идеологического противника, впоследствии было подхвачено Лигой арабских государств, при том, что никаких фактических доказательств бойни не существовало, поскольку ее не было. А что же происходило на самом деле в Дейр-Ясин? Там были обычные военные действия, раненые и погибшие с той и другой стороны, пленные – и не более того. И все это Мильштейн доказывает, опираясь на различные документальные источники. Последствия же рождения мифа о «Дейр Ясин» оказались очень серьезными: эта деревня превратилась в символ, объединивший арабов разных стран в борьбе против евреев.

В своей второй книге историк исследует один из эпизодов Войны за Независимость.  Киббуц Ницаним, расположенный между Ашдодом и Ашкелоном вступил в неравную схватку с египтянами, продолжавшуюся на протяжении пятнадцати часов, после чего оставшиеся в живых приняли тяжелое решение: сдаться в плен врагу. То, что многие в Израиле посчитали их предателями – лишь часть истории – верхушка айсберга. Мильштейн считает, что причина трагедии Ницаним в идеологической непримиримости. Командиром бригады «Гивати» в этом районе был член Хаганы Шимон Авидан, выходец из Германии, бывший коммунист, придерживавшийся крайне левых взглядов. Киббуц Ницаним, в отличие от других, расположенных в том же районе, был правых взглядов, и в результате идеологические противники получили от «левого» руководства бригады гораздо меньше оружия - по остаточному принципу. Между тем Ницаним находился очень близко от дороги, по которой продвигались египетские войска. Плохо вооруженные, киббуцники, тем не менее, не бежали, а приняли бой, который продолжался 15 часов. Против Ницаним были брошены танки и авиация, командиры тщетно просили руководство бригады поддержать их артиллерийским огнем, или бомбардировкой с воздуха, но никто не пришел на помощь. 33 человека, в том числе – пятеро женщин, погибли в неравном бою, 20 были ранены, и 101 сдались в плен, после того, как у киббуцников закончились все патроны.

Через два дня вышеупомянутый командир бригады ШимонАвидан опубликован отчет, в котором сообщалось, что киббуц Ницаним предпочел сопротивлению врагу - бегство и плен. То есть фактически киббуцников «убили» дважды, причем, второй раз – уже свои. Вернувшись из плена, они столкнулись с бойкотом: все считали их предателями, никто не хотел с ними разговаривать. Выжившие и прошедшие тяготы плены киббуцники потребовали расследования. В результате была создана специальная комиссия, которая опросила множество людей и выяснила, что отчет Авидана не соответствует действительности. Когда командира бригады спросили, как такое могло случиться, он ответил: «Я всего не знал». Что тоже не соответствовало действительности. Ури излагает в своей книге полную версию событий.

Что же произошло на самом деле? Свидетелями борьбы, которую вели киббуцники против превосходящих сил египтян, оказались четыре человека: трое членов Ницаним, покинувшие место боя в самом начале, и один разведчик, посланный проверить ситуацию. Все они с самого начала рассказали о том, что видели. Можно, конечно, допустить, что командир бригады лично их не видел и с ними не говорил. Но Ури удалось найти в архиве документ офицера разведки, который основывается на показаниях человека, посланного в район киббуца Ницаним: в нем сообщается, что киббуцники вели борьбу несмотря на то, что против них были брошены танки и самолеты. Очень трудно поверить, что, составляя свой отчет, Авидан не знал о существовании этого документа. Тогда возникает вопрос: почему он его проигноририровал? Неужели идеологический противник в его представлении был не менее опасен, чем внешний враг? Сам Мильштейн  не ассоциирует себя ни с правым, ни с левым лагерем, он историк, и война для него – предмет исследования.  Исследуя этот эпизод Войны за Независимость, Ури не сомневается: киббуцники из Ницаним считали своим главным врагом египтян, потому и приняли неравный бой, до последнего момента взывая о помощи и надеясь, что она придет. Он видит в этой истории не столько военную проблему, сколько политическую: смещенные приоритеты привели к совершенно неожиданным последствиям. В итоге справедливость восторжествовала и все обвинения с киббуцников были сняты. Но какой ценой...

Более того, по его мнению, миф о Дейр Ясин, родившийся из источника идеологических разногласий внутри израильской политики того времени, и миф о предательстве киббуца Ницаним по сути имеют одни и те же корни. («Когда политика определяет предпочтения на войне, это очень плохо, потому что в итоге за победу приходится платить большей кровью. Спор между правыми и левыми не утихает по сей день, иной раз принимая формы оголтелой ненависти, я спрашиваю себя - где ее источники? – и пытаюсь найти ответ, исследуя историю израильских войн с самого начала создания государства»).

Третья книга Мильштейна - об Эхуде Бараке*. Ури написал 15 глав, которые публикует не в обычном формате, а размещает в электронных СМИ, и в том числе в переводе на русский язык. Когда он попытался издать книгу в обычном формате, то столкнулся с очень сильным сопротивлением. («Это уже само по себе представляет интерес. Можно ли представить, чтобы исследователь, решивший опубликовать у себя на родине оригинальную, отличающуюся от общепринятых, версию о крупном политическом деятеле в США, Англии, Франции или другой демократической стране, столкнулся бы с подобной проблемой? Такую книгу, скорее, разрекламировали бы как бестселлер и напечатали большими тиражами…»)

Ури убежден, что поскольку Израиль демократическая страна, недопустимо продолжать говорить ту правду о войне, которая удобна тем, или иным людям, занимающим на протяжении многих лет высокие посты в правительстве и военном ведомстве, поскольку велик риск того, что и в последующих войнах будут повторяться прежние ошибки, о которых предпочли умолчать.

Теперь о том, что подтолкнуло Мильштейна написать книгу об Эхуде Бараке. Он заинтересовался им после событий, происходивших на судне «Мармара»*. Последствия были для Израиля очень серьезными: положение страны на международной арене осложнилось, были разорваны дипломатические отношения с давним союзником – Турцией. В ту пору Барак был министром обороны и отвечал за все военные операции. Ури задался вопросом: как такое могло случиться? У него появилось желание больше узнать об этом известном человеке и его прошлом. Два года историк провел в архивах, где искал документы, которые могли пролить свет на события прошлого, в которых принимал участие Эхуд Барак. Одновременно он встречался с людьми, которые тоже находились там и были очевидцами событий. В результате Ури обнаружил очень много свидетельств, которые не вписывались в официальные версии и, более того, противоречили им. Если рассматривать вещи в перспективе ближайшего и отдаленного будущего, то было над чем задуматься...

В процессе написания книги Ури предприняли попытку встретиться с Эхудом Бараком. Он связался с его помощниками и объяснил, какие вопросы хочет задать министру обороны. Встреча была назначена. Мильштейн уже ехал на нее в Тель-Авив, когда ему позвонили и сказали, что, к сожалению, министр обороны не сможет принять его в это время, и встречу придется перенести на другой день, о чем историка известят по телефону. С тех пор прошло довольно много времени: ему до сих пор никто не позвонил.

Теперь о том, почему историки, исследующие историю израильских войн, не спешат солидаризоваться со своим коллегой Ури Мильштейном. Он сравнивает ситуацию с описанной в романе Кафки «Замок» и  объясняет это тем, что не выражает мнения тех, кто живет в «замке», я выражает мнение тех, что живут в «деревне». Иными словами, мнение непосредственных участников событий прошлого представляет для Ури больший интерес, чем официальные версии, поддерживаемые истэблишментом. И он платит за это свою цену. Обладая тремя учеными степенями, Мильштейн десятки лет работает в архивах, читает лекции по всей стране, выпускает книги и публикует научные статьи, но у него нет ни профессорского звания, ни зарплаты, пенсии и грантов на исследования. Рассказывая правду о событиях, которые в официальной версии представлены иначе и поддерживаются людьми, имеющими, в отличие от Ури, высокое положение и деньги, он не боюсь судов, потому что везде указываю ссылки на свои источники, включая оригинальные документы и свидетельства очевидцев, которые не собирается ни от кого скрывать.

Ури считает, что союзников у него больше, чем противников. Ведь в «деревне» живет гораздо больше людей, чем в «замке». А он независимый исследователь, у него нет карьерных интересов и обязательства отрабатывать какой-нибудь грант. И нет никакого личного интереса к военачальникам, чью деятельность он исследую. Историка волнует другое. («Хорошо ли мы руководим нашими войнами? делаем ли все для того, чтобы было как можно меньше жертв, вдов и сирот? учитываем ли прошлые ошибки, чтобы наши нынешние победы не оплачивались ценой большой крови? все ли делаем для того, чтобы мотивация тех, кому предстоит служить в армии, не снижалась, а росла и чтобы молодежь не стремилась уехать из Израиля в другие страны?»)

У Мильштейна единственный паспорт – израильский, у него нет ни счетов, ни недвижимости за границей. Он живет здесь, и ему небезразлично, что за люди стоят во главе государства и его силовых структур, которые решают судьбу будущего  страны.  («Может, кто-то опасается, что мои книги могут нанести ущерб общественной морали? Но уровень нашей морали снизится гораздо быстрее, если мы будем продолжать скрывать наши провалы до тех пор, пока они уже не станут очевидными для всех. Я считаю, что люди, рекомендуемые на ключевые посты в системе безопасности, должны проверяться со всех сторон, и нужно обязательно учитывать, как они проявили себя в предыдущих войнах и операциях, чем руководствовались в момент принятия ответственных решений – личными амбициями, или интересами нашей общей безопасности»).

*Багац - Высший Суд Справедливости в Израиле
* «накба»* (арабский) - катастрофа
* Эхуд Барак - военный и политический деятель, генерал-лейтенант. Начальник генштаба (1991-1995), премьер-министр Израиля (1999-2001)
*«Мармара» - неудачная попытка израильского спецназа задержать турецкое судно, пытавшееся прорвать блокаду Газы

Взрослые дети

В каждом из нас живет ребенок, и если кто-то об этом забыл, Король уличных представлений напомнит ему о беззаботном детстве. Знакомьтесь – клоун Ури Вайс. Впрочем, в Израиле, где он выступает уже двадцать лет, его видели многие. А так же в Канаде, Японии, Австралии, Новой Зелландии и Европе, куда он выезжает каждый год. В Бельгии, на знаменитом международном фестивале уличного искусства, собирающем клоунов со всего мира, Ури Вайс занял первое место.

...Впервые я увидела его в Неве-Цедек: Ури выступал на «Тахане» (бывшая железнодорожная станция Тель-Авива). Изображая из себя супермена с надувными крыльями, собирающегося взлететь, не переставая важничать и похваляться перед зрителями, в конце представления герой Ури Вайса бездарно шлепался с невысокой лестнички носом в землю. Потом клоун долго забирался в большой красный шар, пока снаружи не оставалась одна голова, и совершал уморительные прыжки. Что бы клоун ни делал, беспрерывно болтая, делая стойку на одной руке или демонстрируя публике накладную голую задницу, это вызывало у нее гомерический смех. Кто бы догадался, что этому большому ребенку уже за сорок! Но между прочим, выступает он на улице с четырнадцати лет.

Бесконечное путешествие

Все подростки летом хотят подзаработать. Вот и Ури с другом отправился в Тель-Авив: друг играл на гитаре,  а Ури жонглировал и делал сальто. Тогда подобных представлений в Израиле еще не было, и поначалу прохожие не знали, как на все это реагировать. Но все же подросткам удалось собрать денег на сладости. Они были счастливы! Ури именно тогда влюбился в «уличные подмостки» раз и навсегда, только понял это не сразу. Будучи гиперактивным дислектиком, он все время искал, куда направить свою бешеную энергию, и, наконец, нашел. Но это случилось уже после армии. Отслужив в боевых войсках, где он инструктировал десантников, Ури решил поехать в Европу - кто-то сказал, что в Париже есть хорошая  школа клоунады и комедии. Его туда приняли сразу, и израильтянин открыл для себя целый мир! Ездил по разным странам, работал в труппах известных цирков. Пока не понял, что это не для него. Ему были тесны любые рамки. И Ури придумал с Авнером Рокфельдом смешное представление «Капитан Зукини». Приятели начали выступать вместе, не ожидая, что их «глупости» будут иметь в Израиле такой  успех. Они отправились со своим представлением за границу, и снова – успех. Очевидно, чисто израильская наглость на грани фола, которую Ури и Ави перемежали классическими трюками (Ури учился им во Франции, Авнер – в Англии) значительно отличалась от того, к чему привыкли европейские зрители. Дело кончилось тем, что «Капитан Зукини» был куплен известной продюссерской компанией из Бельгии, которая открыла израильтянам путь на самые крупные фестивали уличного искусства в мире. Теперь им уже не нужно было протягивать зрителям в конце представления шапку для сбора денег: оба получали зарплату от организаторов фестивалей.

Когда-то очень давно Ури мечтал, что если станет миллионером, потратит все деньги на путешествия по миру и посещения лучших цирковых представлений и фестивалей уличного искусства. И вдруг обнаружил, что ему уже не нужны для этого миллионы. Он и без них каждый год совершает турне по миру, бывает на лучших цирковых представлениях и выступает на фестивалях сам, неплохо при этом зарабатывая. Единственное, чего Ури еще не хватало - подруги, которая разделила бы его любовь ко всему этому.

Одиннадцать лет он колесил с Авнером по всему свету. Выступал в Европе, Канаде, Австралии, Новой Зелландии, Японии и Израиле. Ури уже хорошо владел английским и французским, мог общаться на немецком, японском и испанском. А потом его товарищ Авнер завел семью и уже не мог выезжать за границу так часто, как раньше, да и Ури встретил ту, о которой мечтал. Они с женой придумали новое представление, выступали с ним по всему миру десять лет – до рождения малышки Хали. На время жена отошла от уличной сцены, Ури превратился в клоуна-одиночку и придумал новое представление. То самое, которое я видела в Неве-Цедек, и с которым он продолжал выезжать в турне по разным странам. Жена и дочка всюду были с ним. Хали отправилась в свое первое путешествие по миру в двухмесячном возрасте. Семья выезжает за границу со своим домиком на колесах (трейлером).

Супруги не хотели, чтобы дочь участвовала в их представлениях. Думали, подрастет, сама скажет, к чему у нее лежит душа. Но поскольку Хали большую часть своей маленькой жизни провела в наших турне, она заразилась этим «вирусом» и тоже захотела выступать. Малышке три с половиной года, но она уже умеет стоять на отцовской ладони на одной ножке, и он ее при этом еще подбрасывает. Ей нравятся аплодисменты публики. Когда Хали сказала: «Мы будем сегодня выступать», Ури понял, что она считает себя полноценным членом их маленькой семейной труппы. Тем не менее он всякий раз спрашиваю дочку: «Ты хочешь попробовать еще один трюк?» Почти всегда она отвечает: «Да!» То, о чем Ури мечтал, сбылось: у него счастливая семья, и все увлечены одним занятием.

Школа для клоунов

Можно ли научиться быть клоуном? Мне казалось, что с этим чувством потрясающей внутренней свободы, самоиронией и способностью радоваться простейшим вещам нужно родиться, и клоун не столько профессия, сколько состояние души, образ жизни... В каждом из нас живет ребенок, просто не все об этом помнят. Посмотрите на любого трехлетнего малыша. Разве он не смешной? С этой его наивностью, непосредственностью и бесконечной занятостью какой-нибудь ерундой. Но в отличие от взрослых, ребенок самым естественным образом реагирует на окружающий мир! Ему все в радость. Он счастлив и полон любви к тому, что его окружает. Но ведь все мы когда-то были такими, как он!  Откуда же потом берутся зануды? Нам всем не мешало бы иногда вспоминать, как мы реагировали на мир, будучи детьми...

Ури считает: чтобы стать клоуном, нужно обладать всего тремя качествами. Реагировать на все естественно, как детстве. Быть наивным, как в детстве. И получать от своего занятия бесконечную радость, как в детстве. Если стендапист старается рассмешить публику своими остротами, то клоун просто все время занят каким-то дурацким занятием и верит, что у него получится что-то грандиозное! Он смешон уже этим. И мало того, клоун должен еще получать удовольствие от своих выступлений,  иначе ничего не получится! Так и малыши: они все время играют и большую часть времени проводят в игре, потому что им это очень нравится!

Когда Ури придумываеи новое представление, или, еще можно сказать так - увлекательную игру, для него это своего рода обсессия. («Вдруг приходит какая-то идея и начинаешь думать сутки напролет: как сделать так, чтобы и публике понравилось?»)

Многие любят образ глупого клоуна-неудачника, который при этом раздувается от собственной значимости. В одиночном представлении герой Ури представляет себя супермэном, но на деле оказывается болтуном и хвастуном. Публику нужно всякий раз еще и удивлять, привносить что-то новое, неожиданное, к чему она не привыкла. Необычный трюк, больше наглости, или черного юмора. Комедия строится на контрасте между растущим напряжением, ожиданием чего-то сверхъествественного и финалом, когда все заканчивается какой-нибудь глупостью.

Бывает тяжелая публика, когда люди смотрят равнодушно, не смеются, не хлопают и даже уходят. И победы, и провалы в этой профессии всегда воспринимаются преувеличенно. Сегодня ты король, и все у твоих ног. Завтра – жалкий неудачник, чья игра не вызывает даже улыбок. Если почитать мемуары великих комиков, можно убедишься, что каждый из них хотя бы раз испытал подобное. Есть даже такое выражение: «Ты хорош как твое последнее представление». К провалу невозможно подготовиться, но можно научиться переживать его так, чтобы продолжать идти дальше. Из этой профессии уходит чаще тот, кто слишком тяжело воспринимает неудачи.

Многие люди не любят смеяться в одиночку, но в толпе ведут себя совершенно по-иному: не скрывают эмоций и детского восторга, заражаются вирусом всеобщего веселья даже когда не понимают смысла шуток. И это происходит в любой стране. Сотни взрослых, окруживших площадку, во время представления вдруг превращаются в детей. Хохочут, плачут от смеха, готовы ассистировать лицедею во всех предлагаемых им глупостях. Это звездный час клоуна: ты король и можешь лепить из толпы любую свою причуду. Ури предпочитает публику постарше. Ему нравится, когда взрослые реагируют как дети. («Начинаешь выступать перед сотнями взрослых, а в конце обнаруживаешь перед собой сотни детей»).
Но лучше всего он чувствую себя дома, в Израиле. Потому что тут все клоуны. Очень смешная страна. Как и Индия, где можно встретить на улице танцующего полицейского. Подобного не увидишь ни в Англии, ни в Германии.  В Израиле, где жизнь и смерть часто идут рука об руку, юмор – своего рода защита. Возможна ли комедия без трагедии? Впомним Чаплина. Его герой мечтает, чтобы у него, как и у всех, были дом, работа и женщина. Но у него ничего нет. Он неудачник. Он жалок, трогателен и смешон...

В герое Ури уживаются  образы рыжего и белого клоуна. У клоуна в руке целая колода, неважно, какую карту он вытащит: будет хвастливым, ревнивым, жадным, щедрым, ангелом или бесом. В комедии и ангел и бес одинаково смешны.

Трудно представить, чтобы в мире клоунов было место зависти, или царила конкуренция, ведь каждый из них – большой ребенок и играет себя. При том, что элементы трюков могут быть одни и те же: жонглирование, акробатика, игра на музыкальном инструменте. А в театре все  иначе, потому что там есть роль Гамлета, которую хотят сыграть все. Но роль одна. У клоуна тоже одна роль. Но сыграть ее может только он, других претендентов на нее нет. Более того, ни одно уличное представление невозможно повторить в точности: всякий раз возникает какое-нибудь неожиданное обстоятельство. Вдруг на площадку выбегает чей-то ребенок, или начинается дождь, или лает собка, или раздается визг тормозов – любое из этих обстоятельств можно обыграть и «вписать» неожиданное происшествие в свое представление, правратить его во всеобщую радость. Подобным историям нет конца. Они происходят все время.

...Ури вспоминает историю женщины по имени Таня, которая жила на улице и редко бывала трезвой. Он всякий раз опасался, что во время представления Таня начнет что-то выкрикивать, или выйдет  на площадку и все испортит. Она была нечесаная, в грязной одежде, люди от нее шарахались. Человек-изгой, выброшенный на обочину жизни. Ури с женой выступал на набережной каждую неделю, а Таня неизменно сидела со своей бутылкой неподалеку. Но однажды клоуну  довелось быть свидетелем настоящего чуда, как в Тане, при ее беспробудном пьянстве, пробуждается ребенок и ищет выхода наружу. Он видел, как она по-детски радуется  происходящему, хохочет и хлопает в ладоши. Эта картина до сих пор стоит у него перед глазами. Позже супруги пытались помочь Тане, устроили ее на лечение. Через несколько месяцев  она снова появилась на их представлении, чисто одетая, но через пару часов уже валялась на траве с пустой бутылкой. Таня уже давно умерла, но Ури до сих пор помнит,  как она однажды по-детски радовалась во время представления и была открыта миру, как ребенок.

Иногда он даже ловит себя на мысли: а ведь у клоуна есть что-то общее с уличными бродягами, живущими подаянием. Просто клоуны умеют просить деньги лучше, чем эти бедолаги, развлекая прохожих своими выступлениями.

