Замысел катарсис- когомологии вероятности

       Глава 1. Первая охота

---

Первородная тишина прервалась звуком — утробным гулом, похожим на первое дыхание пробудившегося зверя. В непроглядной тьме вспыхнул свет, и с него началась история всей жизни.
Давным-давно, во времена непаханых земель, горизонт терялся в дымке неизведанного. Небо затягивала пелена туманностей. Солнце, пробившееся сквозь вечернюю полумглу, едва озаряло макушки деревьев. Нисходящие порывы ветра сотрясали воздух громовым смятением. Облака обрушились на изумрудный лес потоками воды, заставив всё живое искать укрытие. История начала свой ход, отсчитывая пульс тверди каплями проливного дождя.

Несмотря на ливень, на поляне у изгиба реки сидел мальчик. Его мир ограничивался этой рекой и стеной девственного леса. Длинные пальцы, привыкшие к холоду камня и шероховатости древка, держали стрелу. Её наконечник — осколок вулканического стекла, обсидиан, чёрный, как сама ночь, и острый, как мысль, ещё не облечённая в слово.

Он рисовал на влажном песке не зверей, на которых охотилось его племя. Разум его занимало другое. Остриё стрелы со скрежетом выводило на сером холсте замысловатую фигуру. Это был не олень и не кабан. Линия завязывалась в тугую спираль и, замыкаясь, возвращалась к началу. Петля — знак бесконечности, начертанный мальчиком, который ещё не знал этого слова. Он смотрел на рисунок, и в глазах его тлело предчувствие: на песке лежала карта его судьбы, которую он чертил сам, ещё не ведая о том.

Сель смыл со склона каменистую супесь и оголил росток можжевельника. Он распрямил скованные почвой побеги и потянулся навстречу к необъятному миру. Но радость его была недолгой. После изнурительной пробежки, тяжело выдыхая воздух, грациозная лань в три прыжка стёрла росток без следа. Укрывшись под кроной старого дерева, она огляделась. Биение сердца раздувало её пятнистые бока. Дыхание понемногу выравнивалось. Ребёнок затаился выше. Он был ещё мал, но решительный взгляд выдавал всю серьёзность его намерения.

Озарённая проблеском солнца, словно сотканная из утренних лучей и предрассветной дымки, лань застыла. Их взгляды встретились. Между ними натянулась незримая нить, связавшая два сердца в одном биении. В абсолютной черноте глаз лани вспыхнул голубой огонёк — пульс самой жизни, создавшей её плоть. Мальчику на миг почудилось, будто вся вселенная на один удар сердца сжалась до зрачка зверя. Он не мог отвести глаз. Тонул в этой бездне, словно падал в синюю звезду, чувствуя, как собственная душа отзывается на зов первородного света.
В ту же секунду мохнолапый паук, сорванный порывом ветра, хлестнул его по лицу, угодив прямо в глаз. Юный охотник отшатнулся, зажмурившись. Уперевшись босыми ступнями в глинистый кисель по щиколотку, он затаил дыхание и приготовился к броску, крепко сжав в руках стрелу. Лань встрепенулась и бросилась прочь. Из леса донёсся хруст веток. Затем — звериный вой, больше похожий на свист, ужасный звук, будто кто-то выдыхал его сквозь стиснутые зубы.

«Фиууу-шиууу».

Мальчик поднял голову. За деревьями разливался багряный отблеск. День и без того был хмурым, но теперь сулил стать последним. В красном свете, двухметровыми прыжками, к нему мчалось чудовище — больше зверя. Гигантский амфицион, подобие огромного медведя и пса. Глаза зверя были залиты красным. Мистический Фатум уже здесь. Он нашёл подходящее вместилище.

Но на излёте последнего рывка к мальчику обух каменного топора сбил свирепое чудище. Выхватив стрелу из оцепеневших рук мальчика, грудью на пути зверя встал отец.

— Анум! Уходи!

В голосе отца звучал не крик, а приказ. Сын навсегда запомнил это мгновение: не только слова, а тепло дыхания, оборвавшегося на полувздохе; запах дыма и пота от разгоревшейся на склоне борьбы; тяжесть отцовой ладони, которая только что вырвала у него стрелу и которую он больше никогда не почувствует на своём плече.
Охотник вскинул лук, и стрела уже летела в цель — но дикий гигант, вернув самообладание, отскочил в сторону и, юрко обогнув пронзённое дерево, рванулся навстречу обидчику. В порыве общей ярости они схлестнулись единым комом и покатились со склона; клыки обоих оскалились, готовые рвать чужую плоть. Неравенство сил уравнивало неистовое желание жить. Дюжий удар когтями под рёбра остался незамеченным, хоть и стоил вырванного куска мяса. Отдав предплечье на истязание, яростный охотник выдернул стрелу из ствола и воткнул зверю в шею. Захлёбываясь кровью, зверь неистово застонал. Надломленную стрелу зверобой добил, что было мочи, подвернувшимся булыжником. Не теряя времени, он раздвинул пасть монстра и раненой рукой всунул туда кулак, насколько позволяла глотка. Испарина заливала глаза, на секунду ослепив. Хищник извёл дыхание. Всё было кончено.

Отец стоял над поверженным зверем, изорванный, залитый кровью. Лихорадочное торжество на мгновение заглушило боль. Он ударил себя в грудь и закричал:

— Ха! Га! Ха! Ха-га-га-ха! Я тут победитель!

Это была их первая настоящая охота вместе — до того отец лишь ходил следом, присматривая. Прохладный весенний дождь смывал с них усталость и кровь. Отец накинул крапивную петлю на лапы зверя и посмотрел на сына с триумфом героя.

— Я поверг гигантского амфициона и вместе с ним — вместилище фатума, охотника за судьбами!

Он выдернул из окровавленного исполина стрелу, устремив остриё в надвигающуюся тучу. И тут же высь разверзлась оглушительным громом. Молния ударила в обсидиан, вошла охотнику в грудь и в один миг испепелила его душу. Вокруг дерева, под которым только что стояла лань, вспыхнул пожар.
Но мальчик не услышал звука грома. Раскат, как и крики птиц, шум дождя, треск пожара, вместе со всем миром провалился в абсолютную тишину. Время застыло. Мальчик стоял, вросший в землю, и не мог пошевелиться, не мог вздохнуть. Громче всего в этом мире в этот миг прозвучал последний удар сердца отца.
Анум закричал так, что свело скулы. Детский крик рвался из него, как из раны. Он бросился к отцу, но не успел. Вот что было хуже всего — он опоздал. Родитель ушёл туда, куда рука сына не дотягивалась; и даже когда он тряс бездыханное тело, в нем была лишь оболочка. Сын, который только что слышал голос, чувствовал дыхание, запах отца — опоздал навсегда. Мальчик потянулся к нему — и тут же отпрянул: оплавленный наконечник обжёг ладонь, будто прикипел к ней. Голубой свет пронзил его глаза. Обожжённое сознание оборвалось — и уже не могло стать прежним.

Его разум, выбитый из тела, как тетива из равновесия, поднялся в лучах неведомых сил. Анум видел отца, догоравший лес, бегущую вдалеке лань, но не видел самого себя. Земля уходила вниз. Он поднимался над облаками; свет, частью которого он становился, менял цвет на густую синеву и таял в вышине, уносясь всё дальше от земли.

С немыслимой высоты он увидел стойбище своего племени у реки — горстку теней, жавшихся к родному очагу. Вспомнилось ему тепло этого огня — и тогда лишь он постиг всю полноту утраты, что принёс этот ненастный день. Жизни, ещё мгновение назад бывшие для него всем миром, теперь казались тусклыми искрами. Он смотрел на них. Страх и боль отступили. Как росток можжевельника, пробивший каменную твердь, мальчик вдруг познал красоту вселенной — необъятную и страшную. Их место заняло пугающее чувство безграничности. Свет вокруг него густел, наливался багрянцем, сливался с пространством и уносил его прочь, вне времени и привычных законов. Чёрную вечность прорезал огненный шлейф, словно след мириада падающих звёзд.

Чередой мгновений, утративших счёт, Анум оказался у Источника всего бытия — перед Энергетическим ядром. Его масштаб был непостижим: оно застилало горизонт и одновременно не имело формы, словно могло уместиться на ладони. Вокруг вилась тьма, плетя паутину из графитовых струн и жадно втягивая сияние. Из этого противоборства вырывались окалины полыхающих звёзд; вихри лучей сплетали в единый поток армады небесных тел. Анум был в самом сердце мироздания.

Упоённый величием увиденного, он всё же поддался ребяческому любопытству. Невидимой сутью сознания потянулся к одной из сияющих громадин. От этого небесное тело мощной волной раскололось, разлетевшись роем раскалённых осколков. Шлейф, по которому Анум достиг Ядра, подхватил эти космические валуны и слепящей вспышкой поволок их обратно, к далёкой Земле.

Наступила тишина. Через несколько мгновений её прервал низкий вибрирующий гул. Звук дыхания самого мироздания. Гул нарастал.

Анум парил на фоне пульсирующего Энергоядра. В самом центре горело холодное голубое свечение, окутанное красной каймой. В его ладони лежал тот самый наконечник стрелы — чёрный, оплавленный молнией камень, всё, что осталось от земной жизни. Он уже не был ни мальчиком, ни мужчиной: он становился свидетелем того, что лежит за пределом человеческого понимания. В его глазах навсегда остался холодный отблеск первозданного света. Одиночество перед сферой было абсолютным. Оно не давило, а поглощало, растворяя последние остатки земного. Анум почувствовал, как его «я» истончается, распыляясь на малейшие частицы в этом безмолвии.

— Что это?

Мысль, лишённая голоса, вырвалась из него криком отчаяния. В ответ послышался низкий вибрирующий гул. Он звучал не в ушах, а внутри, как рябь на воде или волна на песке. Входил в него и становился словом — тем словом, на котором говорит всё живое, прежде чем научится говорить. Ядро говорило на языке, старше всех языков: понятном младенцу в утробе, зверю в норе и дереву в земле.

— Это шлейф твоей души.
— Что со мной? Где я?
— Нигде. И везде. Ты вне времени и места.

Мальчик, чьё тело осталось под кроной дерева, потянулся сознанием к центру пульсирующего сияния.

— Кто ты?
— Твоя жизнь.
— Как это возможно? Как я здесь оказался?
— Ты пришёл сюда по пути своего предназначения.
— Что же мне теперь делать?
— Сохрани амулет из наконечника. Придёт день — и две энергии, что правят миром, сомкнутся, чтобы не кануть в небытие. А пока созерцай и будь свидетелем происходящего.
— А отец? — вырвалось у него, и это было важнее всех остальных вопросов.

Ядро помолчало — или, возможно, Мироздание просто сделало вдох, потому что такого наивного вопроса даже оно не ожидало.

— Все души возвращаются сюда, — наконец прозвучало в нём. Ядро колебалось, и волна прошла по его граням.— Он останется здесь.

Мальчик почувствовал, как его сердце сжалось вне времени и вне тела. Он пришёл сюда, чтобы встретить отца. Из всех душ, которые ему предстояло провести через эпохи, он никогда не проведёт ту, единственную, ради которой стоило быть Проводником. Это было его первым уроком в вечности.

— Но кто ты на самом деле? Назови себя!

На мгновение вибрация усилилась. Казалось, даже вечность задержала дыхание.

— Я то, что ты носишь в себе с рождения. Я Всевоплощение.

В оглушительной тишине остался лишь гул Ядра. Он нарастал, переходя в низкий, утробный рокот, старше звёзд. И тогда взгляд Анума обернулся к родной планете. Он промчался над лесом, пронзил пелену облаков и увидел ту самую лань. В её зрачках мелькнули россыпи холодных звёзд, бескрайнее море, горы, огни ещё не построенных городов и лица людей, которые Ануму предстояло встретить сквозь эпохи. Последней вспышкой возник силуэт незнакомого человека с оплавленным обсидиановым наконечником в руке. Голубая планета вращалась вокруг светила во всей своей хрупкой красе. И где-то в её огненном сердце бился кобальтово-красный, древний огонь.

Он ещё горел.

---


        Глава 2. Эхо отражения


---

Выпав из течения лет, Анум больше не был скован путами восходов и закатов. Река времени превратилась в бескрайний океан, когда-то отраженный в зрачке Лани. Теперь он видел разом каждую песчинку времени — от первого пробуждения зеленого ростка до последнего угасания красных гигантов вселенной. Его сущность более не подчинялась материальным законам. Став незримым свидетелем замысла мироздания, он превратился в глаза Бога внутри собственного творения.

Он смотрел и изучал, как меняется первобытный лик его планеты: как смыкаются материки, обнажая пики хребтов, как расширяется сама Вселенная, выдыхая миллиарды новых солнц в бархатную тьму. Время шло своим чередом, отмеряя эпохи медленным шагом ледников и сменой древесных колец. Но дыхание пустоты коварно искало слабое место в теле Бытия.
Время — условность, придуманная смертными для измерения жизни. Оно смотрело на мир миллионами глаз, и в тот день для древних славян имело отсчет в 6430 году от сотворения мира. Для других, чьи боги смотрят с иных небес, это был девятьсот двадцать второй год по юлианскому календарю или трехсотый по лунному исчислению хиджры. Но для Анума, стоявшего над эпохами, эта разница была лишь шумом ветра, где истина непостижима в законах единой природы.
Во главе каравана, где верблюды шли в одном ряду с низкорослыми лошадьми, катилась легкая повозка. Ее тянул поджарый, как пустынный ветер, ахалтекинский скакун. В повозке сидел арабский путешественник и писатель — Ахмад Ибн Фадлан. Посольство аббасидского халифа возвращалось из Волжской Булгарии, но путь его лежал через земли восточных славян, сквозь дикую лесную чащу Мещеры. Центр чужой, непостижимой вселенной.

Его свита была укутана в тяжелые халаты и белизну чалм — островок зноя и пряностей посреди сырого лесного холода. Охрана в чужеземных кольчугах с берегов Тигра и Евфрата зорко всматривалась в сумрак вековых елей. Ибн Фадлан смотрел на этот мир с тоской ученого, оторванного от центра мира. Но именно эта пропасть заставляла разум цепляться за каждую деталь варварского великолепия. Он видел не просто лес — казалось, он зрит само безмолвие. Но то была не умиротворяющая тишина мраморных двориков Самарры, где лишь журчание воды отсчитывает время. Здесь тишина стала плотной, звенящей, полной нераспознанных звуков. Скрип дерева, шорох невидимых тварей в подлеске, уханье филина — всё это сливалось в шепот дикого мира. В свите посла был и тот, кто берег караван от лиха окаянного в дремучих лесах. Компанию путникам любезно составил богомудрый волхв.

Дорога была дальняя, и Ибн Фадлан уже грезил о возвращении на родину, о благовониях Басры и прохладе дворцов. Но, въехав под сень Мещеры, ощутил, как воздух сгустился. У волхва случилось видение, которое задержит путешественников в этой глуши, чтоб изменить ход событий.

— Останови повозку, — приказал Авдей возничему голосом, что не терпит возражений, низким, как подземная река.

Он замер, словно вслушиваясь в гул земли, а затем повернул к арабу своё измождённое лицо.

— Стынет воздух. Близится тьма. В поселении на берегу Оки скончался великий воевода Мечегор. Его род основал там городище на тысячу душ. С его уходом врата приоткрылись.

Запинаясь, толмач перевёл слова о невосполнимой утрате. Ибн Фадлан слушал молча. Он был не только политиком и учёным, но и человеком с неудержимой тягой к тайному.
По долгу службы его лицо приняло траурный, сочувственный вид, однако внутри вспыхнул неподдельный восторг от предвкушения встречи с новым, запретным знанием. Жажда неведомого разгоралась. И теперь он понимал: этот путь не окончится на берегу Оки. Он только-только ступил на эту тропу.
— Какие же всё-таки забавные у них тут имена... — пробормотал Ибн Фадлан, продолжая вычерчивать путевые заметки острой палочкой на залитой воском дощечке.

Его взгляд, только что прикованный к буквам, теперь блуждал по суровым лицам сопровождающих их славян.

Подхватив разговор, толмач позволил себе язвительную усмешку и тихо добавил:

— Наверное, оно значит «бородатая деревяшка», господин.

Сухая ладонь волхва легла на плечо переводчика, слегка покачнув его. Жрец поднял голову, и из-под капюшона его балахона на толмача взглянули глаза, в которых не было гнева — лишь холодное, невозмутимое спокойствие.

— Негоже ведёшь себя, друг мой. Негоже, — его голос был глух, как шорох опавшей листвы, на чистом арабском языке. — А имя моё, Авдей, значит «служитель Богу». У каждого из нас свои задачи в этом мире.

Ибн Фадлан замер. От услышанного у него самого отвисла челюсть. Он медленно повернулся к волхву.

— Вы... понимаете арабский язык?

В голосе восточного гостя прозвучало неподдельное изумление. Авдей лишь едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Чтобы понять друг друга, порой не нужно такое знание. Что есть слово? Морок. Лишь дуновение ветра. Нам даровано сполна чуять твердь над головой. Слышать песню земли под ногами…

Дорога к городищу лежала через непролазную чащу.

— Это чистое безумие! Как вы тут выживаете? — Ибн Фадлан с тревогой всматривался в переплетение ветвей, словно норовивших схватить повозку.

— У каждого народа своя судьба и своя правда, дорогой Ахмед, — спокойно отозвался Авдей. — Ты скоро всё увидишь сам. Мы входим в земли дремучие и древние, как сам этот мир.

Им нужно было поторопиться. Время здесь измерялось не движением солнца по небосводу, а неукоснительным соблюдением обряда. Традиция похорон требовала древнего ритуала — очищенья огнем. Чужаку это могло казаться дикостью, но для них это было почти праздничное действо: торжественное прощание с воином и освобождение его духа от оков плоти.

На взгорье, на самой окраине векового леса, из массивных бревен и сухой соломы рос погребальный помост. Высота была не просто данью уважения — она говорила о статусе усопшего. Верхняя площадка, устланная еловым лапником, предназначалась для почившего. По дедовскому чину ему было суждено вернуться к стихиям. Огонь взывал к богине смерти Маре, а ветер — к Карне, богине справедливости и матери всего живого.
Обряд погребения вызывал у Ибн Фадлана оторопь. С достоинством восточного политика он пытался скрыть свое потрясение. Пение хороводов вокруг полыхавшего пламени претило его строгим персидским устоям. Но неведомая, дикая сила этого действа неодолимо влекла его взгляд. Песня разливалась над верхушками сосен — голосом самой жизни, подхваченная дымом, неслась в высь... В стороне, чуть поодаль от бушующей стихии, причитали старушки, оплакивая ушедшего. А воины дружины, выстроившись в ряд, мерно и глухо били мечами о щиты — так звучала их последняя воинская почесть ратным заслугам воеводы перед народом и небом.

На ходу соскочив с повозки, араб передал сумку с восковыми записками одному из свиты. Он приблизился к погребальному костру настолько, насколько позволял жар, и, окутанный едким дымом и запахом тлена, склонился в глубоком, исполненном достоинства поклоне. Взобравшись на каменный одр у подножия капища, громогласный Авдей вскинул к небу свой посох.

— Мать Сыра-Земля, отпусти сына своего Мечегора! Пусть теперь Перун позаботится о душе его!

 Мощный клич, в котором смешались скорбь и торжество, вызвал всеобщее ликование. Это был не просто шум толпы; это был единый выдох сотен людей, утверждающий, что жизнь павшего героя не угасла, а лишь обрела новую форму в вечном круговороте бытия.

— Естественное состояние огня — гореть, а предназначение — очищать, — раздался за спиной голос. Сухой, но не лишённый добродушия, однако в его тоне звенела сталь.

Ибн Фадлан обернулся. Перед ним стоял хмурый могучий витязь. Потёртая кольчуга казалась выкованной из его собственной несгибаемой воли.
— Здрав будь и гостем достопочтенным оставайся.
 Приложив тяжёлую ладонь к сердцу, он указал перстом на высившийся в центре поселения резной терем. Повелительный взгляд скользнул по свите, безмолвным видом велев двум подручным провести чужеземцев. Переводчик тотчас прошептал на ухо господину суть сказанного. Путешественник, оценив по достоинству прямоту и силу этого человека, лишь одобрительно цокнул языком и склонил голову в знак согласия.
— Вот и ладно, — суровые черты лица воина разгладились, уступив место открытой и искренней улыбке. — Никита Романович, — представился он, и голос его, привыкший перекрывать гул битвы, теперь звучал почти по-отечески. — Наслышан уже про тебя. Поутру не стерплю, расспрошу про чудеса, что видал в краях далёких. Будет на сегодня. Покамест отдыхайте с дороги.

Он властно оглянулся и окликнул пробегавшего мимо отрока:

— А ну-ка, Добрыня, сынок, проводи дорогих гостей до опочивальни.

Затем его взгляд, вновь обретший стальную твёрдость, обратился к волхву.

— А ты что скажешь, Авдей? Как всё это видишь?

Лицо кудесника вмиг посуровело, став похожим на лик вырезанного из дерева идола. Он ответил не сразу, словно взвешивая каждое слово на незримых весах судьбы.

— Вижу, дело рук вестников с края земли. Они отравили славного богатыря Мечегора своими «дарами примирения». Пощадили на свою беду. Ожидай теперь большой разлад славян с немцами. Тьма открывает свои врата. Тысячу лет не видать нам лада с ними.

Ибн Фадлан едва уловимым движением одернул переводчика за рукав. Его глаза, обычно выражавшие лишь вежливое любопытство, на мгновение сузились, выдавая истинную цель его долгого пути. Секретная миссия посла Аббасидов была двойственной: разведать северные торговые пути и проложить тропу для слова Пророка, дабы через элиты подчинить эти дикие земли воле Халифата. Но теперь, вглядываясь в суровые лица славян, араб понимал: этот народ не покорить силой золота или стали. Ими испокон веков правили не князья, а волхвы — жрецы.
Толмач был его главным резидентом и торговым агентом в землях Булгарии; хазарин Сулим годами скупал здесь меха и тайные сведения, имея своих людей в каждом святилище от Итиля до Оки. Любая ересь, любой раскол жрецов стоил на невольничьих рынках Багдада дороже соболиных шкурок. Для Сулима тайна волхвов была лишь очередным товаром, оплаченным звонкой монетой. Переводчик, склонясь к господину, понизил голос до хриплого шепота, сплетая из слов древнее сказание.
— Господин, я узнал их тайну. Их вера — это вечная битва двух начал. Среди жрецов-хранителей, что даруют жизнь и покровительствуют славящим свет «Янь», давным-давно случился раскол. Черные колдуны, принявшие темную энергию «Инь», были изгнаны. Они несли ярмо неволи. Светлые — братство. У славян испокон веков ставить свой труд выше чужого — бесчестие; они живут миром.

Голос хазарина притих, словно он сам боялся произносимых слов.

С иным пониманием бытия бежали изгнанники. Исполненные ядом возмездия, они скитались, пока не вышли к морю на самом краю земли. Там, с помощью своих чёрных знаний, сплотили новый народ. Но поражение свое не признали. Они ушли, чтобы копить лютую ненависть и грезить возмездием.

Посол молчал, глядя на то, как ветер треплет седую бороду волхва Авдея. Детский восторг от предвкушения встречи с новым знанием вспыхнул в нём и тут же угас. Теперь он видел не просто варваров с чуждыми обычаями. Он видел поле битвы. И его собственная миссия по распространению единобожия вдруг показалась лишь отзвуком той древней войны за души и умы, что шла здесь задолго до рождения Пророка.

— Сулим, а где же находится этот остров?

— О, господин, не гневайся. Узнал лишь, что две полные луны в пути до тех мест, в направлении захода солнца.

Опытный путешественник разложил на столе карту. Уверенно поводив ногтем вокруг германских племен, обвел в углу контуры далекого острова. Затем сделал запись на самшитовой дощечке, нацарапав изломанной вязью новое слово — «Инь»ландия.

Со временем от долгого пути воск на самшитовой дощечке аббасидского посла размякнет, но пристанище жрецов тьмы в последующих переведенных латинских хрониках навсегда запечатлеется как «Eng»land.

Вечерело. Небо озарило переливом лучей уходящего солнца. Путников радушно приняла земля Вятичей. Сапфировые голуби бархатно ворковали, оседлав резного коня охлупеня на маковке терема. Безмятежно курлыкали пролетающие восвояси журавли.

Авдей стоял возле мерцающих угольков некогда живой плоти. Любовался закатом, представляя, что огонь солнца, как и всех звезд небосвода, — есть искорки великой жизни, дарующие тепло и свет людям.

«Зачем мы созданы, куда ведет наш путь?» — глядя на бесконечную гладь небес, душа его рвалась наружу в поиске ответа.

Ничто более не сулило растревожить сумерки, да судьба-плутовка уже уготовила краеугольный камень адовой чаши героев. Истошный крик, обрастающий недоуменным гулом, тут же собрал толпу на краю леса. Молодая рыжеволосая девица, истязаемая бедой, в бледном поту и едва дыша, рвалась в пущу. Она вопила что было мочи, и в этом крике не было уже ничего человеческого — лишь первобытный ужас матери, чьё дитя кануло во тьму.

— Похитили! Дитя новорожденное, невиновное! Доченьку мою единственную украли!..

Голуби стремглав упорхнули в волоковое окно, оставив терем в оглушительной тишине, которую тут же разорвал нарастающий гул толпы. Народ стекался отовсюду, и лесная опушка в одно мгновение превратилась в гудящий улей.

— Богинки унесли! — раздалось в толпе.

— Да не мели ты, — угрюмо оборвали его.

— Чаго ж гадать, давеча в Купальнице также злочинство стряслось.

— То Яга виновата. Яга! Решать её пора, и криком тут не поможешь. Расправа сиё деяние выправит, — глухо заключил темный мужичок с топором за поясом, и его слова, подобно камню, брошенному в воду, мгновенно определили общее настроение. Тут же в толпе смекнули: нужно под угрозой выпытать у отщепенки с края селения дорогу в глухом лесу до гнездовья Бабы Яги. Наскоро оседлали коней, и в путь отправилась ретивая дружина, оставляя за собой лишь облако пыли и эхо горя.

На берегу реки Анум провожал их своим светящимся синим взором. Он положил ладонь на землю — будто слушал гул, идущий из-под вековых корней, едва слышный, но оттого не менее властный. Тем временем отряд дружины продолжал свой путь. Дорога сложилась долгой; уж глубоко за полночь миновало. Мгла, плотная и осязаемая, словно болотная жижа, окутала всё кругом. Чадно, меж покосившихся, гниющих стволов мерцали лыковые факелы, нагоняя беспросветную смурь. Путь в неизведанность нашёптывала жуда, сводя скулы первобытным ужасом. Чем дальше в лес, тем реже становились ряды заступников. Торфяник стал непроходимым для всадников. Спешившись, смельчаки устремились в зыбун, опоясав друг друга бечевой веревкой. Во главе непоколебимый шёл Авдей, за ним — Ибн Фадлан, да еще добро молодцев. Гиблые места, усыпанные алой, словно капли крови, брусникой и призрачно-бледным сфагновым мхом, гнали прочь от бесовщины. Сиплый хохот филина, казалось, дробил былую прыть. Да хоть и крепость рук оставалась, а вот ноги-то уже вспять желали. Но клятвы верности не нарушили и шли дальше впритык. Туман скрывал следы тех, кто шёл пред ними, поглощая обратную дорогу. Оставалось лишь всем существом своим прислушаться к глухому, едва уловимому голосу предков, что ещё звучал в бурлящей крови.

Вдруг посреди топи увидали они избу — худую, на кривых дубовых сваях, похожих на куриные ноги. И застыли. Худо дело. Всюду — шорохи и тени. Как шагнули вперед, так сияние красное озарило все кругом и куполом накрыло бесстрашных героев. Колени так и пали ниц. Это был свет, который проникал под веки. Мускулы под кожей сковались в судороге невыносимого напряжения, отчего волосы на головах встали дыбом, а по спинам пробежал мороз. Купол разрастался, сияя всё резче. Он вводил в оцепенение и первобытный ужас, от которого ратники стали поочерёдно терять сознание, словно зрелые колосья под серпом жнеца. Они падали один за другим в болотную жижу, пока не остался лишь один — волхв Авдей. Наедине с черными силами.

Следом послышался мерзкий шепот. Он эхом отражался от невидимых стен светового капкана так, будто рождался одновременно во всех закоулках и щелях.

— Я ждала тебя... ждала тебя: тебя: тебя. Долго ждала... ждала... ждала. Наконец ты пришел: наконец пришел: пришел: шел. Чтобы обрести себя! — резко оборвалось свистом в ухе, отчего носом пошла кровь.

— Иди же ко мне: иди: иди: иди...
 — Кххх-эрыфф-птхуффх.

Авдей, закатывая зеницы, сплюнул кроваво-коричневую желчь на издыхании, не переставая взывать к языческим богам.

Ибн Фадлан одним из последних упал навзничь рядом с Авдеем. Судорожно ухватившись, сорвал с шеи волхва светоч и ненароком ранил его в грудь дамасским клинком — тем самым, что держал наготове против нечисти. От укола языческий кудесник воспрянул и в последнем усилии пошел наперекор сковавшим тело лучам. Снеся сухожилистым плечом дверь с петель, вломился внутрь. Не оглядывался на демоническую картину — с размаха посохом оглушил старую ведьму, что предстала пред ним. Сияние развеялось. Взяв в обе руки арабский нож, тут же бойко вспорол брюхо чертовке. Оттуда через подол выползла гадина в зеленой слизи. Не добравшись до открытой выгребной ямы пару пядей, издохла под кожаным порушнем дрожащей стопы.

Дабы довершить начатое, за седые локоны потащил бездыханную душегубку к омуту. Туго связав колени злодейки обрывками бечевки, примотал к ногам двухпудовый камень для пущей верности. Уже было собрался отправить ее ко дну, как ведьма извернулась, уставив в лицо искаженную гримасу.

— Не ты меня убиваешь, а я жизнь твою забираю. И служить ты будешь мне, — вцепившись в шею когтями, продолжала она диким свистом. — Шиуууу ууу: фиуууу ууу... И скитаться ты будешь с проклятьем моим до скончания времен. Разум и воля твоя иссякнут, когда младенец подрастет. И суждено вам дело воплотить великое, сакральное. Фиуууу: шиуу:

Вливала свист в уши, отчего вены на висках вспучились и сделались темно-серыми. Изможденный Авдей выронил камень, который соскользнул по обрывистому берегу, увлекая за собой в омут багровый взгляд ведьмы. Канув в воду, тело стремительно пошло ко дну, а потрясенный кудесник увидел, как лицо старухи обрело черты молодой матери, давеча на опушке взывающей о помощи.
Опомнившись, он не мешкая вернулся в дом. На столе в звериных потрохах, освещаемый луной, молчаливо лежал младенец, бледный от холода, с живым осмысленным взором. Это была дочь ведьмы.

Уже было рука со сталью поднялась над беззащитной девочкой, но тут Ибн Фадлан перехватил запястье волхва. Взяв бедняжку на руки и закутав её в кашемировый платок, араб замер, залюбовавшись младенцем. Что-то дрогнуло внутри при виде этого крошечного лица, он тихо произнес:
— Карина, — «Смотрящая вперед», — она не виновата в происках неверных джинов.

Младенец открыла глаза и издала едва уловимый звук, будто последний выдох матери.

Гнев Авдея потух. Зажмурившись, чтоб не пустить наружу скупую слезу, сухощавыми перстами стиснул свое лицо, вожделея сорвать с себя вселившееся зло, но телом уже не владел, осунулся и, обмякнув, навзничь упал.

Языческий жрец еще не знал, но явно чувствовал, что попал в щупальца неведомой силы, поглощающей его разум и волю. И человеческая судьба в нём оборвалась на берегу — отражением в глазах ведьмы. В его тело проник Фатум. В тот день зло обрело новое лицо. Впереди предстояло пройти тысячелетнее воплощение мытарства, предопределяя удел грядущих поколений.
Тяжелая вода сомкнулась с глухим, утробным стоном, который тут же поглотил туман. Не было слышно ни звука — только мертвое чавканье болотных пузырей, поднимающихся со дна. Арабский посол выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как ледяная дрожь отпускает сведенные судорогой плечи. Над кромкой леса занималась бледная, болезненная заря, освещая далекий берег Оки, где еще догорали угли погребального костра Мечегора.

В суматохе сборов все проходили мимо Анума, не обращая на него никакого внимания. Люди глядели сквозь, как глядят сквозь дым, сквозь пыль в луче. Он был незрим для живых людей. Кроме одной. Обреченно шедшая позади всех женщина неописуемой красоты — невеста усопшего воеводы — остановилась. Её взгляд, исполненный скорби, устремился на призрачного мальчика.

И Анум замер. Она смотрела прямо на него. Это было так неожиданно, что на миг он почувствовал себя снова мальчишкой в первородном лесу. Он также видел, что этот взгляд принадлежит женщине, у которой больше нет причины его отводить.

Женщина не просто горевала по Мечегору — она обрекла себя. В ней не осталось ни страха, ни даже желания быть видимой. Она шла последней, потому что ей было всё равно куда. Она была на грани Бытия. Анум узнал в ней то, что знал лучше всего, — собственную рану утраты. Впервые за всю его вечность к нему обратились с вопросом.

— Ты?.. откуда ты? Ты не отсюда, — утвердительно прошептала она.

— Я всегда здесь и везде, — обратился он к ней. — Только меня не видит ничто живое, пока не покидает этот мир. Вы с Мечегором утратили любовь необычайной силы. В тебе нет страха смерти. Я дам тебе силу быть надеждой для тех, кто идёт через тьму. Закрой глаза. Стань тем светом, которого им так не хватает.

Анум положил ей руку на плечо — мягко, как утешают ребёнка. Обсидиан отозвался глухим звоном. Синий отблеск упал ей под веки. Женщина ощутила, как вечный холод пронзил её насквозь, синий свет уже тянулся от амулета к ее сердцу. Душа из тела женщины устремилась в землю тонкой нитью. Ядро безмолвно приняло её в свое лоно и обратным порывом вернуло обратно, изменив ее воплощение навсегда. Теперь в эту выжженную пустоту входила сила, которая должна была стать воплощенной надеждой для всех, кто утратил веру и замер на пороге вечности.

Светало. Небо озарило переливом лучей восходящего солнца. Голуби бархатно ворковали, оседлав резного коня охлупеня на маковке терема. Безмятежно курлыкали журавли. Сидя возле угасающих угольков некогда живого тела, Авдей любовался восходом, представляя, что огонь солнца, как и всех звезд небосклона, — есть искорки великой жизни, дарующие тепло и свет людям.

— Зачем мы созданы, куда ведет наш путь?

Он смотрел на бесконечный небосклон, чувствуя, как внутри разрастается пустота.
---



     Глава 3. Чужой новый год

---

Словно дирижёр, усевшись на ветке подмороженной за ночь рябины, алый птах встречал лесную капель скрипящим посвистом. Солнечный блеск переливался в каждой капле талой воды, вспыхивая мириадами крошечных радуг, будто лес улыбается во сне. Пробуждаясь от студёной зимы, лес преображался проталинами подснежников. Природа наполнялась переливом солнечного блеска. После спячки просыпались ёжики и косолапые мишки, тянулись, принюхивались, пофыркивали.

Ни свет ни заря у границ дубравы и нивы показалась карета на полозьях, с двуглавым орлом на двери. Рядом с извозчиком восседал чужеземного вида вояка. Очертания его были страшно похожи на волхва Авдея, словно отражение спустя пятьсот лет перерождений. Левый глаз скрывала повязка телесного цвета. В отличие от местных мужчин, имел он теперь чисто выбритое лицо. На скулах багровели старые шрамы, что выдавало в нём бывалого рубаку. Древний хранитель тайн исчез — вместо него явился воин, чья душа давно горела в огне полыхающих битв.

Много веков прошло с того момента, когда ведьма на болоте наложила на него проклятие тёмных сил, избрав в нём вместилище тёмного вершителя судеб. Со временем, что прошло с тех пор, он исколесил весь мир в своих происках, из ряда в ряд меняя обличье. За сотни лет охоты он позабыл вкус собственной воли, превратившись в идеальный клинок в разжигании войн на планете. Острый, равнодушный, бесконечно одинокий в своей пустоте. Вечный странник, обречённый веками сталкивать народы, пока само время не обратится в прах. А свист ведьминого отродья подрос — и уже не во сне, а наяву, по его знаку, сгонял к нему со всех краёв охотников за удачей, алчных до чужой крови.

Фатумы вплетают новые нити в полотно судьбы там, где история грозит замереть или пойти в разрез замыслу мироздания. Они выглядывают в людях скрытые возможности, но за свою помощь всегда требуют плату, забирая их души в свои оковы.

Оставляя за собой в липком снегу шлейф глубоких борозд, с глухим стуком повозка уткнулась в огромный придорожный камень. Извозчик, сверившись с картою, толкнул за плечо задремавшего немца и указал на близлежащий дом на окраине поселения.

«И снова я здесь, и опять в новом теле», — подумал Авдей, пряча карту обратно в мешок.

Крыши заимки из осиновой щепы, обогретые лучами утреннего солнца, наполнили выложенную на завалинке утварь талой капелью. Посреди участка стоял здоровенный языческий истукан. Рядом на шесте висело соломенное чучело, обвешанное лентами. Путник зычно окликнул дворовых. Из ворот выбежал диакон Мелентий, попыхивая от усталости бытовых дел.

— Хде хозяйн? — ломаным акцентом спросил рубака.

— Тамача, в бане, — учтиво кланяясь, ответил диакон и сопроводил его до задворков. Воевода Иван Васильевич Хабар-Симский, голый по пояс, вместе с соратником Пантелеймоном волок кадушку, битком набитую снегом.

— Ну-ка, Мелентий, подсоби. А это что за пришлый с тобой?

— До тебя, Иван Васильевич, Тамача ещё цельная карета с гербом во дворе стоит.

— Иван Васильевич Хабар-Симский, смотритель погоста, — представился воевода гостю.

— Иоганн Иордан Бюрен, пушкарь-литейщик из Вестфалии. Фстретчай, хостей дорогикх, чай неспроста к тебе пожаловали, — поприветствовал его фатум с нарочитым немецким акцентом.

— Тезка, стало быть.

Они пожали друг другу руки. На пальце иноземца блеснул перстень. Чёрный. Круглый. Гладкий. Похожий на глаз мифического зверя. Фатум периодически поглядывал на перстень, как смотрят на старого знакомого, к которому давно привык.

— Старинная вещица? — спросил Хабар про перстень.

— Старше меня. Старше всех нас, — усмехнувшись, ответил тот.

— Складно говоришь для иноземца.

— Ходил с вашим братом помором в морях северных. Вот и поднаторел. Отчаянный люд. Gut, gut.

— Со сплавных говоришь. Ну, пойдем в дом, посудачим о делах ратных. Пантелеймон, а ты ещё снега поднатопи.

— Ооо, что за забава, в реке полно же вода? — изумился немецкий пушкарь.

— Э, брат. Талая вода — живая вода, почитай в питьё и в быту омывает чистотой с добром. Сегодня же праздник большой — весеннее равноденствие, масленица. Новое лето начинается, погляди, как перерождается природа. Благо лепо! Эгегей!!! — раскинул руками богатырские плечи Хабар.

— Ja, ja, хорошо. У нас в Европе свой счёт дням. Но не суть. Не один к тебе пожаловал. Надеюсь, радость твоя больше быть.

— Да сказывали, у китайцев до сих пор драконы по небу летают, а мы вот счёт лету по солнцу ведём.

Из приоткрытой дверцы кареты показалась золочёная кика, украшенная жемчугами и драгоценными камнями. Затем из тени появилось и само лицо носительницы, прикрытое прозрачной вуалью. Противовесом вестникам тёмных сил была она — посланница надежды, та самая женщина, которую Анум спас в роковой день погребения Мечегора. Наделённая даром света, она сквозь века несла людям надежду и веру.

— Гой еси, Надежда, ты ли это?! — не веря своим глазам, воскликнул недоумевающий воевода, споткнувшись о полено.

— Благословенного дня, Ваня.

Между их взглядами пронеслась пелена давно минувших событий. Последний раз они встречались около пятнадцати лет назад, в Новгороде Низовской земли.

— Так сколько лет, сколько зим, а ты совсем не изменилась! Эко диво! Какими судьбами, не чаял больше тебя увидеть.

— Да будет тебе, чай не дети... А ты, смотрю, времени не терял. Сединой обзавелся, статю и семьёй крепкой. Ну, радуй яствами гостей, глядишь, и мы тебя чем порадуем.

Разгорячённые былыми воспоминаниями, они прошли по деревянному настилу в избу. Там за широким дубовым столом уже стелили скатерть, заставляя её блюдами. Иоганн приподнял повязку и пристально осмотрелся в полумраке слюдовых окон.

— Что это Бирон глаз-то закутал? — спросил воевода про иноземца, не расслышав его фамилии.

— Иоганн Иордан Бюрен имеет старые привычки с морских походов, — понизив голос, прошептала Надежда. — По поручению ордена гельветов и генуэзской гильдии к нам направлен.

— А, лиходей, стало быть. Евдокия, ну как, светца запали.

— Не суди людей наспех, погляди лучше сюда. Из охваченного турками Царьграда везла образа эти.

Надежда поднесла Хабару древнюю икону, оправленную золотом и каменьями драгоценными. Воевода, с поклоном приняв дар, перекрестился двумя перстами, да в красный угол избы её поставил.

— Прими её и молись. В молитве человек становится звеном божественного света и плоти мирской. И крестик вот надень. Со святой земли. Знаю, наслышана, по канонам живёшь праведным. Честь тебе и хвала.

Осенив себя крестным знамением, воевода благодушно усадил гостей.

— Ну а мы чем богаты, тем и рады. Хлебушек, каков душистый женушка спекла, чуете? Квашеные, солёные овощи с погреба пожалуйте. Блины с мёдом, жёлтая репа сочная пареная, кашица да уха шафранная. Я ведь пасеку завёл, мёд гречишный пробуйте, не вжисть слаще не найдете, чем пчёлки мои собирают. Да. Только тут, дорогая Надежда, обрёл я, видимо, последнее пристанище. Слаще пения местных птиц поутру, пожалуй, ничего и не надобно более сердцу.

— Ох, Иван Васильевич, обабился, видать, ты тут совсем, — отпивая из чарки творёного кваса, Надежда сменила взгляд на укоряющий. — Медами потчуешь, когда вороньё люд честной беззащитный поедает. Я вот тебе ещё грамоту с указом Великого князя московского доставила. Переяславльский-то в темнице почывает за якшанья с татарами, а власть в городе пустует. Доверие тебе он оказывает и наделяет ответом от имени своего. Тебя басурмане Хабаром прозвали за то, что из полона людей православных вывел не счесть. Так, не теряя удали, послужи на благо отечества, да и оно в долгу пред тобой не останется.

Воевода смекнул, что гости не за пряниками пожаловали и разговор предстоит мудрёный.

— Мир наш необъятный меняется, Ваня, раскрывая крылья, словно бабочка у всех на глазах. И если мы не будем стоять во главе этих перемен да открытий, то они нас погубят, сомнут в небытие.
— Между прочим, — вклинился немец, — мой кузен в данный день на землях нового света, что за океаном, тоже занимается вопросом крайней важности.

Из фетровой накидки чужеземец вытащил кисет и, отсыпав щепотку табака, элегантно вдохнул диковинное снадобье. Хорошенько прочихавшись, предложил за компанию воеводе.

— Чур меня! — отмахнулся Симский.

— Гут товар. На восточной Азии и Новом Свете его дымом пускают. Табак — гут товар. Так вот, кузен мой старший воплощает замысел о внедрении иных рас в... — наигранно немец на секунду замешкался, подбирая нужное слово: — «Гезельшафт».

— В общество, тобишь, по-нашему, — поправила Надежда.

— Йа, йа. Особь чёрная словно дёготь, красные, жёлтые, всех мастей бок о бок в труду, как в плавильном котле... и получить новый человек вместо пушек.

— Лиходей, — развёл руками хозяин дома, ничего не понимая из сказанного.

— Земли неслыханные открываются сейчас на западе. Ну а мы с востока, по надобности Господа, государством окрепнувшим, да верой праведной соплотим леса, горы и степи бескрайние в едину державу — Великую.

В колыбели раздался детский плач.

— Евдокия! Ну-ка живо сходи с дитем соседей проведай.

Жена покорно последовала его указу. Дождавшись уединения, сумрачным тоном воевода и гости продолжили разговор. Надежда отодвинула блюдо с кашей, всем видом показывая своё отвращение к его сытому, мирному существованию.

— Толкуешь мне вот, что человек есть свет божий. Так ведь и люди, и животина, и лядина — всё одним законом жизни пребывают. Стало быть, не в этом суть, коли у меча стального, почитай, плоть тверже всех будет? Устал я от этого так, что душа наизнанку выворачивается.

— Так-то оно так, не ершись. Что есть меч — кусок железа. А верой и молитвой человек свет божий крепит и ангельски одухотворяет. В этой борьбе растём и развиваемся созвучно души и телу. В разладе же обретём дикий вид. Такое поприще избрал своим детям — с безымянной, бесславной судьбой? Люди без желания познать себя, глубину своей души — звери. Ты посмотри кругом! Человек человеку — волк. Идёт борьба. Да не просто борьба, а грызня на смерть. И наше дело — воевать её, вращая жернова мира во имя Господа.

— «Вольдемар Красно Солнышко» великий подвиг совершал, сплотив разрозненный лесной народ единой верой! — вторил ей немец.

— Вера Русская — не в словах, а в деле. Собирать народы и земли воедино, как собирает их свет. Знаешь ли ты, что значит — быть русским? — она выдержала паузу. — Анхелиофорус. Так назвали эту миссию в Византии. Анхелио — весть. Форус — несущий. Быть русским — значит быть вестником Единосущного. По-нашему.

Немного переведя дух, Надежда продолжила.

— Под Адрианополем склады забиты ядрами до верху по нашу честь, — Надежда бросила короткий взгляд на немца.
— Крымчане с оттоманами собираются идти Московию жечь. Неизбежно грядёт великая битва. «Ragnarok», — бросил свое слово тёмный фатум. — Битва Богов.

— А ты сам-то веришь словам своим? — усомнился Хабар.

— Верю только в то, что можно сохранить, накопить и что приносит пользу. Например, как мои пушки.

Заполнив из мошны опустошённую чарку кваса рубленым серебром, продолжил немец.

— Нам нужна твойа помосчь.

— Купить хотите, стало быть? Так ведь беден не тот, у кого мало, а кому мало. Я вот живу в достатке, радуюсь тому, что есть.

На взводе Хабар отломил горбушку хлеба, задев солонку. Чёрная соль посыпалась по столу.

— Твой покой куплен ценой крови тех, кто сейчас верой служит Великому князю. Прячешься здесь, Ваня, но война уже дышит тебе в спину. Если ты не возьмёшь меч снова, придут супостаты и заберут внука твоего прямо из колыбели. И будет он янычаром-Иваном, не помнящим родства. И то если посчастливится остаться в живых. Не сомневайся, так и будет.

За бревенчатой стеной нестерпимо замычала корова — всё её существо просило избавить налитое вымя от сладкой, тягучей боли.

— Ну так государю службу вести будешь или поклон басурманам предпочтешь? А может, вон Перуну всё? Понаставили столбов да идолов, тьфу. Всюду распри да межусобица. Вера общая, единая нам дадена, чтобы дух наш укрепить и в целое собраться. Не иначе так и норовят нас смять вороги. Только от Орды продых получили.

— Все самые кровавые начинания затеваются под святыми полотнами, как же, знаем. Увольте, сыты сполна.

— А ты как хотел, Иван Васильевич?! Безмятежность закрывает путь к свободе. Надо не уставать мечтать. Мечтать и бороться за воплощение. В этом наше предназначение. От кого тут прячешься во лесном краю, глуши захотелось? А я тебе скажу: от себя бежишь. О государственных делах совсем позабыл. Налетит вороньё, всё пожгут и до тутошних доберутся, не сумлевайся. То идолопоклонничество тебя задурманило. Ишь, развели.

Там за океаном дикий абориген тоже бубны бьёт вокруг идолов, но участь его — быть рабом. Решай сам: быть хозяином своей земли или дудки дуть. Это есть политикос, — равнодушно добавил Бюрен.

— Ну да будет, будет наговаривать. Про сенокос грядущий разговоры слыхал, а политикос ваш не надобен. У нас в лесу грибы с глазами, шишками макушки чешем. Не таких страшилок слыхивали. Радость у меня ведь, давеча внук родился. Пейте, ешьте, сейчас гулять пойдем. У реки народ, поди, уж новое лето празднует. Как-никак солнце светит. Живы будем — не помрём. Лето вон какое задалось, того гляди на днях реку растопит.

Утомившись от затянувшейся беседы, немец решил оставить старых знакомых наедине. Покинул избу и направился к кузнице.

За мутным слюдяным окошком медленно, с тихим, едва уловимым звоном, таял снег. В кузнице же было жарко, пахло раскалённым металлом, окалиной и древней, вековой гарью. За окном гуляла толпа — начались кулачные бои: звонкие удары плоти о плоть, крики одобрения и хмельной смех. Но в самом сердце кузницы, у пышущего горна, царила абсолютная, физически ощутимая тишина. Открывшаяся дверь уронила на наковальню тень. Анум стоял у печи. Он был недвижим, как изваяние. На его груди, на простой бечеве, висел окаменелый наконечник стрелы, прожигающий своим видом вошедшего фатума насквозь. В его глазах тлел синий свет первобытного льда.

— Авдей-фатум, ты снова здесь, в другом обличии. Прячешься за спинами смертных.

Голос Анума был ровен и глубок, как течение вечной реки. Он узнал в перстне фатума окаменевший тысячи лет назад глаз амфициона.

— А... Свидетель. Недобиток. Не вздумай вмешиваться. Таково правило мира. Наблюдай. Скоро тут будет очень... жарко. Ну, не для всех, конечно.

Фатум злорадно усмехнулся. Анум ничего не ответил. Он просто смотрел на него с ледяным спокойствием вечности. Он знал, что придёт день, когда увиденного будет достаточно, чтобы изменить этот мир. Фатум оглядел кузницу с видом хозяина положения. Он небрежно выложил чертежи пушек на закопчённый верстак и резко развернулся к выходу. Но в последний момент замер. Его взгляд упал на амулет Анума.

— Я помню этот наконечник. Он до сих пор иногда снится мне. Не дает дышать по ночам. Не люблю свидетелей. Глаза б мои тебя не видели.

Анум медленно, без единого звука, снял талисман с шеи и положил его на наковальню рядом с чертежами будущих орудий. Наконечник коснулся металла, испуская тревожное, пульсирующее синее сияние. Поправив повязку на глазу, Бюрен посмотрел на него с холодной яростью и резко выбросил руку вперёд, чтобы схватить артефакт. Но его ладонь словно прикипела к раскалённой наковальне. Он не мог её оторвать. Воздух в кузнице сгустился и загудел от невыносимого жара. Послышался низкий, утробный гул Ядра мира. Перстень с чёрным камнем на его пальце разгорелся, пульсируя красным, словно глаз древнего монстра Амфициона. Фатум зарычал от бессилия. Ему пришлось просто выдернуть ладонь, оставив на наковальне свой перстень. Два древних предмета-артефакта остались лежать рядом.

— Значит, время ещё не пришло... — прошипел Бюрен сквозь стиснутые зубы.

Кузница наполнилась купольным красным свечением и оглушительным свистом: «Фиуууу-шиииууу». Фатум резко развернулся и второпях вышел, оставив за своей спиной лишь запах серы и раскалённого металла. Анум понимал, что соединить эти силы не дано и ему. Из двух артефактов он принял лишь свой — снова повесил на бечеву оплавленный обсидиан. Амулет тихо погас у него на груди, как угасает вернувшаяся в гнездо искра. Два свечения разошлись разными путями, в надежде на то, что найдутся души с неподдельной искрой жизни — те, что смогут связать воедино обе стихии и спасти мир от надвигающейся тьмы. Красный перстень, как невзнузданное око Зверя, остался лежать на остывающей наковальне.

С уходом немца Надежда дождалась уединения. Её тон стал потугим.

— Мил человек, да услышь ты меня. Не можно, чтоб веси в княжестве не почитали до сих пор заповеди христианские, кресту не кланялись, за веру не сражались. Что ж никак порядок не наведешь? В голове своей порядок, Ваня. Покуда идолопоклонничество не искореним во всех пределах, не будет государственности.

В сердцах Надежда хлопнула по столу. От её решительного взгляда у бесстрашного воеводы прошёл озноб по спине.

— Так люди по совести живут, трудолюбивые, мирные, жеребцов удалых дружине растят. Вот сидит в них, по вашему разумению, червоточина. Как ни хлопотали — и часовню срубили им, не ходют, хоть бы что делай. Ну не приемлют!

— Слабо хлопотали, видать. Диакон местный, погляжу, мирскими делами больше загружен. Негодование Надежды обернулось осязаемой копотью, заполыхавшими лучинами на кованых подставках. Изба наполнилась угаром тревоги. Цель, ради которой менялась судьба поколений, не знала отказа. Отведённые слова иссякли, чтобы дух воеводы запечатать в балакирь непоколебимости, Надежда уготовила крайний довод для полного разорения его сомнений. И выкорчевать непокорность предстояло через боль.

— Прощаться тебе пора с кукушками местными, а люду — с истуканами. Зело луки гордыни засеяно, надобно пашенку перепахать.