...Между тем подошло время урока, который собирался преподать будущим лицедеям Ури в своей школе. И тут мне открылось, чем урок начинающих клоунов отличается от всех прочих: в класс можно войти на руках. А еще лучше – пройтись потом еще  колесом или постоять на голове. И это будет только приветствоваться.



Есть женщины в русских селеньях... или первые сто лет

...Мне сказали, что в Тель-Авиве живет столетняя еврейская бабушка, которая скакала в коннице Буденного, видела Ленина, Фрунзе и Крупскую. И добавили: "Она до сих пор хохочет над удачными анекдотами и сама непрочь пошутить. Когда ее положили на операционный стол, чтобы вшить батарею сердечного электростимулятора, она тут же спросила врачей, не случаются ли в их практике короткие замыкания".

Про конницу Буденного мне наврали. Зато все остальное оказалось чистой правдой.

...Бабушка сидела на диване нахохлившись. Ни вид ее, ни выражение лица к разговору не располагали. "Я самый обыкновенный человек. Честное слово, мне жаль, что вас из-за меня побеспокоили", - повторяла она. "Ну не скромничайте, Анна Григорьевна, не скромничайте, - увещевала родственница Ревекка Иосифовна, - такую замечательную жизнь прожили..."

Я вдруг увидела себя со стороны - глазами старушки: вот пришла журналистка писать юбилейную статью, которая непременно начнется словами: "Она прожила долгую, трудную, полную лишений жизнь..." - и едва удержалась от смеха. Старушка уловила перемену в настроении и метнула исподлобья заинтересованный взгляд. Это было похоже на вызов. Я поняла: если проиграю - уйду ни с чем. И решила не спешить. Мы сели за стол, заваленный фотоальбомами, газетными вырезками, страничками, исписанными от руки. Старушка молча наблюдала за мной, я выжидала. Ревекка Иосифовна решила взять инициативу в свои руки:

- Анна Григорьевна родилась в Сибири. После революции вступила в Красную армию, сражалась в коннице Буденного...

- Да не была я у Буденного! С чего вы взяли? Я служила в 4-й армии Восточного фронта, - возразила моя героиня и тут же
снова замолчала.

- Ей приходилось встречаться с Лениным. Когда она везла из Сибири вагон с продовольствием для голодающих детей... -
продолжала Ревекка Иосифовна.

- Не из Сибири, а из Самары. И с Лениным я встретилась потом. Сначала – с Крупской, - вмешалась старушка.


- А каким он был? - спросила я. - Таким, как его описывают? Маленьким и картавым?

- Кто? - не поняла старушка.

- Ленин!

- Да нет, не маленьким. Среднего роста. А на картавость я внимания тогда не обратила. Может, и картавил. Я же вся была поглощена тем, что со мной запросто разговаривает вождь мировой революции. - Старушка улыбнулась.

- А что это за история с вагоном? - я решила не давать ей передышки.

- Вызвал меня Фрунзе. Говорит: так, мол, и так - надо доставить голодающим детям вагон с продовольствием, дело непростое, но мы на тебя надеемся и даем тебе в подмогу четырех красноармейцев. Я и сама стрелять умела... А с вагоном этим вышло такое мытарство! То и дело его у нас воровали. На железной дороге был такой саботаж! Всю ночь я лазила по запасным путям и всякий раз успевала найти вагон еще до того, как его разворуют. Я рассказала Крупской,
как было дело, и попросила устроить встречу с Лениным.

- Зачем?

- Чтобы рассказать ему, что творится на железной дороге.

- А дальше?

- И он меня принял. Я подробно рассказывала ему свою дорожную эпопею, он внимательно слушал и записывал. А в конце сказал: "Я выпишу вам документ, по которому вы сможете связываться со мной напрямую, если столкнетесь с подобными вещами".

- Этот документ мы нашли потом в одном из томов старого издания собрания сочинений Ленина, - вставила Ревекка Иосифовна, и тут же между моими собеседницами возник спор по поводу того, в каком именно томе был опубликован документ, после чего Ревекка Иосифовна добавила:- Потом он хранился в музее Ленина, а когда музей закрыли, документ перекочевал в партархив - вместе с другими экспонатами.

- А что в нем было, в этом документе?

- "Член партии Анна Григорьевна Слевутская лично мне знакома, прошу оказывать ей всяческое содействие и все письма и заявления от нее на мое имя передавать мне - наравне с правительственными бумагами. Ленин".

- А как он попал в музей?

- После смерти Ленина было обращение ЦК - сдавать все бумаги с автографом Ленина. Так он там и оказался.

...История была в духе "рассказов об Ильиче", такой бы и осталась, но Ревекка Иосифовна неожиданно продолжила:

- Перед отъездом в Израиль Анна Григорьевна попросила меня забрать этот документ из партархива. Все равно, мол, дело прошлое. Музей-то закрыт. Я пошла, а мне говорят: "Документ мы вам не отдадим. То, что он сейчас не в музее и сам музей закрыт, - обстоятельство временное. Скоро все вернется на круги своя".

- А только ничего не вернулось на круги своя, - вставила старушка и вдруг расхохоталась, обнажив голые десны.

Она смеялась так заразительно, что я тоже не выдержала. В этот момент я поняла, что уже не смогу ее называть "старушкой" - даже про себя.

Отсмеявшись, Анна Григорьевна сказала:

- Я вся в прошлом. Я в партию вступила знаете когда? В 1919 году!

- Так вы же из нее вышли, - напомнила Ревекка Иосифовна.

- Когда? - тут же спросила я.

- А когда товарища ее - достойнейшего человека - арестовали ни за что ни про что в 30-е годы. Она пошла и положила партбилет на стол. С тех пор в партии и не числится, - объяснила Ревекка Иосифовна, - ее не арестовали тогда по чистой случайности.

- А с кем из тогдашних вождей вы еще встречались,кроме Ленина и Фрунзе?

- С Куйбышевым. Я тогда лишилась работы, и друзья устроили меня подавальщицей в столовую. Дело было в Самаре. Все брали чаевые, а я нет. Куйбышев заметил, говорит: "А ты гордая". А я ему в ответ: "Что я, нищая, что ли? На чай мне дают... Не хочу!" Так мы познакомились, разговорились. Потом работали вместе. Он был в Реввоенсовете армии, я обрабатывала материалы в редакции армейской газеты - приходилось общаться. Это были мои лучшие годы - в Красной армии.

- Вы ходили в форме?

- Конечно. Шинель, гимнастерка, сапоги.

- А вам не хотелось надеть красивое платье?

- Да что вы! Для меня ничего не было лучше того, что
мы тогда носили. Хорошая была форма. Красивая.

- А женщины ощущали себя женщинами? Мужчины за вами ухаживали или относились как к товарищу?

- Ухаживали, ухаживали, - Анна Григорьевна рассыпалась дробненьким смехом. - Знаете как ухаживали? "Анька, ты, наверно, не ела сегодня ничего. Хочешь, привезу тебе буханку хлеба?" Вот как ухаживали! Сейчас такого нет. А у нас все друг друга поддерживали.

- Но время-то было довольно жестокое.

- По всякому было. Я на прожитое не жалуюсь.

- Она получила пенсию от государства -15 рублей, -вставила Ревекка Иосифовна, - из-за того, что во время войны потеряла все документы. И винит в этом - вы представляете - только себя! И спорить с ней на эту тему совершенно бесполезно.

- А как вы относились к Сталину?

- Тогда - как к богу. А после "дела врачей" поняла: что-то не так. Но сама во всем разобраться не могла.

- А царя вы любили?

- Да что вы! Для евреев царь был врагом номер один. Какие погромы устраивались в то время!

...Пришла с работы любимая внучка Анны Григорьевны - Катя. Разлила по чашкам чай.

- Анна Григорьевна, а вы помните свою первую любовь? - спросила я.

- А как же! Первая любовь у меня была - один приказчик. Он был моим, как говорят, ухажером. Бабушка у меня была страшная злюка: "Нюрка, слышь? Как стемнеет, чтоб дома была!" Какое ухаживание, когда надо то и дело бежать к каланче - смотреть на часы - пора Нюрке бежать домой или не пора?

- Чем кончился ваш роман?

- Чем обычно кончаются романы? Он - в одну сторону, я - в другую.

- А бабушку свою злюку вы любили?

- Любила, да не очень. Когда я у нее просила "пятачок" на мороженое, знаете, что она мне отвечала? "Возьми кусок сахара в рот, сядь голой задницей на лед - тебе будет холодно и сладко". Однажды она велела мне сварить кисель на Субботу. Я клюкву сварила, а отвар слила в помойное ведро - сколько мне лет-то было! Стою и думаю: что дальше делать, а тут бабушка возвращается. Увидела. "Азохен вей!" И давай меня лупить: "Ах ты, шкура барабанная! Что же ты наделала?!"
"Шкура барабанная" - это у нее было любимое ругательство. Мы жили в страшной нищете. У дедушки была водянка живота - он все лежал на кровати. А бабушка подрабатывала кухаркой по чужим домам - когда у кого праздник или свадьба.

- А родителей своих помните?

- У мамы была коса до пояса... Я родителей рано лишилась. Отец уехал на заработки в Америку, обещал через год забрать нас и сгинул. Мама не выдержала, достала у политкаторжан (их в наших краях было много) пистолет и застрелилась. Для меня до сих пор загадка - как она решилась на такое?

- А у вас в жизни не было таких моментов, когда хотелось уйти из жизни?

- Никогда! Я жизнь люблю. Но я понимаю тех, кто кончает с собой: значит, у них силенок не хватило выдержать. Я перенесла пять операций - в том числе онкологические. Это не считая мелочей - разных переломов (я вся собрана из кусочков), и все равно жизнь люблю. И на память не жалуюсь. То, что вчера делала, не скажу, а то, что было полвека назад, разложу по полочкам, во всех деталях.

- А сны вам снятся?

- Еще как снятся!

- Какие?

- Разные! Про старую жизнь - то одно, то другое.

- А кем был ваш муж?

- А у меня их было два! Обыкновенные мужики. Первый, когда ходил в женихах, все тетку подговаривал, чтобы она меня на улицу вызвала - так, чтобы бабушка не видела. И все лез целоваться. Только начнет целоваться, а я для смеху кричу: "Тетя-я!" Он тут же сбегал. Такой был ухажер. И все-таки я за него пошла: он был такой же юморист, как я. И не жадный.

- А куда он делся?

- Банальная история - "третий лишний".

- Кто?

- Я. Я оказалась лишней. Застала его со своей приятельницей. Взяла в руки сумочку и ушла в чем была. Все в доме оставила.

- Он вас не уговаривал вернуться?

- Больших уговоров не было. Сказал только: "Аня, одумайся!» Он знал, что я непреклонна: если сказала «нет», значит, все. И со вторым мужем так вышло. Снова я оказалась "третьей лишней". Послали меня на курсы кооператоров в Ленинград - как "выдвиженку". И вдруг я получаю письмо от мужа: "Дорогая Аня, я должен сообщить тебе очень тяжелую вещь - Маша (так звали соседскую домработницу) сейчас у меня. Ее уволили, ей некуда деваться, я взял ее к себе в комнату, а потом она пришла ко мне в постель. У нас будет ребенок". Я взяла клочок бумажки и написала ему записку: "Каждый ребенок должен иметь отца" - и все. Вот так я сама себе развод устроила. Бросила курсы, купила билет и поехала к подруге в Кузбасс. Я не знаю, чем объяснить свои неудачи с мужьями. Мужики они были хорошие.

- Не били?

- Упаси Господь! Я с ними и не ругалась. А случись что - могу и сдачи дать! - Анна Григорьевна согнула руку в локте, "демонстрируя мускулы", и рассмеялась. - Я всегда была упрямая. С места не сойду - буду стоять на своем.

- Вы считали себя красивой в молодости?

- Да что вы! Какая красота?! Я же была рыжей! Как меня только не дразнили из-за этого. Я и сама над собой всегда любила посмеяться. Ой, а однажды я так опозорилась! Это было еще в армии. К нам должна была приехать еврейская делегация из Самарканда. И вот командир меня вызывает и говорит: "Анна, ты знаешь еврейский язык, будешь приветствовать наших гостей". А я знала одно слово - "хаверим", товарищи, значит. Поднялась на сцену, вижу, в делегации не только мужчины, но и женщины. И я решила их не обижать, образовала производное от "хаверим" и сказала с чувством: "Дорогие хаверим и хавроньис". А мне из зала кричат: "Сама ты хавронья!" Пришлось уносить ноги после такого приветствия. Командир меня потом ругал: "Чуть не разогнала наших гостей!"

- Жалеете о чем-нибудь?

- Только об одном - что не получила хорошего образования. Я закончила всего три класса, но всю жизнь - с книжкой в обнимку. Знаю всю классику. Хотела быть писательницей. А так, без образования, я кто? Пустое место. Я, конечно, реагирую на всяческие события, и все мне интересно...

- Анна Григорьевна каждое утро начинает с газет, - вставила Ревекка Иосифовна. - Раньше сама читала с лупой, а теперь, после операции на глазах, ей социальная работница читает. Анна Григорьевна и в шахматы хорошо играет. Научила правнука, так тот первое место в турнире занял.

- А где вы жили до Израиля?

- О, мы жили в городе, который назывался Видное. - хохотнула Анна Григорьевна. - Название вполне соответствующее: в одном конце чихнешь, в другом тут же отзовутся: "Будьте здоровы!" Все друг друга знали. А бабушка наша, - кивок в сторону Ревекки Иосифовны, - акушер-гинеколог, была местной знаменитостью - все бабы в Видном на нее молились. Бывало, высунешься из окна: "Ивановна! Спичками не богата? Мои кончились..." - тут же бросят тебе коробок. А тут живем шесть лет, а кто за стенкой - не знаем. Разве это жизнь?

- А как вы ощущаете себя в сто лет?

- Ужасно. Видеть себя не могу. Я совершенно беспомощная - даже стакан не могу вымыть. Вот мои сейчас придут с работы - начнут квартиру лизать, знаю я их. А я, которая всю жизнь привыкла всем помогать, целыми днями лежу в постели. Хожу с палочкой. Это я-то, которая привыкла бегать, болтать, песни петь. Я и сейчас пою, уж голоса нет, а пою, когда мои уходят на работу. Сама себя тешу, - она бросила на меня лукавый взгляд. - Думаете, я сама живу? За меня батарейка работает, ко торую мне два года назад в сердце вшили. Своих детей у меня нет - я от рождения бездетная. Думаю, уже и не будет...

- Кто знает, кто знает, - в тон ей ответила я, и мы обе рассмеялись.

- В общем вся моя жизнь - в моих близких. Но я так устала от своих ста лет!

- Ну, глядя на вас, этого не скажешь.

Она махнула рукой: - Ой, да вы посмотрите на меня получше, Я же уже не человек. Вот он, виновник моего несчастья, - кивок в сторону симпатяги-кобелька. – Пошла с ним гулять, он рванул поводок, я упала. В руке что-то хрусть! Говорю мальчишке - сыну нашей приятельницы: "Позови кого-нибудь, скажи, что бабушке плохо". Он приходит: "Знаете, бабушка, я пытался, но что-то никто не хочет идти". Он два дня, как из России, иврита не знает - видно, попал на израильтян, а они его не поняли. Что делать? Я поднялась, пошла сама, добралась до телефона, а потом и "скорая" приехала.

- Анна Григорьевна, а какая ваша самая большая мечта?

- Чтобы всем было хорошо. Но это невозможно - всегда ведь кто-то живет за счет другого.

- В Бога верите?

- Нет. Никогда не верила. Верю в хороших людей. И в своих близких.

- Анна Григорьевна пришла в нашу семью в 1953 году, - вставила Ревекка Иосифовна, - и фактически воспитала моих дочерей и внуков. И всегда была на их стороне. Вот Катя, маленькая, не хотела ходить в детсад, плакала, а мой муж настаивал: "Она должна получать воспитание в коллективе!" Так Анна Григорьевна добилась - забрали Катю из садика. А потом Катю отправили в пионерлагерь по путевке, и она оттуда писала страшные письма: "Я здесь умру или убегу". Анна Григорьевна собралась, поехала и забрала ее из лагеря. Потом начались мучения с музыкальной школой. Катя не хотела учиться музыке: играет гаммы, а слезы капают на клавиши. В конце концов бросила музыкальную школу...

- Это не она бросила, а я! - запротестовала Анна Григорьевна. - Вы ничего не знаете. Даже говорить об этом
неудобно. Там был старый дурак-преподаватель, он занимался с ней на уроке музыкой, а потом под юбку полез. Она закричала, выбежала в коридор, я услышала, схватила ребенка - и в канцелярию: "Немедленно выдайте нам документы!" Не могла с этим безобразием смириться: чтобы такие мерзавцы - и в учителях? Это же ужас! Даже вспомнить страшно. - Она помолчала. - Я их так всех люблю - моих близких. Жаль, что эта любовь кончится с моей смертью.

...Я подумала: что же сказать ей напоследок? Пожелать традиционное "ад меа ве эсрим»*  маловато будет - при ее-то запасе жизнелюбия! Мы простились без условностей. Я унесла с собой реликвию - пухленький альбомчик, в котором внучки Анны Григорьевны собрали все ее творчество. Анна Григорьевна оказалась большой затейницей и сочинительницей всяческих сценариев к семейным праздникам, поздравительных стихотворных телеграмм и даже рассказов в жанре писем. Отрывками из таких писем, написанных Анной Григорьевной своим близким на курорт от имени
любимцев семьи - кота по имени Котяша и собаки по имени Тунга, я и закончу свой рассказ о ней:

"У нас установилось жаркое лето, к которому я совсем не подготовился. Мне очень тяжело в моих мехах, и раздаются голоса - не обрить ли меня? Настоящей жизнью, до отказа насыщенной впечатлениями, встречами, я живу только ночью, а днем, как сказано у Пушкина, "и утро в полночь обратя", я отсыпаюсь. До половины дня я сплю на подоконнике, а затем ищу прохлады на полу, на стекле у телефона и проч. Как живут домочадцы? - Как всегда - каждый занят своим делом. А моя начальница, которая когда-то говорила: "Только через мой труп в доме будет кошка", позволяет мне иногда полежать в ногах. В основном же оно - это начальство - находится на работе. Ты, наверное, уже загорел, и теперь мы будем на равных по окраске. У Изотовых готовятся к свадьбе. Молодым нашли квартиру в двух шагах от нас. Будем забегать - ты на чашку чая, я - на кошку-мышку. Вернулся из деревни мой верный друг Мишка. Теперь мне веселее. Вот и все мои кошачьи дела. Прими привет от Ревекки Иосифовны, Анны Григорьевны, Аллы, Кати, Резниковых, Изотовых, Арона..."

"Не осуждайте меня за то, что послание свое я начинаю с жалоб. Так велика потребность облегчить свою душу. Без всяких гипербол, метафор и проч. литературных тропов я должна сказать, что жизнь моя сейчас самая собачья. Все заняты своими делами. Доктор спешит на прием, баба почти не выходит из кухни, т. к. начался фруктовый сезон. Она гремит тазами, банками, ложками, и ей не до меня. Гулять со мной не выходят, а выбегают на минутку. Никто меня не купает. Мне перестали давать витаминки. Я вижу, что Катя складывает свой чемодан, и теперь я окончательно осиротею. Ведь я остаюсь с двумя пенсионерками, у которых всегда что-нибудь болит, поэтому ни попрыгать, ни побегать с ними. Уткнутся в книжку или в телевизор - и все. На днях испортился телевизор. Как я радовалась, но радость моя была недолгой. Позвали мастера и исправили. Вот ведь какие вредные. Стыдно признаться, но я сплю по нескольку часов подряд. Сплю и вижу сны. Мне часто снятся "Белый Клык", "Джим Белое Ухо", "Мухтар" и даже "Собака Баскервиллей". К чему бы это? Тунгуся".

* «ад меа ве эсрим» (иврит) - до ста двадцати (идиома)

Голова без всадника

Не каждый день получаешь в подарок целый век, уместившийся в несколько часов интервью. Мой герой, родившийся за год до начала Первой Мировой, переживший Катастрофу и воевавший против Гитлера - столетний скрипач Михаэль Минстер предпочел бы родиться веком раньше, обойдясь без мировых войн и заката культуры. Он называет себя в шутку «головой без всадника», утверждая, что прекрасная память – единственное, чем он еще владеет.

Часть первая. Юбилейная. 100 лет - это не шутка.

Я нажимаю кнопку звонка. Дверь открывает Михаэль. На нем белоснежная рубашка, галстук, брюки, элегантные туфли.

- Я рад тому, что всех лишил возможности пожелать мне долгой жизни, - с улыбкой произносит он. – Потому что это звучит смешно. Я и так ее прожил, безо всяких пожеланий. Видите на стене «диплом»? Это меня из «Битуах Леуми»* поздравили со столетием - задолго до дня рождения. Видно боялись не успеть, - заразительно хохочет Михаэль, а я вслед за ним.

- Кто вас больше всего насмешил за сто лет?

- Политики разных стран. Мне они кажутся смешными. Имен называть не стану – они еще живы. А про мертвых – либо хорошо, либо ничего, за исключением Гитлера и Сталина.

- Кто вас больше всего огорчил за сто лет?

- Те, кто убил мою семью. Мои родители и две сестры погибли в концлагерях. А я воевал против Гитлера. Пять лет провел на фронте.

- Кто, по-вашему, страшнее – Гитлер или Сталин?

- Оба бандиты, но Сталин страшнее, он еще и своих сколько уничтожил!

- Каково это – дожить до ста лет?

- А я не верю, что мне сто лет. Моя мама погибла в 52 года, отец в 54, они казались мне тогда уже пожилыми людьми, а сейчас я уже почти вдвое старше их. Отец участвовал в Первой Мировой войне, ну а я – во Второй, - поднимает голову, показывая на горло, - видите шрам? Шрапнелью задело. И вот я думаю, что пока меня раненого в госпиталь везли, небесный писарь по ошибке уже внес Михаэля Минстера в список убитых, и я у них «там», - указывает пальцем наверх, - в живых давно не числюсь. Наверное, поэтому никто за мной и не приходит.

- Как вы себя чувствуете в сто лет?

- Как «голова без всадника». Сто лет сделали свое «черное дело». Плохо вижу, плохо слышу, медленно двигаюсь, но зато все помню. Правда, - не скрывая иронии, - раньше память у меня была получше, я помнил и те девять месяцев до рождения, когда еще жил один, где мне никто не мешал, только помещение было тесновато, - смеется и добавляет. – А теперь я помню свою жизнь только со дня рождения, когда вылез наружу и увидел много людей, потому что женщины тогда рожали дома, не в больницах. Смотрю, как они радуются чему-то, кричат, поздравляют друг друга, хочу спросить их: «В чем дело? Чего вы от меня хотите?», но не могу.

- Сто лет – это много или все же маловато? Слышали, как люди говорят друг другу в Израиле – «ад меа эсрим!» (до ста двадцати)?

- «Ад меа эсрим» - это просто сказка, агада, красивые слова. Есть ли такие, кто на самом деле дожил до ста двадцати? А вот разница между возрастом мужчины и женщины – она и вправду существует. Мужчина чем старше, тем солиднее – его больше уважают. А женщине лишний возраст ни к чему. Она вынуждена его скрывать. И вот я придумал для женщин уловку: после тридцати лет прибавлять только месяцы. Спросят ее: «Сколько вам лет?», а она: «Тридцать лет и триста тридцать шесть месяцев». Никто не станет утруждать себя счетом!

- Логично. А чем вы больше всего гордитесь из того, что сделали за сто лет?

- Как я могу гордиться тем, что кому-то сделал хорошее? Напротив, я должен об этом сразу забыть! Пусть помнят те, кому другие помогают. Человек рождается, чтобы нести в мир добро.

- Какую самую большую ошибку вы совершили за сто лет?

- Родился не в том веке. Я был бы намного счастливее в девятнадцатом веке, где не было мировых войн, а был расцвет культуры, литературы, искусства. Великие писатели, художники, композиторы. Между прочим, я родился в один день с Бетховеном, 16 декабря, чему очень рад, хоть он и немец, а я еврей, у которого фашисты убили родных. Бетховен – гений, все человечество им гордится.

- С кем бы вы хотели встретиться «на том свете», если бы таковой существовал?

- Конечно, с родителями.

- А что бы вы им сказали?

- Думаю, я бы онемел от радости... Ну а если бы «загробный мир» действительно существовал, - с улыбкой добавляет Михаэль, - мое пребывание там началось бы с жалобы. Я бы сказал: «Почему такая ужасная несправедливость? Люди, которых я знал много лет и которые уже ушли, в моей памяти не меняются, а меня почти никто не узнает. Даже я сам, когда смотрюсь в зеркало, - после небольшой паузы, решительно, – Но я не верю ни в «загробную жизнь», ни в бога! Если бы бог был, он бы не позволил убить шесть миллионов евреев. А если он есть и такое допустил, то тем более - как я могу в него верить? Я видел Гебельса в нескольких десятках метров от себя, когда он приезжал в 1935-м году на похороны Пилсудского, а я стоял вместе с другими в оцеплении и жалел о том, что у меня в руках скрипка, а не автомат, чтобы застрелить этого негодяя.

- Вы боитесь смерти?

- Если скажу, что не боюсь, будет неправдой. Все боятся. Потому что никто еще «оттуда» не возвращался и не рассказывал, как там хорошо. Сказать, что боюсь смерти, тоже будет неправдой. На фронте я не мечтал о том, что проживу сто лет: дотянуть бы до завтра... На моих глазах умирали те, с кем говорил еще пару минут назад. Я был радистом с заплечным приемником за спиной, мы всю Украину, Россию, Крым промеряли ногами, а немцы – колесами, у них были машины, мотоциклы. Сначала они нас теснили, потом мы их гнали. Бывало, освобождаем село, немцы по машинам и нет их, а в блиндажах еще горячая еда и вино на столе. Командиры предупреждают солдат: «Не трогайте, они его отравили!» А солдатам все равно – отравленное, не отравленное, они не знают, доживут ли до завтра, и ничего не видели, кроме скудного фронтового пайка.

- Сколько бы вы хотели еще прожить?

- Разве это от меня зависит? Я и в столетие свое еще никак не поверю. Мне кажется, это сон какой-то. Я выгляжу на сто? Я говорю как столетний? Иные и в 80 не помнят даже своего имени, а я помню все! Скажу одно: я «туда» не спешу. Что я там буду делать с моей профессией? – смеется.

- Что вы приобрели для себя за сто лет?

- Я ничего не нажил. Живу в съемной квартире, где все мое имущество – книги, скрипки, фотографии родных, ордена и медали - умещается в одной комнате. У меня нет ничего, кроме моей памяти. И я еще не встречал ни одного человека, который бы дожил до ста лет. Но есть шанс, что скоро увижу. Посмотрю на себя в зеркало 16 декабря и скажу: «Боже, кто это? Оказывается, столетний Михаэль». Французский композитор Гектор Берлиоз сказал, что время – лучший учитель, но оно убивает всех своих учеников. Я готов повторить за ним эти слова.

- Вы изменились за сто лет? Я имею в виду не только возраст.

- Конечно, изменился. Вот вам простой пример. Мы создали в Варшаве до войны музыкальное общество «Орфеуш» (по- русски – «Орфей») и каждый выходной устраивали бесплатные концерты с лекциями для писателей, художников, врачей. На одном из них появился тогда еще молодой Башевис-Зингер. Отрывки из его романа тогда печатались в литературном журнале «Глобус», и моя мама не пропускала ни одного номера. Я, будучи поклонником классики, читавший в оригинале Гете, Гейне и других поэтов и писателей, без конца спорил с ней, утверждая, что Башевис-Зингер пишет ерунду. Только спустя годы я понял, что он гениальный писатель, у меня есть его книги. А ведь Башевис-Зингер не изменился, он всегда так писал – изменился я, мое восприятие. Еще примеры? Когда-то меня все знали, при встрече снимали шляпу и говорили «день добрый», а теперь люди проходят мимо и никто не здоровается, хотя я живу в этом доме не один год. Все меняется: и мы, и мир... Я родился за год до начала Первой Мировой войны. В нашем доме не было электричества, а были нефтяные лампы. Тогда очень многого не было - ни кино, ни самолетов, ни воды в доме. Когда у моего друга появился велосипед, его знала вся округа. Бегали на него смотреть. А какой редкостью были наручные часы... Сто лет – это не шутка.

- Если бы вам дали власть изменить мир к лучшему, что бы вы сделали?

- Очень умный вопрос, но я затрудняюсь на него ответить. Мне бы хотелось, чтобы мир стал добрее, но если это даже богу не удалось сделать, коли он есть на самом деле, куда уж тогда мне... Шиллер в 1785 году написал «Оду к радости», которая в 1824 году стала частью Девятой симфонии Бетховена. Помните, какие там слова? «Обнимитесь, миллионы, слейтесь в радости одной...Прочь и распри и угрозы. Не считай врагу обид...» Лучше не скажешь. Эти слова были написаны столетия назад, и они не потеряют своей значимости еще тысячу лет. Неважно, кем человек родился – турком, поляком, евреем, арабом, русским - когда все поймут, что они не враги и протянут друг другу руки, все будет хорошо.

- Простите за банальный вопрос, но, похоже, и без него не обойтись: в чем секрет вашего долголетия?

- В том, что я о нем не думаю. Я пережил три инфаркта, врач говорит: «Михаэль, вам нужна операция на сердце, но никто не возьмется делать ее столетнему человеку. В мировой практике такого еще не было. Поэтому просто берегите себя». Еще секрет в том, что я за сто лет ни разу не спал днем. Ни ра-зу! Это потерянное время. Я как-то подсчитал, сколько лет я бы потерял, если бы каждый день спал днем два часа. Получилось несколько лет. Зачем же мне сокращать свою жизнь? Может, поэтому я живу дольше? – смеется. – К тому же мне всегда было чем заняться. Я научился читать едва ли не раньше, чем говорить. До войны свободно говорил, читал и писал на идиш и немецком. Это не считая родного польского. Когда бежал из оккупированной Варшавы в СССР, я знал по-русски два слова: «здравствуйте» и «до свидания», но чтобы не попасть в Польскую дивизию Андерсена и избежать случайной встречи с антисемитами, сам выучил русский так, что сумел выдать себя за местного жителя. За всю войну никто не догадался, что в составе русской части воюет иностранец. Я всю русскую классику прочел в оригинале. Сейчас пишу по-русски книгу о своей жизни: наговариваю ее на диктофон, а внук заносят ее в компьютер, потому что я не вижу буквы на клавиатуре.

- Что вам больше помнится из ста лет – хорошее или плохое?

- И хорошее, и плохое запоминается одинаково. Беда лишь в том, что мы не привыкли жить правдой и чаще говорим то, что предпочитают услышать другие.

- Вы счастливый человек?

- Пока мир существует, человечество ломает голову, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Одному для того, чтобы почувствовать себя счастливым, нужен миллиард, а другому – всего сто шекелей. Третьему же никаких денег не нужно, а нужно здоровье. Так что ничто точно не знает, что такое счастье. А вот что такое несчастье, люди знают наверняка. Толстой, правда, считал, что счастлив тот, кто счастлив у себя дома.

- Не прячьтесь за высказывание Толстого. Вы-то сами – счастливы?

- Если долголетие – счастье, значит, я счастливый. Если проклятие – значит, я несчастный. Во всяком случае я лишил человечества возможности пожелать мне долгой жизни, как это принято в таких случаях. Я и так ее прожил. Правильно? Мои ученики живут сейчас в разных странах, они умные и желают мне только хорошего самочувствия.

 - Хорошо, задам тот же вопрос несколько иначе: в какой день из множества прожитых вами за сто лет, вы бы хотели вернуться, потому что именно там были очень счастливы?

- Я бы хотел еще раз прожить день из своего детства, когда все мои близкие были еще живы. Но, знаете, нет такой силы, которая способна изменить прошлое. Никто не может повернуть события вспять, чтобы не было той уличной встречи с немцем, застрелившим на моих глазах сестру. Мы можем по-разному относиться к нашему прошлому, но ничего из того, что было, мы не в силах изменить. У меня особые отношения со временем. Мне кажется, оно состоит их прошлого и будущего, а настоящего в нем нет.

- Как это нет?

- А вот так. Вот вы пришли сюда, задали вопросы – и это уже прошлое. Вы продолжите задавать мне вопросы, но уже в будущем. Вы не можете прийти ко мне в настоящем, потому что в тот момент, когда вы пришли и что-то спросили, оно уже превратится в прошлое.

- Спорно, но пусть будет по-вашему. Хочу задать еще один «юбилейный» вопрос, прежде чем вы расскажете мне о своей долгой жизни: что бы вы хотели пожелать человечеству, или, хотя бы, его лучшей части?

 - А где она, эта лучшая часть, вы знаете? Вот и я не знаю. И кто я такой, чтобы желать всему человечеству? Я обыкновенный, среднестатистический человек. Так получилось, что я прожил сто лет - не потому что самый умный и ни разу за сто лет не спал днем. Кстати, я уже говорил вам, чего хочу больше всего: чтобы люди стали добрее и перестали воевать.

Часть вторая. Неюбилейная.

Как ему удалось сохранить за сто лет свой оптимизм, чувство юмора и любовь к жизни, пережив Катастрофу и войну, смерть жены, близких и друзей, пребывая в одиночестве среди старых фотографий и воспоминаний о тех, кого уже давно нет?...

Уцелевшие снимки

...Михаэль показывает мне репродукции двух старых фотографий своей семьи: один - периода Первой Мировой войны, другой сделан накануне Второй Мировой. Снимки уцелели благодаря родственникам, покинувших Польшу до прихода туда Гитлера. Все остальное имущество семьи было уничтожено при бомбежках Варшавы.

- Это фото 1914 года. Мне здесь год и четыре месяца. Я и сам себя с трудом узнаю – похож на девочку. В то время надо было чуть ли не полчаса стоять перед фотографом не шелохнувшись, вот родители и привязали меня к стулу, чтобы не двинулся, - прячет в уголках губ улыбку. – А на втором снимке мне лет шестнадцать.

Никого из тех, что рядом со мной, уже давно нет в живых, только я остался. Одни погибли в концлагере, другие умерли. Нас у родителей было шестеро. Когда в Варшаву вошли немцы, моей самой красивой сестре было шестнадцать. Мы с ней вышли на улицу в поисках еды и столкнулись с немецким офицером, который тут же начал приставать к сестре. Я хотел ей сказать: «Стой спокойно!», но не успел. Она вспыхнула, оттолкнула немца и с размаха влепила ему пощечину, а он вытащил пистолет и выстрелил в нее несколько раз. В упор. Прямо на моих глазах. Представляете, что это такое? На моих глазах..., - Михаэль замолкает, отводит глаза в сторону. Ему нелегко вспоминать об этом даже спустя десятилетия. Собравшись с силами, продолжает. - Наш дом сгорел на третий день после того, как немцы вошли в город. Все потерялись. Родителей отправили в лагерь смерти. Я семь месяцев прятался у друзей, каждый день меняя убежище. Особенно страшно было по ночам, когда немцы устраивали в уцелевших домах облавы, зная, что никто не осмелится выйти наружу в комендатский час.
Мне помогли уйти из Варшавы поляки, с которыми я до войны учился в консерватории, и вдруг случайно столкнулся на улице. «Боже, ты еще здесь? Тебе надо срочно уходить - убьют!». – «Как я уйду? Все перекрыто, на мосту - автоматчики». И тогда они придумали, как меня вывести. В полдень неподалеку от моста собралась компания музыкантов, мне тоже сунули в руки футляр со скрипкой, и мы направилась на ту сторону Вислы с веселым видом, будто спешим на концерт, о чем сообщили по-немецки и автоматчику, преградившему путь. Друзья через некоторое время вернулись назад, а я пошел подальше от Варшавы, где было меньше немцев. По дороге ко мне присоединился еще один парень. Дошли до деревни. Незнакомая девушка увидела нас и сразу все поняла: «Скоро комендатский час, спрячу вас до утра у отца в пекарне». Сидим с моим товарищем по несчастью в темноте и боимся заснуть – вдруг облава? И точно, в полночь дверь открывается. Я быстро толкаю парня в яму перед печью, сам за ним, но там нет места на двоих, и моя голова торчит на виду. Слышу немецкую речь. Меня ослепляет свет фонаря. Но дальше происходит непонятное. Женский голос произносит: «Я же говорила, что тут никого нет», после чего фонарь гаснет, и дверь закрывается. Я за сто лет так и не понял, что это было: то ли немец был пьяным, то ли антифашистом. Ведь он светил мне прямо в лицо! А вот кем оказался на самом деле другой немец, называвший меня своим другом, понял всего по одной фразе.

Я уже учился в Варшавской консерватории, когда у нас в доме появился большой радиоприемник «филипс», и мы на почве любви к Бетховену подружились с одним немцем, который приходил ко мне слушать по радио концерты. В 1933-м году он уже заканчивал университет и, забежав в очередной раз, вдруг говорит: «Мы этим жидам вчера так врезали!» Я остолбенел: «За что?» - «За то, что они посмели на уроке сидеть! Они обязаны стоять!». Представляете? Он говорил ВСЕ ЭТО МНЕ! Немец был здоровый, а я тогда весил столько же, сколько сейчас, да еще на голову ниже его. Я не мог его бить, но отношения сразу разорвал. Спустя много лет я услышал об этом негодяе здесь, в Израиле - от евреев, которым удалось, как и мне, вырваться из оккупированной Варшавы. После прихода немцев он стал настоящим хозяином своего района, где многих знал: евреи несли ему последнее, что у них было – золото, украшения - только бы выпустил живыми...

Пустая квартира

- На фронт я пошел добровольцем. Начинал войну рядовым связистом, с заплечным приемником на спине, но неожиданно получил повышение. Благодаря музыкальному слуху я безошибочно различал в эфире все военные коды и меня решили отправить с передовой на краткосрочные курсы радистов, после чего назначили начальником большой американской радиостанции, которую мы возили по всему фронту на двух машинах.

После освобождения от немцев Евпатории наш штаб размещался в пустой квартире, где ничего не было, кроме висевшей на стене фотографии женщины с двумя детьми. И вдруг они появляются наяву: вернулись из эвакуации, только дети за войну подросли. Женщина говорит начальнику штаба, что это их квартира, муж – летчик, воюет на фронте, но от него давно нет вестей, а он ее не пускает: «Посторонним на военном объекте нельзя!» Я ему говорю: «Да ты посмотри на фотографию, которая на стенке. Это же они!» Женщине выделили комнату, продовольственных карточек у нее не было, и я делился с детьми своим пайком, или приносил им что-нибудь с нашей кухни. В один из дней она получает телеграмму: муж будет в Евпатории проездом целых три дня – их часть перебрасывают на другой фронт. Как она разволновалась! И, правда, вскоре появляется мужчина в штатском, но когда расстегивает пальто, все видят, что под ним - Звезда Героя Советского Союза. Тут бегут соседи и говорят летчику: «Мы видели, кто грабил вашу квартиру. Это были не немцы, а бандиты из соседнего села. Никто из них не пошел на фронт. Вот вам их адрес». Начальник штаба выделил летчику трех солдат, но тот отказался от помощи, поехал один. Позже мы узнали, что там происходило. Летчик вошел в дом, где пьянствовали грабители, вытащил револьвер и приказал: «Если через два часа не отвезете назад то, что взяли из моей квартиры, я вернусь и перебью всех. Всех до одного. Как собак». Через два часа к штабу подъехали три груженых машины. «А теперь поставьте все на места - там где взяли, - сказал летчик, - и чтобы больше я вас не видел!». Те воспользовались случаем и тут же испарились, но начальник штаба сказал мне потом: «Запомни мое слово: завтра же все мародеры будут арестованы. Все, до одного!»

Чонгарский перешеек и вишневый сад

- Когда шли бои за Крым, в полдень пришел приказ форсировать Чонгарский перешеек. Знаете, как это было? Узкая дорога, окруженная с двух сторон водой, а напротив – немецкие пулеметы, и видимость отличная. Первая рота поднимается в атаку - все полегли. Вторая - вслед за ней. Третья... И никого уже нет. Я говорю по рации начальнику штаба: «Что вы делаете? Дождемся темноты. Свяжись со штабом фронта». Он докладывает о происходящем в штаб фронта и слышит в ответ: «Продолжать атаку. Иначе – все под трибунал!» На полуостров прорвалась лишь четвертая рота, но ее командир - капитан Чагин, с которым мы дружили, погиб одним из первых. Вот только минуту назад с ним говорили, а его уже нет. Ночью мы с одним парнем, Саркисяном - он умел писать стихи, сочинили песню о Чагине и его роте. И на нашем участке фронта все ее потом пели. Но вот что было дальше. Через тридцать лет участников освобождения Крыма пригласили посетить места боев. Надо сказать, что фронтовики уже с трудом узнавали друг друга: были молодыми парнями, а тут – солидные мужчины, у кого лысина, у кого живот. А вот меня сразу все узнали. И знаете почему? Я был единственным евреем в нашей части!

Оказалось, что в Чонгаре есть школа имени Чагина и военный музей, - продолжает Михаэль, – и вот там в честь приезда ветеранов устроили концерт, где дети - неожиданно для меня - запели ту самую песню, которую мы сочинили в перерыве между боями с Саркисяном. И весь зал, где кроме нас, фронтовиков, было еще много местных жителей, ее еще и подхватил! Представляете? Потом дети из этой школы приезжали ко мне в гости: я водил их в Брестскую крепость, рассказывал о ее защитниках.

Еще в Крыму у нас произошел такой случай. Мы тогда успешно наступали, а на пути попадались огромные сады. И один из наших ребят, его звали Сережа, говорит: «Заскочу на минутку в сад, хоть черешни принесу». Ушел – и с концами. Я взял пятерых солдат, пошел его искать. И вдруг видим – стоит наш Сережа с полной каской черешни и автоматом в одном конце сада, а в другом конце – немец, и тоже с черешней и автоматом. Смотрят друг на друга и не двигаются с места. Сережа – прекрасный стрелок, он у нас в разведку ходил, но в такой ситуации важно одно: чья пуля вылетит первой. Я говорю Сереже: «Стой, как стоял», - и кричу немцу по-немецки: «Иди своей дорогой, мы тебя не тронем». Он повернулся и пошел. Никто из наших ребят ему в спину не выстрелил.