Подойдя к Симскому, положила пред ним пергамен.

— Читай указ Великокняжеский. Читай внимательно. Видишь, как выходит по сему, — голова твоя на кону, Ваня. О семье, о детях думай! Идём Перуна провожать в последнее лето.

— Изменилась ты, Надежда. Не узнать мне тебя теперь. Совсем не узнать. Не ведаешь, чем обернуться может всё. Народец-то местный, ах...

— В общем, спасибо за хлеб-соль. Пора и честь знать гостям незваным со двора. Только надо всё-таки дело начатое, богоугодное до конца довести. Потому как выбором особым ты, любезный мой Иван Васильевич, не обладаешь. По пути к тебе всё думала, сколько может хорошего случиться из нашего разговора, сколько событий славных сотворим сообща. Не разумел слов моих?!

Хабар молчал долго. Он смотрел на детскую колыбель в углу у печи. Смотрел в глаза Надежды и видел там непреклонную волю, что когда-то его и покорила в осаждённом Нижнем Новгороде и спасла жизнь.

— Ваня, я знаю тебя лучше других. Ты бежал отсюда от крови и грязи власти. Но в этой глуши ты не обретешь покоя.

— А я нашёл его здесь. С этими людьми. С их тишиной.

— Ты не покой нашел. Ты просто спрятался. А теперь война пришла за тобой сюда. Князь наделяет тебя властью над этим краем не для того, чтобы ты слушал пение птиц. Война уже стучит в ворота, Ваня. Медлить — значит потерять всё.

Она подошла к нему вплотную. Надежде удавалось разжечь в нём искру прежнего воина, зная, что Симский не возьмёт воеводский шестопер ради князя Василия. Прежде всего ему надо доказать самому себе, что он всё ещё славный воин Хабар, а не пасечник Иван.

— Ты — щит этих людей. А нам нужен символ, который сплотит народ вокруг себя. Враг готовит мятежи и бунты по округам, взрыхляя почву родноверия и сея раздор. Прими это решение сам, Ваня. Спасти их от участи от меча басурманского, что уже точат по их головы. Склони их к кресту миром.

— Ладно... будь по-твоему.

Воевода переступил высокий порог крыльца, но чужеземный литейщик исчез из виду. Только со стороны околицы тянуло холодом и доносился глухой, мерный лязг стали — а позади, в тени кареты, ведьмина дочь со смоляными косами тонким присвистом «Шиууу» созывала наёмников, словно псов на свист хозяина. Бюрен без спешки уже собирал их за крайними плетнями и выстраивал, готовя пустить для дела.

В груди Хабара ворохнулось глухое, тяжёлое беспокойство. Ему необходимо было разыскать иноземца прямо сейчас, обменяться хотя бы парой честных слов по совести — не ради приказа князя, а просто заглянуть ему в глаза, пока дело окончательно не дошло до крови у речной кромки. Он молча направился к кузнице, высматривая за стенами двора чужой силуэт.

Внутри было пусто. Угли в горне дотлевали, оседая сизым пеплом, широкая наковальня дышала накопленным жаром, остывая посреди земляного пола. На ней, среди потемневшего от окалины металла, лежал чёрный перстень. А на закопчённом верстаке всё ещё белели оставленные пушкарём плотные листы чертежей. Хабар подошёл, наклонился через пышущий жар и поднял перстень за холодный ободок. Перчатку воевода снять забыл, но металл под тканью показался ему странно живым — он тонко, едва уловимо звенел в пальцах, отзываясь на тепло хозяйской ладони. «Потерял, стало быть», — подумал Хабар, пряча находку за пазуху, поближе к нательному кресту. «Возвратим при встрече. Такая вещь не должна валяться в золе».

Он свернул чужие чертежи в тугую трубку и вышел на свет, покачивая головой от недоумения — куда так бесследно мог истаять человек.

Пока воевода ходил к кузнице, за изгородью палисада, где талая вода ручьями стекала к подтаявшему сугробу, Анум ожидал Надежду. Под старым дубом — недвижимый, темноволосый, с амулетом на потемневшей бечеве у сердца. Она помнила его сквозь толщу прожитых лет: тот самый отрок, что в час огнища Мечегора коснулся её лба холодными пальцами и удержал душу на пороге небытия, вернув к новому воплощению.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — ровным, как течение реки подо льдом, голосом произнёс он.
— Знаю, — тихо ответила Надежда. — Твоя тропа не пересекается с нашими без нужды.

Анум медленно снял с шеи обсидиановый наконечник — оплавленный, чёрный, с тлеющей в самой толще синевой — и бережно опустил его на раскрытую ладонь. Камень обжигал мертвенным холодом, казался неподъёмным, но едва пальцы Надежды сомкнулись на камне, древний обсидиан дрогнул, отозвался признательным живым теплом.

— Возьми. Носи его на себе, пока не встретишь Избранную душу, способную спасти этот истерзанный мир. Храни его как талисман сквозь века. Когда узнаешь его, время само расступится перед вами. Пока же — просто храни. И верь.

Надежда приняла камень. Синий свет ударил изнутри обсидиана, прошивая ей пальцы насквозь незримыми иглами света. На одно короткое мгновение ей показалось, что она снова стоит у погребального костра Мечегора. Она прижала его к нательному кресту.

— Я узнаю.

Когда Хабар вернулся от кузницы, в палисаднике уже никого не было. Лишь старый дуб ронял капли в почерневший снег, да в стылом воздухе таяла едва уловимая прохлада — последнее напоминание о небесном присутствии.

Встретившись у крыльца, Хабар и Надежда вышли за тын, где встретили Бюрена. На ходу воевода вынул из-за пазухи перстень и протянул его немцу:

— Потерял ты. Вот, в кузне нашёл.

Бюрен не шелохнулся, ибо не мог принять его из рук живого человека, с горящей душой. Он медленно перевёл взгляд с камня на лицо воеводы и усмехнулся одним углом рта — той самой холодной усмешкой фатума, что снимала с людей волю, как зимнюю шапку.

— Оставь себе. Не моя это больше утрата. А тебе — в знак будущих побед. Носи, воевода, и помни: каждая победа имеет свою цену.

Перстень остался лежать на широкой ладони Хабара. Чёрный камень тлел красным тускло, исподволь, точно угасающий закат или сургучная печать, которую только что намертво поставили на судьбу, а не на подорожную грамоту. Воевода крепко стиснул кулак, чувствуя сквозь кожу тонкий костяной звон металла, ещё не ведая, что принял на ладонь не украшение, а зачарованную цепь своей грядущей войны.

Из-за ограды по сигналу появился строй наёмных солдат, что сопровождали их повозку позади. Двор быстро заполнился парой десятков ратников с тюфяками и пищалями. Дирижируя палашом, Иоганн выстроил их в ряды, обойдя и проверив оснастку каждого. На склоне у берега реки в это время безмятежно продолжал гулять народ. Масленичные блины, скоморохи. Детвора свистела на дудочках, играя в горелки. Мужики, засучив рукава, соревнуясь, подымали пудовые болванки, да тянули канат. Женщины запевали частушки.

Выстрел в небо из пищали свинцовым жеребцом разорвал воздух. Ликующая детвора с ребяческим любопытством, побросав былые забавы, устремилась к хмурым ратникам. Но воевода разогнал их прочь глухими хлопками ладоней. Посупив брови, сделал шаг, будто к краю обрыва. Широко набрав грудью свежеповатый воздух, обратился Хабар к односельчанам.

— Честной люд, слухай меня сюда!

Всеобщий изумлённый взгляд заставил глашатая несколько замешкать.

— С праздником тебя, дорогой Иван Васильевич, — послышалось из толпы.

— И вас с праздником, люди добрые. Я... я ваш воевода, клялся защищать вас. Но грядут перемены, которые не одолеть мечом, — он поперхнулся, уткнувшись носом в мозолистую ладонь, не в силах откашляться.

Определив заминку, бойкий Иоганн потеснил его, сделав шаг вперёд.

— Люди Русские! Я посланник великого князя Владимирского и Московского, государя всей Руси Василия Третьего Иоанновича, повелеваю вам от имени его немедля принять веру христианскую и покланяться кресту православному. У вас теперь будет новый Gott! Вернее, Бог по-вашему. Отныне возрадуйтесь рождеству Христову. А ваши идолы и чучела для жертвоприношений есть анахронизм.

Приспешник вышел перед строем вояк к народу, держа поднятым в обеих руках громоздкий крест с вырезанным изображением Исуса.

— Чего это чудак лопочет? — раздалось шепотом в толпе.

Хабар подозвал к себе жену и, немедля собрав детей, указал спешить обратно в дом. Затем, скомкав в руках шапку, перекрестившись двумя пальцами, поцеловал крест и по склону пошел к оторопевшему народу.

— Иван Васильевич, не понять нам, зачем это лобызать мужичка распятого с неведомых земель надобно да раболепствовать.

— Поганых басурман на Трубеже и Воже кордоном гнали испокон веков, а тут, стало быть, за зря всё.

— Шоб ты понимал, Пантелей, в делах государственных, ну шоб ты понимал.

— Без меча, за серебро да злато холопами нарекают. Зашеймное ярмо раба ещё носить просют. Крестьянами закрепостить в невольницу, стало быть, ишь ты! Эко диво смерду. Чур, меня.

— Ну, знаешь, брат! — не сдержавшись, Хабар отвесил увесистую оплеуху по шее за чрезмерное судачество. — На нас со всех сторон окаянные вороги так и прут, только в единстве наша сила и спасение!...

Негодуя, дружные мужики, навалившись, разминать повалили воеводу на сырую землю. Из задних рядов в строй ратников полетело полено. Один из буянивших ухватил бердыш— вырвал из рук ближнего ратника. Расторопно подоспевший Иордан размашистым движением палаша отогнал буйствующих.

— Довольно! Быть по сему, раз так. Окропим чрево отчизны кровью своевольных сынов, — прошипел Бюрен.

Немец принял молчание Хабара за согласие с дальнейшим планом. Получив отмашку, ратники бердышами согнали мятежную толпу с обрывистого берега на речную гладь. Над головами прогремел раскатистый свист залпа пищалей. Сгрудившись, мужики настроились на крайний исход. Дети мигом разбежались кто куда. Жёны и матери на берегу подняли плач навзрыд. От скопления подогретый весенний лёд дал трещину и по пояс погрузил стоявших в ледяную воду.

— Из реки выйдет только тот, кто присягнет Великому князю Московскому и поклонится кресту, веру праведную примет, — донесла во всеуслышание Надежда.

— Или до заката не околеет, пущай живет, — побрякивая струной на оброненном празднующими гудке, милосердно добавил Хабар.

Основная часть мужиков вышла из воды, склонив головы. Но оставались и те, кто непоколобимо стоял в воде.

— А ты сам-то чьих будешь теперь, чему веруешь?

— Верить можете хоть в полено резное, — воевода с досадой выбросил в сторону музыкальный инструмент и подошёл к Надежде. — Не освоить нам просторы с подобным нравом людским.

— В Европе святая инквизиция так не церемонится, — холодно бросил Бюрен.

— Будем укрощать! — поднял голос Хабар. — Склоните головы! Склоните головы перед крестом, чтобы сохранить... Это не вера! Это жизнь ваша!

Он говорил долго и горячо, пытаясь донести свои чаяния. Его силы и слова иссякли. Студёная вода уже обжигала понурые молчаливые тела упрямцев. Тишину разорвал детский плач. Жена Пантелеймона стояла на берегу с грудным ребёнком. Пронзительный и беспомощный детский плач разносился над замёрзшей рекой. Она видела всё. Видела, как её муж с товарищами замерзают в тёмной воде за свою веру предков. Пантелеймон не мог выдержать этого и отвернулся от берега. Женщина смотрела на мужа. Она видела его спину, его окаменевшие плечи. С пугающе ясным взглядом приняла своё последнее жертвенное решение. Она шагнула к самому краю берега.

— Пантелеюшка! — женщина с грудным младенцем в руках бросилась к утопающему мужу.

— Куда ты, дурёха! — воевода попытался остановить её, в последний момент выхватил у неё на берегу ребёнка.

— Иван Васильевич! Спаси его! Спаси хотя бы его!

Она не бросила ребёнка в пустоту. Она протянула его воеводе через пропасть между жизнью и смертью как последнюю надежду и нерушимый залог продолжения рода. Хабар принял свёрток дрожащими руками. Младенец, почувствовав тепло его огромных ладоней, затих. А женщина вместе с суженым и другими верными родноверию сынами, обмороженными стуженой водой, не изменив своим убеждениям, а может, и по злобе несносной, так и останутся в русле реки до полного изнеможения. Воевода, держа в руках безропотного младенца, проронил скупую слезу. Не сдержавшись, диакон местный Мелентий спустился по склону в ледяную реку на коленях, минуя господ, и, истязая себя неистовой молитвой, завопил басом в небеса.

— Го-о-о-осподи, помоги!...
— ... Выстоять до поры!...
— ... До зари, до времени!...
— ... Не роняя темени! ... До-о по-о-оры... до-о за-а-ари....

Лицо Надежды окаменело — не могла она торжествовать в этот миг. Эта расплата далась ей не лёгкой рукой, и только ребёнок на руках Хабара ещё держал её на этой стороне.

— Полно причитать, быть по сему. Пускай талая вода души языческие омовит, да от несогласия очистит. А крест каждому мученику уже уготован на небесах. Ты, Иван Васильевич, не тужи: сплотившись, убережем многие тысячи душ. Народит земля ещё детей сполна — покорных и сговорчивых. А это олицетворение плоти, — она указала на младенца в руках воеводы. Надежда смотрела на ребёнка и видела в нём величие рода будущей империи. Под её взглядом младенец слепо водил головой из стороны в сторону, раздирая рот в беззвучном крике, и жалобным движением губ искал материнскую грудь. — Спас ему жизнь сегодня. Уберёг от воды и от отчаяния отца. В свою честь Хабаром нареки. На таких детях и будет зиждиться наша сила. Служба великая твоему роду уготована. Настало время укрепиться. Отчизну отстоять и на земли восточные позариться с оружием превосходящим. Порежем бубны, да сердцами, наполненными перезвоном колокольным, силу возвеличим на долгие столетия. Там, где солнце в путь восходит, колыбель человеческая своё пристанище в перерождение обретёт. Не тужи, воевода: Хабаров сын ещё твоим именем новые земли назовет. Благословляю тебя во имя Отца и Сына. Амен.

Сумерки сгущались, наливаясь тяжёлой синевой. На противоположном берегу грустная лань застыла чёрным изваянием среди голых ветвей ракиты. Она смотрела, как в подступающей мгле догорало соломенное чучело Масленицы. За её плечами огонь лениво облизывал почерневшие остатки языческих идолов, отбрасывая на берег багровые переливы древних истуканов. Почерневшие глаза языческих Богов, казалось, следили за тем, как догорает их собственное прошлое.

Здесь, у кромки берега, лёд тяжело вздохнул и тронулся. Бурное течение устремилось вперёд, яростно пробивая себе путь сквозь торосы, выворачивая со дна камни и коряги. Это был неумолимый ход времени. Лёд ломался ради того, чтобы дать дорогу воде. Плоть ломалась ради того, чтобы пробудить Дух Державы. Всё это было лишь мутной, кровавой взвесью, которую несла река истории, чтобы отлить из неё гранит новой Империи.

Лань на том берегу медленно опустила увенчанную рогами голову. Её влажные глаза видели то, что скрыто от смертных за пеленой дыма. За догорающим огнем лань видела неумолимый ход времени — и знала: жизнь обязана ему возможностью перерождаться. Вновь и вновь. Весна — не просто смена сезонов, а закон перерождения вселенной. Увы, она приходит не для всех. Чтобы создать новое, прежнее должно освободить путь. Замысел не равен для всех.

 Подводя итог этому страшному дню, порыв сырого ветра сорвал с горящего столба последнюю ленту. Яркий лоскут ткани взметнулся в небо отчаянной птицей и канул в холодную пустоту наступающей ночи.

Глава 4. Трофеи разграбленной империи


Небо, еще недавно затянутое свинцовой пеленой, содрогнулось, уступая просторы закипающей синеве. Две конные лавины схлестнулись в яростной круговерти. Грохот пушечной канонады, подобный пробудившемуся вулкану, обрушился на землю. Над полем брани сплетались в страшном танце два купола света. Холодный, как зимняя ночь, сапфирово-синий. И наседающий, словно свежая рана, багряный. Их слияние полыхало в небесах призрачным триколором, прошитым свистом пуль и демоническим «фиууу-шиууу».

И этот хрупкий символ единства некогда огромной державы тут же смывался ураганным ветром. Кровопролитная борьба человека за равноправие заливала небосклон единым алым полотнищем заката империи.

По этому усеянному телами полю шел Анум. Его силуэт, окутанный скорбью, ступал по истерзанной земле, не замечая новых разрывов снарядов, которые ложились вокруг с равнодушной точностью. Ввысь от каждого павшего тела тянулась тоненькая, едва уловимая светящаяся нить. Искра души, последняя вспышка угасшего сознания. Принимая в себя эти эфемерные потоки на алтарь мироздания, он оставался безмолвным проводником.

В эти дни поток был велик. Слишком много жизни устремилось в единый эпицентр бытия. Ядро мутнело рокотом переполненного чрева, подобным вращению жерновов. Переполняясь людским горем, оно давило на плечи Анума, отчего он выглядел подавленным и бесконечно уставшим под этим непосильным грузом.

В тот день каждый понял: война — это то темное, что исторгается из недр человеческой души, когда люди перестают видеть в ближнем свое отражение — как части единого мира. И истинный ужас наступает в тот миг, когда это безликое чудовище начнет пожирать свет быстрее, чем способна его засеять на вспаханном сталью и страданиями поле новая Жизнь.


В санитарном вагоне военного поезда на верхних нарах лежал мужчина средних лет. Он очнулся от растекающейся по всему телу несносной боли, возникшей от подталкивания в кровоточащее плечо. Через треснувшие стекла очков пред ним стоял лохматый мужик — под потолок, совершенно дикого вида со всклоченной бородой и повязкой, перекрывающей один глаз. Раненый ничего не смог сказать в ответ, кроме стона сквозь обветренные на морозе губы. Последнее, что помнил: огненный град артиллерийского обстрела на станции, где он работал телеграфистом. Сколько времени провел в бреду, контуженый мог только догадываться. Пронизанный осколками, он не имел даже сил поправить скомкавшуюся простыню, что впивалась в чресла.
 «Свет! Я вижу свет. Живой.»
— Мил человек, не сочти за наглость, смотрю книженция у тебя схоронена, только не подумай, что, мол, лазил где или особливо дел имею до чужих вещей. Да вот только мочи нет — как курнуть охота, а ты на бумажку богат. Выручи по-товарищески. Тьфу нахватался, а вообще скоро все будем товарищи. Вобшем не сочти за наглость угости страничкой, махорочку завернуть. Ну, а ежели испить принести или кого позвать, обращайся. Сказать не можешь — моргни.
Ответом повторно донеслись стоны. В глазах прояснялись рефлексы на тусклый свет.
 «Господи, дай сил выбраться, дай мне сил выжить, увидеть сына. Юрка, сынок. Где ты сейчас, голодный поди? Не суждено мне больше увидеть тебя.»
Слова метались в раскаленном сознании телеграфиста. В проясняющемся разуме он еще парил на воображаемом облаке. Прочь из серого вагона — в родную обитель, к образам встречающей его жены и сына.

— Болит? Боль — это нормально, — продолжал лохматый. — Ежели болит, значит еще живой. Важно чувствовать себя. Пусть хоть так. Человек постоянно должен ощущать боль. Она нитью соединяет душу с телом. И чем сильнее душа удаляется от человека, тем звонче та напоминает о себе.

Помнится, еще отец мой сказывал: «Боль живет как домашний зверек и рвется наружу, ежели ее обидеть. Когда она уйдет насовсем, очаг остынет безвозвратно». Смекаешь, о чем это я? И я про то ж. Ага, а уж что-то на тумаки мастак был. Ох, и любил кулаки почесать о чужой загривок в батальях. Терпеть его не мог, да сам весь в него уродился. Потому, говорю, и детей не имею, сопли вытирай, да переживай, чтоб не подстрелили раньше тебя, по нынешнему времени-то. Вот только отстреливаться — это уже не мое. Не ровен час, кишки по ветру раскидает, как же тогда пищу принимать? Ты вон лежишь решетом, израненный. Того гляди будешь пить да душу на пол изольешь.
Телеграфист несносной болью ощущал, как целостность души и тела тает потоком отведенного времени из осколочных ран прямо на деревянный настил.
— А я поесть хлеба шибко люблю. Хлеб всему голова, слыхал? Потому, наверно, я и вумный такой. Чего я на войне забыл, да и было б што делить ради. Неее, я в правителях не нуждаюсь, пущай они во мне нуждаются. Ежели плотничать — это мы в раз, а чужую шкуру делить давай без меня.

Откусив ломоть ржаной буханки, не церемонясь, вытащил из-под подушки раненого библию и, даже не обращая внимания на обложку, выдернул из середины с десяток листов. Раненый сосед посмотрел на него, похлопывая ноздрями. Мочи, чтобы произнести даже малейшее слово, по-прежнему не было. Все возмущение он высказал, отведя взгляд в потолок.

— Про запас возьму, дорога дальняя. А ты чего это отвернулся? Не смотри, что сухой да сутулый, я не трушу. Меня к службе непригодным признали, херней, говорят маюсь. Как же это... hernia по-докторски. Грыжа на спине, стало быть. Ну, ты должон знать. По осени переправу мостили для отхода одной генеральской особы из белой гвардии. Да так поднатужился с бревнышками-то, что силушки мои иссякли на корню. Зато жизнь ему тогда спасли. Ага, к награде боевой представили. Правда, лист потом куда-то с подвигом утеряли. Чего смотришь, не веришь? Да меня по его личной просьбе к врачам водили, какими-то лучами светить. Говорят, снимок тебя самого сделаем словно изнутри. Понимаешь? Это не балясы точить, во, кудесники до чего умудрились.

Довольный, отсыпал в лист самосада и в предвкушении дымного угара ровным слоем смазал край бумаги слюной с хлебными крошками изо рта.

— Притель, дэж заполить, притель дэж заполить, — сиплым голосом послышалось с нижних нар.

Выпячивая губы в стороны самокрутки, с ампутированными кистями обоих рук взывал искалеченный чех. Но хозяин табака не обращал внимания на легионера, продолжая рассказ, словно ни в чем не бывало. В каждом живет глухая вера в собственную исключительность. И понимание этого воротило поросший сединой мужицкий нос от несовместимого с личной прекрасностью.

— Ага, трубками послухали, наговорили-то вдовес, значит — водку не пей, мясо жирное не ешь, че-то там еще лопотали, лопотали про паслёновые... Да я хоть мышьяку пойду выпью, как осточертело рожи их кривые смотреть. Ренцепт мне вручили, да невдомёк, что с грамотой не в ладу. Нате, мол, ступай. Ага, уроды! Люди красоту и здоровье теряют вместе с порядком в голове, думают не пойми о чем. Ты вот мне скажи, гляжу, книжки всякие читаешь. Больной может другого сделать здоровым, ежели сам косой да дышит на раз, а? А второй-то с тех лекарей, чё горбатей меня, денег просил опосля. Ну дал я ему, денег-то...

Сплюнув остатки махорки, лохматый мужичок почесал мосол на кулаке.

— В зиндан упекли на трое суток, позабыв про геройство мое. Вот если с дюжину врагов передушил саморучно, тогда бы ни одна скотина сволочью меня не нарекла, кроме меня самого, ежели по совести-то.

— Притель, дэж запалить! — всё надеялся добыть затяжку чех.

Но лохматый будто не слышал его, и, смакуя полноту забитой штакетки, донимал умирающего телеграфиста.

— А чего грустный такой, что помирать придется не там, где уродился, вдали от дома? Так ты не один такой. Схоронят. Кругом места много. Дорога всех приведет куда надо, скоро поедем. Смотри-ка, немчура все балакает на своем, не уймется. Всегда диву давался, как они своих-то ловко понимают.
Если бы жизнь наша была всего лишь скорлупой в иной, более светлый мир, незамедлительно прервал бы ее телеграфист, лишь бы избавиться от опостылевшего пройдохи.
«Лучше замереть на последнем издыхании, но не слышать более твоей околесицы на предсмертном одре. Просто замолчи. Умоляю. Вот бы снарядом разнесло в щепы вагон, да разорвало в клочья этого несносного бородача. Как же ты мне опостылел. Жаль, что не могу сказать это вслух. Как жаль. А так хоть увижу напоследок ночное звездное небо. Пожалуй, не придумать лучшей забавы, чем на пороге в бесконечность считать звезды. Господи, прекрати несносную боль, что так беспощадно терзает под вуалью смерти мое растрёпанное тело. Отче наш вседержитель, все мы дети твои ведь, все мы одна семья... Что с нами происходит, отчего так люто беспощадны к себе и окружающим?»

Удавка смерти, крадучись все ближе, испепеляя горло, словно жерлом выплеснула еле уловимый хрип задыхающегося тела: «Жить, я хочу жить!»
— А? Бумага сладкая у тебя, говорю, плотная, вишь как много понаписано на ней. Пожалуй, всю заберу, человек ты добрый. Давеча собрание стихоплета скурил, дай бог памяти юроду, сказывали же... Мяковского. Так там страницы полупустые, буковы раскиданы, как ладошки у немчуры, одна сверху, друга снизу. Кислит. Ага, выменял у художника по лету. Твоя бумажка получше будет, надолго хватит. Спасибо, мил человек, пойду сестричку свою отыщу. Она с крестом красным на фартуке ошивается. Поди видал. Да, времена настали, ужо и ленивый крест с себя норовит сорвать. Я так вон не брезгую, на кажной коробченке его гвоздем мастачу. Хорошо вон, вишь, все при делах, устроили гробовщиком при санитарном поезде. Плотничать я люблю. И ты этого, что помирать пора, не жалей. Все там будут. Ну, я пошел, а то дел невпроворот.

— Притель, дэж заполить!...

В середине декабря 1918 года командующий войсками Антанты на территории России французский генерал Морис Жанен прибыл в Омск. На соседних с санитарным вагоном путях его радушно встретил начальник английской военной миссии генерал Альфред Нокс, который давно грезит покинуть эти объятые гражданской войной края по завершении поставленной свыше цели.

— Ну наконец-то, Морис. Заждались. Позабыл, наверное, русские морозы?

Жанен протянул плотный конверт. Пальцы генерала Нокса сомкнулись на нём мёртвой хваткой. Взгляд француза привлек черный перстень на руке англичанина. Оправа казалась тьмой сибирской ночи. Грани багрового камня впитали тусклый свет лампы и пролились густым бликом на сукно мундира.

— И я рад снова видеть тебя, Альфред. Да, погода здесь вносит свои коррективы.