Когда война закончилась, мы получили такой приказ: каждый боец после обеда должен два часа спать. Я никогда этим не пользовался. Солдаты поели и уже храпят, а я сижу и читаю при свече, но однажды попался. Командир части говорит: «Это что такое? Почему не выполняешь приказ?» А я ему: «Я и до войны днем никогда не спал, а теперь хоть могу почитать в спокойной обстановке, когда никто не мешает. Пять лет книжки в руках не держал! Сколько времени потерял!» Командир с политруком переглянулись: «Что с ним делать?» Политрук говорит: «А ведь он в чем-то прав, но уж как вы решите...». Командир махнул рукой: «Ладно, читай, только чтобы солдаты не знали». – «Не узнают, товарищ командир!»

Мирная профессия и немецкий смычок

- Я хотел поскорее вернуться к своей профессии и снова взять в руки скрипку. После войны поехал в Брест – поближе к польской границе, в надежде, что узнаю о судьбе своих близких. Устроился преподавателем в музыкальное училище. Вначале у меня был всего один ученик, но когда мы объявили набор, стали приезжать люди со всей округи. Мне даже удалось создать симфонический оркестр, с которым мы впоследствии ездили в Москву и выступали в Кремле, - Михаэль протягивает мне снимок с памятного концерта. – Видите? Я дирижирую, а это мои музыканты.

Правила у меня были строгие: никто не смел заходить в класс во время урока, - продолжает Михаэль. – И вдруг стучат. Заходит наш полковник, тоже еврей, его племянница у нас училась, а он был начальником лагеря военнопленных. Говорит мне: «Тут такое дело. Среди пленных немцев есть бывший скрипач. Говорит, что до войны был в Германии известным музыкантом. Он узнал про ваше училище и просится на урок - послушать скрипку». – «Ну, пусть приходит». Назавтра три солдата его приводят. Худой, изможденный. Его приводили несколько раз, и мы играли с ним в две скрипки. Когда я рассказал ему, что немцы убили моих родных, он начал уверять меня, что не хотел идти на фронт, но его заставили, и он всю войну провел в канцелярии, стрелять не приходилось. Правду говорил немец, или нет, но я ему поверил, угостил чаем, поделился кусочком хлеба, который получал по карточкам. Где-то через полгода немца вернули в Германию. И вот однажды приходит в училище начальник поезда «Москва-Берлин» и приносит мне от него подарок – смычок, а их после войны было не достать. От начальника поезда я узнал, что бывший пленный вернулся к своей профессии, стал членом компартии и очень известен в Восточной Германии. Этот смычок хранится у меня до сих пор. Смотрю на него и думаю: нельзя любить или ненавидеть целый народ. Каждый человек – это отдельное государство и живет по своим законам добра или зла.

Тем, кто остается, труднее…

- Что страшнее – самому умереть или хоронить близких?- спрашиваю я Михаэля, пережившего почти всех своих близких и друзей.

- Хоронить близких. Человек умирает столько раз, сколько он хоронит своих близких. У меня была жена, с которой мы прожили много лет и вместе собирались ехать в Израиль. Она умерла от рака за полтора года до отъезда.

Мы познакомились с Ритой после войны. Оба фронтовики. Она – хирург полевого госпиталя, я начальник крупной радиостанции. Встретились случайно – в Борисове, где она гостила у брата-танкиста, а я – в семье своей бывшей ученицы по музыкальному училищу. Говорили всего полчаса. Поцеловал на прощанье руку, она смутилась, покраснела. Понимаете, Рита – москвичка, у нее советское воспитание, а я родился и вырос в Варшаве... На том и расстались. И вдруг через две недели звонок из Москвы. Междугородний. Тогда это была большая редкость. И ее голос в трубке: «Через три дня я к тебе вызжаю». Я чуть дар речи не потерял: «Дорогая, но у меня нет квартиры. Я живу в каморке при музыкальном училище». А она мне: «Ничего, как-нибудь проживем. На фронте мы с тобой о квартирах не думали.» - «Ну, решай сама...».

- Так быстро? Жена полюбила вас с первого взгляда?

- Ну, во-первых, я был тогда красивый, не такой, как сейчас, - улыбается Михаэль, - а, во-вторых, в 1947-м году мужчины, да еще с двумя руками и ногами, были редкостью. Кто погиб, кто вернулся с фронта покалеченным, и было не до целования рук. И Рита мне тоже сразу понравилась, но на дальнейшее я не решился. Она в Москве, в аспирантуре, я – в Бресте... Кстати, в Бресте тогда пустовало очень много квартир, мне предлагали занять любую, но я отказался. Люди вернутся из эвакуации, что я им скажу? В общем, приехала Рита ко мне, устроилась на работу в больницу и мы стали жить в каморке. Жена на быт не жаловалась. Мы же с ней войну прошли. Потом, когда у нас была уже трехкомнатная квартира и открытый для всех дом, Рита стала для моих учеников второй мамой. Все у нас собирались. Мы с женой ни разу не поссорились за те сорок четыре года, что прожили вместе до ее кончины...

Как врач, она знала, что у нее рак, но до последнего скрывала от меня. Не хотела огорчать. Я узнал об этом только в больнице, от дежурного врача, и теперь у меня была задача: скрыть страшную правду от жены. Так мы и играли с ней в эту игру полтора месяца – до ее кончины. Все это время я провел в больнице – рядом с ней, оброс бородой, почти ничего не ел. «Хочешь, я привезу из дома скрипку и тебе сыграю?» - спрашивал я ее. А она отвечала: «Нельзя, мы ведь в больнице». В тот день Рита сняла с пальца обручальное колечко и протянула мне: «Сохрани его». Ее рука была в моей руке, когда она сказала: «Все», - и замолчала. Уже навсегда. И теперь мне предстояло ехать в Израиль одному.

Встреча чрез десятилетия

- Мне рассказывали, что спустя десятилетия вам все же удалось найти одну из своих сестер. Как вам это удалось?

- Это не я ее нашел, а она меня. Пока человек жив, он обязательно оставляет следы. Обо мне и моем оркестре не раз писали в газетах, помещали фотографии. Сестра после войны оказалась в Сибири. Она не стала возвращаться в Польшу, где не осталось никого из родных, и при первой же возможности уехала в Аргентину. Двое ее сыновей осенью 1973-го приехали в Израиль и сразу отправились на фронт воевать. После Войны Судного Дня они уже не вернулись в Аргентину, остались жить здесь, а позже и их родители к ним перебрались. Сестра узнала обо мне из газет, разыскала, мы переписывались, а в 1993-м она встречала меня в аэопорту Бен-Гурион. Мы не виделись больше полувека, с момента, когда немцы вошли в Варшаву, но сразу узнали друг друга. Родные люди не могут ошибиться.

...Михаэль провожает меня до дверей и целует руку. «Меня так воспитывали», - произносит он с улыбкой.

*«Битуах Леуми» - институт национального страхования в Израиле

13. ОТЦЫ И ДЕТИ

Неизвестный сын

Как и многие дети великих отцов он с рождения был обречен на непростую жизнь, которой не выбирал. Уди Даян, сын Моше Даяна*, сопротивлялся этому много лет, убегая от тени отца, но, в конце концов, примирился с ней, изваяв шестиметровую скульптуру Моше Даяна и установив ее в Герцлии. Впрочем, это не совсем скульптура - скорее, портрет. Огромная металлическая рамка, пересеченная внутри знаменитой черной повязкой.

Если бы автором был другой человек, возможно, его обвинили бы в неуважении к памяти великого полководца. Сына Моше Даяна в подобном заподозрить было сложно. Самый неизвестный для широкой публики – в отличие от депутата кнессета Яэль Даян и режиссера Аси Даяна - ребенок генерала унаследовал от отца не только поразительное портретное сходство, но и чувство юмора на грани фола.

Уди – человек совершенно непубличный, избегает контактов с прессой. Для того, чтобы он согласился говорить со мной, пришлось обратиться за содействием к людям, по-настоящему ему близким – таких совсем немного. А встретились мы в его мастерской, расположенной в одном из мошавов в центре страны. Вторая мастерская скульптора Уди Даяна находится в пустыне Арава, на постоялом дворе «101-й километр» Куши Римона. Там же можно увидеть большую часть его работ.

...Каждое утро он выходит из дома на улице Шенкин, садится на мотоцикл, едет на ближайшую остановку маршрутных такси до Нетании, покупает  билет до Ришпона, откуда ему остается пройти еще несколько сот метров пешком. Вся дорога занимает около часа. В отличие от Уди, я добираюсь до места всего за 15 минут: дождь только начинается и пробок на Аялоне еще нет. Звоню ему на мобильный. На проселочную дорогу выходит высокий худощавый человек в брюках и видавшей виды куртке. Улыбается знаменитой улыбкой Моше Даяна. Уди бросает взгляд на мои белые сапоги и не удерживается от реплики:

- Для нашей деревни в самый раз!

Я шлепаю по лужам вслед за Уди Даяном, отмечая его легкую, пружинистую походку. Трудно поверить, что через год ему уже 70.

Его мастерская – старый полутемный сарай с грудой металлолома. Прежде чем опуститься на ветхую табуретку, пробую ее на прочность. Приглядевшись, замечаю детали. Вверху – прикрепленная к балке кнопками обложка журнала с портретом младшего брата Уди – режиссера Аси Даяна. Слева – занавесь из простыни, на ней – два черно-белых снимка Моше Даяна времен Шестидневной Войны. Над верстаком болтается на проволоке жестяной чайник-слон с приваренными к нему крыльями и ушами.

...Моя заочная встреча с Уди случилась много лет назад, когда путешествия по югу занесли меня на «101 километр» и я увидела там забавные фигурки, выполненные с большим чувством юмора. Это не было похоже на что-либо виденное мной прежде и потому запомнилось. Так что сегодня я собиралась на встречу со скульптором Уди Даяном, оказавшемся, помимо всего прочего, еще и сыном знаменитого полководца. Я вообще не уверена, стоит ли спрашивать его об отце: как он к этому отнесется? Разве что сам заговорит об этом... А пока он рассказывает мне о том, как увлекся скульптурой.

- Железо не такой уж тяжелый и мрачный материал, как кажется, - говорит Уди. – Сначала я строил из него загороди для птичников и коровников на ферме, которую получил от своих родителей. Когда рутинная фермерская жизнь меня утомляла, я принимался ее украшать, усаживая на изгородь смешных металлических птичек или «вписывая» рожицы в свои рабочие инструменты. Добавляешь всего одну деталь – глаз в пересечение клещей, и они уже смотрят на тебя с прищуром.

Потом из-за семейных проблем ферму пришлось продать, меня занесло на «101 километр» к Куши Римону, где я по-настоящему увлекся скульптурой. Мои первые работы до сих пор там, - продолжает Уди. - Я искусству нигде не учился – ни в «Бецалель», ни в «Авнер». Даже простую школу закончил с трудом, - усмехается. - Предпочитал учиться от природы. Когда ко всему относишься с юмором, получается забавно. Я никогда не повторяю уже сделанного: неинтересно. Для заработка иной раз делаю другие вещи – хамсы и прочее. Не люблю всего этого, но, что делать, приходится. А из скульптур, которые я делаю с удовольствием, время от времени устраиваю выставки: большая часть эспонатов раскупается, у меня появляются деньги, я тут же беру билет до Тайланда или еще куда подальше и еду путешествовать, пока не потрачу все до последней агоры. Возвращаюсь и начинаю зарабатывать на новое путешествие.

- А чувство юмора у тебя от кого?

- От отца. Он был очень серьезным человеком, довольно пессимистичным, но при этом обладал потрясающим чувством юмора. Вот такой парадокс. Это что-то генетическое: я, как отец, одинокий волк, не нуждаюсь в обществе других. Мне нравится быть одному, но при этом отцовский пессимизм унаследовал Аси, а я – его чувство юмора. Иногда мне удавалось рассмешить даже отца, когда я пересказывал ему наш интернатский фольклор.

- Интернатский?

- Интернатский, киббуцный...Я в детстве мало находился дома, меня постоянно отправляли куда-то на перевоспитание. Родители занимались своей карьерой, а от меня - одни проблемы. Большим преступником, конечно, не был, - смеется. – Так, разные глупости - кража жвачки из киоска и прочее. Сестра и брат вели себя, в отличие от меня, хорошо и жили с родителями. А за мной отец раз в две недели присылал в интернат водителя и я ехал на выходные домой.

- Ну и как тебе такая жизнь?

- Было тяжело, я, конечно, страдал, но потом понял, что на самом деле все к лучшему.

- С кем тебе было легче – с мамой или отцом?

- Мама – человек более легкий и открытый, а у отца - потрясающее чувство юмора. Я очень его любил...

- Ты в хороших отношениях с братом и сестрой?

- Да, вполне. Но слишком тесно с родственниками предпочитаю не общаться.

- Трудно было выживать в тени известного отца?

- А как ты думала? Я все время был под микроскопом. И когда меня спрашивали: «Так ты сын Моше Даяна?», отвечал: «Нет». И до сегодняшего дня отрицаю, прячусь, чтобы не слишком доставали. Многие вообще не знают, что у Моше Даяна было два сына. Мой брат Аси – известный режиссер, к тому же попадает в разные истории – о нем пресса пишет часто, - улыбается.

- А в армии? Когда твой отец был главнокомандующим и министром обороны?

- Я служил в армии, потом ходил на резервистские сборы. И везде положение отца работало против меня. Ни один командир не относился ко мне, как к простому солдату, или резервисту: либо преувеличенное внимание в надежде, что я дома расскажу отцу про него что-то хорошее, либо неприкрытое издевательство: «Мол, я покажу сыну Даяна, что почем!» Все относились ко мне с оглядкой на отца, неискренне.

- Тебе приходилось воевать?

- Участвовать в серьезных операциях не приходилось. Может, командиры не хотели «рисковать сыном Даяна»... К тому же я в армии был жутким «бардакистом»*, выламывался из любых рамок. Помню, как в Войну Судного Дня появился слух: старшего сына Моше Даяна, то есть меня, убили. Мало того, что арабы про нас все время что-то придумывали, а тут – свои. Кто-то увидел отца по телевизору с мрачным лицом и тут же придумал, что его сын убит.

Сначала я был на курсах летчиках, но недолго. Инструктор взял меня в полет и начал «гонять по приборам», а я в этом был не силен. Когда мы приземлились, он сказал: «Бегай по аэродрому вокруг самолетов, пока я не вернусь!» и пошел пить кофе. Я по инерции пробежал один круг, а потом меня как ударило. Это было такое унижение! Подобные наказания устраивают обычно новичкам в «тиронуте», но чтобы на курсах летчиков?!? Просто инструктор решил продемонстрировать свою власть над сыном Даяна. Я пошел в казарму, переоделся в штатское и поехал в Тель-Авив, в генеральный штаб, к дяде – он был командующим ВВС – и сказал, что на курсы больше не вернусь, не объясняя причин. Дядя сказал: «Хорошо», связался с каким-то командиром и поручил ему выдать мои вещи и отпустить, а попутно выяснить, что произошло.

Начальник летной школы решил меня, несмотря на указание командующего ВВС, наказать за побег двумя неделями гаупвахты, чтобы другим было неповадно. Меня это жутко разозлило: я ведь приехал только забрать вещи! Но вышло не так уж плохо: на «губе» я сидел с одним летчиком, разрисовывал на базе эквалипты, а отец приезжал меня проведать.

Это было очень пикантно по тем временам: главнокомандующий приехал навестить своего проштрафифшегося сына-солдата! Тем более, что отец никого не предупредил о своем визите и когда он появился, все вытянулись по струнке. Помню, отец улыбается и спрашивает командира базы: «Могу я взять Уди с собой на чашку кофе?» А тот ему отдает честь: «Есть!» и добавляет: «Конечно, товарищ Даян». Отец берет меня в машину, мы едем в какой-то занюханный маколет*, он покупает мне какие-то сладости, и мы возвращаемся на базу.

Отец не думал о том, что после таких визитов все чувствовали себя не очень комфортно, и в первую очередь командир базы: почему Даян ему не позвонил и не сказал, что приедет? – продолжает Уди после небольшой паузы. – Что уж говорить обо мне: отец-то приехал и уехал, а я со всем этим тут остаюсь! Сейчас у меня, конечно, другое отношение. Понимаю, насколько это было смешно на самом деле.

- А что было после летных курсов?

- Я попал в команду «Ямит» (спецназ), для чего пришлось получать специальное разрешение. Правда и там я во всем подводном снаряжении вместо тренировок шел ловить рыбу. Для армии я не годился, мне любые рамки были тесны. Куши Римон*  такой же. Потому, наверное, и сошлись. У нас было много разных приключений – и хороших, и плохих.

- О некоторых он мне рассказывал. А по поводу того, как вы вызволяли из тюрьмы на Кипре одного бедолагу-израильтянина, сказал: «Пусть тебе лучше Уди об этом расскажет!» Помню, я читала про эту историю в ивритской прессе. Там была даже фотография человека, которого вы с Куши вызволяли из тюрьмы.

Уди начинает смеяться, потом говорит:

- Ну ладно, так и быть - тебе я расскажу, как все было на самом деле. Даже если Куши будет сердиться. Мы с Куши возвращались на корабле с Кипра. Плыли долго, стало скучно, вот мы и придумали эту историю про парня, с которым просто познакомились на том же корабле - будто он сидел в тюрьме на турецкой стороне Кипра, а мы ездили его освобождать. За время плавания история обрастала все новыми и новыми деталями и настолько увлекла не только Куши, но и того парня, что они потом даже стали давать интервью журналистам. Те сделали из этого «скуп», и все были довольны. Это я к тому, ЧТО иной раз публикуют в наших газетах, - смеется и добавляет уже серьезно. - Ну сама подумай: кто бы мне дал заехать после такой «освободительной операции» снова на Кипр, а ведь я путешествую там довольно часто на мотоцикле?

- А про операцию по спасению из индийской тюрьмы молодой израильтянки тоже враки?

- Нет. Выдумок на самом деле очень мало. Про Кипр, да еще про то, что Куши, якобы, служил в знаменитом 101-м подразделении у Шарона. Последнее ему почему-то очень многие приписывают, и он уже просто устал всем объяснять, что это не так, говорит: «Считайте, как хотите!». А с индийской тюрьмой – реальная история. Мы просто не успели вернуться в Индию: операцию провернули по плану, разработанному Куши, не дожидаясь нас. И все сорвалось из-за ерунды: мотоцикл ждал узницу в другом месте – не там где она вышла.

- Ну что ж, откровенность за откровенность, - решаюсь я. - А ты знаешь, что Куши не придумал этот план, а получил его от специалиста по выживанию в экстремальных условиях, которого он обвел вокруг пальца. Он пришел к нему с рисунком тюрьмы и спросил: «Скажи, а как бы ты, например, выбирался из такого места?» Тот, не подозревая подвоха, изучил рисунок и объяснил – как. А потом узнал об истории неудачного побега из газет и ругал себя и Куши, который его, якобы, во все это втянул. На что Куши ответил: «Но я ведь нигде не назвал твоего имени!» Я услышала эту историю от того самого специалиста по выживанию.

- А, может, и ему этот план тоже кто-то нарисовал? Ты не проверяла? - смеется Уди и добавляет уже серьезно. - Жаль, что его не было рядом с Куши, когда он дважды пытался бежать из немецкой тюрьмы, может, тогда бы ему это удалось, - замолкает и после небольшой паузы продолжает. – Я два раза ездил в Германию его навещать. Это было очень тяжелое зрелище. Куши - большой ребенок, ему там было невыносимо. И мы даже поговорить толком не могли: рядом сидел немец-надзиратель и запрещал общаться на иврите. Кстати, а ты знаешь о том, что он потом женился на настоящей немке? Она прошла гиюр, стала очень религиозной, и они сделали тринадцать детей.

- Знаю, он говорил. Но детей, кстати, одиннадцать, - поправляю я.

- Может, уже и 13, - смеется Уди, - эти товарищи времени не теряют, соблюдают «мицвот»*.

- А где ты больше работаешь? Тут или на "101-м километре"?

- Большую часть времени я провожу здесь, а на "101-й километр" срываюсь примерно раз в две недели. Там у меня большая мастерская. А здесь всего лишь этот уголок. Ты видела мои работы на "101-м километре"?

- Конечно. И не один раз. Особенно меня впечатлила большая крыса, попавшая в мышеловку, и человеческая нога, «недоеденная тигрицей». Я их даже сфотографировала.

- А Куши сказал, что посетители кафе не любят есть рядом с раздутой дохлой крысой. Пришлось переместить ее на задворки. По мне, так вышло забавно: она такая толстая – объелась перед тем как угодила в мышеловку. Иногда у меня прорезается черный юмор...  Там есть еще арфа с двумя руками на струнах и птицей наверху. Орлу так надоела игра музыканта, что он его склевал, остались только руки.

- А самая любимая твоя скульпутра?

- Их две. Одну я назвал «Моше Даян» и посвятил отцу. Она установлена в Герцлии. А вторая – «Дон-Кихот», который стоит у входа в постоялый двор. Она появилась там первой и превратилась в «визитную карточку» «101-го километра».
У Куши тогда была ветряная станция, и мой герой с ней «сражался». А мне «Дон-Кихот» дорог еще и потому, что он оседлал мой первый мотоцикл, на котором я когда-то разъезжал у себя на ферме. Последнее время я увлекся флюгерами и пропеллерами: в Араве сильные ветры, и мне нравится, что все это постоянно крутится и вертится. Недавно я установил там ведьму на метле, а рядом - самолетик с летчиком.

- Видела. Они у тебя соревнуются – кто летит быстрее?

- Ну понятно, что ведьма победит. Она на метле, ей бензин не нужен, - смеется.

- Ты сказал, что много путешествуешь. Какое путешествие было самым необычным?

- Однажды, когда отец еще был жив, я плавал на Сейшелы. А вышло все достаточно случайно. Просто я я встретил какого-то человека, у которого была небольшая яхта и умер напарник, вот он и предложил мне поехать вместо того покойника. Я жене дома сказал, что еду в небольшое путешествие и скоро вернусь. Она позвонила моему отцу и сказала: «Уди отправился на Сейшелы через Средиземное море». А дальше – не знаю, правда или нет – отец, якобы отдавал приказ военным катерам перехватить яхту в пути и вернуть меня назад, но опоздал. Возможно, это и в самом деле было опасно, но мы до Сейшел все же добрались и потом я написал об этом несколько статей для «Маарива». Было еще одно замечательное путешествие - в Петру. Мы ездили туда с Куши и его двумя детьми в память об убитых там израильтянах, которые мечтали – еще до заключения мира с Иорданией - увидеть красные скалы, но не дошли...

- Куши твой лучший друг?

- Я вообще по натуре одинокий волк, как мой отец. Не люблю ни с кем дружить. Так что Куши для меня единственный в своем роде. Когда-то мы охотились с ним на зверей у границы с Сирией. Потом вместе плавали в Грецию и Турцию на яхте, которую он тогда держал. И, кстати, Куши, в отличие от меня, все время «травил» за борт, - смеется. - Я всегда еду к нему на "101-й километр" с удовольствием. Люблю слушать, как он про себя рассказывает. Даже если что-то сочиняет – на здоровье. Все равно его интересно слушать. Куши очень добрый и ранимый человек, он доверяет мне такие вещи, которые не расскажет другим. И я его не разочаровываю. Потому что сам человек закрытый и умею хранить чужие секреты.

- А кому ты доверяешь свои секреты?

- Держу их при себе. Что-то могу рассказать Куши, но с оглядкой. Он очень наивный человек с душой ребенка и может случайно проговориться кому-то еще. Иной раз вижу рядом с ним каких-то дебилов и прямо говорю: «Что у тебя может быть общего с этим идиотом?», а он мне: «Тихо, тихо, а то он услышит и обидится». В этом весь Куши.

- Как ты проводишь обычно день?

- Утром встаю, еду сюда и первым делом иду в кафе – оно тут рядом. Беру чашку кофе, газеты и начинаю читать их с траурных объявлений, чтобы убедиться, что Уди Даяна пока в этом разделе нет, - смеется. – Это меня всякий раз очень радует и поднимает настроение. Потом иду в мастерскую и работаю. Потом снова в кафе - пить кофе. И так несколько раз за день. Я даже скульптуру такую сделал, потом тебе покажу – она тут рядом. Называется «зависимый от кофе» - огромная кружка с цепью. А однажды я заковал одно дерево в кандалы на улице Фришман в Тель-Авиве и назвал свою композицию: «Пожизненное заключение». Муниципалитету не понравилось. Пришлось кандалы снять.

- Ты мог бы уже открыть на "101-м километре" свой музей...

- Эта идея то появляется, то исчезает: сделать такой отдельный уголок моих скульптур, которые сейчас разбросаны по всему постоялому двору. Может, когда-нибудь и получится...

- Какой день был для тебя самым счастливым?

- День, когда я родился – 31 января 1942 года. Только я в тот момент этого еще не знал, - смеется.

- У тебя никогда не было суицидальных мыслей?

- У меня? – смеется. – Не-е-т, я не по этой части. Скорее, мой брат в этом силен, я же тебе уже говорил, что он унаследовал отцовской пессимизм, а я – отцовское чувство юмора.

- Но был у тебя когда-нибудь тяжелый день?

- Да. День, когда умер отец. Не помню, в каком году это было. Странно звучит, да? Просто у меня проблема с датами. Но я помню, что отец был моложе меня, нынешнего, когда умер. Между нами тогда уже не было такой душевной связи, как в детстве: я вырос, да и у него уже была другая жена, другая жизнь. Но отцовскую смерть я воспринял очень тяжело.

- А как ты воспринял то, что происходило во время Войны Судного Дня?

- Я тогда был призван в армию в числе других резервистов. Мне было двойне тяжело: и то, что все мы оказались в большой опасности, и то, что всю вину за это сбросили на отца. Но что умерло, то умерло... Надо двигаться вперед.

- Кого ты в своей жизни любил больше всего?

- Не знаю. Я тяжелый человек. У меня не хватает терпения на людей. В детстве я был очень привязан к отцу, а сейчас уже и сам большой мальчик.

- Почему же ты тогда создавал отцу столько проблем?

- Потому что я был сыном Моше Даяна. И хотя он ничего не делал для того, чтобы я получал какие-то привилегии, все относились ко мне не так, как к другим, и мне постоянно хотелось это поломать.

- Между прочим, при том, что мы с тобой довольно много говорили о твоем отце, я шла сегодня интервьюировать скульптора Уди Даяна, а не сына Моше Даяна - Уди.

Уди понимающе улыбается и после небольшой паузы произносит:

- Теперь, когда прошло столько лет, я уже этого не разделяю...

*Моше Даян - известный полководец
* «бардакист» - человек, нарушающий установленные правила
* «маколет» - продуктовая лавка
* Куши Римон - друг Уди Даяна, основавший в пустыне Арава постоялый двор «101 километр»
* «мицвот» - богоугодные дела, традиция в иудаизме

Сын своего отца

Родившийся в Тель-Авиве за три года до создания еврейского государства, он с сожалением говорит о том, что время таких, как его отец, ушло. Полковник ВВС в отставке Яир Шамир убежден, что бывший премьер-министр Израиля Ицхак Шамир никогда бы не согласился на размежевание, а если бы решился атаковать ядерные объекты Ирана, то не стал бы заявлять о своих намерениях публично. Яира Шамира вполне можно назвать наследником отцовских идей, но сам он считает, что поколение создателей государства, к которому принадлежал его отец, было совершенно особым и таких людей уже нет.

...У него та же открытая улыбка, что и у отца. Имея за спиной не только весомое прошлое, но и настоящее, в общении Яир Шамир на удивление прост и располагает к себе с первой минуты знакомства. За его спиной картина, на которой изображен мальчик, бегущий по каменной гряде к морю. «Оптимистичный сюжет, правда?» - спрашивает Яир, поймав мой взгляд, брошенный на картину. «Пожалуй, - соглашаюсь я и добавляю, - Мальчик и его мечта», - думая о том, что сейчас мне предстоит узнать, сбылась ли детская мечта мальчика, названного родителями в память об убитом англичанами руководителе еврейского подполья Аароне Штерне по прозвищу «Яир». Ведь с тех пор прошло уже 67 лет...

- Черчилль однажды сказал: «Если устроить распрю между прошлым и настоящим, мы лишимся будущего». Отец следовал этому правилу, никогда не упоминая о былых заслугах и всячески избегая разговора о них, - говорит мне Яир и продолжает. – Он не любил ничего парадного и торжественного, пустых речей, объясняя это так: «Когда тебя начинают воспринимают по форме и титулу, уже невозможно понять, чего ты стоишь на самом деле». Обычно люди любят вспоминать о своем геройском прошлом. А я узнал об отце подобное только после того, как его не стало: мне рассказали об этом люди, с которыми он дружил еще со времен еврейского подполья.

- Нередко в семьях сильных, доминантных личностей вырастают безвольные дети. Тебе удалось избежать этой участи. Какие отношения были у вас с отцом?

- Мы с отцом были товарищами. Он уважал свободу моей мысли, считая, что это единственное, чего человека нельзя лишить даже в застенках. Я мог сказать ему все, что думаю, зная, что буду выслушан со вниманием и понят. Ну разве что отец предложит мне подумать еще над каким-то вариантом, который от меня ускользнул. Но это – максимум. Например, когда я решил пойти в «Цофим»*, отец не сказал мне: «А почему не в «Бейтар»*?» Он признавал за мной право выбора. Единственное, за чем отец и мама следили, ничем не ограничивая нашей внутренней свободы, так это за культурой поведения, и в том числе за столом. Неважно, что в тарелке негусто – времена были тяжелые, но мы с сестрой благодаря родительской выучке, с детства пользовались столовыми приборами не хуже аристократов.

- Когда твой отец работал в «Мосаде», вы жили с ним во Франции?

- Совсем недолго. После израильской вольницы мы с сестрой не смогли вписаться в местную школьную систему, где надо было надевать форму и терпеть побои учителя за любой проступок.

- Побои???

- Именно. У местных учителей тогда были даже специальные палки для битья учеников. И мы с сестрой заявили родителям, что они могут оставаться во Франции, а мы возвращаемся в Израиль. Мне тогда было 12 лет, а сестре восемь. Родители выслушали нас и сказали: «Хорошо». Они нам доверяли и были уверены в том, что мы не наделаем глупостей, приученные с раннего детства отвечать за свои поступки и решения. Так что мы прожили тогда без них в Израиле несколько лет, пока я не пошел в армию.

- Вы с сестрой жили у родственников?

- Нет. У нас, кроме родителей, никого не было. А у них – никого, кроме нам. Все родственники отца погибли во время Катастрофы, а мамины родители и брат умерли рано. Так что фактически наша семья состояла из четырех человек. Это потом она разрослась: у нас с сестрой появились дети, внуки, невестки, зятья и их многочисленная родня. Так что, вернувшись из Франции в 12 лет, я жил в нашем доме один, а восьмилетняя сестра – в семье своей подруги. Готовить и стирать мне помогала соседка, с остальным я справлялся сам. Конечно, маме приходилось без конца мотаться туда-сюда. Отец часто приезжать не мог - мы писали друг другу письма.

- У тебя не было конфликтов с отцом?

- Нет. Мы были товарищами и на протяжении всей его жизни обязательно встречались раз в неделю, чтобы пообщаться, немного выпить (отец любил виски), сыграть партию в шахматы. Кстати, так у него ни разу и не выиграл: он не был готов пойти даже на дружеские «поддавки», - смеется и добавляет уже серьезно. - У нас с ним была духовная близость. Отец до сих пор служит для меня примером, и я пытаюсь «влезть в его сапоги», но это не так просто...

- А какие отношения были у тебя с мамой?

- Мама была для нас всем, что связано с домом и семьей.

- Еврейская мама?

- Да, это у еврейских женщин в генах. Но она была при этом очень сильным человеком, тяжело работала, прошла вместе с отцом через все трудности подполья, в том числе, арест, и не бегала за нами с ложкой в руке. Достатка в доме не было, мы жили скромно. Отец был равнодушен к материальным ценностям.

- В жизни твоего отца был период, когда он ушел в бизнес...

- На самом деле были два таких периода – до создания государства, и после, когда время подпольщиков закончилось. Отцу было скучно заниматься бизнесом: процесс зарабатывания денег его не увлекал и он постоянно искал себе занятие поинтереснее. Кстати, он очень много сделал для того, чтобы привезти сюда «русскую» алию, а позднее – алию из Эфиопии. Препятствовал выезду советских евреев в США в обход Израиля, объясняя американскому правительству, что евреи из СССР – не беженцы, у них есть свое государство Израиль, где их ждут и готовы принять.

- Как в вашей светской семье относились к еврейской религии?

- С большим уважением. Отец поддерживал тесную связь с Хабадом, бывал у них на Суккот и в другие праздники. Он не ходил в синагогу, как это принято в еврейской традиции, но по сути был глубоко верующим человеком. Иные должны надевать тфилин, чтобы приблизиться к некой точке, а он был в ней изначально – со своей верой в еврейский народ и его традиции.

- Если был твой отец столкнулся с проблемой, которой сегодня озабочен весь мир, он бы решился на превентивную атаку ядерных объектов Ирана?

- Не знаю, сделал бы он это или нет, но в одном уверен: он бы об этом не говорил. Потому что придерживался принципа: делай или не делай, но в обоих случаях – молчи.

- А что касается размежевания? Пошел бы он на это?

- Нет. Никогда и ни за что. Потому что Гуш-Катиф - это наши земли, которые евреи выкупили их еще у турок. Есть ли в мире государство, которое способно отказаться от своих территорий? Кроме того, вторая сторона усмотрела в размежевании проявление слабости, не оценив акта доброй воли и мирной инициативы: в результате в класти пришел ХАМАС, и обстрелы нашей территории не прекращаются.

Я помню, как накануне выборов 1992-м года товарищи по партии пришли к отцу и сказали: «Для того, чтобы Ликуд удержался у власти, надо пойти на территориальные уступки. Невозможно все время говорить «нет». Так мы проиграем выборы!», - вспоминает Яир. - А отец сказал им на это: «Тогда ищите другого премьера. А я на это не пойду. Мир – только в обмен на мир, без каких-либо предварительных условий». Он считал, что даже если отдать палестинцам 95 процентов земель, их это не устроит. Потому что они считают своей всю территорию Израиля. Отец не изменил своим принципам и проиграл выборы. В результате мы получили Осло, Кемп-Дэвид и все, что последовало вслед за этим: пережили войну и интифаду, тысячи израильтян были убиты, и продолжаются обстрелы израильских городов.

- Каким ему представлялся выход из тупика?

- Отец говорил: «Прежде мы и палестинцы должны научиться жить вместе и быть хорошими соседями, помогая другу другу и налаживая торговые и другие отношения, а потом уже - решать спорные вопросы». Отец не отрицал переговоры, но он был не готов ради мира торговать землями. С этим поехал в Мадрид, и никто из представителей арабских стран не покинул зал заседания во время его речи.

Отец предпочитал смотреть на ситуацию в дальней перспективе: ему было неважно, как к нему отнесутся в Белом Доме, или в Европе и что напишут в газетах. Его волновало только то, что может случиться со страной в будущем. Современные же лидеры больше озабочены ближней перспективой, где точка отсчета - дата очередных выборов.

- Ицхак Шамир был для нашей алии 1990-х первым премьер-министром. Многие из новоприбывших пережили в период его каденции свою первую в жизни войну. Спустя годы понимаю, почему мы жили тогда с ощущением, что Израиль выстоит и не впадали в панику: во главе правительства стоял тот, кто создавал страну - человек сильной воли и железных принципов.

- Поколение создателей государства было совсем другим. Эти люди искренне верили в сионистскую мечту о возвращении в Эрец-Исраэль и были готовы пожертвовать ради нее всем. Жили скромно, довольствовались малым, никогда не заботились о собственной выгоде. Я и моя сестра выросли именно в таком доме. В 1948-м году, после провозглашения государства, отец сказал: «Мы победили, и нужды в подполье больше нет. Надо поднимать страну». Он не стремился в политику, работал, как все, занимаясь реальным делом.

- А что ты можешь сказать о своем поколении?

- Мы стали своего рода мостом между нынешним поколением и поколением создателей государства. Укрепляли то, за что боролись наши родители, но каждый при этом выбрал свой путь. Одни создавали и усиливали армию, другие застраивали страну, поднимали промышленность, развивали сельское хозяйство, расширяли местый рынок и искали выхода на международный, - после небольшого раздумья уточняет. - Были, впрочем, и такие, кто больше заботился о собственных интересах: некоторые из них, не прошедшие жесткие «фильтры» своего времени, впоследствии пробились в политику и установили в ней определенные правила, позволяющие им сохранять за собой места кнессете и правительстве, - добавляет Яир. - Но что теперь говорить о прошлом: надо смотреть вперед. Я связываю свои надежды с молодым поколением. Наши дети, которым мы помогли встать на ноги, получить хорошее образование и профессию, пытаются вернуть утраченные идеалы. Им не безразлично происходящее в стране, они стремятся попасть в элитные боевые части, ощущая свою ответственность за будущее Израиля. Надо проложить им дорогу и в политику, чтобы они имели большее влияние и могли реально что-то изменить к лучшему.

- Думаю, это будет непросто: смогут ли те, кто ищет утраченные идеалы прошлого, играть по установленным правилам, водить дружбу с теми, кто обеспечит поддержку во время «праймериз» и прочее.

- Моему отцу в свое время удалось поломать порочную систему избранных в движении Херут, когда место человека в списке оценивали не по его способностям, а по принадлежности к той, или иной общине, или внутрипартийной группе. Он произвел тогда своего рода революцию: люди начали занимать позиции в соответствии со своими реальными достижениями, места ни для кого не «консервировались». Движение открылось для новых кандидатов, и маленькая партия довольно быстро стала более многочисленной и влиятельной. Позднее тот же принцип равенства для разных предствительств использовался и в Кнессете.

Я, как и отец, считаю, что система «праймериз» губительна для Израиля. Потому что ведущие позиции получают не те, кому дорога идея, а те, кто умело обеспечивают себе голоса не за счет способностей, а за счет налаживания нужных связей, самопиара и прочих сомнительных условий игры. Многие партии понимают, что праймериз – плохо и нужно что-то менять, но сопротивление тех, кто в случае отмены праймериз лишится обеспеченного ему места в списке, еще слишком велико. Думаю, что это все же произойдет - просто потребуется еще какое-то время.

- Как сложилась твоя жизнь? Достиг ли ты целей, которые перед собой ставил?

- Я с детства мечтал быть инженером и летчиком, только не знал, в какой последовательности этого достигну. А на самом деле вышло так: сначала я пошел на курс летчиков, а в 1970-м пошел учиться в Технион на факультет электротехники и инженерных телекоммуникаций. Днем учился, а ночью летал.

- В каких войнах принимал участие?

- В Войне на истощение, Войне Судного Дня и Первой Ливанской. Октябрь 1973-го я провел на Синае. В воскресенье начинался учебный год в Технионе (я тогда перешел на четвертый курс), а в субботу началась война и меня призвали в ВВС. Многие мои товарищи не вернулись из полета, я видел страшные картины... У меня 12 лет ушло на то, чтобы освободиться от травмы Войны Судного Дня. До недавнего времени вообще не мог говорить на эту тему...

- Где ты больше реализовал себя – в ВВС, или на инженерном поприще?

- В армии я был таким же летчиком, как и все. Думаю, что в качестве инженера я достиг большего. В своей последней должности перед уходом в хай-тек, я отвечал за всю электронику ВВС, ее развитие, содержание и обслуживание. Когда я пришел в 1987 году в хай-тек, он был еще в «пеленках» и здесь я смог сделать больше.

- А чем ты занимаешься в настоящее время?

- Половину рабочего времени трачу на добровольческие проекты: беру правительственные компании, находящиеся в состоянии упадка и вывожу их на нормальный уровень. Всякий раз это напоминает маленькую революцию. Сейчас я возглавляю на добровольных началах совет директоров национальной дорожной компании, которая прокладывает в Израиле все новые дороги, включая железную. А шесть лет назад мы создали вместе с другими добровольцами организацию, которая помогает трудоустройству репатриантов с высшим образованием. Помогаем им с обучением и трудоустройством. Уже помогли найти свою нишу шести сотням людей.

- Ты сознательно сторонился все годы политики? Или были другие причины?

- Просто чувствовал, что на своем месте могу дать Израилю гораздо больше. Ведь то, чем я занимался и занимаюсь до сих пор - вытаскиваю находящиеся в состоянии упадка правительственные компании из трудностей и запускаю старт-апы – может не каждый. Но при этом, я, конечно, отдаю себе отчет в том, что главные решения для страны и для каждого из нас все же принимаются в верхних эшелонах власти и только там можно повлиять на ход событий и вещей. Отец это понимал, но принципам своим не изменял, за что платил свою цену. Он считал, что если история и запомнит его, то только как человека, который любил Израиль и стоял на его страже всю свою жизнь.

- Твои родители были неразлучной парой на протяжении многих лет и всю жизнь дружили со своими товарищами по еврейскому подполью. А что ты можешь сказать о своей семье и друзьях?

- Мы с женой тоже неразлучны вот уже 44 года. У жены есть особенность: она меняет свою профессию каждые семь лет. Начинала когда-то учителем в тихоне, потом пошла учиться криминологии, проводила исследования в тюрьмах. Затем вместе с нашей дочерью решила учиться юриспруденции и стала адвокатом. Теперь моя супруга бабушка, помогает детям растить наших внуков и занимается добровольческой деятельностью. Что же касается друзей, то они у меня еще с детского сада. Мы себя так и называем «хавура ган Шошана» (товарищество детского сада «Шошана»). Чуть позже к нам еще присоединились несколько ребят, с которыми мы подружились в школе и в «Цофим». Так что мы вместе уже полвека. Теперь уже дружим семьями - 25 супружеских пар. В минувшую субботу одному из нас исполнилось 67 лет: его день рождения праздновал весь наш «садик», - смеется.

- Твои детские мечты сбылись: ты хотел стать летчиком и инженером и стал им. А каковы твои взрослые мечты?

- Хочу, чтобы наши внуки жили здесь в полной безопасности. Хочу, чтобы израильская экономика процветала, а наши внуки жили здесь, а не в каком-либо другом месте, и чувствовали себя в полной безопасности.

***
Яир Шамир получил свое имя в честь Аарона Штерна (подпольная кличка «Яир»), руководителя подпольной еврейской организации «ЛЕХИ», убитого англичанами.