Француз болезненно поморщился, растирая озябшие кисти:

— Признаться, не скучал по здешним местам, не Биарриц. Но что-то в них есть... Бесконечность. Она манит за горизонт. Кстати, как твой друг Колчак? Генерал Мороз не обделил его вниманием?

Нокс спрятал конверт глубоко во внутренний карман:

— Слухи. Обычное истощение. Там, в Европе, думается свежее. А пока эти мысли дойдут от Бискайского залива до Сибири, сам видишь, какую кашу приходится разгребать нам. Ох уж эти инструкции...Русские готовы воевать за свою правду со всем миром, даже не жалея собственного брата. Мечтатели. Не суди их строго за эту участь.

— А наказания без вины не бывает. Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты.

Отпустив адъютантов, генералы прошли в купейный люкс, где их в сумрачном одиночестве ждал захворавший пес — золотой ретривер. Привезенный из Англии, он сопровождал генерала Нокса на всем протяжении его пребывания в России. Пес дышал хрипло, с присвистом. Хозяин опустился на колено перед ним. Руки, привыкшие подписывать приказы о наступлении, теперь бережно гладили обвислые собачьи уши.

— Ничего, потерпи, дружище. Скоро домой.

Он плавно поднялся, опираясь на подлокотник дивана. Затем, приглашая долгожданного гостя за накрытый ужином стол, достал серебряную фляжку с ромом и, наполнив с одобрения француза сервированные рюмки, предложил выпить за встречу.

— Ром? Прямо как пираты.

— Благословенный напиток. Привычка от деда. Благодаря ему покорили полмира.

— Ну, это вам повезло, что наш Бонапарт секрет консервирования так поздно раскрыл, — рассмеялся француз. — А то бы просветленные арабы покорили океан до нас с вами лет эдак на пятьсот. И сидели бы вы на своем острове не у дел.

Англичанин поддержал француза легкой улыбкой. Обошел стол. Остановился у окна. Глядя на черную тайгу, о чем-то глубоко задумался, причмокивая губами.

— А ты не замечал, чем отличаются наши колонии от присоединенных Россией земель? Русские готовы жертвовать, мы — напротив.

— На том и погорели, — Жанен звякнул шпорами устраиваясь глубже в диване. — Надоело грести на имперской галере. Русский мужик понял, что жизнь его и мир окружающий никому не принадлежат, кроме него самого. Ни царю, ни уряднику, ни Богу. Вот она, настоящая свобода. Выпьем по-русски. Залпом!

— Но, но, прародитель коммунизма... — похлопал его по предплечью англичанин. — Эдак и генералов упразднить враз можно. Людям нужно знать, кого убивать. Такая философия чревата хаосом.

— Любая философия — лишь способ получить наживу, изменив чужое сознание. Разве плохо, что народ хочет управлять своей судьбой сам?

— Ты засеиваешь почву идеями мятежа, но поливать их будешь кровью. Чужой кровью! Быть честным до конца: не обошлось в этой революции и без адмиралтейских интриг Его Величества. Если угодно — казны германского рейха. И, главное — предательство русской элиты, которая и по-русски-то чуралась выражаться, возвеличивая себя над грудой изможденного племени. А теперь, списывая террор на козни преисподней, решают ребус — «как же это все произошло, как это все произошло»?

Вращая тарелку осетрины с гарниром, словно пытаясь найти что-то важное между зерен риса, англичанин не смутился в оправдание:

— Красные, белые — цветная революция. Местные услужливые псы готовы были глотки грызть за свои места. Изволили подставиться — с них теперь и спрос. Кстати, впечатлен твоей речью во Владивостоке. «В течение 15 дней Советская республика будет окружена и капитулирует». Ох, поскорее бы покинуть эту землю.

— Хо-хо, уже проглядывается закамуфлированная ненависть к России.

— Ненависть делает человека уязвимым... И да! Пусть будет так. Ведь мы с тобой воспитаны на уроках Крымской кампании с московитами. Это как неуемный реваншизм — дурная болезнь.
 Вонзённая в осетрину вилка звякнула о тарелку.
— Война. Люди мрут как букашки. Эпидемии, тиф... Своими болезнями мы несем планете разруху. Облапали ее, как дешевую потаскуху. Выпьем... Вот, кстати, прелюбопытно: изучал на досуге труды твоего земляка. Занимательная гипотеза эволюции. По его теории организмы постоянно усложнялись. Возможно, согласно логике, наши далекие предки в бездне веков и есть те самые микробы, которые нас поедают, чтобы занять место под Солнцем. Потому и мы к себе так беспощадны.
Англичанин вздрогнул. Понурый пес уткнулся хозяину в ладонь сухим горячим носом.

— Потерпи, Buddy...

— Хорошо хоть нас не селекционируют как собак. Толстячков, горбатых... Хотя если посмотреть повнимательнее... — захмелевший француз расхохотался, собирая салфеткой разлетевшиеся зерна риса с мундира. — Но твой пес, он хорош, умный, породист. Терпеть не могу бездомных дворняг.

Неожиданно вылетевшая с верхней полки на стол очумелая от зимней спячки муха привлекла внимание обоих. Плюхнувшись на скатерть, зигзагом поковыляла в сторону фруктовницы, огибая приборы и пепельницу под пристальными взглядами вкушающих. Не достигнув заветных плодов, тут же была повержена громким хлопком ладони и небрежно сброшена на пол.

— Как думаешь, есть ли жизнь после смерти? — протирая салфеткой залежавшийся мандарин, продолжил Жанен. Кожура упала на блюдце сочной спиралью.

— О-о-о-о, тебе, любезный, стоит задать этот вопрос скорее мандарину. Его ближайшая перспектива будет намного красочнее моих слов.

— Так считаешь? Нет, серьезно, так и считаешь?!

— Ну конечно, не это ли замысел божий? — продолжал сатирить англичанин. — Мы, как и этот мандарин, всего лишь плоды древа жизни. Орошаемые греховными играми, заключенные в телесный плод, чтобы однажды, сорвавшись, гниением создать благодатную почву для возрождения следующего семени… и так далее. Природа обо всем позаботилась сама. Я ведь даже в чем-то завидую этой ягоде. Корчим из себя фигуры, лишь уходя из жизни осознаем, что затеяли игру с самим собой. По сути, мы не обременены ничем, что можем забрать на тот свет. Испаряемся как вода, а сколько приходится перелопатить грязи вместо того, чтобы просто радоваться каждому солнечному дню.

— Кроме чистоты души.

Нокс медленно повернул голову.

— Прости, что?

— Забрать на тот свет.

Англичанин запрокинул голову и расхохотался. Громко, лающе.

— А-ха-ха-ха, это точно подметил. И увы, нам это не грозит. Как ты там сказал — «Наказания без вины не бывает»? Уж не в святые ли хотите себя приписать? Не смешите Бога. Забыл, зачем мы с вами тут? Пробовал смотреть в глаза убитым после боя? Так, без гнева, с ровным дыханием. Лежат куски мяса с замерзшими слезами. Какие ты слова оправдания в уме говорил? Вот как смотреть в них вообще? Как?!

Он выпил следующую рюмку залпом. Зубы клацнули о стекло.

— Заставить другого человека убивать — вот настоящее искусство. Политика.

— Завидуешь вестникам судьбы во фраках?

— Дипломатам? Упаси господь. Мне китель ближе к сердцу. Они лишь глашатаи, пустомели и пустышки. Не политика определяет события, скорее наоборот. Да, так и есть, уверяю. Политика — это разбитое стеклышко, отражающее всю суть происходящего вокруг. Мы же с тобой в эпицентре калейдоскопа событий.

Произнося это, Нокс рассматривал луну сквозь графин. Затем снял монокль и протер его о бархатную штору, хотя стекло было идеально чистое — это был лишь способ занять слегка дрожащие руки. Затем он сравнил искаженное изображение через грань пустого бокала и зажмурился, ослепленный багряной реальностью.

— Есть у меня такое понимание, что скоро войны утратят свою актуальность. Все дрязги, замаскированные борьбой за земли и недра, на самом деле ведутся за умы человечества. Ну, не мне тебе рассказывать. И когда все умы наконец будут принадлежать одной голове, наступит новая эра. А пока война — беспощадная игра в любовь и смерть. Такой же сценарий мы разыграем тут через сто лет. И с внедрением электричества эта фабрика будет только расти. Да, да, уж поверь мне, скоро даже в самом забытом Богом уголке будет светить электрический фонарь, и практически везде можно будет получить телефонограмму. Мы перевернем этот затхлый мир к чертовой бабушке...

Озадаченный Жанен поспешил наполнить рюмки ромом из стоявшей на краю стола серебряной фляжки, чтобы более развязать язык собеседника. Видя пылающее любопытство француза, Нокс вольготно откинулся к спинке дивана.

«Захмелел и поплыл на гребне алкоголя», — подумал англичанин про себя. Ему даже почудились тягучий скрип ворот где-то вдалеке за пение шотландской волынки.

— Брр, нет. Наверное, я изрядно устал.

Но все же, прищуря глаз, словно благодаря за учтивый жест со стороны француза, продолжил рассказ.

— Чем отличается бравый вояка вроде нас с тобой от штатских воротил? — не постеснялся он комплимента, хотя оба давно занимались исключительно штабными делами.

Шевеля левым усом, Жанен опешил от вопроса, ответа на который никто и не ждал.

— Правильно, эти крысы способны стрелять только в спины. О, как они коварны. Один влиятельный американский архитектор Стэнфорд Уайт имел неосторожность, стоившую ему целой жизни — влюбиться в замужнюю даму. И тут же, в пылу ревности, поймал пулю от законного мужа, миллионера, некого Тоу.

— Ну, разумеется, я помню это из прессы. «Суд столетия» — так, кажется, пестрели заголовки? Только к чему это?

— Да к тому, что после этого спектакля никто не понес ответственности. Никто. Ни вертихвостка, заморочившая голову бедолаге, ни благоверный муж, благодаря связям. Никто, кроме самого Уайта, и...

— И?

— И сцена шоу-ревности с вытекающими последствиями разыграли как предупредительный знак его лучшему другу — Николе Тесле. Слышал про такого? Который поспешил ретироваться от мира в депрессию. Уж слишком тесно ему было со своими идеями на одной дороге с серым кардиналом — Морганом.

— Но позвольте, разве Моргану не проще было убить сразу Теслу? Да и ради чего такая мизансцена?

— Значит, не все так просто. Посмотри-ка, сегодня полнолуние. Всегда очаровывала полная луна. Как ты думаешь, она понимает, что с ней происходит, что зачем-то вращается вокруг нас с тобой? По мне, это просто явление. Но явление, которое определяет процессы; оно не поддается объяснением, оно просто есть. Люди тоже зачастую не отдают отчета своим поступкам, они просто делают.

Вполголоса говорят, что сами демоны, охотники за судьбами, покровительствуют этому сумасшедшему ученому. И самые могущественные мира сего стоят на коленях перед запредельным, потусторонним. Мистика, в общем, сплошная. Вууууу, — прошептал, глядя на неестественно багровый спутник Земли сквозь стекло графина. — Не те науки изучаем. Вон уже звук преобразовали в как их там... электромагнитные волны. Телефон — по сути звуковой телепорт. Он же планировал телепортацию беспроводного света. А затем телепортацию плоти, пес его разберёт.

— М-да. На нафталане далеко не уедешь.

— Вот именно! Не готов еще человек к такому развитию, обогнал время, черт его подери. Но что известно доподлинно: когда старик прикрыл финансирование его работ, цены на Уолл-стрит на медь и каучук мгновенно взлетели. Разумеется, больше самих черных работяг в Конго этому обрадовались лишь подельники из свиты Моргана. Скоро всю планету окутают паутиной проводов. Бухгалтера преисподней, без стыда набивают карманы на чужой крови.

Довольный своей речью, Альфред Нокс ударил себя кулаком в грудь, причисляя себя к всевышним борцам за справедливость.

— И самое смешное, что, даже не имея малейшего веса, когда деньги будут только на счетах, люди все равно будут продавать свои жизни за эту пустоту с не меньшей готовностью. А почему?

— Ты опять просишь меня разгадывать шарады?

— Да, мой друг.

— Поведайте же свою точку зрения, весьма прелюбопытно. Генерал...

— Продажа жизни — самая выгодная сделка для вершителей судеб. Рыцари в шелковых латах, что лбами стравливают народы, эдакие хозяева жизни. С белым крестом на залитом кровью полотнище они раскрутили маховик мировой мясорубки, которой свет не видывал. И, похоже, только вошли в раж, то ли еще будет. А с красным крестом на белой простыне, забинтовывают раны. Госпиталь и стрельбище в одном флаконе, конвейер безжалостного милосердия.

— Это ты про антитезу флагов Красного Креста и Швейцарии намекаешь?

— Морис, браво. На войне всегда было только две задачи: убивать и жить, остальное — пустое.

— А как же оставаться человеком, Mon Cher? Человек — это звучит гордо. Он должен сам определять свою судьбу. Хотя пути Господни неисповедимы.

— Осторожнее, не перебирайте с ромом, дружище! Каждый придумывает себе Бога по своему подобию. С именем Господа так любят идти на смерть потому, что ему нужны не наши жизни, а закупоренные души. Гоню прочь подобные мысли каждый раз, когда вижу остывшие слезы в глазах околевшего мяса солдат.

Здесь Нокс замолк на секунду. Он приподнял рюмку, опустил, потом — будто решившись — медленно стащил с пальца чёрный перстень фатума.

— Обратил внимание, какая штучка? Добыл ее в Хабаровске.

Нокс повертел перстень в пальцах, не спеша вращая в воздухе, ибо вещь не терпела суеты, наполняя купе красным переливом.

— Трофей разорённой империи. Как будто этот камень знает что-то, чего не знаем мы.

Жанен протянул руку; Нокс, не отпуская ещё, продолжил:

— Возьми. Мне он больше ни к чему. Пусть послужит тебе талисманом, как вершителю здешних судеб.

Жанен принял перстень. Камень был тёплым, почти живым; на миг француза осенило чутьё, будто он взял не вещь, а саму ответственность — нечто, что вышло из океана, через кровь и разграбление, и выбрало его. Он надел перстень вплотную, до самого ободка, принимая дар с молчаливой благодарностью.
— Но не печальтесь, уверяю, на смену придет новая эра. Когда-нибудь, а возможно, и не в заоблачном будущем, в каждом приличном доме, как ты сказал, — «будет свой телефонный аппарат и возможно, даже кинопроектор». И это не сказки!

— Выпьем же тогда за демонов Теслы и электричество — бизнес нового века, что перевернет этот затхлый мир!

Оба насытившиеся, запьяневшие вельможи чокнулись рюмками в пылу собственной важности и, довольные откровенной беседой, принялись поедать десерт, принесенный по звонку лакеем. В углу вагона стоял саквояж с директивой, адресованной английской стороной французу, а генерал Нокс уже всеми мыслями был на пути в Англию. Судьбы миллионов в полыхающей России волновали его немногим больше раздавленной мухи, и только угрюмый пес вызывал его сентиментальную тревогу. Оставалось лишь верить, что миллионы жертв, несбывшихся надежд и переплетенных идей в конечном итоге достигнут той цели, ради чего были созданы и появились на свет.
Поезд тронулся.
Тем временем на соседнем железнодорожном пути в предсмертной агонии продолжал роптать телеграфист.
 «Жалею, что тратил слишком много времени на воспоминания, заполняя каждый день пустотой. Трудно в такие минуты постичь свою зыбкость и скоротечность. Мы балуем себя роскошной иллюзией вечного пребывания. Недозволительно роскошной. Но, пожалуй, самой сладкой, что может уместиться в нашем умишке. И человек обречен этим, покуда ростится душа в нем. Потому, намечтавшись, словно кокон, оставит она в одночасье прах земной и устремится по эстакаде небесной к звездам. К Богу.
Господи, ты со стольким успеваешь изо дня в день! Что я? Только волоку свою никчемную долю скитальца. Застрял в тисках угнетения собственного несовершенства. Всю жизнь страдал от подагры, мучаясь в страхе умереть раньше срока. Да вот теперь, изрешеченный осколками войны, заглушил муки немыслимой болью. Не верю, что ты создал мир ради того, чтобы люди так страдали. Если способен с высоты своей узреть все людские изъяны, ошибки, которые мы совершаем, услышь меня! Или думаешь, я не понял? Если в мире столько много греха, значит, он тебе не принадлежит. Ведь именно ты создал все эти условия, и земли, и твердь, и свет. Ты ведь сам засадил Эдем деревьями и змея своего говорящего подослал.»

От жара глаза телеграфиста залило потом, погрузив в темноту. Грудную клетку сдавило так, что воздух вышел наружу влажным клокотом. Боль была настолько тяжелой, что буквально вжимала его в деревянный настил.

 «Господи, убереги от скверных дум. Спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани. Спаси, Господи. Спаси, спаси. Спаси! Господи!...
…Всю жизнь я ломился к тебе с молитвами, словно в заколоченную дверь. Да, я не всегда помнил про тебя, совершая много глупостей на своем пути. Но не знаю, почему так случается. Вдруг складываются всуе, неведомым образом все обстоятельства; вроде бы и хотел по-другому, иначе, но все равно делаешь, ведомый непознанной силой греха. Эти глупости, кажется, вращаются вокруг тебя, выгадывая самый неподходящий момент, и вырываются наружу из самых глубин идиотского любопытства. А потом ты не знаешь, как все содеянное исправить. Исправить свою жизнь, черт побери, которую пустил по ветру, — бесценный дар всевышнего, — грезить будущим или что там от него осталось, когда становится слишком поздно.И вот сейчас, на краю, если бы сумел пустить время вспять, если бы за пазухой еще была пара лет этой жизни, вот сейчас уже не упустил бы шанс сделать ее лучше. Лучше!»
Вцепившись пальцами в простыню, с желанием порвать ее в клочья, бедолага все еще ясно осознавал, что вряд ли сможет изменить свою судьбу, потому как просто не может, не знает и не понимает, как иначе. Потому как осознанность крайне неустойчива, а плывет человек, словно по руслам, отведенным создателем.

— Сестра! — вслух завопил он в отчаянии от сковавшей боли, подзывая санитарку.
 «Или, Господи, лучше просто скажи, что мне делать? Прошу, прекрати эту боль. Об одном молю, в последний раз как никогда ранее. Не хочу, чтобы сын мой повторил бродяжью участь никчемного отца, погряз в захолустье невежества и безропотной пыли. Помню, как Юрочка чуть не умер на первом году жизни отроду из-за моих вечных переездов и неустроенности. Господи, хочу, чтоб однажды он сказал во всеуслышание: «У меня был хороший папа». А мне большего и не надо. Прошу. Забери мою жизнь, молю тебя, Господи. Верни мне сына, я хочу снова видеть сына!...»

— Потерпи, касатик, потерпи. Скоро все случится.

Бархатная ладонь накрыла лоб бальзамическим теплом, рассеявшимся по всему телу судорожным импульсом. Глаза телеграфиста раскрылись свету. Облаченная в убранье сестры милосердия, над увядающим стояла Надежда.

— Закурить! Черт побери, дай же мне папиросу, жалкая мохнатая сволочь! — рычал по соседству интервент. — Эко приспичило чеха, чего ж бедолага раньше-то все на своем бормотал. Ну дайте же человеку табачку, люди.

Только эти слова уже никто не мог услышать, а на всеми забытого калеку из чехословацкого военного корпуса по-прежнему не обращали внимания. Проволочная оправа вспотевших очков стала несносно горячей. Сквозь нее вместо только что стоявшей санитарки увидел он давно усопшую мать, стоявшую в палисаде родительского дома, раздувающую сапогом дедовский медный самовар. Повеяло свежей выпечкой любимый аромат домашних пирогов.

— Мама? — его сердце замерло.

— Ярче всего скажут за тебя слова, сказанные сердцем открытой души, — промолвила, оставив страдальца наедине с мыслями, уходящая в тамбур Надежда.

 «Матушка, родная, еще до сегодняшнего заката жизнь моя была исполнена страданиями да ненастьем серых дней. Теперь же, когда снова вижу, как улыбаешься мне, я не чувствую больше боли. В настоящем только ты и свет. Только твое имя искрится огнем создателя в моих устах, разгоняя все невзгоды блеском своей души. Я не чувствую боли! Благодарю Господа, что встретил тебя в конце жизненного пути, благодарю за ниспосланный свет и тепло. Ты мое солнце, путеводная звезда. Теперь я чувствую себя намного лучше. Я все ближе к тебе, и мне хорошо. Люблю твою улыбку, люблю тебя, мама. Спасибо за веру в сокровенное, которое позволяешь мне видеть, Господи. Что жизнь моя? — пыль. Лишь только ты — истинное. Я люблю тебя, мама.»

Дороги начинаются с разлуки. И начало это — взрывной силой, без оглядки — всегда зовет за собой взращиваемый разум сквозь высоту непролазных гор и страстную бездну морей. Он слепо следует этому зову до полного угасания в бесконечности, так и не достигнув призрачной цели, не познав истинного смысла пути. Вселенское сознание единством противоположностей витает в просторах нашего мира и наделяет зачатые тела природным духом, даруя жизнь, чтобы по завершении животного пиршества сорвать в бесконечность вызревшую душу.

Распущенная удавка боли наконец высвободила свежий плод из тела телеграфиста. Выпорхнувшая душа лазурной шалью обвила родное тело и встречным шепотом падающих снежинок устремилась ввысь. Высоко, высоко, высоко, высоко, высоко. Серпантинным фейерверком сопутствующих душ устремилась к истоку бытия.

Полыхающее зарево заволакивало необъятные просторы многострадальной планеты. И, казалось, нет места, где не вспыхивал в эту секунду очередной луч. Особой пронзительностью поражали обильные очаги исходящих разрядов сражений, боев и эпицентров мора. Это был свет невыносимой человеческой боли, переходящий в чистую энергию бытия. Душа телеграфиста погружалась в эту стихию безмолвным ужасом.

— Какая же сила делает это?! — восклицала душа телеграфиста, покидая пределы Земли.

Со стуком колесных пар уходящего поезда дорога отсчитывала последние мгновения конечного пути бедолаги: через пустую деревянную раму окна санитарного вагона — еле уловимые стоны раненых и покалеченных, роковую контузию, ураганный обстрел станции, былой житейский уклад, минутные радости игры с сыном, первую любовь, сопутствовавшую на протяжении всей жизни, родной дом, семью, свое босоногое детство, утробное плескание и... того самого бородатого мужика с санитаркой. Он вспомнил, вернее уже знал этот вагон и соседа с нижних нар, и именно это взывающее состояние, свою мятущуюся беспомощность...

Поезд выбивал дробь в ушах страждущих. Состав безоглядно продолжил свое движение по запорошенной Сибирской дороге, а изнеможденный Анум встречал очередную нить жизни, прибывшую в центр Мироздания.






    Глава 5. Архитектура истребления


---

Четверть века война меняла знамёна по всему миру. Она перекидывалась с материка на материк, а глаза под ними оставались те же — голодные, равнодушные к чужой боли. В новгородских болотах 1942 года эта война обрела одно из самых страшных обличий за всю историю — и явилась сюда не завоевывать, а истреблять.

Начало июля года выдалось довольно пасмурным. Солнце неохотно баловало своим теплом земной покров, к тому же ночью зарядил сильный дождь, и погода была в целом скверная. Уже около года как нацистская коалиция заняла Великий Новгород. Быть может, оттого местный край не отвечал радушием.
На окраине леса, в небольшой речушке, ещё видимо с весны торчало изголовье искорёженной кабины советского тягача. Покрытые трясиной ящики с боеприпасами так и не достигли предназначенной цели.
—Думали ли в Баварии, создавая этот шедевр, в какую непроходимую болотную пучину угораздит его. Тут на катках не проехать, танки вязнут. Ох уж эти баронские прихоти, — тараторил по-испански автоматчик в форме иностранного легиона. Засучив рукава, он облачился в перчатки — педантичный ритуал перед грязной работой. — Это только додуматься ведь надо, верх мысли человеческого творения — и в болото, эдакий медвежий край.

Роскошный Maybach Zeppelin 39 года выпуска, меж тем, казалось безвылазно просел на переднюю ось.

— Штурмшарфюрер, хватит бубнить себе под нос, живее цепляйте трос к мотоциклу. В округе ещё полно сюрпризов.

— Франц, к чему такой официоз? Все наши страхи обитают в голове, на такой случай у меня полный рожок на тридцать два патрона, — вскинув шмайсер на изготовку, бравировал тот в ответ.

Старший эскорт охраны после госпиталя никак не мог привыкнуть к фронтовому рациону и накануне заработал лёгкое несварение от избытка съеденных копчёностей. Встревоженный этим недугом, ворча под нос, он поспешил, спуститься к берегу реки, с непринуждённым видом, дабы очистить маршевые сапоги от глинистых катышей хвоща и заодно справить назревшую нужду.

— Ну да, ну да, мысли у него в голове. Посмотрел бы на твоё лицо, когда вместо мысли туда влетит пуля...

Оставив за спиной товарищей, Франц спустился по скользкому склону к самой кромке воды. Запах стоялой болотной жижи резко ударил в нос, перебивая даже пороховую гарь. Здесь, внизу, царила абсолютная, звенящая тишина, которую лишь изредка нарушал тяжёлый шлепок падающей в трясину капли.

Он прислонился плечом к сырому стволу ольхи, давая отдых гудящим от напряжения мышцам шеи. Привычно прищурив левый глаз, немецкий офицер осмотрел противоположный берег.

Пейзаж был мёртв. Мёртвые, чёрные коряги, торчащие из ржавой воды, напоминали рёбра утонувших чудовищ. Кусты багульника стояли плотно, словно зелёная стена загробного мира. Ни птиц, ни белок — лес вымер или затаился перед надвигающейся бурей. На пологом уступе под старым выворотнем он заметил аккуратную горку советских фляг в брезентовых чехлах — кто-то из разведчиков оставил здесь неприкосновенный запас. Рядом темнело пятно свежего кострища, уже залитого дождём. Значит, Иваны проходили здесь совсем недавно, возможно, этой же ночью.

Франц медленно перевёл взгляд ниже по течению, туда, где река делала крутой изгиб, скрываясь в густом молочном тумане. И тут на краю обзора мелькнуло движение.

У самого среза воды, скрытый полупрозрачными клубами тумана, стоял человек. Это точно не был их автоматчик — тот ушёл выше по течению. Гражданский незнакомец был одет в чёрную промасленную телогрейку без каких-либо знаков различия. В руках он держал пустую алюминиевую кружку. Человек не прятался, но и не смотрел в сторону немца; всё его внимание было поглощено тёмной речной водой, словно он пытался высмотреть в ней что-то на дне. Незнакомец стоял так неподвижно, тяжело привалившись плечом к стволу мёртвой берёзы, что казался лишь причудливым изгибом коряги, по ошибке облеченную в человеческую форму.

Он был не один. В десяти шагах поодаль, прильнув к поросшей бурьяном земле, затаились ещё человек пятнадцать. Бескомпромиссным взором дозорный уже выцеливал прищуренный глаз Франца.