Едва Яиру Шамиру исполнился год, его отец был арестован англичанами за подпольную деятельность. Через год была арестована и его мать – активистка еврейского подполья. Родителей Яира освободили лишь после провозглашения государства.

В течение всей жизни Яир Шамир занимал руководящие посты в ведущих израильских компаниях, и в том числе – высоких технологий. Он был: генеральным директором и вице-президентом компании Scitex Corporation Ltd; генеральным директором компании «Элит»; вице-президентом Фонда «Этгар»; президентом и генеральным директором компании высоких технологий VICON телекоммуникации; членом совета директоров компаний хай-тека «Mercury», «Орхит», «DSP Group», «Апоалим рынки капитала».

На общественных началах Яир Шамир занимал пост председателя совета директоров национальной авиакомпании «Эль Аль» и председателя концерна Израильской авиационной промышленности «Таасия авирит». В первые месяцы пребывания на этом посту Шамир заменил 13 из 19 руководителей предприятий и структурных подразделений концерна. В момент вступления Шамира на пост председателя совета директоров чистая прибыль концерна авиационной промышленности составляла 2 миллиона долларов США, а в 2010 году она составила 94 (!) миллиона долларов. В те же годы израильский гигант авиационной промышленности уверенно обосновался на российском рынке, где занимает лидирующие позиции в сфере производства беспилотных летательных аппаратов. В тот же период в космос были запущены четыре израильских спутника.

С 1999 года и по настоящее время Яир является председателем правления и совладельцем фонда венчурного капитала «Catalyst» и является председателем Национальной дорожной компании на добровольных началах. Он - член совета Техниона и член совета университета имени Бен-Гуриона в Негеве, а так же глава попечительского совета Центра «Шалем».

* «Цофим» - молодежная организация
* «Бейтар» - молодежная организация

Первый в небе

Чтобы построить новый самолет, нужны усилия очень многих людей на земле. Но в небо его поднимает всегда один – главный летчик-испытатель Israel Aerospace Industries. В последние шесть лет – это полковник Ронен Шапира. Когда-то это делал его отец – легендарный израильский летчик Дани Шапира...

***

Несколько слов об отце Ронена. Впервые он поднялся в воздух в 1940-м. Ему принадлежат слова: «Я хотел быть летчиком с «желтой звездой» на груди». В 1947-м Дани Шапира доставлял воздухом продукты в осажденные еврейские поселения. С 1948-го – военный летчик, командир первой эскадрильи боевых самолетов «Москито». Принимал участие в войнах Израиля, совершив бессчисленное количество боевых вылетов. Единственный иностранный пилот, которому французы доверили в 1958-м году испытывать свои новые самолеты. Дани Шапира первым из израильских летчиков: поднял в небо в 1966-м году вместе с бежавшим из Ирака летчиком Муниром Редфой угнанный советский самолет МИГ-21; был назначен главным испытателем авиаконцерна Israel Aerospace Industries; преодолел звуковой барьер. Он летал на более, чем ста видах самолетов во все уголки мира. Возил глав правительства и важных государственных деятелей Израиля и других стран. Награжден Почетным знаком Союза летчиков-испытателей США. В возрасте 73 лет участвовал в водушном параде в честь 50-летия Израиля. Оба сына Дани – Ронен и Одед – летчики. В Первой ливанской войне все трое совершали боевые вылеты.


***

...Первый раз Ронен держал штурвал боевого самолета в пять лет, сидя на коленях отца.

- Отец с самого начала хотел сделать из меня летчика, - говорит Ронен. – Он взял меня с собой в кабину, когда мне было три года, но я тогда испугался, расплакался и «совместный полет» пришлось отложить. А в пять лет я уже не боялся, сам просился с отцом в полет и даже держался за штурвал. В десять лет отец доверил мне управление, сидя рядом. В начале полета устроил испытание - сымитировал перебой в одном из двигателей, и я тут же повернул назад – к аэродрому. Отец похвалил: «Не у каждого взрослого летчика такая быстрая реакция. Будешь летать!»

Отец вложил в меня очень много - все-таки первенец, старший сын... В пять лет я уже строил самолеты из пластика и устраивал испытания. И техническая интуиция у меня от отца. Одних знаний и опыта в полете недостаточно - машину нужно чувствовать. Когда я веду курсы летчиков, сразу вижу, у кого это есть, а у кого нет.

- Ты выходишь на работу в небо уже 38 лет – с тех пор, как закончил курсы летчиков. К этому можно привыкнуть?

- Нельзя. Слишком интересная и увлекательная работа – постоянно что-то новое... На самом деле испытания начинаются за несколько лет до первого полета, еще на земле. Над проектом работает большая группа людей, и я вместе с ними. Мы должны все просчитать, и в том числе – любой риск и возможный сбой в работе систем, чтобы их продублировать. Решение любой проблемы нужно знать до того, как она возникнет в воздухе.

Год назад, в декабре 2009-го мы провели испытания самолета G250, - продолжает Ронен. - Это совместная разработка израильского концерна авиационной промышленности и американской компании Gulfstream, в которой участвовали несколько тысяч людей – конструкторы, инженеры, техники. Речь идет о самом лучшем в своей группе реактивном самолете для бизнес-класса стоимостью более 25 миллионов долларов. Он обеспечивает наибольшую дальность полета и наивысшую скорость, а, кроме того, его можно использовать даже в аэропортах со сложными условиями эксплуатации. Я был первым, кто поднял в воздух G250 на высоту десять тысяч метров, летел со скоростью звука, и за три с лишним часа полета проверил все бортовые системы и протестировал их в условиях стрессовой ситуации. Могу без преувеличения сказать, что этот самолет – одно из самых больших достижений авиационной промышленности, плодами которого мы будем пользоваться еще много лет.

- Наверное, это очень сильное ощущение - поднять в воздух первым такую махину, зная, что над ее созданием не один год работали тысячи людей...

- Прежде всего, это огромная ответственность. Я прекрасно понимаю, что в полете мне уже никто не поможет, придется рассчитывать только на собственные знания, опыт и интуицию.

- Ты поднимаешься на очень большую высоту. Что ты видишь там из окна кабины?

- Чем выше поднимаешься, тем темнее небеса. В этом смысле внизу летать интереснее – ты видишь землю, пейзаж постоянно меняется...

- Ты часто подвергал себя реальной опасности? То, что называется – был на грани жизни и смерти...

- Таких случаев было немало – и на войне, и во время испытаний...

- Один случай – как ты сумел дотянуть до аэродрома после того, как во время первой ливанской войны ракета противника попала в один из двигателей твоего «фантома» – даже описан в книгах. Чего тебе это стоило?

- Это был третий боевой вылет в тот день – 9 июня 1982 года. Четыре наших самолета прикрывали наземные войска, я был в одном из них. В первом вылете удалось сбить МИГ-23 двумя ракетами, во втором два МИГ-21, пытаясь уйти от преследования, сами врезались в гору. А в третьем полете мне навстречу поднялся еще один МИГ-21. Воздушный бой продолжался 30 секунд, после чего самолет противника врезался в землю и взорвался. Я увидел внизу огромный горящий факел и в тот же миг почувствовал сильнейший удар - в мой самолет попала ракета. Оглянулся – сзади пламя, один двигатель горит... Я над территорией противника, в меня продолжают палить с земли, а наш аэродром неблизко - за высокой горой. У меня два варианта: катапультироваться или все же попробовать дотянуть до своих. Я выбрал второе. Не хотел быть пленным, - Ронен отводит глаза в сторону и некоторое время молчит. - Мне и сегодня нелегко об этом вспоминать... Хорошо, расскажу тебе то, чего нет в книгах. Подняться над горой на одном двигателе в горящем самолете на форсаже, когда резко увеличиваешь тягу и приток воздуха усиливает огонь – это огромный риск и противоречит всем техническим и летным правилам. Но я решился на форсаж, у меня просто не было другого выхода. Поднял самолет на самом пределе и закрыл форсаж только когда вершина горы проплыла в пяти метрах под днищем моего самолета и осталась позади.

- Выходит, страх перед пленом был у тебя был сильнее страха смерти?

- Да кто же думает об этом в такие минуты! – неожиданно вмешивается в нашу беседу присутствующий здесь офицер службы безопасности.

- Я думал, - возражает ему Ронен. - Как ни странно, но я об этом думал, хотя счет шел уже на секунды. Я знал, что если катапультируюсь на чужой территории, они меня в живых не оставят, потому что слишком злы: столько самолетов потеряли в те дни, а мы – ни одного! Да они просто мечтали о таком – захватить израильского летчика и поквитаться с ним за все! Кстати, во время Войны Судного Дня египтяне и сирийцы тоже далеко не всех наших пленных оставляли в живых... И я подумал, что лучше мне погибнуть вместе с самолетом, если не удастся дотянуть до своих...

- Как выглядел «фантом» после того, как ты его посадил? Насколько я знаю, его потом восстановили, и он еще довольно долго летал...

- Хвостовая часть была здорово посечена: насчитали 400 дырок! Один двигатель сгорел полностью, а под вторым выгорела большая дыра, он к концу полета уже тоже горел. Если бы я продолжил лететь на форсаже еще пару минут, я бы его совсем сжег...

- Я слушала твой рассказ и не могла отделаться от ощущения, что ты до сих пор не освободился от тяжелых воспоминаний, хотя прошло столько лет...

- Риск – это часть профессии, но когда в самолет попадает ракета – это на самом деле очень страшно. Сильный удар, от которого все сотрясается, жуткий звук и пламя. И ты понимаешь, что это уже вопрос жизни и смерти...

- У тебя не было после того случая кошмаров?

- Нет. Я никогда не обращался к психологу. И только благодаря тому, что заставил себя на второй день после случившегося снова подняться в самолет... Просто переломал себя, понимая, что иначе не смогу больше летать... Это так страшно – снова оказаться над той же территорией, где в тебя всего два дня назад попала ракета. Но я вспоминал историю отца, которую он рассказывал мне в детстве, как при выходе из «мертвой петли» у него случился блэк-аут (от перегрузки кровь отливает от сетчатки глаза и летчик на мгновение слепнет – Ш.Ш.). Его это очень напугало, но он заставил себя сделать еще одну петлю, решив, что если не преодолеет своего страха, то не сможет летать. Я убеждал себя: если отец смог, значит, и я смогу...

- Кстати, а как отец отреагировал на историю с ракетой?

- Когда он увидел этот бой на пленке, то устроил мне настоящий разбор полетов и очень ругал за ошибку.

- В чем же ты тогда ошибся?

- Когда я «завалил» МИГ и он взорвался на моих глазах, зрелище огромного пылающего факела отвлекло меня буквально на секунду, но этого хватило, чтобы «поймать» ракету, от которой я мог бы уклониться, если бы был сконцентрирован только на полете.

- Ты когда-нибудь видел в глазах родителей страх за тебя? Мама не возражала против того, что отец берет тебя, еще совсем ребенка, с собой в полеты?

- Моя мама была очень сильным человеком. Можно представить себе ее положение: в доме трое мужчин, и все – боевые летчики. Но она была в нас уверена. Я никогда не слышал, чтобы мама возражала против моих полетов с отцом. Мы и ее иногда брали с собой в небо. Сейчас такое, конечно, невозможно, чтобы летчик взял в кабину ребенка или жену: правила в ВВС давно изменились, все заботятся о безопасности и не хотят лишнего риска. К тому же это еще и вопрос страховки. Раньше о таких вещах не думали.

- Ты пересекался с братом и отцом на Первой ливанской? Ведь вы все трое участвовали тогда в боях.

- В день, когда меня подбили, мой брат как раз находился в том же районе и приземлился почти сразу за мной. Ему сказали: «У нас есть один подбитый самолет, он только что сел». Одед еще не знал, что это мой самолет. И вот он заходит в бункер и вдруг видит меня в состоянии шока... «Что случилось, брат? Ты в порядке?» - «Теперь уже - да».

- Твой младший брат теперь работает гражданским летчиком в «Эль-Аль». Отец тоже брал его в детстве в полеты?

- Меньше, чем меня. Одед на девять лет младше, и когда он подрос, отец уже меньше летал. Кстати, на курсе летчиков уже не отец, а я учил своего брата летать.

- Есть один замечательный эпизод из вашей семейной хроники, связанный с Шестидневной войной. Твой отец еще совершал боевые вылеты над Каиром, а у тебя была бар-мицва, на которую он очень хотел попасть. Он тогда успел?

- Да, отец прибыл буквально за час до того, как нам надо было идти в синагогу. И я пошел туда уже вместе с ним. Сразу после синагоги отец собрался ехать на аэродром, но тут ему позвонили и сказали, что война уже закончилась.

- Как ты познакомился со своей женой?

- О, это тоже интересная история, - улыбается Ронен. - Я был самым молодым летчиком в нашей эскадрилье и единственным холостяком. Сидим как-то в укрытии под землей, и кто-то говорит, что к нам прислали новую солдатку. И в тут же минуту раздается легкий стук сандалий на лестнице. Оглядываемся – на пороге милая, красивая девушка с таким испуганным и несчастным выражением лица -кругом одни мужчины и ни одной женщины! Она выходит наружу, я – следом, спрашиваю: «Как тебя зовут?», она отвечает, и в этот момент подходит командир эскадрильи и говорит мне: «Послушай, Ронен, а ведь ты на ней женишься!» Я тогда совершенно не придал значения его словам: какая свадьба в 21 год! Но ведь так оно и вышло: через два года мы с Диной поженились. Я потом не раз вспоминал слова командира, а лет через 20 случайно встретил его и спросил: «Слушай, а откуда ты тогда взял, что мы с Диной поженимся?», а он мне: «Даже не знаю. Просто увидел тебя с ней и вдруг почувствовал, что так будет».

- У вас с женой трое детей. Дочери, насколько мне известно, отслужили в ВВС, а сын пошел в спецназ. Он никогда не хотел стать летчиком?

- Нет. И это моя вина. Я был постоянно занят и не вкладывал в него столько, сколько вкладывал в меня мой отец. Зато из моего сына получился очень хороший спецназовец. Он уже демобилизовался, работает, чтобы собрать денег на путешествие в Южную Америку. Я в середине 1970-х там тоже был – в Южную Америку тогда еще мало кто ездил. Поехал в одиночку, забирался в джунгли. Это было потрясающее путешествие!

- Ничего себе!.. А ты чего-то вообще боишься? Смерти, например.

- Смерти я не боюсь, хотя она совершенно не входит в мои планы, - улыбается. - Сказать, подобно другим мужчинам, что я боюсь жены, тоже не могу, она у меня вполне нормальная, - снова улыбается и добавляет уже серьезно. - За детей, конечно боюсь. Но это естественный страх...Думаю, что он есть у всех родителей.

- Тебе уже 56 лет, 38 лет полетов, тысячи часов в небе... О преемнике еще не думаешь? У тебя есть лучший ученик?

- Я на пенсию пока не собираюсь, еще полетаю, - улыбается. – Преемник, конечно, есть, но называть не стану, тем более, что не мне принимать решение, а руководству концерна. Учеников у меня было очень много, среди них есть и личности известные: генеральный директор компании Эль-Аль Элиэзер Шкеди, командир ВВС Идо Нехуштан...

- Какие самые большие потери были в твоей жизни?

- Смерть мамы. День, когда я узнал, что она неизлечимо больна - самый тяжелый в моей жизни. Мне приходилось терять своих товарищей... Когда погиб парень с моего курса, я впервые почувствовал, насколько опасна наша профессия: оказывается, можно не только летать, но и разбиваться. Только вчера он сидел с нами рядом, и вдруг его нет... Когда это случается во второй раз, ты уже начинаешь задаваться вопросами: почему это произошло? какие ошибки он совершил в полете? можно ли их предотвратить? – и смотришь на вещи уже под другим углом, думая о том, как уберечь в полете себя и других летчиков. В последние шесть лет я несу ответственность за всех летчиков-испытателей нашего авиаконцерна. Чтобы вернуться из полета, не повредив самолета, или не попав в плен, мы должны очень тяжело работать на земле и вести эту ежедневную войну с возможными ошибками...

Свою профессию я люблю еще за то, - продолжает Ронен, - что благодаря ей я побывал в самых отдаленных уголках мира и общался с очень интересными людьми. Например, однажды на авиавыставке, которая проходила на Филиппинах, я познакомился с русской делегацией. Они прибыли туда с МИГ-29 и предлагали мне его опробовать, но что-то тогда помешало. На МИГ-29 я полетал спустя несколько месяцев, когда наша делегация получила приглашение приехать в Москву и посмотреть на новый аэроавтобус, над которым русские тогда работали. В Москве были страшные морозы, но нам устроили такой теплый прием, что я холода не чувствовал. Я тогда первый раз попробовал водку. В России ее пьют так: опустошают рюмку и бросают на пол или в стену, - смеется. - А вот когда мне предложили полетать на МИГ-29, я вышел на поле и сразу окоченел. Русский летчик – в толстенном комбинезоне, а я, по привычке, в легоньком. Говорю ему: «Ты, пожалуй, иди первым, прогрей кабину, а я пока посижу в машине. Дашь знак и я к тебе сразу поднимусь». Так мы и сделали. Прекрасно полетали, после чего нас принял конструктор Артем Микоян - внук того самого Микояна, ты, конечно, знаешь, о ком речь. А внук – один их самых лучших конструкторов в мире. Я его спрашиваю: «У вас в кабине два пилота и нет радара. Почему? Разве летчики не просили вас установить радар?» Он отвечает: «А наши летчики никогда ничего не просят, у нас все за них решают и делают инженеры». Я удивился. Говорю: «А у нас все наоборот. Летчики говорят, чего они хотят, а инженеры ищут решение, как это сделать», - улыбается. - Слышал, что с тех пор – а мы встречались с Микояном в 1994-м году – русские свою концепцию изменили.

Года через два мы еще ездили в Украину, - вспоминает Ронен, - но там нас встречали совсем не так, как в России, а с большим подозрением, вообще смотрели как на шпионов. Каждый вопрос – с оглядкой, с ожиданием подвоха. С первой минуты – ледяное отчуждение. Спрашивается: зачем приглашали? Если бы случай не помог... Когда я обмолвился, что мои дедушка и бабушка родом из Украины и до Израиля жили в Виннице, что тут началось! Во время переговоров украинцы настояли, чтобы я сел с ними напротив нашей, израильской делегации. От былого холода не осталось и следа: украинцы сразу забыли о том, что вначале они нас не любили. Переговоры прошли успешно, мы даже потом сфотографировались все вместе на память. Наступает день отлета. Выхожу из гостиницы, а передо мной – шеренга из 30 офицеров с чистыми таблицами для полетов в руках. Я теряюсь в догадках: что случилось? А они протягивают мне планшеты и просят оставить автограф. После той поездки мы в течение нескольких лет очень успешно сотрудничали с украинцами и еще не раз туда летали.

- В тебе во время этих поездок не проснулись гены предков, которые когда-то там жили?

- Что-то, наверное было...Я очень жалел, что не знаю языка. И мне ужасно хотелось посмотреть на дом бабушки и деда в Виннице, только я не знал, где его искать: мамы к тому времени уже не было в живых...

- Ты мог бы назвать свой самый счастливый день?

- Такой трудный вопрос... Я ведь по своей природе оптимист и, значит, человек счастливый... Больше всего мне, пожалуй, запомнились дни, связанные со свадьбой, рождением детей, окончанием курсов летчиков...

- Ты сын легендарного Дани Шапира – первого израильского летчика-испытателя. Никогда не ощущал, что живешь в тени своего знаменитого отца?

Вздыхает:

- Мне напоминают об этом всю жизнь – начиная с курсов и до сегодняшнего дня...

- Тебе это мешает?

- Пожалуй, нет. Я отношусь к этому с пониманием. Пока не начинаешь добиваться собственных результатов, имя отца в чем-то даже помогает...

- Ты никогда не жалел о том, что выбрал такую сложную и опасную профессию?

- Нет. Я, конечно, понимаю: если бы выбрал что-то другое, моя жизнь была бы намного спокойнее и комфортнее. Спроси любого из наших летчиков, и они скажут тебе, что работа в авиаконцерне очень тяжелая - от зари до позднего вечера, плюс профессиональный риск, перегрузки и масса других вещей. Разница между обычным пилотом и пилотом– испытателем – в уровне ответственности, знаний и опыта. Летчик-испытатель – это отчасти и конструктор, и инженер, и техник. Он должен разбираться во всех технических тонкостях работы систем.
Гражданский летчик после большого перелета идет отдыхать в хорошую гостиницу, и во время полета никогда не бывает один: с ним – экипаж, стюарды и стюардессы. А я в полете большей частью один, либо - с напарником. Этой профессией в мире владеют не так уж много людей... Мне приходилось летать на 60 типах самолетов, первому поднимать в воздух новые модели...

- И в том числе – усовершенствованную копию советского МИГ-21, угнанного в 1966-м году. Твой отец был первым израильским летчиком, поднявший в воздух оригинальный МИГ-21. Так что ты, можно сказать, замкнул круг, и мне остается задать всего один вопрос: у тебя были минуты слабости, о которых ты потом жалел?

- Наша профессия не выносит слабых, она любит сильных, ответственных и исполнительных. Конечно, я, как и любой человек, совершал ошибки, но ведь они меня тоже чему-то учили.