«Засада».

Лицо немецкого офицера пошло бледными пятнами. Пальцы, сжимающие шмайсер, побелели до синевы. Ужас перехватил дыхание. Сердце, словно забыв сделать очередной удар, провалилось куда-то в желудок, упершись в лёгкие. Гнетущая пауза струбцинами страха сдавила суставы. Франц зажмурился, вслушиваясь в оглушительный стук собственной крови, и начал отсчитывать пульс.
«Не стреляет. Почему? Чего ждёт? Боится поднять шум... Повезло».

Облегчённо выдохнул офицер. Крепко сжимая цевьё одной рукой, дозорный убрал палец со спускового крючка. Прижал вторую ладонь ко рту жестом тишины, предлагая негласный обмен: жизнь за молчание.

Около пяти секунд они смотрели друг на друга безотрывно.

Пять секунд их взгляды пытались нащупать нити доверия.

Эти мгновения показались вечностью обоим.

Франц медленно отвел глаза, подтверждая сделку, и выставил открытые ладони перед грудью.

Обескровленные, израненные и истощённые, в лохмотьях, видимо даже без достаточных боеприпасов, чтобы дать бой, они спешно ринулись сквозь туман вглубь леса. В ожидании неминуемого преследования, что есть сил волокли они раненого командира, на сложенных из жердей носилках. Не теряя надежды и чести, в стремлении прорваться из окружения уходили прочь от унизительной участи плена. Всё это время взгляды противников фатально пронзали друг друга, пока группа солдат не скрылась за стволами опушки.

— Юрий, уходим, — окликнул дозорный растерянного гражданского.

Отходя, русский воин закинул ППШ на плечо и, обернувшись, кинул взор с еле уловимой просьбой дать время взамен на сохранённую жизнь. Освободившись от мучительных оков прицела, немецкий офицер снова потянулся за пистолетом.
«Сейчас я изрешечу эту телогрейку!» — прокричало внутри ущемлённое эго. Но палец замер на спусковом крючке. Неведомые силы остановили его. Возможно, это были ангелы-хранители русского.
«Болото сделает своё дело само.»
Шмыгнув ноздрями, объяснил своё решение мнимым рыцарским великодушием. Переведя дух, старший эскорт охраны побрёл обратно к мотоциклу, тяжело шаркая промокшими сапогами по прелой траве. Вожделенный реваншизмом, решил свести чаяния убегающих на нет. Не колеблясь, с картавым австрийским акцентом доложил по рации на аэродром обстановку и ориентиры отряда русских, кратко приукрасив реальную картину. Оставалось лишь дело времени. Всю эту картину невозмутимо наблюдал хозяин лимузина в кожаном плаще и фуражке с черепом. За лубиным стволом стоял вершитель судеб в обличии Авдея.

Офицер жестом дал приказ охране разбиться и тихо прочесать близлежащий периметр, чтобы вновь не повстречать нежданных гостей в столь неуютном месте.

— Herr major, в крайней степени опрометчиво находиться здесь. Я более не могу гарантировать безопасность в сложившихся условиях. Буду вынужден вызвать подкрепление или немедленно эвакуировать группу. Неужели вам за себя не страшно? — обратился он к долговязому офицеру.

— Я сам страх! Вы, кажется, получаете довольно рейхсмарок. Не забывайте, что вы наёмник. И решения принимаю тут только я. У нас больше нет такой роскоши — обнаружить себя радиосигналом и гоняться за оборванцами по лесу. У меня другие задачи. Счёт идёт на часы.

И тут Авдей замер. Франц, привычно жестикулируя, поднял руку и на взмахе, между манжетой и перчаткой, блеснуло кольцо. Чёрный перстень.

Авдей узнал его. Это был его камень. Око Амфиона, оставленное им когда-то на наковальне в кузнице.

Фатум сделал шаг вперёд и остановился. Память о раскалённой наковальне снова обожгла ладонь. Рука сама отдёрнулась назад. Правила мира гласили: камень сам выбирал носителя, и пока носитель жив, он был неприкасаем.

— Что у вас на пальце, Франц? — спросил Авдей, и голос его был ровен, хотя горло сжалось.

— Это? — Франц повертел перстень, не придавая особого значения. — Правда, хорош? В кости выиграл у одного француза. Хороший был парень, жаль — получил снаряд под Харьковом. Говорил, фамильная реликвия, досталась от деда. Я брать не хотел, да он сам настоял: возьми, мол, на удачу, честно выиграл. Может, благодаря ему и жив ещё.

Авдей медленно перевёл взгляд с камня на лицо офицера, пытаясь скрыть дрожь пальцев.

Вершитель судеб снова взглянул на перстень, пытаясь скрыть соблазн коснуться его огня. Негодуя от распутицы, Авдей глубоко вдохнул ноздрями сырой воздух. Чтобы занять пальцы, сорвал с ближайшей берёзы горсть мелких листьев. Скрутив, сунул их в рот, медленно пережёвывая жёсткую, отдающую гнилью зелень.

— Все империи начинают с дорог. И вот парадокс: русские наперекор всем постулатам здравого смысла готовы утонуть в дебрях своего великодушного невежества.

— В отрочестве меня приучили любить русскую литературу, Herr major. Со слогом у них порядок, а вот техника всегда хромала. Да ещё эти звёзды на пупах...

Франц поморщился.

— А что вы имеете против звёзд?
— Есть у меня знакомый астроном. Увлекается символикой. Просветил по секрету, почему лучи свастики повёрнуты именно вправо.

Франц понизил голос до хрипа.

— Это молотильный цеп, что выбил историю мира из колеи времён. Словно мельница своими крюками, крутит время вспять в погоне за былым величием древнего рейха. Жрецы чертили такие же знаки, чтобы обмануть материю. Воспоминания забытых богов.
В этот момент порыв сырого ветра ударил Францу точно между лопаток, словно невидимая ладонь подтолкнула. Ноги сами сделали полшага вперёд, сократив дистанцию почти вплотную. Он осёкся на полуслове и поёжился — будто пепел костра холодной пылью лёг ему на загривок. Точно искра в золе, в голове мелькнула ясное продолжение мысли: «как бы этот обратный ход времени не затянул нас всех в чистилище».

Майор сплюнул комок разжёванной зелени прямо под ноги офицеру.

— А звезда?
— Звезда — это сплетённые треугольники, словно две пирамиды. Та, что без нижнего основания, блокирует страх смерти ради самопожертвования. Она ведёт за собой тех, кто глядит в небо, веруя, что служит завтрашнему дню. Перевёрнутая же направляет энергию жизни прямиком в тлен.

Произнося это, Франц вскинул правую руку, чтобы описать символ в воздухе, но чёрный камень оправой впился в карабин разгрузки на груди. Сустав коротко хрустнул, одёрнув кисть вниз.

— Весьма изящная архитектура. А два соединённых треугольника — символ замкнутого колебательного процесса души. Я правильно домыслил вашу логику?

— Так точно, Herr major. Именно так. Простейшие начертания на первый взгляд, а они перекраивают саму ткань времени и человеческих судеб.

Едва он договорил, рваный треск со стороны реки прорвал тишину. Бревно под задним мостом Майбаха лопнуло пополам, обдав сапоги испанца фонтаном грязи и щепок.

— Mierda! — заорал испанский легионер, пытаясь удержать равновесие.

Трос натянулся с визгливым звоном, но восьмилитровый двигатель лишь надсадно взвыл, глубже зарываясь передними колёсами в чёрный ил.

— В вас дремлет потенциальный учёный, офицер. Кем вы были до войны?

— С детства мечтал посвятить себя науке. Творить! Творить на благо человечества. Ах, полёт фантазий. Во снах мне грезились путешествия далеко за пределы планеты. А ну как представляете, скоро рейх закончит восточную кампанию. Не пройдёт и пары десятилетий, как мы следом покорим космос.

Бледно-зелёный листок обнажённой ветки прилип к шеврону на плаще Авдея, шёпотом ветра взывая к сердобольному снисхождению за плюгавый пейзаж.

— Вы обратили внимание, что тут даже птицы не летают? — игнорируя душевные изливания, парировал Авдей. — А сны — это хорошо, это хорошо.

— Да эти окружённые варвары перестреляли всё живое в округе, обглодали все деревья. Знаете, как они потеряли целый кавалерийский корпус? — вдруг распылённый накатившимся приступом смеха закатился фриц.

— Знаю, — угрюмо, сквозь зубы, буркнул Авдей.

Кожаная портупея фатума затрещала от натуги. Но немецкий офицер не потрудился сдержать себя от наслаждения моментом, продолжая злорадно хихикать, ухватившись за живот,

— Он-о-он-они просто с-с-съели всех лошадей!

— Вы находите войну смешной?

Взгляды обоих звонко перехлестнулись. Лицо Авдея побагровело.

— Никак нет, Herr major.

Офицера передёрнуло, словно окатанного ушатом ледяной воды. Осёкшись, он потупил голову.

Переводя дыхание, к ним подбежал пулемётчик головного дозора. Бледный, каска съехала набок. Жадно глотая воздух, он тяжело оперся на мёртвое дерево, словно то единственное держало его сейчас над землёй.

— Господин майор... еле вытащили ноги. За оврагом начинается непроходимая топь. В лесу никого, кроме нас, нет.

Солдат нервно оглянулся через плечо в сторону чащи и понизил голос:

— Точно пустота забрала их.

— Хорошо, продолжайте патрулировать периметр.

Фатум одобрительным жестом проводил дозорного, вернув внимание Францу.

— Итак, офицер, зачем, по-вашему, люди убивают друг друга?

— Дед меня учил, что все люди — олицетворение единой плоти создателя. Нет отпрысков, созданных дьяволом. Все и вся — дело единых рук творца. Убивая другого человека, мы убиваем частицу Бога. Это явный признак сумасшествия.
— Так почему люди уничтожают друг друга?

Взгляд Авдея был прикован к бледному пламени зажигалки в собственной руке. Майор щёлкнул кремнем. Искра вспыхнула, высветив глубокие тени впалых глаз.

— То, что я увидел тут, не вписывается ни в какие рамки принципов и устоев. То была просто мясорубка, нещадная резня. Целую ударную армию русских методично уничтожили словно на бойне по халатной бездарности их командиров. Вот кто настоящие преступники, если угодно — палачи и предатели. Так что не следует упрекать простого солдата в...

Авдей резко шагнул навстречу. Он навис над ним низким шёпотом.

— Что лично вас сюда занесло, Франц, с подножья альпийских гор, можете ответить? Самому себе, что вы говорите?

У Франца внезапно пересохло в горле. Собрав волю в кулак, он неловко расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Так война, ясное дело, ведётся за деньги. Я всего лишь выполняю приказ.

— Всего лишь изменив свою точку зрения, человек способен изменить всю свою дальнейшую жизнь и жизнь окружающих. Задумайтесь над этим, когда в следующий раз произносите «всего лишь». Война. Удобное слово. В нём помещается всё, и ничего не нужно объяснять.
— Политика озлобляет и придумана потворствовать самым низменным чувствам в человеке. Всегда сторонился её, как обожжённый ребёнок боится огня. Почём мне знать. Значит, за недра. Чего гадать ради?
— Увы, если бы всё было так прозаично. Первопричиной воюющих служит первобытный инстинкт страсти к победе. А победитель, достигнув триумфа, желает наместничать над поверженными, лишь бы не испытать их страх. Ведь именно ради этой победы сыродел из Зальцбурга, бросив все свои тяготы в один злополучный момент, приходит к мысли, что нет никаких обстоятельств, сдерживающих его от убийства портного из Минска. Затем — учителя и коневода из Смоленска. Ах, да, спасая раненого сослуживца, был и бывалый лейтенант под Москвой. Но после этой встречи вас, обмороженного, латали в госпитале, — Авдей обернул взгляд на череп сгнившего коня, торчавший из трясины; затем перевёл на камень в перстне Франца. — Вот и кучку бедолаг у реки, в искаженном пылу гнева обрекли на скорую погибель. А всё страсти — преддверие страданий. Это не суть. Главное — остаться победителем самому. Зачищая непокорных, люди верят на слово, что приносят жертву во имя вождя и Бога, хотя никто не знаком ни с тем, ни с другим лично. Они верят на слово, что там их ждёт нестерпимый враг. На слово. И сила этого убеждения есть отсутствие осознания причинности.

Он запрокинул голову назад, подставляя небритое лицо секущему дождю. Вода стекала по впалым щекам, скапливаясь на остром кадыке. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, глядя сквозь чёрные ветви в пустоту неба, словно пытался разглядеть там мистический знак.

Хромированная ручка задней двери Майбаха бесшумно опустилась. Из пахнущего дорогой кожей и французскими духами салона машины показалась мистическая спутница Авдея.

Женщина ступила на подножку автомобиля. На ней было длинное пальто из мягкой, матовой шкуры. Воротник был поднят, скрывая нижнюю часть лица до самых губ, оставляя на виду только глаза цвета остывшего пепла.

Едва её сапог коснулся раскисшей земли, как сквозь пелену дождя антрацитовый ворон опустился на её плечо, вцепившись когтями в плотную ткань. Он склонил голову набок, глядя бусиной глаза прямо в лицо женщине, и издал низкий, гортанный клёкот, похожий на звук передёргиваемого затвора. Птица переступила лапами, позволяя ей снять с шеи тонкий ремешок планшётки, висящей на плече. Она вложила его в раскрытую ладонь Авдея.

— Карина, мы ждём твоих дальнейших указаний, — обратился к ней майор.

Не ответив, она молча развернулась и пошла обратно к лимузину. Франц инстинктивно дёрнулся следом, склонив голову в учтивом полупоклоне, он молча указал ладонью на открытую заднюю дверь лимузина, предлагая руку, чтобы помочь подняться в салон. Но женщина даже не повела глазом на его услужливость. Огорчённый недостатком внимания, офицер вернулся к разговору с вершителем судеб.

— Не знал, что в службе безопасности такие подробные досье. Да только к чему все эти обвинения совести?

— Да, досье. Кропотливая работа.

Авдей сдвинул брови ближе к переносице для пущей серьёзности, с внутренней ухмылкой.

— И запомните, никому нет дела, виновны вы или нет. По большому счёту, это вообще не играет никакой роли. Потому как все обязательства условны. Виноватых всегда назначают, для отвода глаз и отпущения собственных грехов.

— Каждый раз, поднимаясь в бой, я не думаю про полотна знамён. Единственное, что меня волнует, — это плечо друга, готового поддержать и прикрыть в любой момент. Только ощущение этой надёжности способно сохранить жизнь в бескомпромиссной проверке на прочность. И уж точно я своё сполна выстрадал, Herr major, и рамки совести не преступал. Да, да. Судьба меня нещадно трепала, Божьей милостью даже не покалечив, вытаскивая из немыслимых передряг, на забаву генералам. Большинству моих друзей не так повезло минувшей зимой.
— Значит, у судьбы на вас другие планы.
—А что касаемо бедолаг, так никто им не мешает с поднятыми руками сдаться на ближайшем посту. Вот пускай геройствуют, недолго им осталось. Видали мы таких.

—Но так и вы бы не струсили на их месте. Зачем тогда корить?

— Это так. Лучше честная смерть, чем трусливые испытания.
— Лучше жизни ещё ничего не придумано.

— Да уж, пол-Европы прошли маршем. Что за дикий народ тут обитает? С порой завидным безумием идут на верную смерть. А всё ради чего? Имея колоссальные богатства, простой люд нищенствует. Существуют ведь в рабских условиях. Ещё дед рассказывал. Смотрю воочию — ничего не изменилось.
— А ведь в моих жилах течёт и славянская кровь, Франц.

— Так вы русский?!

— Имею корни, но давно оторван от них. Власть имущие по обыкновению чуждались его рода. Но есть в нём всё-таки одна загадка и беда для завоевателя.

— Какая же?

— Они готовы умирать. Но не за приказ. За что-то, чего и сами объяснить не могут. Это и губит их, и это делает их непобедимыми. Многострадальный народ. Великий код самопожертвования души имеет он, потому, быть может, и звёзды носит на пупах.

Обрывистый рёв восьмилитрового двигателя прервал их диалог, дав слабину недоуменно сморщенным губам офицера.

— Готово, Франц, в объезд около полутораста метров есть более-менее нераскисшая колея. Можем продолжить путь.

— Jawohl, Марио.
— Испанцы, итальянцы, французы, австрийцы — вся Европа слетелась на пирушку. Немедля едем.

Авдей поспешил к автомобилю.

— Да кто же этот человек, ради которого вы так оголтело готовы рисковать жизнью столь прелестной фрау, позвольте полюбопытствовать?

— Оооо, это помазанник дел наших. На его фигуру уповают тысячи тысяч страждущих, безвольно чахнущих в ожидании права на выбор. А выбор есть самое святое. Его нельзя отнимать у человека. Ведь все Вы твари божьи, волею судьбы гонимые. Продолжим разговор позже...
 Обезличенное местоимения, брошенного ему в лицо, вызвало у Франца секундное оцепенение. Это короткое слово насильно втиснуло его в ряды тех самых «страждущих», словно невидимой чертой лишая права на собственную волю.
— Думается мне, не столь вы благосклонны, сколь сумасшедший, садясь за руль мотоцикла, — Франц вполголоса никак не рассчитывал донести сказанное дальше собственного уха. Каково же было его удивление, когда изучавшая карту на капоте автомобиля фройляйн отозвалась на его шёпот.

— Пусть думает лошадь, у нее голова большая, а вы солдат. Не обременяйте себя по таким пустякам.

В смешанных мыслях Франц рванул газ мотоцикла. Из окна кабины, где минуту назад сидела Карина, выпорхнул и размашисто взвился в высь, устремившись на северо-восток, антрацитовый ворон. И словно полоща рот на человечьем языке, полётом указал дальнейший путь движения кортежа.

«ТАААМ, ТАААМ...»

Пробившийся сквозь непроглядную пелену кучевых облаков луч солнца высветил на усечённом хвосте подобие креста.

— В 5 километрах деревенька Туховежи. Нам туда. Срочно! — произнесла спутница, резко защёлкнув планшет.

— Он точно ждёт нас?

— Тепленький генерал армии для страждущих, маринованный в китайском соусе, — расхохоталась Карина.

На ходу Авдей последний раз оглянулся на тлеющий камень в перстне офицера. Камень покорно мерцал, будто знал, что их пути ещё сойдутся. Авдей почувствовал, как что-то в нём самом потянулось к камню, как тянется дикое животное к родному лесу. И с этой мыслью он сел в Майбах, не забывая главное правило игры: она непременно приведёт его обратно к этой ладони, когда та остынет.

Оставалось лишь дело времени. Советские воины искали выход из окружения. Эскорт лимузина двигался к следующей цели. А в остекленевших глазах Авдея летящий вдали ворон отражался пикирующим штурмовиком с окантованным крестом. Словно консервным ножом самолёт пронзил измученный лес свистом очереди пулемётов: «фиууу-шиууу». А затем опорожнил на него контейнеры с осколочными бомбами. После разворота сделал пике и, взвившись ввысь, скрылся за горизонтом. Все самые кровопролитные авантюры прикрыты святыми полотнами и наиболее светлыми побуждениями.

Эскорт двигался к цели. Охотник за судьбами смотрел сквозь залитое дождём стекло Майбаха. Он ясно видел и понимал, что Великая война не утихла в тот день в Новгородских болотах, как не утихала она и по всем бескрайним просторам огромной страны.

Она, словно лесной пожар, перекинулась на степи Сталинграда, где плавилась сталь и горел камень. Там, в руинах города, где каждый дом стал крепостью, решалась судьба мира.

Затем в огненном вихре Курской дуги, на раскалённой броне, столкнулись не просто армии, а две непримиримые воли к господству. Следом стремительный марш на запад: освобождение Крыма, где соль смешивалась с кровью на скалах Севастополя. И, наконец, штурм Берлина. На закопчённых, израненных осколками стенах Рейхстага, среди тишины поверженной столицы, разведчик из того самого русского леса, вытирая сажу с лица, вывел короткое, как выстрел, слово: «ДОШЛИ!».

Это была не просто надпись. Это был приговор идее мнимого превосходства одной нации. В этом слове звучала победа равенства и братства народов Земли — горькая, выстраданная, оплаченная миллионами жизней. Именно эта победа дала человечеству право на завтрашний день.

Но мир не обрёл покоя.

Война меняла обличье. Ядерный гриб над мирными городами возвестил о начале новой, ещё более страшной эры. Пламя конфликтов охватило Корею и Вьетнам, полыхнул Суэцкий кризис, и череда кровавых гражданских войн прокатилась по Латинской Америке и Африке, освобождавшейся от колониальных оков.

Человечество замерло на краю пропасти в октябре шестьдесят второго. В тишине бункеров и генеральных штабов сверхдержав генералы чертили траектории массированного ядерного удара — удара, который должен был погрузить планету во тьму и радиоактивный пепел. Казалось, безумие уже не остановить. Но что-то вмешалось. Быть может, те самые неведомые силы, о которых шептались в окопах простые солдаты перед боем.

Взгляд человечества обратился к звёздам. Космос, безмолвный и бесконечный, стал тем зеркалом, в котором люди увидели хрупкость своего общего дома — крохотной голубой планеты. Осознание того, что в холодной пустоте вселенной нет места для вражды, заставило опустить руки, готовые нажать на красные кнопки. Равновесие было восстановлено.

А ворон не прекращал свой полёт. Он летел над миром, своим беспощадным взглядом высматривая новую цель для пикирования.



Глава 6. СИМФОНИЯ ПОСЛЕДНЕГО СНА

---


Почти сорок лет минуло с окончания Второй мировой войны. Европа вспоминала это неохотно, пытаясь стереть тени прошлого — глухой гул кровопролития еще стоял в костях континента. Но время делало свою работу, укутывая былые ужасы в рыхлые объятия забвения. Жизнь шла своим чередом.

Цивилизация менялась на глазах. Первый рукотворный спутник прочертил небо, устремляясь в космос. Сам расщепленный атом напитывал воздух пьянящим предчувствием грядущего. Энергия, что веками спала в камне, теперь обещала зажечь над городами второе солнце и отправить корабли к иным берегам вселенной. Мир, замерший на пороге новых открытий, балансировал над бездной собственного небытия.
Уставший ворон примостился на черной стальной водосточной трубе. Птица склонила голову, и в агатовом глазу отразились ряды зашторенных окон Фрайбургского университета. Окна напоминали сомкнутые глаза спящего великана.

Профессор Франц Браун, глава лаборатории нейрокогнитивных исследований при университете, ожидал прибытия гостей издалека. Ученый, изучающий природу человеческого сна, стоял на пороге великого открытия. Возомнив себя равным Творцу, он пытался поймать суть души человека в ловушку из сплетенных проводов.

Профессор замер у самой пропасти: его резонансные частоты грозили выжечь грань реальности дотла. Вторгаясь во владения фатумов и пытаясь установить контроль над природными процессами, ученый лишал их пищи. Такая угроза обрекала их сущности на истощение.

Охотники за душами не заставили себя долго ждать. В облике репортеров Центрального телевидения СССР Авдей и Карина приехали в западную часть разделенной Германии. Им следовало закончить некогда оборванный диалог.

— Браун, Франц Браун. Для вас — просто Франц. Какой чудесный солнечный денёк.

— Моё почтение, господин профессор, — Карина учтиво склонила голову.— Приятно было узнать, что вы почти в совершенстве владеете русским.

Седой, точно выбеленная простыня, с прихотливым узором плешин на макушке, понурый старичок вмиг встрепенулся при виде томной красавицы. Прилив эндорфинов заставил его втянуть живот и расправить плечи. Но рука, протянутая для пожатия, осталась по-прежнему холодной.

— Карина. Просто Карина, — улыбнулась она, протягивая руку в ответ.

— А я нигде не мог видеть вас прежде? — спросил профессор, покосившись на Авдея, который беззвучно смещался вдоль стены, выбирая ракурс.

— Разве что в Москве. Это наша первая заграничная командировка, профессор.

Взгляд фройляйн вновь завладел его вниманием.

— А в Москве мне, увы, так и не довелось побывать, милая фройляйн.

Учёный нервно стиснул зубы и, пытаясь скрыть судорогу, прикрыл лицо ладонью. На миг ему вспомнились долгие годы русского плена: времени упражняться в языке там было предостаточно.
Лицо Карины на краткий миг преобразилось, и в полуприкрытых глазах скользнула легкая усмешка.
— Жаль. Москва сильно преобразилась с тех пор. И всегда встречает хлебом-солью каждого, кто к ней с добром. Милости просим.
Профессору не нашлось, что ответить. Дождавшись едва заметного кивка напарника, репортеры начали интервью.

— Будьте любезны, расскажите нашим зрителям о ваших трудах. Мне известно, что вы изучаете природу сна.

— При исследовании активности человеческого мозга еще в 1929 году были обнаружены слабые колебания — альфа-волны, так же присущие многим млекопитающим. Но только у человека, измерив их, выделили индивидуальный альфа-ритм, не похожий на другие. Прежде мы относились к этому как к обычному шуму мозга. Но удивительнее всего другое: параметры этого альфа-ритма человека и электромагнитных колебаний вокруг головы невероятно близки к характеристикам земной системы «Земля — ионосфера».

— Что же всё это значит? Мозг — нечто вроде антенны, а вы пытаетесь настроить её на нужную волну?

— Если попытаться ответить на вопрос, что такое сны, можно предположить: чувствительность мозга к земным электрическим воздействиям обеспечивает связь с некой средой, пронизывающей всё вокруг.

— Значит, человеческая мысль может входить в резонанс с фоновыми излучениями Земли? — уточнила Карина.

— Пока это слишком маргинальная гипотеза. Потому как создаваемые ими электромагнитные поля чрезвычайно слабы и затухают на расстоянии буквально нескольких миллиметров от черепа.

— Но не могут же они исчезнуть бесследно? — Карина в очередной раз переглянулась с Авдеем.

— Возможно, есть необъяснимая, еще не изведанная сила, которая осуществляет связь этих импульсов с планетой. И у человечества еще нет достаточно точных измерительных приборов. Но мы над этим усердно работаем.

Взмахом руки профессор указал репортерам на стену, заставленную экспериментальным оборудованием. Карина с любопытством подошла к аппаратам с множеством датчиков, лампочек и переплетенных проводов.

— Что же тогда получается? По-вашему, человеческий мозг — приёмник, обеспечивающий неосознанную связь с неким сознанием внутри планеты? Или даже со всем космосом?

— Хм. Общеизвестно, что ответ на важный вопрос, долго не дававший человеку покоя, порой приходит во сне.

Учёный на мгновение задумался. Повисла гнетущая пауза. Пристальный, обжигающий взгляд Авдея словно пронзил профессора молнией.

«Это он. Точно он! Что за бесовщина? Откуда?.. Да нет же...» Ученому показались до боли знакомыми черты лица оператора, что смотрел на него словно через снайперский прицел. Он вспомнил давний экскорт майбаха через непроходимые топи Новгородчины.

— Например, Менделееву приснилась периодическая система химических элементов, — подхватила Карина.

— Что? Период... таблица? М-м-м, да. И все в это поверили, хотя природу массы мы до сих пор не постигли. Химик Август Кекуле увидел во сне кольцевую структуру бензола, Бетховен слышал музыку, а композитор Тартини — заключительную часть сонаты «Дьявольская трель», пожалуй, лучшего своего произведения.

— Это правда. Многие поэты находили во сне заветные строки, а психологи посвящали труды этому неотъемлемому и до конца не понятому явлению.

— Люди, как правило, забывают сны очень быстро. Через пять-десять минут после пробуждения мы не помним и четверти увиденного. Но я осмелюсь предположить, что во сне происходит своего рода симбиоз. Мозг использует этот период, чтобы, подобно картотеке, упорядочить накопленные за время бодрствования эмоции и мысли, а затем отправить их посредством альфа-волн в космическое пространство. Иначе зачем природа изобрела сон? Впрочем, пока это лишь риторическое допущение.

— Вы полагаете, что, воздействуя на сон, можно управлять человеческим разумом?

— Скажу вам не для камеры, хотя в ближайшем будущем это уже не будет тайной. В нашем институте по частному заказу ведутся исследования программирования спящего сознания. Пока мы бодрствуем, подсознание управляет нашим телом: мы дышим, ходим, берём предметы, не формулируя всякий раз: «Сейчас я возьму стакан и перенесу его на пару дюймов». Достаточно намерения. В наших действиях нет случайностей; вернее, их порядок формируется в условно бессознательной области — почти как во сне. Это непостижимо сложная модель, которую ваш покорный слуга изучает уже двадцать лет. Мы начинали небольшой группой единомышленников в Швейцарии, в начале пятидесятых, а теперь основали во Фрайбурге целую кафедру. И, смею заверить вас, дорогая фройляйн, стоим на пороге грандиозных открытий.

— Весьма познавательно. Но не кажется ли вам, что, вмешиваясь в процессы управления сном, вы посягаете на волю человека? Вы не боитесь уничтожить связь с природой, что его создала?

Браун дернул плечом. Не удостоив реплику вниманием, профессор подхватил нить рассуждений.

— Отвечу так, дорогая фройляйн, хотя подобная тема между нами не вполне уместна. После войны... — Плечо учёного снова передёрнул нервный тик. — После войны я перестал верить в Бога. После всего, что Он сделал с разделённым европейским народом: превратил его в неистового зверя, а затем беспощадно втоптал в грязь. Благословлённый Божьей милостью, я в расцвете сил покинул родную Австрию и рассчитывал вернуться через полгода. Но человек предполагает, а судьба располагает. На одиннадцать долгих лет увяз в ваших краях, восемь из них провёл в плену — и так и не увидел Москвы. Во имя чего? До сих пор не понимаю, какая сила смогла остановить нас тогда. Неведомая, немыслимая сила.

— И вы так ничего и не поняли?

— Понял одно: истребляя всё живое вокруг — и прежде всего самих себя, — люди изобретают новые способы спасения, но отвергают жизнь в гармонии с миром здесь и сейчас. К тому же для человечества в целом это не имеет никакой опасности, потому как просто технически невозможно, чтобы каждый человек носил агрегат контроля сознания.

Старик умолк и погрузился в свои мысли; только плечо продолжало дёргаться в мерном, болезненном ритме.

— Профессор! — Карина поспешила вернуть разговор в безоблачное русло и мягким прикосновением попыталась унять нервный тик. — А можете провести какой-нибудь эксперимент на мне? Я так хочу оказаться в чужом сознании. Пожалуйста.

Верхняя пуговица блузки расстегнулась, открыв глубокое декольте. У старика задёргалось второе плечо. Пленённый изяществом её форм, обезоруженный Франц поспешил усадить гостью в кресло, опутанное проводами.

— Скажу по секрету: вы словно девушка из моего далёкого сна. Странное дежавю — будто я видел вас когда-то, давным-давно. Сейчас, с вашего позволения, я за-за-зафиксирую датчики, а вы постарайтесь расслабиться.

Репортёры настороженно переглянулись. Карина подмигнула напарнику и откинулась в кресле, прикрыв непослушной блузкой кружева белья. Заинтригованный Авдей оставил аппаратуру и подошел ближе.

— Herr Major? — не выдержав его взгляда, робко промямлил профессор и прикусил заветренную губу потемневшими от налёта зубами.

По телу пробежал зуд; руки будто искали что-то за спиной. Воздух в кабинете загустел.

— Этого не может быть...

— Уж не рацию ли вы опять ищете? Советую забыть эту мысль как дурной сон, а то, неровен час, вас сочтут сумасшедшим. Возьмите себя в руки.

Авдей будто в шутку похлопал его по плечу, оборвав на полуслове. От сумятицы профессору резко стало хуже: на висках выступил пот, лицо побледнело. Он ухватился за край стола, обмяк, осел на стул и уронил бессильные руки.

— Я дурно себя чувствую. Пожалуй, нам пора закончить...

— Чуть позже. Задержитесь ещё на несколько минут, — прошептал Авдей теряющему сознание профессору на ухо.
 Проводам здесь делать было нечего — охотникам за душами они ни к чему. Карина, так и не дождавшись подключения датчиков, безмятежно погружалась в метафизическое измерение.

Пространство кабинета дрогнуло. Воздух загустел, теряя прозрачность. Шум Фрайбурга за окном мгновенно свернулся в низкий, давящий гул, который тикающие часы растягивали в тонкий комариный писк. По стенам прошла мелкая рябь, словно отражение в воде от брошенного камня. Запах стерильной бумажной пыли сменился тяжелым смрадом болотной прели. Кабинет, заставленный экспериментальным оборудованием, заискрился, испуская копоть, которая осыпалась сухим серым пеплом.

Карина сидела в центре комнаты в испытательном кресле. Её веки были плотно сомкнуты, тело вытянулось под паутиной проводов — она уже ушла в астрал, открыв сущность охотника за душами.

Профессор обмяк на кушетке в углу. Он засыпал не от усталости — вибрация комнаты подхватила частоту его мозга, затягивая сознание в русло забвения.

Бесцеремонно Авдей взял со стола кружку кофе профессора. Фарфор ударил о дерево сухо, как надломленная ветка. Тело Брауна на кушетке судорожно выгнуло дугой — звук пробил дрёму, донёсся сквозь сон, словно по оголенным нервам.

— Дружище Франц, ты искал душу человека сетью электродов на черепной коробке? — произнес Авдей, не повернув головы. — Так и не понял, что стучишь в саму дверь мироздания.

Он слегка смочил губы едва тёплым кофе.

— Ты хотел узнать правду? Ту самую, ради которой мы здесь? Забудь про мораль — побочный продукт биохимии. Весь мир держится только на разнице потенциалов между Богом и Абсолютом. Бесконечности возможностей и Пустоты забвения .

Авдей подошел к окну. За стеклом немецкий город готовился встречать ночь.

— Ноль. Тьма. Вселенная везде стремится к покою. Звёзды гаснут по расписанию Абсолюта. Вселенная смертельно больна усталостью смыслов. Мир исчезнет в тот момент, когда последний человек потеряет вкус к жизни. Реальность окажется ненужным замыслом. А мы — посредники...

Он развернулся. Подошел к кушетке. Его тень накрыла лицо спящего старика, за спиной которого тревожно искрилась аппаратура.

— ...горящие трансформаторы. Те самые фатумы-вершители судеб.

Губы Авдея тронула горькая усмешка. Он коснулся своего горла, ощущая фантомный отзвук ледяного свиста Фатума.

— Мы состоим из уплотненной вибрации света и звука. Наша задача — понижать запредельную частоту Бога до уровня, который может вынести человеческая плоть. Переводить статику Замысла в динамику ваших законов. Свист «фиуу-шиуу», который ты слышал в новгородском болоте, — инфразвуковой ключ. Он пронзает защитные частоты сознания, вплавляя чужую волю прямо в синапсы, минуя разум. Вся ваша возня со спутниками, мозговыми волнами и кафедрой онейрологии... всего лишь попытка заземлить грозу чайной ложкой.

Авдей наклонился к самому уху профессора. Голос стал тише, эхом срываясь в низкочастотную вибрацию.

— Люди кажутся нам хрупкими игрушками, способными из хаоса создавать порядок. Но при этом сжигают ради этого колоссальную энергию вокруг себя.

Он неспешно выпрямился.

— Между Пустотой и Богом единственный резонатор во Вселенной — свободная воля. Ваша альфа-волна затухает, становясь для примитивных приборов белым шумом, — это правда. Это наша несущая частота — крик твоего выбора, который Вселенная принимает за радиопомехи. Мы используем ваши души как биологическое оружие против наступающего забвения. Без этого импульса время остановилось бы, превратившись в идеальный кристалл забвения.

Его взгляд снова стал тяжелым, охотничьим.

— Война идет не между добром и злом. Война идет между Бытием и Небытием. И человек здесь — самый страшный вирус для Пустоты.

Камень в перстне на пальце Брауна полыхнул — как тлеющий уголь, на который только что дохнула бездна. Его отблеск озарил кабинет светом — разом лопнули стёкла приборов, померкли лампы, веером брызнули искры датчиков, и стену прошило паутиной трещин. Тело старика содрогнулось на кушетке. Профессор захрипел, не приходя в сознание.

— Ваша непредсказуемость создает квантовые аномалии на временной линии. Непредсказуемость людей — единственные новости в Вечности, где все слова уже сказаны. Мы собираем эти выбросы вашей энтропии и скармливаем их энергию Ядру. Без этих импульсов оно стагнирует и аннигилирует в состояние Абсолют-Ноль.

Тело профессора окончательно обмякло. Судорога выгнула спину, заставив кожаную кушетку скрипнуть. Браун сам провалился в разверзшуюся дыру собственного черепа. В эту секунду запах мокрого торфа и ржавчины хлынул в кабинет так густо, что стало трудно дышать — профессор вспомнил конвой «Майбаха», уходящий под воду новгородских топей.

Паутина проводов вокруг Карины натянулась до звона. Сеть электродов в кресле поймала лишь тишину.

Карина — охотница за судьбами — оказалась в чужом сознании. Веки были плотно сомкнуты, между её телом и спящим разумом лежали «железный занавес» и расстояние в тысячи километров. Но для охотницы за душами не существовало преград.

Её глаза открылись внутри огромного гулкого ангара. Потолок покрывал ровный слой плевел. Прямо над головой нескончаемым серым дождем с костяным треском осыпалось лущеное просо. Оно ложилось слоями, искрилось мертвенными бисквитными переливами и быстро заполняло сливочно-дымчатую пустоту.

Мир был лишён красок — размытый, блёклый, только бесконечная сепия старой фотографии.

По периметру, захлебываясь собственным ревом, тарахтел ржавый каркас зерноуборочного комбайна. Машина, собранная на честном слове, изъеденная коррозией и сажей, извергала густые клубы прогорклого дыма. За деревянным штурвалом на закопченном лице белым огнем горели глаза лысого рулевого.

Прыткий, в мокрой от пота деревенской рубахе с засученными рукавами, он метался вдоль конвейерной ленты. Водитель пытался поймать каждое падающее зернышко широким бульдозерным ковшом. От бессмысленности усердия вибрация ангара лишь усиливалась; казалось, своды вот-вот рухнут. Но блаженный механик лишь неразборчиво мычал себе под нос, взмахивал тяжелой увесистой отверткой, словно дирижерской палочкой, и упрямо гнал пыльное содержимое хранилища прямо в жадную пасть всепожирающего элеватора.

Посреди злакового изобилия, в громоздком мохнатом кресле, беспамятно утопал статный седовласый мужчина. Это был тот самый Юрий, что некогда повстречался с Францем по разные берега новгородской реки.

От массивной роговой оправы на переносице осталась глубокая вмятина; поверх казенной больничной пижамы лежала потертая самиздатовская книжечка с инициалами «А. И. С.» на корешке. Запах старой бумаги и типографской краски едва уловимо коснулся ноздрей Карины. Она медленно обошла спящего и остановилась за его плечами.

— Как всегда, уснул за чтением. Говорят, ночи созданы не только для сна — и уж точно не для тлетворной беллетристики. Не жалеешь головы, Юра. Пытаясь закалить волю, люди порой ломают судьбу из-за мелочей, усвоенных будто случайно. А сорвавшись, сами не замечают, как переходят на сторону собственных антагонистов.

Спящего Юрия пробрала жаркая дрожь. Сопротивляясь пробуждению, он едва приподнялся и непослушными пальцами принялся искать очки на лице. Растёр ладони, приложил их к векам. После согревающего компресса и лёгкого массажа попытался встать, но длинный ворс кресла убаюкивающим танцем утянул его обратно, на зыбкую грань бытия, так и не давая открыть глаза.

Снова размякнув в махровом капкане, Юрий сухими губами прошелестел: «От-ре-ка... от-ре-…юсь...»

— Удобно: когда знаешь, где искать, всегда находишь. Внимай мне, Юра. Внимай внимательно.

Обняв его за шею и положив ладони на затылок, демоническая жрица продолжила порабощать сознание лёгким, свистящим шёпотом:

— Я лепила тебя. Вела с самого рождения. Разлучила с отцом. Быть может, как никого другого на этой земле, я лелеяла тебя, Юра. Орошала болезнями, которые закаляют сталь. Берегла в расцвете сил от участи лечь костьми или быть вспаханным войной на том самом Новгородском поле. Я сама углубляла борозды твоей мысли, рвала твою судьбу самыми жестокими невзгодами — слышишь? Всё это было только ради одного. Ради того, чтобы именно сейчас, в эту секунду, ты сидел в этом кресле…

…Люди! Вы способны на всё, если вас заставить в это поверить. Жаль лишь, что большинство с рождения барахтается в плену сравнений и живёт с единственной искренней мыслью — достойно умереть. Но, чтобы совершить нечто достойное, надо хотя бы понимать, ради чего облекать намерение в поступок. Вам стало мало места на Земле. Вы рвётесь в космос, даже не представляя, что он такое…

…Бьётесь о неизведанное. Человек уже не гвоздь. Человек-комета. Устремлённый в будущее, встряхнувший мир до основания и растоптавший падших богов. Люди, люди. Отрицая Создателя, вы наивно решили занять Его место, подменив опороченную религию идеей спасения. От кого? От самих же себя?

В этот момент за спиной Юрия раздался тяжелый металлический лязг. Ветхий комбайн с громким хлопком упёрся ковшом в край ангара. Обгорелый искрами комбайнёр выпрыгнул с насиженного места, вытащил из бардачка ещё более увесистую отвёртку и закружил вокруг машины, высматривая, куда бы её половчее приткнуть.

Тут из пасти элеватора с басовитым рёвом показался бес ростом в четверть сажени, заволокший пространство сероводородным смрадом. Лощёные рожки торчали над паршивой макушкой; на тщедушном теле сидела пикейная жилетка, с подбородка свисала редкая козлиная бородка.

Бес спрыгнул наземь, колесом подкатился к комбайнёру, выхватил отвёртку и поманил его склонить шею. Наивно подставив лысеющую макушку, недотёпа получил звонкий удар деревянной рукоятью.

— Похоже, у нас проблемы? — запыхтел лысый водитель, размахивая руками и повторяя что-то про «генезис гистерезиса».

— Говорил же: резьбу надо ту-у-уже затягивать! — бес снова огрел его отвёрткой. — У нас всё запланировано!

Бес снова и снова колотил чумазого водителя по макушке, не принимая оправданий о несовместимости, износе деталей и прочем. На глазах комбайнёра выступили рефлекторные слёзы, а на лбу расцвела капиллярная гемангиома.

Карина на миг отвлеклась от лирического отражения в глазах Юрия, полюбовалась непристойной сценой и вновь принялась затуманивать его подсознание первопричинным мотивом.

— Вселенная — не космическая пустошь. Она ближе, чем вы думаете: заложена в эмоциях каждого, во всевышнем даре любить и ненавидеть здесь и сейчас. Но вам этого мало. Ослеплённые, глухие к себе, вы летите дальше, ищете божественного спасения, жаждете ответной любви — и становитесь лишь ненасытнее. Паря внутри собственных преград, уловив запах новой страсти, вы неминуемо сходите с ума. Вам мало... Нам мало! Фиу-у-у-ш-ш-ш...

Свист на миг оборвался злобным кошачьим шипением. В затуманенном сознании жрица росла, словно колос до самого неба, и её тень заполняла весь ангар.

— Это хорошо, ибо путь у всех один. Если бы ты мог представить, как я горю! Горю в вечном испытании гневом, безжалостной местью, ревнивой мукой…

От раската её слов содрогнулись стены, и поток злаков усилился.

— Я не могу любить и желать покорного блаженства. Мой удел — торжество соблазна. Мне недоступны плоды чистоты, милосердия и самопожертвования. Потому я погрязла в чаше ваших греховных дум. Ваших, Юра.

С довольной улыбкой Карина впилась ногтями в виски жертвы.

Юрий продолжал бессмысленно повторять: «от-ре-ка... от-ре-юсь... от-ре-ка... от-ре-юсь...»

— Близится время иных, куда больших масштабов. Влекомые космосом песчинки человеческого разума уже покинули пределы планеты. Но это лишь первая ступень. Разуму предстоит покинуть человека целиком, без остатка, чтобы спасти себя. Ты заблуждаешься, полагая, будто познал мир — животную природу, в которой живёшь, его нужды и бесхребетные потребности. Ты не знаешь его.

Читая мысли жертвы, жрица всё плотнее окутывала его туманом.

— Волю можно лишь навязывать и диктовать. Закон и страх держат народ в узде. Освободи его — и он пожрёт себя, ослеплённый первым же отражением истины в подвернувшейся похоти. Все ваши ценности — условные постулаты, которые вы предадите и перевернёте с ног на голову: одной идеей сыт не будешь. Так устроено — всё живое хочет есть. Без прилива новой энергии жизнь на вашей планете иссякнет. Вы, заблудшие существа, своим бездействием истощаете мир, и он избавится от вас, если мы не поможем. Жаль, с тобой уже не успеем затеять войну.

Она склонилась ниже; её шёпот стал ледяным.

— Войну, Юра. Войну-у-у... Фиу-у-у... Думаешь, разум — это дар, твоя личная заслуга? Но его искра вскоре покинет тебя, вырвется наружу, оставив пустую клетку. Ты даже не заметишь конца собственного бытия. Грядёт скорое перерождение — конец всех времён. Быть может, приход которого не замечу и я.

Услышав это, Юрий перестал покоряться чарам. Он выронил книгу, качнул головой и попытался выпрямиться. Напрягся, хотел выбраться из постельного плена, но женское дыхание, усиленное набухшей грудью, усадило его обратно, погасив порыв.

Усмехнувшись, Карина вложила обмякшие руки Юрия в выроненную книгу.

— Ничего, — сказала она. — Плеяду тебе подобрали аховую, душа моя горемыкая. Грех нам в том помог.

Она коротко свистнула сквозь зубы, подзывая мелкого беса, который всё никак не мог закончить назидательную трепку обгорелого водителя.

— Мастера иллюзий чувствуют себя не у дел? Оставь его, пусть привыкает.

Карина перевела взгляд на спящего Юрия. Её голос снова стал тем самым ледяным шёпотом, что проникает за глазные яблоки.

— Никто ещё не был разочарован, увидев оазис посреди выгоревшей пустоши. Рост души питается нуждой — такова природа. А ссудный процент, разжигающий жажду, приблизит перерождение. Алчность и тщеславие — вот что по-настоящему ускоряет движение. Любовь — мираж... Мираж, заставляющий путника идти вперёд, пока не рухнет без сил в полном опустошение.

И в этот миг ангар зазвенел громовым раскатом. Покосившийся ковш комбайна ткнулся в стену и распахнул тяжелые створки ворот. Петли разошлись протяжным скрипом.

Свежим пятном воздуха внутрь вбежала лань. Глаза Юрия открылись.

Прямо перед ним предстал бес Грех — воплощение всего ненасытного, порочного и сумасбродного. На носу беса громоздились несоразмерные очки; в их стёклах Юрий увидел собственные зрачки, залитые ехидной ухмылкой беса. Грех вернул ему оправу и, свернувшись колесом, укатился в ревущую темноту элеватора.

Наступила звенящая тишина.

Весь груз прожитых лет, вся тяжесть сломанной воли обрушились на грудь разом. Юрий попытался вдохнуть. Выдохнуть. Сжать пальцы на подлокотниках. Но тело больше не принадлежало ему.

Из самой глубины разорванного горла, перекрывая даже гул крови в ушах, вырвался звук. Шепот эхом разнёс на весь ангар последнее слово Юрия:

— Отрекаюсь…

— Здесь больше нет ничего, что способно сделать тебя счастливым. Пора покинуть эти пески и плевелы.

Таковы были последние слова исчезающей Карины. Она знала: апокалипсис уже стоит прямо за горизонтом и вскоре может окончательно свернут этот мир в небытие.

Вслед за ланью в портале ворот проявился Анум. За его спиной стоял телеграфист. Отец манящим жестом позвал за собой. И вечно любимый сын Юрка сделал шаг навстречу, в туманную бесконечность.

Опустевшее кресло тут же захватил оставшийся в одиночестве комбайнёр с отвёрткой. Его пальцы сжались в судороге. Ничего не понимая, он продолжал размахивать ею в такт уходящему элеватору, словно пытаясь отбиться от навалившейся со всех сторон звенящей пустоты. И с удивленным присвистом, листая страницы оставленной книги, твердил в наступившую абсолютную тишину:

— Да-ду... да-ду... да-ду-да-ду-да...

Очнувшись, Карина вернулась в кабинет. Профессор Браун спал на кушетке. Его седая голова безвольно склонилась набок, рот был слегка приоткрыт. Дыхание было ровным и глубоким — так дышат люди, добровольно шагнувшие за край обрыва.

Скучающий Авдей подошел к столу профессора, взял остывший кофе и сделал небольшой глоток. Карина смотрела на спящего Франца.

— Ну как? Как себя чувствует Юрий? — спросил Авдей.

— Его время вышло. Анум забрал его, — ответила Карина.

— Ну да, ну да. Теперь очередь следующего занять кресло. Профессор вот совсем озяб — сморило за работой.

— А нам покой только снится. Скоро Землю заполонят невероятные технологии...

— Хватит нагонять тоску, Карина. Жизнь идёт своим чередом. Идём и мы.

Карина покинула пропитанные тальком стены университета. Утомлённый профессор остался лежать на кушетке, чтобы увидеть свой последний сон.

Он ушел тихо — так, как уходят, выпивая свой последний сон до дна, словно чашечку кофе. Без судороги, без последнего вдоха, который мог бы отпугнуть смерть. Просто дыхание его стало короче, потом еще короче — и, наконец, его не стало вовсе.

В комнате, где не так давно гудела аппаратура, воцарилась тишина. На полу, между кушеткой и стеной, лежала тень, которая уже никому не принадлежала.

Вершитель судеб стоял в дверях, не мешая Францу уйти наедине с последними мыслями. Он смотрел на неподвижное тело — на остывшее лицо, на руку, бессильно свесившуюся с кушетки. Перстень был всё ещё на пальце.

Авдей подошел, осторожно снял перстень — легко, будто камень сам отпустил носителя. Он почувствовал, как камень вспыхнул ярко-красным. Перстень признал хозяина после столетий странствия.

— Жаль, не мог забрать тебя в новгородском болоте, — прошептал Авдей, надевая перстень на свой палец. — Но вот зато был повод свидеться.

Он оглядел кабинет — приборы, светящиеся пустые экраны.

— Спокойного сна, Франц. Ты был хорошим носителем. Самым любознательным, что мне попадались за последние столетия.

Дверь закрылась. Артефакт снова был на руке Фатума.

---



                Глава 7. ЧЕЛОВЕК МИРА


---

Весна. Городские скверы просыпались вместе с первыми бутонами тюльпанов. По случаю Первомая алые флаги и транспаранты сливались с россыпью нефритовых почек на ветвях лип, создав пёструю мозаику праздника. Воздух набухал свежестью оттепели, даря беспечным прохожим первое, по-весеннему слабое, но уже бархатное тепло. Во дворах урчали поливочно-уборочные машины, наполняя улицы запахом мокрого асфальта. Проявившиеся сухие проталины тут же становились любимым и единственным полем сражения в излюбленной игре детворы — в классики. Птичий щебет возвещал о пробуждении природы. И как водится, все ждали лета: ученики — каникул, взрослые — отпусков и простого житейского счастья, того самого «прекрасного далёка».

Во всех учебных заведениях подводили итоги года.

Московская школа. Дверь. Табличка: «Класс вычислительной техники». Это был один из первых в Советском Союзе школьных компьютерных кабинетов. Телевизионная съёмочная группа прибыла для съемки сюжета об этом историческом событии. Взгляд камеры часто даёт лишь общее представление о внешней стороне, не улавливая самую суть. Репортёры центрального телевидения, Авдей и Карина, действовали иначе. Их объектив словно проникал за оболочку событий, высвечивая даже малейшие детали. Они освещали не просто железные ящики новеньких компьютеров, а неподдельный интерес учеников, изучающих небывалое достижение человеческой мысли — электронно-вычислительную машину (ЭВМ).

Женский голос репортёра за кадром:

— Наверняка многие уже слышали, что такое компьютер. Его смело можно назвать «прибором, усиливающим интеллект». Своего рода — очки для разума. Сейчас мы присутствуем на открытии нового компьютерного класса в обычной московской школе…

Директор школы готовилась дать интервью в своём кабинете. Надежда Николаевна ждала журналистов, поправляя стопки тетрадей на своем столе. Тяжелый бархатный воротник строгого платья сполз набок, обнажив тонкую ключицу с жемчужной нитью. В этой случайной небрежности было больше женского шарма и уязвимости, чем в любых официальных улыбках и тщательно заученных фразах. При всей властности она никогда не держала чрезмерной дистанции. Напротив, при необходимости всегда первой делала шаг навстречу. Внимательно слушала и вникала в суть даже пустяковой просьбы. За это дети её очень любили. При её появлении озорство на лицах сменялось умиротворением. Дети тянулись к ней, каждый искал в ней опору. Может, потому и тянулись, что имя её звучало как обещание.

Надежда Николаевна смотрела на суетящихся в кабинете ЭВМ репортёров как на старых знакомых. В их восторженных речах о «новом разуме» ей виделась угроза. Угроза теплу, что хранилось в этих стенах. Угроза живому общению, которое она ценила превыше всего. Она слушала их, а в голове билась мысль: не заменят ли эти умные машины то главное, что даёт школа? Не отнимут ли они у детей детство?

В суматохе событий она даже запамятовала о важном деле. В канун окончания учебного года педагоги приурочили ко Дню Победы открытое занятие учеников младших классов.