...Ронен поднимается. Время истекло. «Окно», давшее нам возможность около полутора часов спокойно разговаривать, закрылось: ему сегодня еще предстоит трехчасовой испытательный полет.

14. Многоликий Израиль

Кфар Ильинка

...Когда-то они жили в рубленых избах в Воронежской губернии. Теперь - в восьмиэтажках в Бейт-Шемеше. Молились в деревенской синагоге, не зная иврита, пололи огороды, ходили за скотиной... Но есть надежда, что дети их будут жить иначе.

Первые ильинцы появились в Израиле в семьдесят пятом году. Те, кто тогда занимался приемом репатриантов в аэропорту, стали свидетелями необычного зрелища. В зале появилась большая группа славян деревенского вида: мужчины - в телогрейках и сапогах, женщины - в плюшевых жакетах. С тюками, сундуками, фибровыми чемоданами с железными уголками. Эти люди носили библейские именаа - Абрам, Сара, Хаим и рассказывали, как трудно им было найти «кошерную»* невесту или жениха, ездили искать себе пару в какое-то астраханское село к таким же, как они, евреям. В аэропорту Бен-Гурион, конечно, видали всякое - эфиопские семьи привозили рабынь, кавказские горцы умудрялись резать барашков в лифтах.  Жители воронежского села Ильинка были не меньшей диковинкой. Они рассказывали о своей простой жизни в России - ходили в синагогу, соблюдали Шабат, сеяли, разводили скот, мечтали об Израиле.

Когда через полтора года первые ильинцы приезжали встречать прибывающих родственников, юноши уже были в черных шляпах и лапсердаках.

***

...Навстречу шла женщина. В пестреньком штапельном платье мешком, ситцевой косынке, завязанной по-деревенски. Лузгала семечки.

- Вы из Ильинки?

- Нет, - поспешно сказала она, - из Москвы.

А глаза выдали - блеснули. Как же, из Москвы!

- А ильинские здесь есть?

- Не знаю таких. А на чту они вам? - Ее выдавал говор - такие интонации можно услышать только где-нибудь в средней полосе России, в деревнях.

Я поднялась по ступенькам восьмиэтажного дома в квартиру, которую мне указали прохожие: уж там-то точно живут ильинские - по фамилии Матвеевы. Дверь открыл рыжий веснушчатый дядька в кипе. Как открыл, так и закрыл - прямо перед носом, - увидев внушительный фотоаппарат на шее моего спутника. Здорово, видать, достали ильинцев корреспонденты!

К ильинцам все же попасть удалось. Тоже Матвеевым. И немудрено: на всю Ильинку - три фамилии: Матвеевы, Кожокины да Пискаревы.

Глава семейства, Александр Михайлович, прежде чем вступить в разговор, осторожно заметил:

- Вам-то деньги зарабатывать, уедете в свою Москву, а мне-то жить здесь.

Только после предъявления «теудат-зеут»*, я наконец, удостоилась беседы, которую постараюсь воссоздать с колоритными интонациями моего собеседника - жителя воронежского села.

- Матвеевы мы. Жили в колхозе. До сорок восьмого года колхоз назывался "Еврейский крестьянин", потом - "Маленков", ишо как-то. Работал со скотом на ферме, здеся - пенсионер.

- Большая у вас семья?

- Это как считать. Скольки вообще или скольки иждивенцев на моей шее? Вот посчитайте: я, жана, восьмеро детей. Шесть свадьбов детям уже сыграли. А внуков - у одной дочери двое да у другой... Мойша, ну-ко посчитай (совместными с внуком усилиями насчитали тринадцать).

- А сколько народу в этой квартире живет?

- Десять.

- Как же вы все помещаетесь здесь?

- А че нам? Все свои, не чужие. Мы и в Ильинке вдястером в двух комнатах жили в своем дому.

- А дом родительский?

- Не, все своим трудом наживал. Нас Бог на то создал - трудиться.

- Вы соблюдаете Субботу и праздники?

- А как жа! Только мы, ильинские, и соблюдаем, - вскинулся Александр Михайлович. - Ехали в Израиль, думали, здеся все соблюдают. Куды! Городские и свет жгут в Субботу, и работу всякую делают. Ниче никто не соблюдает.

- Вам тут нравится, в Израиле?

- А че? Все хорошо, все «беседер»* тута. Никаких забот. Было хозяйство, все распродал - дом, корову, козленков, в дому все.

- Не жалко хозяйства?

- А чаво жалеть? Оно мне в России во как надоело! Всю здоровью положили. А продал все задаром - сюда пятака не привез.

- Почему задаром? Что, дом плохой был?

- Какой-такой плохой? - снова взвился мой собеседник. - Дома-то рубленые были, как вы думаете! Продал за девять тысяч, поехали на доллары менять, а там за сто рублей доллар дают. А сто долларов везть сюды - к чаму? Привез родительские фотографии, чаво еще везть?

- Много было в вашей деревне евреев?

- Почти што все. И синагога была. Молились тама. Раввина не было, старики наши читали Тору. В Субботу у нас никто не стряпался, огород не пололи, ниче не делали. Цукот* тоже отмечали. И Рош а-Шана*.

- А что же, коровы в Субботу недоенные стояли?

- А мы русских просили, они приходили доить. Раз председатель новый объявился, че такое, говорит, почаму это в Субботу наши коров не доют, и погнал всех на работу. Ну, наши пошли, а опосля, когда начальство приехало, пожаловались яму, так оно председателю велело больше не заставлять наших доить по Субботам.

- Обрезание мальчикам вы тоже делали?

- А как жа? Ни один без этого сюды не приехал. Возили в Азербайджан сынов, тама делали.

- А русские были в Ильинке?

- Немного. А щас туды из Ташкента понаехали, наши дома поскупали.

- Какие отношения у вас были с русскими семьями в Ильинке?

- А че? Ладом жили. Тольки кладбища были разные. Мы как в Израиль ехали - они вон как голосили...

...Из кухни вышла жена Александра Михайловича - Сара:

- Собираюсь вот весной на родительскую могилку съездить. Ташкентские хотели своих на нашем, еврейском, кладбище хоронить, так не дали ильинские.

- Много еврейских семей осталось в Ильинке?

- Да семей тридцать будет. Больше ста уже здеся, - сказал Александр Михайлович.

- Трудно вам здесь без иврита?

- А мы уже их по нашему выучили. На базаре как увидят нас, кричат по-русски: "Картошка! Картошка! Два рубля!"

- А как же вы Тору читали, не зная иврита? Как молились?

- А я не молюсь, я так в синагогу хожу. Старики наши, те читали Тору. И Кадиш читали по упокойникам.

- Как у вас здесь с местными отношения складываются?

- Надо было вам три дня назад приезжать сюда, посмотрели бы, - отозвалась из кухни дочь Матвеевых Анна.

- Ты чаво, Анькя?- строго спросил Матвеев-старший.

- А таво, миштара*-то приезжала!

- Ну, дети чего-то не поделили, - начала рассказывать Сарра, - а мараканец* вышел и кинулся нашего душить...

- Ребенка?

- Да не, взрослого. Вызвали миштару, те мараканцу - ничего, а нашего - забирать. Говорят на иврите, мы ниче не понимаем - куды, зачем? Ильинские не дали сажать в машину. Потом второй раз приехали - с переводчиком, все ж таки забрали на сорок восемь часов. Посля отпустили.

- Нравится вам здесь? Не жалеете, что приехали?

- Об чем жалеть? - отозвалась Сарра. Открыла холодильник, вытащила два огромных пакета замороженного мяса: - Вот мясцо, открыл холодильник - и на тебе, а тама пока вырастишь... Без рук, без ног осталися.

- У них тама третья мировая война началася, - вставил Александр Михайлович, - сегодня по приемнику передали.

- Где? - не поняла я.

- Где-где! В Армении там или в Азербайджане... Вы че, не слыхали?

- А... про это? Слыхали.

...Посидели, помолчали.

- Много в Израиле вашей родни?

- Хватат. Три брата, две сястры. Дочь приходит с внуками, посидим, в карты поиграем... - Александр Михайлович засмеялся дробно, горохом.

- А в Ильинке что делали в свободное время?

- А у нас его там не было. За одной скотиной ходили с утра до ночи. Известное дело - в колхозе, - сказала Сарра.

- А чего вам здесь для полного счастья не хватает?

- Че не хватает - все равно не дадите, -Александр Михайлович опять закатился дробненько. - Квартиры сваей не хватает, у дочери живем покуда. Оне с зятем работают, даже по-плохому (у нас, ильинских, профессоров нет, все на простой работе) выходит три тыщи на семью. Вот купили квартиру. Можно жить.

- Собака, кошка у вас есть?

- Ну, ишо собаку я в дом приглашу! Она у меня во дворе жила. А здеся - куды?

- А почему вы раньше в Израиль не приехали?

- Мы б уехали, так не пускали!

- Кто?

- Власти.

...Матвеевы и не подозревают, что один из тех, кто открыл им и другим ильинским семьям дорогу в Израиль, живет в двух десятках километров от них. Как не знают они и о том, что один из пятидесяти одного тома уголовного дела, сфабрикованного КГБ против Анатолия Щаранского*, посвящался Ильинке.

С ильинцами он столкнулся впервые накануне своего ареста - в семьдесят четвертом году. К московской синагоге пришел старик Варнавский, представитель ильинцев, который искал встречи с активистами сионистского комитета. По виду совершенно русский, он упорно называл себя евреем. Когда же старик запел псалмы на хорошем иврите, все были обескуражены. Еврейское село в российской глубинке? Оказалось - да.  И корни их истории можно отыскать в 17 веке.

Щаранскому тогда казалось, что ильинцы даже ближе к иудаизму, чем многие евреи. Сохранить традиции в течение нескольких веков, когда самим-то евреям это не удавалось... У ильинцев было мессианское отношение к Израилю, чувство духовной родины, что было утеряно в галуте* многими евреями.

Узнав от ильинцев, что власти препятствуют их выезду в Израиль, Щаранский инициироваол пресс-конференции для иностранных журналистов, чтобы о проблеме стало известно на Западе. Роберт Тот опубликовал в "Лос-Анджелес тайме" первую статью об Ильинке, которая называлась "Евреи выжили в глухом селе". После того, как удалось приподнять завесу неизвестности, людям этого маленького героического села легче стало противостоять властям, которые скрывали от ильинцев вызовы из Израиля*. До вмешательства Щаранского только одиночкам из Ильинки удалось через другие республики тайно уехать в Израиль. За беспрепятственный выезд ильинцев на историческую родину боролись участники Хельсинской группы*, Андрей Сахаров* и другие.

Что же касается Щаранского, ему не удалось прорваться в Ильинку через заслоны КГБ*. Летом 1976 года он с Владимиром Слепаком* собрался навестить их, захватив подарки и сувениры из Израиля. Александр  Липавский (как позднее выяснилось - агент КГБ) предложил им помощь - у него была машина. В нескольких километрах от Ильинки их остановили милиционеры. С ними находились председатель сельсовета и председатель колхоза. Разговор был коротким: "Ваши документы! Вы задержаны. К кому едете? Кого из колхозников знаете?" -"На каком основании нас задержали?" -"В соседнем районе произошло убийство. Ваша машина по описанию похожа на разыскиваемую. Мы должны проверить. А кроме того, в селе карантин - эпидемия среди скота". Задержанных повезли в райцентр и оставили там на ночь. Наутро, когда машину Липавского начали обыскивать, Щаранский и Слепак, воспользовавшись моментом, отлучились и поймали попутку до Ильинки - за три рубля. Сначала ехали стоя, держась за борт грузовика, а перед самым селом из предосторожности легли на доски, выстилающие кузов. Не помогло! Их снова остановили. Милиционеры угрожающе спросили водителя: "На американцев работаешь?" И тот, напуганный, успел кинуть своим пассажирам в кабину милицейского газика трешку: "Заберите свои проклятые деньги!" Так беглецы во второй раз оказались в знакомом райцентре. На сей раз им назвали еще одну причину, по которой нельзя проехать в Ильинку: "Там проходят военные маневры! " В сопровождении милиционеров Щаранскому и Слепаку пришлось покинуть Воронежскую область. Позднее, на следствии, задержанным продемонстрировали фильм о том, как они пробирались в Ильинку. Там было все - показания милиционеров, шофера. А завершалась лента кадрами колхозного изобилия - мол, жители села счастливы, а разговоры о их желании выехать в Израиль - провокация сионистов.

На судебном процессе по делу Щаранского нашелся единственный свидетель из Ильинки, который был заявлен на предварительном следствии, но в зал суда не явился. Или ильменские не пустили его «всем миром», или сам передумал. Во всяком случае специально посланные в Ильинку сотрудники КГБ, обрабатывавшие единственного свидетеля, не смогли привезти его в Москву на суд.

Щаранский считает, что вряд ли Ильинка представляла какую-либо опасность для КГБ и властей, скорее, она их раздражала. Как это так: русский мужик - самый естественный классовый партнер в борьбе с сионизмом - вдруг сам оказывается в сионистах! Да еще налаживает связь с заграницей! Власти старались сделать все возможное, чтобы изолировать их от большого мира, советские историки надрывались, оспаривая факт принадлежности ильинцев к еврейству...

Однако есть бесспорные документы, подлинность которых не подвергается сомнению. В 1825 году Синод представил на рассмотрение Александра Первого доклад о борьбе с распространением иудаизма среди христиан Воронежской губернии. В другом указе запрещалось "иметь субботние сонмища и делать обрезания младенцам, за чем неослабно смотреть земской полиции, сельскому начальству и приходским священно- и церковнослужителям". Как видим, ильинцам довелось немало претерпеть за свою приверженность к иудейской вере. Не только при царе, но и при советской власти.

Теперь о том, как воспринимали ильинцев в Израиле в начале 1990-х годов: «Публика замкнутая, держатся своим кланом, все вместе. Они и квартиры покупают в одном доме целыми этажами. Работают отчаянно. Пьют - тоже отчаянно. Образованных среди них очень мало. Молодежь стараются отдать в йешивы». «Ильинские? Да их за версту видать! Сидят у подъездов, лузгают семечки, матерятся семиэтажно. Сбивают цену на рынке, потому что соглашаются на любые условия, на самую черную работу за самые малые деньги».


* «кошерная» невеста (переносный смысл) - еврейская девушка
* «теудат зеут» - израильский паспорт
* «беседер» (иврит) - хорошо, нормально
* Цукот (искаженное) - Суккот - еврейский праздник кущей
* Рош а-Шана - еврейский новый год
* «миштара»* (иврит) - полиция
* «мараканец»* (искаженное) - выходец из Марокко
* Анатолий Щаранский - …………
* Андрей Сахаров -…………..
* Владимир Слепак -……………..
* «галут» - ассимиляция евреев (?)
* вызов из Израиля (документ) - приглашение для выезда на постоянное место жительства в Израиль
* Хельсинская группа - правозащитники в СССР времен «железного занавеса»
* КГБ - комитет государственно безопасности в СССР


Первопроходцы

Это место – «Ахузат Дубровин» - известно всякому, кто путешествует по израильскому северу. Музей-усадьба еврейских переселенцев, прибывших в Эрец-Исраэль из России в начале прошлого века и основавших здесь первые еврейские поселения. Судьба их потомков, представителей третьего и четвертого поколения династии Дубровин, строивших эту страну и воевавших за нее, не менее интересна: недавно им удалось разыскать потерянную ветвь своей знаменитой семьи.

...Я еду в Хайфу, на встречу с правнуками Йоава Дубровина – Йоавом, Авраамом и Эзрой Орни. Несколько лет назад Йоав переехал в новый дом, с веранды которого открывается живописный вид на Хайфский залив.

«Палестина ждет нас!»

- О том, как все начиналось, мы слышали от Йосефа Дубровина, одного из внуков Йоава. Он приехал в Палестину в пятилетнем возрасте и до глубокой старости сохранил отличную память, - говорит мне Йоав Орни, названный в честь своего знаменитого прадеда, умершего в 104-летнем возрасте и похороненного на кладбище Рош-Пины. – Вот, например, такой эпизод: в 1905 году семья Дубровин приехала в Одессу и поселилась в гостинице в ожидании корабля, который отправлялся в Палестину. Вечером вышли погулять на набережную и встретили трех еврейских парней, которые оттуда уже вернулись. Незнакомцы начали отговаривать моего прадеда Йоава Дубровина от безумной затеи: «Не делайте этого! Там жара, малярия и нечего есть. Мы оттуда бежали». Йосеф боялся, что его дед после этих слов передумает ехать в Палестину, но когда парни ушли, Йоав Дубровин сказал: «Они бежали из Палестины? И это евреи? Палестина ждет нас!»

...Тут я вынуждена пояснить, что речь идет о герах, и рассказать, как Андрей Дубровин, родившийся в русской православной семье, стал Йоавом. Его дед был человеком зажиточным и считал своего сына Кирилла (отца Андрея) человеком несерьезным, транжирой. Дубровин-старший завещал земельные участки своим помощникам и управителю. Непутевому же сыну не досталось ни гроша, и он подался на заработки в Астрахань, а оттуда в село Заплавное, где был небольшой заводик по изготовлению сельскохозяйственного инвентаря – борон и лопат. Поскольку семья едва сводила концы с концами, Андрея отдали в пастухи, едва  ему исполнилось десять лет. Мальчик отличался от своего неудачливого отца и умом и трудолюбием: через несколько лет он уже был главным пастухом на большой ферме, умел читать и писать, интересовался многими вещами. Однажды Андрей поехал в Царицин (Волгоград), где попал на лекцию по иудаизму. Ему захотелось прочесть Старый завет (с Евангелием мальчик, родившийся в православной семье, был знаком с детства). Андрей настолько увлекся иудаизмом, что подался в Царицин учиться у рава и прошел гиюр, сменив свое русское имя на еврейское. Отныне он называл себя Йоавом и даже участвовал в публичных диспутах, которые православные священники навязывали герам, обвиняя русских «жидовствующих» крестьян в предательстве своей веры.

В 1851-м  году Йоав женился на старшей дочери из семьи Гришиных, которые были герами уже в седьмом поколении. Одно условие Гришиных – пройти перед свадьбой обрезание - Андрей выполнить не захотел, объяснив это так: «Наш предок Авраам был не обрезан, однако Господь его принял». Жена Йоава через несколько лет тяжело заболела и просила его перед смертью  жениться на ее сестре, чтобы у детей не было чужой мачехи. Он выполнил ее просьбу. Перед второй свадьбой, состоявшейся в 1858-м году, родственники невесты (Гришины) начали  говорить Йоаву, что, может быть, Всевышний наказал его смертью первой жены оттого, что он не прошел обрезания. И на сей раз он прислушался к их словам. Рахель родила Йоаву дочерей и сыновей. К моменту отъезда в Палестину у всех детей Йоава и Рахель, за исключением младшего, Ицхака, были уже свои семьи, как  и у дочерей от его первой жены.

Семейные предания

В 1873 году в селе Заплавное, где жили геры Гришины и Дубровины, случился большой пожар, во время которого сгорело много домов. В числе погорельцев оказалась и семья Йоава. Младшей дочери Тамар тогда было девять лет, и родители послали ее попросить у кого-нибудь еды для погорельцев. Девочка вышла на дорогу и встретила местных крестьян, возвращавшихся с полей. Один из них, зная семью Дубровиных, спросил: «Что же я могу тебе дать? Вы же живете как евреи, едите только кошерное». Он протянул Тамар мешочек с картошкой и сказал: «Возьми хотя бы это, а угли у вас есть». Пепелище на месте деревянного дома еще дымилось.

Поначалу у Йоава Дубровина не было своей земли, и он трудился с утра до ночи на чужих участках. Накопил денег и начал скупать земли. К 1905 году у Дубровиных были  уже тысячи дунамов земли и хорошая по тем временам техника – плуг с двумя лезвиями, который Йоав потом вывез в Палестину. Если бы он не уехал из России вовремя, мог закончить свои дни в Сибири. Но Йоав  был очень умным, сильным и всегда умел добиваться своего. Например, ему удалось с помощью подкупа освободить от  службы в царской армии трех сыновей – Ицхака, Азарию и Даниэля, поскольку там они не смогли бы соблюдать кашрут. Это обстоятельство ускорило отъезд семьи в Палестину. Йоав решил, что в России евреям жить нельзя, и начал распродавать свое огромное хозяйство, чтобы оплатить проезд всех членов семьи.
Азария и Даниэль собрались было податься в Америку, но отец категорически отказался оплачивать им проезд. Он считал, что семья должна ехать на свою историческую родину. В 1907-м  году Азария и Даниэль тоже прибыли со своими семьями в Палестину. Первая группа клана Дубровин обосновался там двумя годами раньше – в 1905.

Дубровиным пришлось ехать из Одессы в Палестину под видом паломников. Время было неспокойное. Они отправились в путь в канун Пэсаха и ели одну картошку. Один из пассажиров корабля обратил внимание, что Дубровины не прикасаются к хлебу, и по прибытии в Яффо донес турецким властям, что они – евреи, выдающие себя за паломников. Из тюрьмы семью вызволил представитель Всемирной сионистской организации Артур Руппин, оказывавщий содействие еврейским переселенцам. Ему пришлось подкупить турок, чтобы те выпустили Дубровиных.