Проводив репортёров в кабинет для старшеклассников, Надежда Николаевна условилась продолжить разговор после съёмок. Как только за телевизионщиками закрылась дверь, она резко развернулась. Её взгляд стал твёрдым и сосредоточенным.

Спустившись этажом ниже, директор поспешила со звонком на урок зайти в класс. Ей нужно было успеть до начала урока. Возможно, одного из главных уроков в жизни учеников, которого нет ни в одном учебнике.

На стене над классной доской висел плакат с первым отрядом космонавтов, рядом — вымпел «К звёздам!». Тридцать пар глаз смотрели на неё с разной степенью внимания: от наивного восторга до наигранной скуки. Поприветствовав друг друга, она начала урок.

— Школьная пора... Сколько воспоминаний она готовит вам. Взлёты и обиды, слёзы и радости, первые очарованья, раздор и дружба — всему научит она. Не только грамматике, числам, датам и формулам. Наивному желанию поскорее стать взрослыми — желанию, рожденному от бесконечных вечеров над тетрадями. И, конечно же, первая любовь. Самый главный урок, который не минует ни одного из вас.
 
С последних парт раздался звонкий мальчишеский голос:

— Надежда Николаевна, а Жора Тимаков в Дашу Лукашину влюбился!

Его слова осторожно поддержали смешки с задних рядов. Надежда Николаевна сделала паузу, глубоко вдохнув, чтобы не рассмеяться вместе с ними. Добродушная улыбка тронула уголки её губ.

— Юные мои друзья... Я говорю вам не столько о любви одного человека к другому. Хотя это естественно и прекрасно, как здоровый смех. Так ведь, Синицын?

— Ага.

— Я говорю вам о любви в целом. К родственникам и близким. К друзьям. К нашему общему дому. К Родине! Помнить тех, кто до вас жил на этой земле, кто её для вас сберёг. Дети... С чего для вас начинается Родина?

И тут же вырос лес рук. Каждый хотел донести своё сокровенное, ещё робкое, но личное.

— Говори ты, Павлик.

— С мороженого в киоске, Надежда Николаевна!

Раскатистый смех вновь разлетелся по классу.

— Что же нам Сонечка скажет?

— Для меня... Родина для меня, Надежда Николаевна, начинается с портрета нашего вождя, Владимира Ильича Ленина! И поэтому я мечтаю стать пионером.

— Молодец, Сонечка. Но не забудь: до этого ещё посвящение в октябрята. Всему своё время.

— А для меня тогда с Чапаева! — раздосадованный любитель сладостей поспешил реабилитироваться.

— И ты тоже молодец, Павлик.

— Ага, на коне в папахе и с пломбиром в руке!

— Не с пломбиром, а на тачанке! Надежда Николаевна, чего Синицын дразнится?

— А мы сейчас у Сашеньки узнаем, что он думает по этому поводу сам. Ну, Александр, расскажи нам, с чего начинается Родина для тебя?

— Да не знаю я. Я в футбол люблю играть и значки собираю.

— Значит, вырастешь ты спортсменом. Знаменитым футболистом. Будешь отстаивать честь страны на стадионе. Только постарайся для себя всё-таки понять и не забывать, что такое Родина, к этому времени.

Она перевела взгляд на первые парты.

— Ну а ты, Жорик? Почему не поднял руку? Неужели тебе нечего сказать?

— Хочу быть как Юрий Гагарин.

— Это похвально. А Родина? Что она для тебя значит?

— Так я и говорю, что хочу быть как Гагарин. Быть гражданином всего мира.

Надежда Николаевна на мгновение замерла. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Замечательно, замечательно... Но планета наша огромна, а Родина, Жорик, это самое близкое, что есть у человека.

Жорик упрямо смотрел на неё снизу вверх.

— А в планетарии объясняли, что Земля наша совсем крохотная. И живём мы в огромном, бесконечном космосе.

— Внимание, дети! Запомните. Наша Родина — Союз Советских Социалистических Республик. Мы все — её граждане.

Надежда Николаевна старалась говорить просто. Она знала: слово «гражданин» слишком сложное для них. Оно делит мир на своих и чужих. На тех, кто внутри невидимой границы. И на тех, кто остался снаружи. Малышам не объяснишь таких тонкостей. Поэтому она подбирала самые простые, по-детски понятные слова.

— За неё сражались ваши дедушки. Они не жалели самого ценного, что есть у человека — своей жизни. А бабушки в тылу работали не покладая рук. Вот это вы должны помнить. И никогда не забывать. Расти достойной сменой. И быть готовыми, когда придут враги.

Класс взорвался переливчатыми голосами:

— А кто такие враги?

— Откуда они берутся?

— А они скоро придут?

— Успокойтесь, дети. Не скоро. Вернее, совсем не придут. Наша армия всех сильней. Нужно жить мирно и дружно.

— А войны больше не будет, Надежда Николаевна? У Вероники из третьего «Б» старший брат сейчас в Афганистане. Она сказала мне, что там тоже стреляют.

— Всё верно, Сонечка. Брат Вероники исполняет интернациональный долг. Он защищает Родину на дальних рубежах. Это нужно, чтобы враги не пришли к нам домой.

— Значит, враги всё-таки могут прийти? Чего же им всем от нас надо?

Классный руководитель вступилась за сконфуженную директрису.

— Итак, тишина, дети! В честь годовщины Дня Победы Георгий Тимаков подготовил стихотворение. Сейчас он его прочтёт. Давайте слушать внимательно. Выходи, Георгий, смелее!

Держа в руках перекрученную пуговицу школьной формы, Жорик на секунду замешкался. Ему оказали большую честь. Он волновался. Мальчик нахмурился, выпрямился и приподнял подбородок к окну. И, стараясь вложить в стих всю свою искренность целиком, начал читать — слегка нараспев, вытягивая окончания строчек.

— Выстрел первый прогремел! — ничего.

— И пошёл в атаку полк. Тяжело.

— Закипала вода на висках — дождь.

— Топчет поле сапог, где росла рожь.

— Захрипел, осип комбат, пал.

— Разъярённый свистом пуль, полк бежал.

— И в глазах уж бледнела цель.

— Свист сильней. Полк лег. Мель.

— А на дне каждый видел дом.

— Проглотивши слюны ком.

— Встал солдат! Враг дрожал.

— Устремившись на свист, полк бежал...

Последнюю строчку Жорик произнёс еле слышно, потому что сил на выражение эмоций в мальчишеском голосе просто не осталось. Да и, наверное, уже и не требовалось. В классе повисла тишина.

— Молодец, Георгий. Очень патриотичные строчки, даже тяжеловато местами. Чьи это стихи? — полюбопытствовала директор школы.

— Это я сам написал. Меня даже в честь деда назвали. Он был командиром... Против немцев в рукопашной дрался. Под бомбардировкой во время Великой Отечественной получил тяжёлое ранение, с пробитым лёгким, чудом вышел с товарищами из окружения и дошёл до Берлина. Был награждён орденом. Правда, после войны, как папа появился на свет, вскоре умер.

— Ты умничка, конечно, и разносторонне одарённый человечек, Жорик. На перемене зайди ко мне в кабинет, нам надо поговорить.

Надежда Николаевна радушно погладила ученика по голове.

— Дорогие мои маленькие друзья, поднимите руки, кто из вас пойдёт на Парад Победы? Молодцы, молодцы, мои хорошие. Ну а я вам, ребята, желаю солнечного настроения, лучезарных улыбок и успехов во всех начинаниях. С праздником вас!

На следующей перемене настороженный Георгий зашёл в кабинет к директору.

— Заходи, заходи. Жорик, ты отлично учишься, и я знаю, ты уже экстерном сдал программу третьего класса. В стенах общеобразовательной школы ты не сможешь раскрыть весь свой потенциал... все свои возможности. А ты мальчик даровитый, даже осмелюсь сказать — гениальный. Поэтому я выделила тебя из общего потока и предложу твоим родителям перевод в специализированное учебное заведение для таких детишек.

— Но я не хочу, Надежда Николаевна.

— Не спеши с ответом. Завтра пригласи своих родителей ко мне на собеседование. И поверь мне, тебе там очень понравится.

— Но я не могу.

— Преодолеть себя, Георгий, — вот ключ к успеху. Конечно, тебе надо собраться с мыслями. Но я уверена, что для тебя это ничего не стоит. Ну, ты готов?

— А как же Даша?

И Надежда, которая веками ждала избранную душу — ту, чья искра способна была бы соединить две стихии и спасти мир, — почувствовала, как у неё самой задрожало что-то внутри. Её взгляд за столетия впитал тысячи лиц. Великих и малых, победителей и жертв. Здесь, в глазах этого мальчика, она увидела то редкое, настоящее: скорбь, идущую не от страха потерять, а от любви, которая была готова продолжаться несмотря ни на что.

В тот самый миг, когда он выдохнул: «А как же Даша?», Надежда всё поняла. Печаль не сломила его. В нём была искра, способная соединить две стихии. Та самая душа, которую она ждала столетиями.

— Жорик. Я хочу тебе кое-что подарить.

Она вынула из-под ворота жемчужную нить с амулетом — тяжёлым, с синим переливом.

— Возьми его. — Надежда вложила амулет ему в ладонь. Камень был тяжёлый. На миг Жорику показалось, что он дрогнул, как будто узнал его. — Он будет твоим. Носи его у сердца. Придёт тебе день, когда любовь твоя покажется невозможной, когда всё подскажет тебе отказаться от неё — вот тогда сожми его в ладони и помни: любовь, которая выдержала разлуку, не знает преград. Это не просто украшение, Жорик. Это — обещание. Запомни: ничто, даже сама разлука, не заберёт у тебя того, кого ты любишь по-настоящему.

Мальчик сжал камень в кулаке — и почувствовал, как из глубины камня в него перешло что-то тёплое, тихое, давнее. Он почувствовал, что его печаль стала терпимее, будто кто-то взял её вторую половину и понес вместе с ним.

— А Даша? — спросил он тихо.

— Даша останется с тобой. Пока ты любишь её по-настоящему — она будет с тобой, хоть на краю вселенной. Запомни это.

Двукратный стук в дверь оборвал реплику маленького бедолаги — оставив комком в горле все его надежды на простое человеческое понимание, на то, что собственные переживания разделённой любви для кого-то имеют значение.

На пороге возникли два силуэта с каким-то оборудованием и резким ароматом парфюма, мгновенно заполнившим кабинет.

— Здравствуйте. Надежда Николаевна? Мы уже отсняли класс ЭВМ. Хотелось бы несколько слов от вас лично. Вы заняты?

— Да проходите, пожалуйста. А тебя, Жорик, жду завтра с родителями. Ступай на занятия.

Раздосадованный от душевных волнений, потупив взор, Георгий шёл прочь. Прочь от несправедливости, предательства его внутреннего мира. Он едва сдерживал слёзы. И всё-таки кротость перед авторитетом взрослого взяла верх над бунтарским порывом младого сознания.

Он прижал руку к груди — туда, где теперь за пазухой лежал амулет, — и почувствовал его тепло.

«А как же Даша?» — ещё раз прошептал он себе, и камень тлел, будто слышал этот вопрос, и был готов терпеть его столько, сколько понадобится.

Директор школы осталась наедине с репортёрами. Волнение выдавал лишь стук авторучки по столу, словно тревожное предостережение подрастающему поколению и потомкам.

— Мы готовы. Начали.

— Определённо, это прогресс в обучении. Эта техника усилит восприятие информации... может быть. Только вот до конца не известно, какими будут последствия. Вполне вероятно, что человек ещё не подготовлен к вмешательству подобного рода. Возможно, это слишком рано для нас. Вдруг, в надежде подружиться с компьютерами, люди перестанут быть похожими на себя и потеряют живое мышление, способность чувствовать и мыслить сердцем.

Переглянувшись, репортёры неодобрительно кивнули, всем видом показывая несогласие с данным тезисом.

— Но это только догадки скептиков. А в целом мы уверены, что такие же классы появятся в ближайшие годы в каждом городе нашей страны, — подытожила Карина.

Завершив свою работу и собирая оборудование, репортёры с усмешкой продолжили обсуждать увиденное.

— Авдей, никогда не задумывался, зачем птица учит птенцов вить гнёзда, хищники вести охоту, а люди вычислять квадратный корень? — озадачила своего напарника Карина. Такого рода вопросы были между ними больше забавы ради, нежели источником открытий, и, как правило, носили ироничный тон.

— Они без устали дрессируют себя — вот уже и электронную душу создают, чтобы лишь сложнее объяснить собственную природу.

Из распахнутого чемодана оператора, словно тайный свидетель его заграничных странствий, выпал глянцевый журнал. Страницы, пахнущие типографской краской и чужеземной свободой, хранили в себе пикантные образы женщин, привезённые из недавней командировки. Авдей, не меняясь в лице, с неторопливой брезгливостью убрал издание в свой кейс, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему.

— Вот и ты уже ищешь усладу для глаз в напечатанных картинках? — с холодным презрением, в котором не было и тени сочувствия к миру, изрекла Карина, театрально закатив глаза. — Куда же так докатится этот мир?

— Ты же сама мне его подарила, — с внезапным возмущением парировал Авдей.

— Я и говорю: всё крутится вокруг похоти. Обожаю быть в центре внимания. Вожделение и соблазн... Мммуууррр.

Операторская группа фиксировала начало перерождения целой эпохи. За спинами фатумов красный флаг с серпом и молотом сползал со школьной стены. Тяжёлыми складками стекал вниз, обнажая холодный серый бетон. Обнажая голую правду под выцветшим мифом.

Все границы на Земле — в СССР, США, Китае и прочих странах — были глобальным проектом фатумов: поделить человечество. Как хищники делят растерзанную плоть под палящим солнцем, чтобы легче вершить судьбы. Достаточно черты — и по обе стороны взрастает ненависть. Дать врага — и подданные сами принесут свободу на алтарь страха. Этот закон не знал исключений.

Здесь, в сверхдержавах, среди всего многообразия генетических слоёв вызрела устойчивая палитра. В грядущем она была призвана выплавить единую метисную расу на полотне планеты.

Авдей и Карина видели сотни таких поколений. Сегодня же они стояли на ступенях учебного заведения, по очереди рассматривая и формируя судьбы беззаботно возвращающихся домой школьников. В руках у обоих были фотоаппараты. Выбрав жертву взглядом, они щелчком затвора определяли её грядущую участь.

— Посмотри на этого мальчугана, — Карина прищурилась в прицел фотоаппарата. — Обязательно героя войны получит. — Щелк.

— Посмертно. — Щелк. Второй щелчок затвора печатью лёг на его душу. — Лётчиком в интернациональном конфликте проявит себя. Отважно. И для некоторых персон даже весьма выгодно.

— А вон тот... — Карина, высматривая новую жертву, проводила объективом нескладную фигуру с рогаликом в руке. — Смотри, какой ненасытный. — Щелк. — Станет банкиром. Будет отмывать деньги на войнах и различных оказиях.

— Обиженный и ущемлённый, он добьётся власти, — подтвердил Авдей.

— И создаст тягостные условия нужды для всех невнимательных к его ранимой персоне. Пойдёт в политику, станет лоббистом олигархата. Но пока он лишь потенциальный преступник и социопат, жаждущий крови. — Щелк. — Мастера иллюзий помогут стать тебе успешным эксплуататором.

Вдруг Карина напряглась, как гончая, взявшая след. Возможно, от зависти к молодости.

— Глянь, какие гордые. Молодые, студентки-практикантки. Прошли мимо нашего банкира, даже не взглянув в его сторону. Блондинка-то идёт как по подиуму, — Щелк. — Подожди чуток. Как банкир оперится, куртизанкой ему служить будет, хомячка по звонку делать.

— Хомячка? — в голосе Авдея впервые за вечер проскользнула тень живого интереса.

— Подруга её так и так учителем будет, скучная история потребляемого блаженства. Ха-ха.

За старшеклассницей бежал ухажёр с веткой нераспущенной сирени.

— А этот, пожалуй, будет строить дома. — Щелк.

— Строить на деньги банкиров то, что будут бомбить военные лётчики, которых так научили учителя, не зная, что они сами окажутся под развалинами собственного здания.

— И некому будет излечить их раны, кроме куртизанки в образе медработницы. Даже не представляют, куда их несёт водоворот жизни.

— А вот лучше посмотри эту грузную женщину.

— Какую, какую?

— Грустная какая, говорю, стоит, видишь? Учительница истории Татьяна Ивановна, сорок семь лет. Больше половины своей жизни она посвятила, обучая растущих охламонов. Четверть века спозаранку встаёт и идёт рассказывать истории, которые сама не видела. И вот неблагодарное отрепье никак не проникнется её преданиям, на алтарь которых любезная тётушка положила всю себя без остатка.

Авдей прищурился. В его глазах не было ни капли сочувствия.

— А может, это потому, что она сама в них не верит? В эти небылицы. А детям лишь показывает цветные картинки прошлого. Она не расскажет, что скрывается за постройкой всех этих замков великого маркиза Барбоса-Барабаса. «Посмотрите, какой красивый античный дворец», — передразнил он тонким голосом. — «За кулисами которого каторжный труд, подножный корм, загубленные серые мечты и кровавые мозоли».

— Ха-ха-ха! — Карина запрокинула голову и издала каркающий смех. — Насмешил. Умеешь проникнуться в чужую суть до глубины костей. Ну ты и псих, чертяга.

— Псих — это тот, кто по будильнику каждый день жизни ходит на работу, чтобы прокормить себя. А я человек с фантазией.

Их мрачный диалог прервал чистый детский голос:

— Дядя, дядя! А что это у вас в ящике?

К ним подбежал мальчишка и с искренним любопытством постучал кулачком по чёрному чемодану. Искренне интересуясь различными устройствами в кружке механики, он не мог унять пытливость ума и пройти мимо.

— Знаешь, что с любопытными делают, парень? — Карина лёгким щелчком чиркнула по носу школьника. — Не ротозейничай, лучше книжки читай, чем по сторонам смотреть. А то не ровен час уроки прогуливать начнёшь, там и до кривой дорожки недалеко. Из ротозеев ничего путного не вырастет. Будешь никем. Ступай.

Иногда бывает трудно понять женскую логику и что ею руководит. Даже Авдей порой не успевал за ходом мысли своей напарницы и корил её за скорые решения.

Но за спинами репортёров, поглощённых своей циничной игрой, разворачивалась очередная картина. На широких ступенях школьной лестницы, едва вступая в пору юности, стоял светлолицый Жорик. Его глаза, сияющие неподдельной радостью жизни, встретились со взглядом возлюбленной Даши. Он проворно подхватил увесистый портфель из ладошек одноклассницы — та неловко пыталась закинуть ранец на хрупкое плечо. Обменявшись теплом одной лишь улыбки, они взялись за руки и пошли по гулкому коридору к выходу из школьных стен — в огромный мир.

— Трогательная сцена, я тоже люблю потрогать, — не преминула вставить Карина. — Что там нашему Жорику предстоит? — Щелк.

Но плёнка в их фотокамерах на этом закончилась.

— Любовь — единственный выбор, способный сохранить жизнь, — произнесла директор школы, провожая взглядом юных героев и телевизионную группу.

Она не смогла удержаться от комментария.

— Что, простите? — удивлённо обернулся Авдей.

— Как мило наблюдать, когда людей тянет друг к другу. Прикосновение — это самое нежное, что есть на земле. И я искренне надеюсь, что ещё не всё потеряно.

Её взгляд стал пронзительным и тяжёлым. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре мальчика так, словно знала что-то недоступное другим.

— Он? — костлявый указательный палец безошибочно упёрся в удаляющуюся спину мальчика.

— Да. Это будет он... — ответила Надежда.

Она отдала амулет — тот самый, который носила столетиями, — мальчишке с печальными глазами и искренне любящим сердцем. Впервые за всю свою долгую жизнь она была уверена в выборе.

Судьба Жорика была вплетена в самую ткань времени задолго до его рождения. Ему предстояло стать тем, чьи уравнения изменят ход истории и спасут человеческую мысль от распада.

Когда-то границы сознания совпадали с краями плоского мира, плывущего на спинах исполинов, и в это верили веками. На смену пришёл глобус. И понимания вращения Земли вокруг Светила хватило человечеству на столетия. Пока не пришло время нового чертежа.

Потому что плоскость нашей орбиты никогда не знала покоя. В грандиозном космическом потоке наша планета, получая основную энергию от Солнца, демонстрирует фундаментальный принцип единства материи и поля.

Всё это кружение движется той самой неописуемой силой, что зажгла первое солнце и сплела все нити галактик. Она указывает каждой пылинке её место в едином пространстве, толкая звездные кластеры неоспоримым законом инерции. И только Жизнь способна пойти наперекор этой вселенской силе — своим внутренним решением определяя собственное место в мире.

Именно поэтому, когда наш дом так крохотен, а путь неизмерим, повзрослевший Жорик однажды поймет главное: он уже давно стал гражданином Мира. Он стал той самой пылинкой внутри Великого Потока, чьё единственное предназначение — светить.

---





         Глава 8. Необычный камень

---

Наконец наступил последний век раздробленных богов. Коллективный разум мира связал всё человечество в единый информационный поток. На генеральной ассамблее национальных конгломератов никто не бил в колокола. Закулисно, под тихий гул вентиляции серверных ферм, утвердили рождение единой веры для человечества, навсегда вплетенного в общее информационное пространство.

С 2030-го началась активная фаза установки виртуальных воротников на поглощенное трендами общество. Технологии сомкнулись на шеях невидимой петлей, внедряя нейронную сеть в нервную систему. Новый гаджет-агрегат погружал человека в иное измерение. Обладая телом носителя, «э-грегат» стал идеальным богом домашнего очага. Он мерил жар крови, гасил панические атаки до их зачатия, будил по утрам, платил за хлеб, страховал от случайной смерти и носил в себе индивидуальный код «твоей» души. Из скрытых жил он плел круги общения, перекармливая запрограммированным блаженством. Для нового человечества этот агрегат был всем: от колыбельной до кнута. В народе его ласково звали: «Э-го». Он кормил глаз ошеломляющей палитрой красок, пока выжигал изнутри способность сопереживать.

Люди стали тамагочи.

Только теперь в качестве пиксельных питомцев выступали собственные гормональные всплески и живые впечатления. Они носили свои души в кармане у сети, вовремя подкармливая её дозами страха и радости. Старый интернет, мертвые экраны компьютеров — всё кануло в ледяное небытие. Остался лишь единый поток коллективного разума, связавший каждого глотком из общей пустоты.

Это был эволюционный скачок: попытка переселить душу в синтетическую плоть ради обретения бессмертия. Но сможет ли коллективный разум, сваренный из крови некогда раздробленных племен, вырваться в планетарный спектр чистой мысли или угаснет под тяжестью собственного кода? Пока ответа не было. Лаборатории захлебывались в неудачах. Искусственные оболочки, гладкие, вечные, неподвластные износу, пустовали. Без пьяной дрожи гормонов, без соленого привкуса страха и сладости любви на языке любая мысль оставалась лишь мертвым набором цифр. Эти новые тела напоминали не коконы для рождения, а скорее тесные саркофаги.

Но все эти теологические споры о природе души меркли перед лицом надвигающейся тишины. Человечество так долго смотрело внутрь своих микросхем, что проморгало небо. На Землю летел планетоид-убийца. Ошейник сковал душу. Вселенная же занесла меч над плотью.

49 год, июнь. Солнцестояние. Дальний Восток. Беспилотный автовоз корпорации «СовКос» лег брюхом на раскаленную базальтовую плиту у Научно-исследовательского центра освоения Космоса в Хабаровске. Гул магнитной подушки стих, оставив после себя звон в зубах.

— Лаврентий, ты только посмотри на этот вандализм.

— Да, Михаил Сергеевич. Я уже в курсе, — ответил главе корпорации молодой сотрудник безопасности.

На въезде в научный городок кто-то ночью подменил буквы в чугунном лозунге. Тяжелые строительные дроны методично срезали искореженный металл с фасада, возрождая оригинал: «МЫ РОЖДЕНЫ, ЧТОБ СКАЗКУ СДЕЛАТЬ БЫЛЬЮ».

— Кто же это мог сделать? Так неудобно получилось, делегация ведь. В такой момент, когда всего одна буква весомее тысячи слов.

— Уже выяснили, Михаил Сергеевич. Это радикалы из старообрядцев, протестующие против Эгрегусов, ночью заменили буквы «Б» на «П» в последнем слове. Да ещё ход устроили с факелами, приурочив к приближающейся армаде астероидов. Какой-то конец света? В общем, хорошо спланированная акция. Активисты изолированы.

— Выдумщики. Астероид и правда пролетит рядом с нашей планетой, но он всего один, пусть и колоссальных размеров. Наши нейро-кураторы уже рассчитали траекторию до миллиметра. Беспокоиться не о чем. А эти анахронисты разве что попадут в сводки «Глобального эфира», после сюжета о брачных играх пингвинов на новозеландских рифах.

— Может, анархисты?

— Какая разница. Сути не меняет — старообрядцы.

— Хорошо вам говорить, а мне системный выговор все равно получать.

— Я помню старую церковь, Лаврентий... Не по слухам. Ощущение дешевого супермаркета. Нет, скорее ресторана быстрого питания. Ты входишь туда утолить духовный голод, а за позолоченным алтарем обычная столовая. Кассовый аппарат, чеки. И всё тот же зажравшийся повар вместо Бога…
…А все твои чаяния и веянья? Да что там говорить. Человечество сообща выстроило идеальную систему. Единую связь Мира. Эта религия устроит каждого без исключения в равной степени потребления. А недовольные были всегда. Мир желаний абсолютно щедр. Он может дать гораздо больше, чем сможешь унести, утопив в своих дарах. Да, человек слаб по своей природе. Ему легче, если страдает кто-то другой вместо него. Найдись избавитель от лишений — его тут же нарекут Спасителем. А когда спасать не от чего, нужда отпадает сама собой. В этом мире правит фарс. Ты веришь в Бога, Лаврентий?

— Я при исполнении, Михаил Сергеевич. Кажется, приехали.

Власть Куполова ощущалась физически. Она оседала невидимой взвесью ещё до того, как он переступал порог. Идеально скроенный под серый мундир высшего эшелона корпорации «РОСА», он был безупречным хирургом человеческих иерархий. Куполов не убеждал — он перекраивал чужую волю под свои интересы, виртуозно препарируя страхи подчиненных скальпелем личной преданности. За глаза его, управляющего развитием космоса, звали «УРКаган», вкладывая в этот шёпот животный ужас кочевников перед верховным правителем Орды. Оспорить его авторитет означало добровольно шагнуть в карьерную пустоту.

Михаил Куполов приехал к своему бывшему учителю, академику Георгию Константиновичу Тимакову. Причина визита отменяла всякий этикет. Полгода сверхсекретный телескоп «Циолковский» следил за аномалией: объект немыслимой массы шел наперерез орбите Земли. До столкновения оставалось три года, четыре месяца и шестнадцать дней. Информация о грядущей гибели человечества лежала на плечах этого человека под грифом строжайшей государственной тайны.