Первопроходцы

Члены семьи, прибывшие в Палестину в составе первой группы, писали своим родным в Россию, что нашли место неподалку от Кинерета, где много плодовых деревьев и вода, бьющая прямо из скалы. Первое время Дубровины жили в Явнеле. Человек, уполномоченный бароном Ротшильдом помогать переселенцам, обратил внимание на работящую семью, которая на тот момент насчитывала уже человек тридцать, включая зятьев и невесток Дубровина, а так же их родителей. Он понял, что они хорошие фермеры и оказывал им всяческое содействие.

Дочь Йоава Дубровина Тамар была замужем за Реувеном Гроднянским, моэелем* и шохетом*, что подверждалось разрешением, выданным ему раввинатом Царицина, а кроме того – хорошим фермером. Они прибыли в Палестину с двухлетней дочкой  Бат-Шевой. Родители Реувена Гроднянского тоже поехали с ними. Уполномоченный барона Ротшильда предложил им обосноваться в поселении Метула, состоявшем тогда всего из одной улицы. Йоаву Дубровину он показал другое место - Йесод ха-Маале, покинутый предыдущими переселенцами, не осилившими фермерство. Там были большие земельные угодья, но ферма Йоава Дубровина (ныне – музей «ахузат Дубровин») оказалась ближе всего к болотам долины Хула. Кстати, разделение семьи вовсе не входило в планы главы клана Дубровиных, но уполномоченный барона убедил  Йоава, что в Эрец-Исраэль принято, чтобы дети жили отдельно от родителей.

Еврейские фермеры тогда получали бесплатно земельные наделы, выкупленные у арабов, но Дубровин предпочел заплатить за выделенные ему семьсот дунамов. Он приехал в Палестину с деньгами, вырученными от продажи фермы под Царицином, и считал: то, что дается легко, так же легко и уходит.

Каждому переселенцу, готовому возделывать земельный участок, дарили борону. Часть новоприбывших, не уверенные в том, что смогут его освоить, брали один участок на две семьи. Йоав Дубровин попросил три (!) участка и получил три бороны. Ему было не привыкать к тяжелому труду.

Бат-Шева (мать Йоава, Авраама и Эзры Орни) росла в Метуле. У переселенцев там были большие проблемы с арабами, которые мешали евреям возделывать землю, невзирая на то, что получили за нее деньги. С появлением Дубровиных-Гроднянских ситуация изменилась. Когда крепкие ребята, прибывшие из России, спустились на отведенные им поля, расположенные внизу, в тот же момент там появились и арабы с набутами*  в руках. Жители Метулы, включая уполномоченного барона,  с тревогой наблюдали сверху за происходящим. До сих пор арабам удавалось прогонять евреев с полей, именно это они намеревались сделать и на сей раз. Но Дубровины-Гродянские были не робкого десятка, они сжимали в руках цепы, которыми огрели по спине арабских молодчиков, обратив тех в бегство. После этого случая и другие  еврейские переселенцы уже спокойно могли обрабатывать свои поля.

Малярия и другие напасти

В те времена в Эрец-Исраэль свирепствовала эпидемия малярии, и в Йесоде всегда стояла наготове «карета скорой помощи» - конь с повозкой: на нем больных возили к доктору Малкину, который был тоже из России. Однажды Йоав Дубровин тяжело заболел, симптомы напоминали те же, что бывают и при чуме. Доктор Малкин, который дружил с Йоавом, хотя был намного моложе его, оказался перед тяжелым выбором: возможности проверить в лаборатории, с чем он столкнулся, у него не было, и нельзя было подвергать опасности других жителей поселения. Если бы турки узнали, что им грозит опасность эпидемии чумы, они бы уничтожили всех жителей Йесода. И доктор Малкин решил отравить Йоава, подсыпав ему в чай стрихнин, который выдал за лекарство. То ли доза была мала, то ли организм Дубровина справился и с болезнью, и с ядом, но через некоторое время больной пришел в себя и встал на ноги. Позже доктор Малкин признался другу, что пытался его отравить ради спасения других.

Жертвой малярии стал зять Дубровина Реувен Гроднянский, муж его дочери Тамар. Ему было всего тридцать лет с небольшим. У вдовы осталось трое детей и большое хозяйство. Тамар тяжело работала наравне с мужчинами всю жизнь: сама засеивала поле, сама собирала урожай, а замуж больше так и не вышла. Она была незаурядным человеком, хорошо знала арабский. Арабы, которых она нанимала для обработки полей, называли ее «хаваджа Тамар»*. Они ее уважали и побаивались. Бабушка спускалась на поля с набутом в руках, если что – могла и ударить.

В 1920-м году, когда арабы напали на поселение Тель-Хай и убили восемь человек, включая Трумпельдорфа, жители Метулы, состоявшие из одних фермеров и опасавшиеся бойни, решили временно перебраться в Ливан.  Дубровины-Гроднянские остались на месте, опасаясь, что в их отсутствие арабы разграбят все хозяйство. Старожили киббуца Кфар-Гилади рассказывали, как однажды увидели со своей сторожевой вышки приближающегося всадника в мужской одежде. Это была Тамар, которая в одиночку решилась приехать к ним за продуктами, переодевшись в мужчину, чтобы избежать по дороге стычек с арабами.  Тамар Дубровин-Гроднянская была очень храброй женщиной и ни в чем не уступала мужчинам.

Однажды Йоав Дубровин послал в Метулу на подмогу дочери одного из своих сыновей, Авраама. Север тогда находился в руках турок, а генерал Алленби продвигался с юга. Турки мобилизовывали местных жителей, чтобы противостоять англичанам. Брат Авраама, Ицхак был уже призван в качестве возницы вместе с двумя конями и повозкой, на которой турки намеревались перевозить пушки. Авраам работал в поле с  Тамар, пока кто-то не донес туркам, что один еврейский парень уклоняется от мобилизации. Авраама арестовали и бросили в турецкую тюрьму, где он умер от инфекции. Похоронили его на исходе праздника Шавуот. Аврааму было тридцать с небольшим, а его сын Йосеф дожил до преклонного возраста, отличался прекрасной памятью и был хорошим наездником даже будучи стариком. Он был последним из семейного клана, кто проживал на ферме Дубровин, после чего она превратилась в музей «ахузат Дубровин».

Обретенное родство

К моменту отъезда Дубровиных в Палестину дочери Йоава от первой жены были уже замужем, и лишь одна из них решила поехать вместе с отцом. Последний раз Йоав виделся с родными, оставшимися в России, когда приезжал туда в 1907 году за плугом с двумя лезвиями, которых в Палестине в ту пору еще не было. В семейном архиве сохранилась фотография, где Йоав Дубровин снят с семьей своей дочери от первой жены, проживавшей в Заплатном. Она была замужем за одним из сыновей Гришиных. До октябрьской революции Йоав еще переписывался с ней, а потом связь, по понятным причинам, прервалась. Восстановилась она совсем недавно, уже на уровне правнуков Йоава Дубровина, которые родились в семьях, продолживших его род по линии первой и второй жены.

Это произошло достаточно случайно. Несколько лет назад израильтяне - представители разных семей, предки которых прошли в России гиюр и прибыли в Палестину в конце позапрошлого и начале прошлого века, решили посетить места исхода. В том числе они побывали и в селе Заплатном, где прежде жили семьи геров Гришиных и Дубровиных. И, как выяснилось, потомкам по линии первой жены Йоава Дубровина удалось выжить во время войны. Позднее нашлись и потомки семьи Гришиных, из которой  вышли обе жены Йоава Дубровина, которые ныне живут в Нагарии. И однажды в Хайфе за одним столом собрались правнуки Йоава Дубровина от его первой и второй жены. Потерянные ветви рода, наконец, воссоединились.

...К сказанному выше добавлю, что Йоав (Андрей) Дубровин родился 12 октября 1831 года, умер в феврале 1935-го. Его могила расположена в верхней части кладбища на возвышении Рош-Пины. На памятнике выбито: глава семьи Дубровин. По еврейской традиции, первый правнук, родившийся в 1936 году уже после его смерти, получил то же имя – Йоав. Именно в его доме, в Хайфе, и произошла знаменательная встреча двух едва не потерявших друг друга поколений семьи.

Второе и третье поколение клана Дубровиных

- Что вы испытываете при мысли о том, что за вами тянется такая большая история семьи?

- Это очень волнующий момент, - говорит Йоав, - мы ощущаем сильную связь с историей своей семьи. Тем более, что от нас долгое время скрывали историю ее еврейства. Мама боялась, что нас, поскольку мы геры, станут считать ненастоящими евреями и не позволят делать хупу. Мама и позже предупреждала нас, когда мы уже знали, кто мы, что об этом лучше не распространяться. На всем лежал какой-то отпечаток тайны, опасности...

- Я знаю, что  был такой эпизод, - вспоминает Эзра. – Дом бабушки Тамар стоял в Метуле на самом высоком месте. И дети из других еврейских семей дразнили маму, бросая ей ухо кролика со словами: «Это ухо свиньи. Ешь его!» Наверное, не случайно мама требовала, чтобы мы говорили только на иврите. Единственный источник, из которого мы узнаем все подробности – работа дочери Йоава, записывавшая рассказы наших стариков, когда они еще были живы, но уже находились в доме престарелых. Мы единственная семья среди многих других, подобных нашей, которой удалось восстановить историю своего рода, представленную и в музее «Ахузат Дубровин».

- Когда мы были детьми, нами больше занималась мама, - добавляет Авраам. - Отец рос в религиозной семье, приехал в Эрец-Исраэль в 17-летнем возрасте. Когда он увидел в Метуле нашу маму, то сразу решил на ней жениться. В молодости она была настоящая красавица и прекрасно пела (мы до сих пор поем ее песни). Наша мама Бат-Шева была очень особенная, все время чем-то занята, ни минуты не сидит на месте. У нее было хорошее чувство юмора, она любила шутить, рассказывала нам разные смешные истории...А еще она придумывала новые слова на иврите, которые я никогда нигде не слышал, например, блинчики мама называла «рекиким», а кувшин – «натла». Наши родители прожили долгую жизнь: отец умер в 100 лет, мама в 94.

- Ощущаете ли вы в себе примесь русской крови, гены Дубровиных?

- Безусловно, - говорит Йоав. – У меня довольно часто возникают ассоциации, связанные с Россией. Я немного говорю по-русски. Мне очень нравится русская литература.

- А мы ведь не только Дубровины, мы еще и Орни, - говорит Эзра. - Наш отец тоже был особенным человеком. Сгусток энергии! Когда у мамы рождался мальчик, все сразу говорили: вот еще один «акшан»* родился. Нас четверо братьев, старшему Реувену уже 85 лет, и, по рассказам мамы, все мы в детстве даже во сне без конца крутились, сбрасывая одеяло на пол. Кровь Дубровиных мы ощущаем в способности концентрироваться на важных вещах. Реувен, родившийся в 1928-м году, во время Войны за Независимость был бойцом Пальмаха. Когда он  пять месяцев находился в блокаде в Негеве, наш отец поехал его навестить, захватив с собой трех почтовых голубей. Кстати, он здорово рисковал... Сначала отец добрался до места, где готовили отряд для подмоги бойцам, попавшим в блокаду в Негеве, а с ними уже - до Реувена. Он передал нашему старшему брату голубей и сказал: «Выпускай их по одному, чтобы мы знали -  у тебя все в порядке». Двое из трех голубей вернулись, а вслед за ними появился и Реувен. Аврааму тогда был всего год. Старший брат взял на руки самого младшего и сказал: «Как хорошо, что ты есть!».

...Мне остается добавить несколько слов о том, как сложилась судьба четырех братьев, с тремя из которых мне довелось встретиться в Хайфе в доме Йоава, а с четвертым, Реувеном, чуть позже - в Тель-Авиве. Реувен – участник Войны за Независимость, математик. Йоав – инженер по машинам, учился в Израиле и США, после чего руководил крупнейшими израильскими предприятиями. Младшие братья – Эзра и Авраам – офицеры запаса ЦАХАЛа, участники Шестидневной Войны и Войны Судного Дня. 

* моэль - человек, проводящий обрезание в еврейской традиции
* шохет - резник, разделывающий мясо в еврейской традиции
* «набут» (арабский) - дубинка
*«хаваджа Тамар» (арабский) - госпожа Тамар (уважительное обращение)
* «акшан» (иврит) - непоседа

Затерянные в веках

Тысячу лет они верили в то, что когда-нибудь за ними придет Человек в белом, но Он все не шел. Однажды услышав, будто бы Он уже создал для них страну, потомки Менаше не выдержали и отправились туда пешком, надеясь встретить Его в пути, но никто их нигде не ждал. Прошли еще пятьдесят с лишним лет. А потом за ними пришли люди в черном, научили их говорить на Его языке и петь Его песни и повезли их в Его страну. Самой старшей из потомков утерянного колена Менаше было 84 года, самому младшему – две недели. Примерно так бы все это было отражено в исторических хрониках, если бы события, о которых пойдет речь, происходили лет триста назад. Рав Михаэль Фройнд, который, по сути, и привез потомков Менаше в Израиль, признается, что с момента приземления самолета из Бомбея в аэропорту Бен-Гурион, его не покидает ощущение, что впервые в жизни он из простого наблюдателя за историческими процессами превратился в непосредственного их участника.

Рав молод, ему чуть больше тридцати, у него любимая жена Сара и пятеро сыновей. Последние годы он возглавляет амуту «Шавей Исраэль», занимающуюся поиском потерянных колен израилевых по всему свету, и, глядя на него, довольно трудно уже представить, что в прошлом Михаэль Фройнд – дитя престижного Манхэттена, выходец из совершенно нерелигиозной семьи: его отец и по сей день трудится на знаменитой бирже Уолл-стрит, а мать - в системе музейного образования Нью-Йорка.

Михаэлю было шестнадцать, когда он впервые приехал в Израиль с группой молодых американцев на  каникулы. Просто занимательное путешествие, и не более того. В день 9 ава их повезли к Стене Плача. И  Михаэль увидел там очень много разных групп – эфиопских, русских, марроканских. И все они – такие разные, совершенно непохожие друг на друга, молились и читали молитвы на одном языке. И вдруг юноша понял, что за всем этим стоит нечто такое, о чем он никогда не задумывался. Он увидел в стороне группу хасидских евреев: они читали главу о разрушении Храма и плакали. Больше всего его поразило, что эти люди переживали события, случившиеся две тысячи лет назад так, словно это произошло вчера. На фоне того, что в мире ежедневно происходят жуткие события – наводнения, землетрясения, войны, теракты, сопровождающиеся огромным количеством жертв, к которым многие относятся достаточно равнодушно, ему казалось это странным. И еще Михаэль  поймал себя на том, что  не испытывает каких-либо особых эмоций по поводу разрушения Храма - для него это было просто историческим событием, и не более того. Между тем молящиеся продолжали плакать, и он подумал: нет, здесь явно что-то не так – либо у меня есть с этим проблема, либо у них. Он начал читать книги по еврейской истории, интересоваться традициями и в конце концов надел кипу, а в 1995-м году репатриировался в Израиль.  
 
О потомках Менаше, живущих на северо-востоке Индии, Михаэль услышал впервые, когда работал в одном из отделов канцелярии правительства.  Ему попало в руки письмо (как впоследствии выяснилось, далеко не первое), в котором прямые потомки колена Менаше (так они себя называли) просили разрешения вернуться на землю, где некогда жили их отцы. Фройнд никогда не слышал о потомках Менаше, живущих в Индии, и очень заинтересовался их историей.

Оказывается, еще в библейские времена еврейский народ в Эрец-Исраэль разделился на два царства. Около 2 700 лет назад ассирийцы завоевали северное царство и пленили десять еврейских племен. Около 75 процентов евреев впоследствии были изгнаны ассирийцами и следы их потерялись. Согласно преданию, первые века после изгнания  потомки Менаше провели в Китае, а позже, спасаясь от жестокого императора, преследовавшего их за веру отцов, перебрались в Индию, где и живут по сей день в провинциях Мезурам и Манипур. Внешне они совершенно не похожи на евреев, но, тем не менее, считают себя таковыми и соблюдают еврейские традиции на протяжении веков.

Михаэля настолько тронула история общины бней-Менаше, что он решил с ними встретиться. Поначалу израильтянин думал, что речь идет о герах, то есть о людях, решивших разделить судьбу еврейского народа и перешедших в иудейскую веру, но на деле все оказалось совсем не так.

Когда он приехал в Индию впервые, Михаэль увидел перед собой приятных и скромных людей.  Большинство из них говорили на местном диалекте, часть владели английским и ивритом. Дети учились в тихоне,  некоторые даже в местных университетах. Они владели компьютером, Интернетом и следили за происходящим в Израиле. Во время второй Ливанской войны эти люди усиленно молились за еврейское государство и его солдат, среди которых были и двенадцать парней из их общины, репатриировавшихся в прежние годы.

Старики рассказывали посланцу Израиля, что в их общине сохранилось предание о том, будто бы за потомками Менаше должен прийти человек в белых одеждах (мессия), который отведет их в Землю, где некогда жили их отцы. В 1950-м году по деревням, где жили потомки Менаше, разнеслась весть о существовании Израиля, и многие из них просто собрали вещи и пошли на запад, в надежде, что на границе их уже ждут, дабы переправить на землю праотцев. Но никто их на границе не ждал, и они вернулись обратно. С конца 1970-х годов потомки Менаше начали писать израильским премьер-министрам письма, но ни на одно из них они не получили ответа. Главы правительства не вполне понимали, о чем идет речь, и, кроме того, очевидно, были занято более существенными проблемами, связанными с безопасностью страны. Позднее с потомками Менаше связалась амута* «Амишав» (предшественница амуты «Шавей Исраэль»), и в начале 1990-х в Израиль начали приезжать первые представители общины бней-Менаше. Часть из них впоследствии обосновалась в Гуш-Катифе.

…Дальнейшие события развивались так: после возвращения Михаэля из Индии Министерство внутренних дел установило порядок, согласно которому около ста потомков Менаше смогли бы каждый год приезжать в Израиль в качестве туристов и проходить здесь гиюр под руководством Главного Раввината. Таким образом, в течение примерно года они уже получали статус и становились гражданами страны. В июне 2003-го года из Индии прибыла очередная группа из 71 человек, но вдруг начались проблемы. Тогдашний министр внутренних дел Авраам Пораз решил  «заморозить» процесс репатриации потомков Менаше под предлогом того, что ему хочется более тщательно проверить этот феномен. Но, как выяснилось, на самом деле у министра не было никакого желания разбираться в истории общины бней-Менаше: он просто решил закрыть для них въезд, и все. Михаэль и его единомышленнике были в отчаянии и искали выход из ситуации. В конце концов амута «Шавей Исраэль»*, в которой он тогда уже работал, обратилась за поддержкой к главному сефардскому раввину Шломо Амару, и в августе 2004-го он направил в Индию целую делегацию.  Члены раввинатского суда  провели в общине две недели, тщательно изучили вопрос и по возвращении написали для главного раввина подробнейший отчет с собственными комментариями. Шломо Амар изучил документы и счел возможным благословить репатриацию потомков Менаше в Израиль. Это было в марте 2005-го года, а в сентябре в Индию направились его посланцы, члены раввинатского суда, которые провели через процедуру гиюра 218 членов общины, возвратившись в Израиль.
 
И опять Министерство внутренних дел неожиданно заявило, что отказывается  выдать разрешение на въезд в страну этой группы людей. Причем, безо всяких объяснений. Ситуация абсурдная: главный раввинат провел для них процедуру гиюра, а МВД не желает признавать их евреями! При этом, обе структуры, о которых идет речь – государственные! Несколько месяцев ушло на то, чтобы убедить министерских чиновников в их неправоте. Но тут возникло еще одно неожиданное препятствие: на сей раз министерство абсорбции отказалось принять новоприбывших из Индии. Пришлось обратиться к помощи адвоката, специализирующегося по вопросам, возникающим в связи с Законом о Возвращении (он даже написал об этом книгу) и за содействием к премьер-министру Израиля. Все бюрократические препятствия на пути потомков Менаше в Израиль были устранены.
 
Теперь о том, какой резонанс вызвало в Индии решение потомков Менаше уехать в Израиль. При том, что в Индии совершенно спокойно относятся к гражданам, которые в силу каких-то причин покидают свою страны, однако, вопрос перехода в другую веру оказался для индийского правительства весьма чувствительным, и оно заявило ноту протеста по поводу того, что процедура гиюра членов общины бней-Менаше устраивалась на их территории.

…Накануне отъезда в Израиль 200 потомков Менаше прошли по улицам Бомбея в синагогу – все в талитах и кипах. Они плакали, молились и пели. Они уже неплохо владели ивритом, который изучали в образовательных центрах, открытых амутой «Шавей Исраэль» в Индии. К тому же, почти у каждого из них в Израиле уж были родственники, репатриировавшиеся в прежние годы. Самая трогательная история связана с 84-летней Сарой Менаше, которая с детских лет мечтала прикоснуться к земле, где в глубокой древности жили ее предки. В аэропорту Бен-Гурион Сару встречал один из ее правнуков, одетый в форму ЦАХАЛа - он служит в боевых частях. Все тут же окружили их: люди плакали, смеялись, пели, танцевали – и все это происходило одновременно!

Михаэль Фройнд - один из тех, благодаря кому выходцы из общины бней-Менаше ока