Двери разъехались беззвучно. Здесь не пахло стерильным пластиком офисов «РОСА», только старым деревом и горьковатым ароматом остывшего чая. Георгий Константинович сидел спиной к огромному окну. Чёрный силуэт на фоне светлеющего неба. Он даже не обернулся на звук шагов.

— Миша. Я ждал тебя, проходи.

Куполов остановился. Тикали напольные часы. Три секунды. Четыре. Михаил чувствовал, как воротник мундира начинает медленно прилипать к взмокшей шее. Привычное умение здесь не работало — власть комнаты давила на него. На большом письменном столе, среди голографических кубов с данными и старой треснувшей чашкой, лежала вещь, которая явно была здесь чужой: амулет из оплавленного вулканического стекла. Куполов взглянул мимоходом на его перелив, задержав внимание на несколько ударов секундной стрелки.

— Я прожил всю свою жизнь в ожидании, — продолжил учитель, развернувшись к гостю. — Всякого рода решения. Стремления. Меня окружали настоящие друзья. Талантливейшие, преданные идее люди. И вся наша одержимость… Грандиозная, повседневная работа всего человечества. От первой шестерёнки до квантовых преобразователей…

Он запнулся. Подавил дрожь в кадыке. Пальцы выбили короткую дробь по подлокотнику кресла.

— ...в прах разобьется о камень, Миша.

— Я не могу в это поверить. Георгий Константинович, ты действительно считаешь, что шансов нет?

Георгий медленно провел ладонями по лицу, словно стирая с него усталость десятилетий.

— Кажется, мы достигли своего пика. Получили знания, о которых не смели грезить в начале века. И всё… Наша с тобой цивилизация обречена. Тектонические разломы вскроют кору, как консервную банку. Пыль закроет солнце на десятилетия. Радиация довершит начатое. Это в лучшем случае, Миша.

Зависла пауза. Глядя на отражение расцветающего летнего горизонта в окне, Георгий медленно отстегнул электронный воротник.

— На нашем веку подобного не было. Боюсь, тут новой Марианской впадиной не обойдётся. Его масса... цифры сходят с ума. Он тяжелее любого металла, который мы видели. Летящий ужас! Даже понятия не имеем, из чего состоит эта адская штуковина и что с ней делать. Мы практически не спим уже последние две недели. Правда в том, что мы бессильны. У нас недостаточно знаний, времени, опыта, технологий. Пора трезво посмотреть правде в глаза. В ЦЕРНе его уже окрестили «Ragnar;k». Земля начнёт лопаться ещё на подлёте. Все расчёты указывают на невозможность изменения траектории. Даже если удастся запустить термоядерную реакцию, от пылевого облака разве что тихоходки уцелеют. А уж нам с тобой тем более пора потратить оставшееся время на успокоение души в кругу близких. Мы просто муравьи, решившие, что поняли чертёж вселенной.

— Если пасуем пред стихией на пороге собственного дома, как вообще мы намеревались победить нечто большее на другом конце вселенной? Это твои слова, твои мечты. Ты всегда учил, что космос — пересохший оазис жизни, и мы должны возродить его. Хорошо, а что скажешь миллиардам людей, которые только начали жить.

— Больнее лишь осознать, что спасать, может быть, здесь и нечего. Какие перспективы у мира, нашпигованного этими Эгрегусами? Люди разучились смотреть друг другу в глаза. Уже стесняемся этого, а скоро это будет считаться совсем неприличным. Вопиющим нарушением чужой интимной зоны.

— Отчаялся? Пусть покойники исповедают увядших, а ты нам нужен здесь и сейчас живой.

Подойдя к зеркалу, Георгий коснулся кончиками пальцев сухой сетки морщин у глаз. Она напоминала высохшее дно озера, покрытое солью бессонных ночей. В лице отражалась вся тяжесть прожитых лет. Каждая морщинка — след безвозвратно прожитых дней.

Он так и не застал детства в том виде, в каком оно досталось другим. В начальной школе система всё-таки вырвала у него первую любовь под корень, ради зачисления в закрытую гимназию для уникумов. Запах школьного платья, крахмальный хруст белоснежных бантов, её неподражаемые веснушки — они мерещились перед каждым сном. Как давно это было. Всё безвозвратно. Вместо этого — пустота коридоров и гранитная доска уравнений.

Лишь спустя полвека они встретились снова. Увиделись в театре, куда привели своих внуков на новогоднее представление. И он понял, что опоздал не на годы. Он опоздал на целую жизнь.

— О чём задумался, Георгий Константинович?

— Вспоминаю аудитории прошлого. Сплошь молодые лица в гладкой коже, точно скорлупа цыплят. В них можно было заложить любое семя. Даже абсолютную небылицу. Стоя перед ними, изрекая истины мира, я всё чаще ловил себя на мысли: не обманываю ли я их? Помню твои любопытные глаза на лекциях, Миша...Ныне всё заменили холодные мониторы. Мы пытаемся объять необъятное, уже не понимая простых вещей. Тянем руки к звёздам, забыв спросить главное — зачем?

 Куполов смотрел на седой затылок учителя и понимал страшное: старик сейчас говорил не о Земле. Он выписывал себе индульгенцию. Перебирал свои регалии перед лицом вечности, чтобы уйти красиво. А он, Куполов, здесь только статист. Пыль на лакированных ботинках истории. И самое невыносимое — рука сама потянулась к собственному воротнику мундира, нашаривая застежку электронного поводка, который только что снял Тимаков, но замерла на полпути, так и не решившись разомкнуть.
— В детстве для счастья довольно было есть обугленную картошку из костра и смотреть на падающие звёзды, лежа в росистой траве. Вкус печеной земли и сладковатой гари на языке был вкуснее любых деликатесов. В суете мы теряем горизонт счастья. Нам кажется, что оно дальше, чем есть на самом деле. Достигнув желаемого, устремляемся ещё дальше и так без конца. А может, счастье прекрасно только издалека?... Ты куришь, Миш?

— Бросил. Восьмой год.

— А помнишь, как пах табак с руки?

— Помню.

Пальцы, лежавшие на колене, дрогнули — неосознанно, как у человека, ищущего пачку.

— Верно.

Георгий подметил это, поворачиваясь к окну.

— Мы разучились запоминать телом. Слышишь, как часы тикают? Раньше я их не слышал — заглушало всё остальное. А теперь в комнате так тихо, что слышно, как ты дышишь.

— К чему ты клонишь, Георгий Константинович?

— Да ни к чему. Просто впервые за двадцать лет я сижу и слушаю тишину. И понимаю, что вся моя работа — это была попытка заглушить её. Мы должны были чувствовать этот мир всей полнотой тела, насколько способны. Насаждая мир гаджетами, мы отвергаем настоящий дар жизни. Сами обращаемся в камень, теряя божественную связь. Обескровив душу, вымостили дорогу в Апокалипсис. Не задумывался, как это всё произошло?

— С эволюцией разве поспоришь. Всё в нашем мире живёт по законам времени.

— Я пожил своё. Слишком стар, чтобы бояться его, дружище. В школьные годы я тоже испытывал иллюзии, что огромная, непостижимая вселенная вращается вокруг любящих сердец и тому подобное, но меня быстро в этом разубедили. В детских мечтах перед сном я постоянно представлял, кем стану, когда вырасту. И знаешь, с возрастом эта забава проходит.

— Да я сам жить хочу! Понимаешь: сейчас как никогда раньше — смотреть в небо и жить! А что мне прикажешь сказать жене и детям? Своему внуку ты, что скажешь?

— Скажу, что все мы разобьются вдребезги камнем из космоса. Всё просто.

Голос Георгия увяз в толстом ворсе ковра, не долетев до книжных полок.

— Своим бессилием мы отнимаем у всех надежду на завтрашний день! Тебе не страшно от собственных слов?

— Да с чего ты вообще решил, что мы способны что-то изменить. Мы не боги, Миш. Это только в фильмах из далёкого космоса прилетают голые рептилии, которых можно сразить бластером. Да вот опыт мне твердит, что не все так просто на этом свете. Значит, так угодно творцу. Увы, не всё подвластно нам. Есть вещи, которые непостижимы для нашей мысли.

Правительство взяло на себя роль кукловода, огласив на весь мир, что решение есть — «Без паники, люди, дышите ровно». Скажи им всем, что это наш последний рубеж, можешь себе представить, что случилось бы? Я — нет. Лишь предположу, что планета превратится в тлен, не дожидаясь столкновения с астероидом.

— Я тебя не узнаю совсем, Георгий Константинович. Ты так легко говоришь, потому что успел насладиться вкусом жизни. Успел любить, чувствовать радость, смех... Всё это ты уже прожил.

— Миша, работа для меня — основной источник эмоций. Жизни за пределами своей лаборатории не мыслю. Внук вот — единственная отдушина, а то давно бы сошел с ума.

— Но от реальности не убежишь. Нам-то сетовать на кого? Уповать на Бога?

— Да. Уповать на Бога. И чем старше я становлюсь, тем сильнее эта вера.

— Ну, может, хоть теперь единый Бог нам поможет.

— Бог. Его нельзя измерять единицами. Он не один, не два и не тысяча множеств. Число, как и форма, определяют границы, потому Бог и вселенная бесконечны. Может, общие молитвы наши и возымеют энергию, способную силой искренней души спасти Мир.

— Георгий Константинович, не обессудь за мои слова. Я ведь больше всех остальных верю в твой гений, потому и спрос такой. Быть свободным — значит быть удовлетворённым свершёнными делами. Желаю тебе не терять такого счастья. Кстати, как там Иван поживает? Берёт пример с деда.
—  Отличник боевой и политической, в космическом пионерском отряде, по стопам отца пошёл. Всё мечтает покорить весь космос.

— Но так или иначе мечты должны сбываться. Приводи его на манипулятор. Он славный парень, и дочурке моей, скажу по секрету, очень понравился. Машенька только и говорит: «А Ваня ещё придёт?». Из него вышел бы отличный командир звездолёта. А тебе я советую, скорее даже настоятельно рекомендую пойти да выспаться хорошенько.

— На том свете высплюсь.

— А вдруг нет? — скорее утверждая, чем спрашивая, — обратился к нему Михаил.

— Что? — Георгий даже встрепенулся, придав этому замечанию всё своё глубокомысленное внимание.

— Вдруг такая непозволительная роскошь доступна только в этой жизни? Вдруг жизнь наша и так стоит на краю света, за пределами которой только пустошь да тьма.

— Ну скажешь, брат...

— И всё же ради тех, кто ещё не родился, мы не имеем права думать иначе.

И с осадком многозначного послесловия измождённый учёный всё-таки решил последовать его совету, да и тело уже не оставляло ему никакого выбора. Перед тем как закрылись глаза, Георгий взглянул на свой стол — на камень-талисман, лежавший на нем, и почувствовал облегчение. Рука взяла холодный обсидиан, привычно защёлкивая литую застёжку на шее; матовый камень лёг на груди, и память тут же вернула гул пустой школы после уроков, запах мокрого мела в пустом классе и то самое чувство бесконечного одиночества перед чёрной доской. Всю жизнь он бежал от пустоты, заполняя её в своими формулами. Он обязательно вернётся. Просто тело хотело покоя. Размякшая шея неудержимо погружала сознание в сон. Его веки сомкнулись.

Маревый свет тут же ударил по глазам. Горный ручей извилистой патокой спускался со склона, пробуждая слух.

— Что... где я? Разве это сон?

Окружающая поляна взорвалась цветом. Ультрамарин мха, желтизна цветов — палитра заливала глаза. Мягкий хвойный букет ароматов нагонял тонус.

«Стоп».

Георгий ясно помнил, что лёг спать на мягком диване в комнате отдыха своей лаборатории. Зажмурившись, попытался содрать с лица невидимую пленку зуда. Пальцы беспрепятственно вошли сквозь лицо. Плоти не было.

— Невидимка...

Он стоял на ногах, которых не видел. Чувствовал холод камня сквозь призрачную подошву. Попытка сорвать виртуальный гаджет обернулась пустотой. Весь багаж знаний распался в труху. Обугленное дерево возвышалось перед ним чёрным штырём. Из ствола торчала первобытная стрела. Паника пришла ослепляющей вспышкой.

— Как выбраться?! Не хочу! ААА-РРРР!

— Это не сон. Здесь ты — мой гость.

Сверху спускался дикий мальчик. Его улыбка была настолько широкой, что казалась трещиной на лице.

— Я давно жду тебя.

— Кто ты? Имя!

— Анум.

Гомерический смех учёного перешёл в лай.

— Сошёл с ума. Так и следовало ожидать.

Георгий разбежался что было сил. Лоб врезался в твердь коры. Оглушенный, он рухнул навзничь.

— Береги себя. Не верь глазам. Ты здесь, чтобы открыть для себя новое. То, что тебя по-настоящему интересует. Можешь задавать любые вопросы.

— Дитятко... я так стар, что успел уже несколько раз забыть всё, чему ты меня можешь научить.

Плавно, еле касаясь каменистой поверхности, бесшумной босой поступью мальчик спускался навстречу долгожданному гостю.

— Времени едва отведано. Разве не хочешь получить ответы? Отчаявшийся сгинет — идущий до конца достигнет цели.

«Всё неспроста», — аналитическая мысль холодно пронзила сознание. «Этот лес снился мне с первого класса. Но ребёнком там был я».

То были сны. Данное состояние ощущалось более чем материально. Тут он был будто неотъемлемой частью всего окружающего, словно мириады нитей связывали его нейроны с каждой молекулой породнившейся микросреды. Хотя он не мог созерцать своего тела, ясно ощущал, что в неведомой оболочке целиком и полностью находится на грани своего понимания. Может быть, даже на грани своей вселенной.

«И что это за малец? Его и в помине не было в зримых ранее снах. Может, я в раю, а это и есть Бог?» — мелькнула вдруг несуразная мысль. «Ну уж нет. Кто-то или что-то решило поиграть со мной по неписаным правилам. Чудная затея, ещё яблоком меня угости. Знаем мы эту яблоню.»

— Щедрость твоя мне не впрок. Мал ты ещё. Да и не властен над временем, как я погляжу; по сути, ибо уповаю лишь на него. А ты, говоришь, времени у нас нет!

Иронично ответил Георгий, настороженно смотря на булыжник, лежавший на раскрытой ладони мальчика. Тот самый, с пятнами запёкшейся крови, что некогда поверг первобытного амфициона.

Анум разжал пальцы. Камень замер в воздухе над ладонью. Тяжёлый кусок гранита повис, вырванный из потока времени. Воздух вокруг него едва заметно дрожал, искажая пространство. Еловая ветка над головой беззвучно сорвалась, словно тяжёлая медвежья лапа, осыпая хвою в густой, смолистый воздух. Иглы кружились, облепляя парящий камень со всех сторон в медленном мистическом вальсе. Они скользили по его вертикальным граням, собираясь у подножия в идеальный зелёный нимб над травой.

Пятна крови внутри гранита стремительно менялись: алая органика кристаллизовалась прямо на глазах, превращаясь в сакральный узор — каждая капля застыла совершенной сферой, впаянной в породу. Разум физика выл, ища ошибку во вселенских константах: «Порядок вселенной нарушен щёлчком пальцев ребёнка?»

— Астероид! И камень... он ведь тоже живой, раз в нём энергия частиц.

Георгий коснулся булыжника, тот остался неподвижным.

— Если энергию распада... Насытить заряд... — последовал невнятный бубнёж. — Мы остановим в нём время. Вернём в бесконечность. Гениально! Как я раньше не догадался? Это может сработать. Но знаний. Не хватает знания.

— Вы постоянно придумываете забавные истории о путешествии во времени. Какими только теориями их не называете. Не находя ответа, опровергаете и снова доказываете, отказываясь верить своему природному чутью.

Словно одурманенный, Георгий стал проникаться доверием к мальчику, потому как нутром почуял вес его мысли.

— А ты можешь спасти Землю? Может, ты и есть Бог?! — вопрос непроизвольно вырвался вслух.

Скромная улыбка разгладила лоб мальчика.

— Чтобы узнать желаемое, задавай правильные вопросы. В тебе уже есть все знания. Захочешь ли понять?

— Остановить время? Пустить вспять? — учёный напирал. — Ты всё сотворил! Неподвластно? Ну? Ты Бог? Ангел? Как там у вас принято?

Пространство позади мальчика пошло рябью. Кроткая лань, едва касаясь пепла, выдохнула облачко пара в холодный мир сна.

— У Бога другие категории. Разве это не очевидно? Нет ему дела до тебя.

— Что за срань господня, олень говорящий!

— Сам ты срань, Жорик. А я — лань.

Как ни в чём не бывало, лань отвернулась, слегка раздосадованная пренебрежительным тоном, и принялась пережёвывать молодые побеги.

— Мир течёт для того, чтобы из него струилась жизнь именно сейчас, — продолжал Анум. — Вот её можно почувствовать, только прислушайся. Она не застыла на месте, не льётся вспять и уж тем более не вытечет дважды по прихоти. Всё сущее — это неповторимый миг непрерывного потока бытия. В этом его уникальная изысканность. Я не пытаюсь тебя в чём-то убедить, лишь хочу помочь.

— Не-е-ет! — Внутренний бунт Георгия закипал, отрицая услышанное. — Как у тебя всё просто: обрекаешь целый мир на погибель!

Он резко обернулся, пытаясь нащупать взглядом горизонт этого пространства. Тщетно.

— Ты это или не ты?! В чём смысл жизни, если она пускает всё на самотёк? Зачем вообще нужен такой мир? Устроился в своём закутке... А я хочу, чтобы мой мир состоял из ответов! Слышишь меня, Бог?!

В отчаянии он вскинул руки к равнодушному небосводу, пытаясь ухватиться за воздух. И лишь деревья над его головой осыпали невидимые плечи старика дождем увядающих листьев.

— Люди с детства замурованы в стенах, возведенных из чужих мнений. Их разум спит чужими снами. Я помогу тебе обрести свободу. Вся драма твоих переживаний заключена в рамки алогичных законов.

— Рамки, говоришь? Неужто я сам себя в эти стены загнал? Всю жизнь положил без остатка, чтобы их ломать. И не ради того, чтоб выслушивать про эфемерный кран без вентиля. Да кто ты такой? Юнец.

Лихорадочные раздумья гнали прочь. Георгий уже не надеялся заглянуть сквозь морок этой лужайки. Даже при всей даровитости ума, способного сплавлять идеи в убеждения, он чувствовал себя предельно слабым, ничтожным в этой игре, на кону которой зияла бездна.

«Как остановить время для этого камня с застывшей кровью?»

— Не будем больше ходить вокруг да около. Ты верно определил цель нашей встречи. И ты получишь ключ к знаниям для спасения человечества от космического булыжника. Но, увы, не от самих себя.

С этой секунды прежняя робость мальчика сменилась высеченной в граните непоколебимостью. Поднялся ветер, скрежетом и треском обломившихся сучьев вбивал каждое слово в кору деревьев.

— Не время — ваш главный недруг, а порочная жадность, неистово загоняющая в тлен суть предназначения. Никто не знает, что хочет на самом деле, получая желаемое.

— Но вдруг... — робкая попытка перебить на этот раз не увенчалась успехом.

— Ты постигнешь всё, что суждено. Всё, чтобы спасти планету. Но взамен убережёшь...

— «Убережу», что? Что я смогу сделать?

— Покидая свои пределы, мы оставляем себя позади. Ты убьёшь своего внука, чтобы сохранить границы мироздания. Уяснил?

Дед попятился, что было мочи. Но как бы он ни отворачивался, пристальный взгляд мальчика преследовал его, словно неразрывное отражение в зеркале дрожащего воздуха.

— Что за вздор. Ты же ребёнок. Зачем?! Просишь убить? Назови же себя!

— Человек в одиночестве появляется на этот свет, в одиночестве его и покидает. Все привязанности — всего лишь сопутствующие фантазии игры его воображения. И это стоит понять, во-первых! Выбор очевиден и размену не подлежит. Да и решение уже принято. Ты достигнешь цели, спасёшь свою планету. Смелее. Время вперёд.

— Но это выше моих сил. Я же не убийца. Не могу... Это грех. Смертельный грех!

— О, блаженная человеческая наивность. Никому, слышишь, никому нет дела до ваших грехов. Преодоление себя — есть создание невозможного усилия. А от тебя требуется — всего ничего. Готов? «Все просто».

Пренебрежительно-ёмкое «все просто» вконец сразило изнеможённый разум, отразившись гневным протестом негодования.

— Всего просто?! Как это пошло звучит, будь ты ангел или демон. Да уже и не важно. Конечно, я могу. Хочешь увидеть зверя — ты его увидишь.

И с диким криком: «Ненавижу!» яростным потоком невидимой энергии дед сбил мальчика с ног. Окутанные в незримые объятия, они кубарем скатились в тёмно-алый затон.

— Что ты за тварь такая, чтоб мне указывать!

В пылу гнева Георгий и не заметил, что омытый побагровевшей водой вновь обрёл очертания своего тела.

— Я всегда доводил всё начатое до конца. Всегда!

Бескомпромиссно пережав трахею, не беря во внимание оледенелый взор мальчика, но, словно стесняясь присутствия лани, он принялся с неистовым воплем погружать его в водоём. Ужас и страх стояли за его спиной, сжимая руки всё крепче. И он чувствовал их силу — с каждой долей мгновения она прибывала во всём организме.

— Ухавор в сие, помни! — шипом впечатывал сквозь озверевшие глаза захлебывающийся мальчик.

— Да кто ты-ы? — словно выдувая из трубы, отозвался дед.

Бледно-пепельное лицо, к смертельному кошмару Георгия, приняло детские очертания его собственного внука, Ивана. Но приливающая сила ещё тверже сковывала пальцы. Ослепительно красный свет залил поляну. Белки глаз в отражении воды слились воедино со зрачками коррозийным оттенком. Зло испепеляло душу. Ветер, набирая обороты, ураганным свистом распылял водную рябь о каменистый берег.

До боли знакомые отроческие черты его внука размылись в мутной воде. Происходящее более не истязало его ум, рассудок достиг точки кипения. Окаменевшее лицо не реагировало более ни на слова, ни на всплески, доносившиеся из воды, ни на изумлённую, словно прикованную в грунт лань. Даже хруст надламывающегося дерева не в силах был отвлечь его.

— Ща, ща, милый. Потерпи, маленький... Ща, ща...

Но как только дерево с оглушительным треском рухнуло, руки в мутной воде сомкнулись в пустоту. Ветер тут же сошёл на нет. Синий свет рассеялся. А дед в полном ступоре оказался погружён в жижу зловонных выделений.

Выплёвывая сливовыми губами остатки гнева, с отвисшей челюстью видел он мерцающий образ то ли мальчика, то ли жабоподобного слизня, поглаживающего лань по холке на противоположном берегу. Глаза будто дали сбой, поочерёдно каждый: менялось изображение, и в голове два образа совмещались в немыслимый единый. Проморгавшись, дед только убедился в абсурдности происходящего. И в зажмуренные глаза, из которых скупо просочилась алая слеза, вонзился металлическим скрежетом голос мерцающего образа.

«Я ТВО ЙО ПЛА ООО МЭЭ РУ ИЙЭЭЭ-ЭЭЭ-ЭЭЭ-ЭЭЭЭ...» — отдалось ультразвуковым пересвистом, схлопнувшим сознание учёного в точку.

Зажмурив глаза, Георгий завис в темноте. Тьме, что предшествовала свету. Здесь не было времени. Не было даже малейшего колебания частиц. Органичность Первоматерии пребывала в абсолютном покое: бесконечная, гладкая сфера, лишенная начала и конца.

Извне несчетное множество волн прошило его насквозь, и каждый нерв вспыхивал огненной болью. У человеческого разума есть доступ лишь к мизерной части спектра палитры вселенной. Сейчас же Георгий видел всё. Его сознание лопнуло, перестав быть точкой. Оно разлетелось веером сквозь слоёный пирог реальностей. Учёный видел то, что наука лишь пытается описать формулами, чувствовал миллиарды сознаний как единый теплый океан.

Он осознал архитектуры миров, где эволюция отказалась от аминокислотного затвора. Там не было тел — только резонансные поля. Их цивилизация развивалась ростом кристаллов, реагирующих на такт коллективного чувства. На одной из линий вероятности формы сознания общались через резонанс: чтобы передать радость, они меняли окружающий свет; чтобы выразить скорбь — понижали температуру воздуха вокруг себя на десятки градусов. Их речь выглядела подобием танца полярного сияния — переплетением изумрудных и багровых нитей пространства-времени.

Он чувствовал миллиарды сознаний разом, сливаясь с ними в единый океан. И эта истина была невыносима. Нейронные связи человека физически не могли вместить память об этом ожоге. Реальность схлопнулась, вернув его в границы тела на прежнюю поляну.

Поляна встретила его звенящей тишиной. У корней чёрного дерева стоял Анум. В распахнутых ладонях мальчика мерцали два свечения, две несоединимые стихии: одно сияло глубокой синью, как искра первозданного света; другое тлело красным, как око древнего хищника.

Конечно, Анум не желал смерти внуку Георгия. Первопричиной его слов было наделить старого учёного осознанием истинной ценности жизни другого человека, что получилось более чем доходчиво. Своими делами мы надуваем паруса не только своей судьбы, но и близких нам родных людей. Это был кошмарный урок. «Берегите родных, спасайте родных, делайте невозможное во имя родных» — таков был подлинный посыл, ценой ужаса отпечатавшийся в его сознании.

— Уяснил и узнал. Я тебя узнал...

— Я твоё Воплощение! — слова мальчика хлопком ладоней разбудили Георгия Константиновича.

Открыв глаза, Георгий сидел в больничной палате на кровати со скрещенными руками, обвешанный множеством датчиков. На пол текла вереница алых слёз.

Сигнальный звонок известил о состоянии пациента. Двери палаты распахнулись влетевшим Михаилом Куполовым. За ним вбежал Лаврентий.

— Ну, слава Богу, очнулся. Как же ты нас всех перепугал. Семь дней был без сознания. Я чуть докторов под трибунал не отдал. Как себя чувствуешь?

— Миша, со мной случилось нечто немыслимое. Я стал частью света... Он не говорил со мной словами. Он просто знал всё, что я спрошу, ещё до того, как мысль рождалась в моей голове.

— И что? Что ты видел?

— Бог любит нас. Однако сейчас он в опасности. Ему нужна наша помощь. Мне открылись тайны, о которых мы не смели и думать. Мы находимся в точке, где вот-вот схлопнется время. Как это объяснить? Мир и Бог имманентны. Астероид — не кара небесная, это результат сбоя в самой ткани бытия. Не только Земля — вся аксиоматика Вселенной в опасности!

— Георгий Константинович, с вами точно всё в порядке?

— Чокнулся, походу, старик, — добавил начальник службы безопасности, почесывая затылок.

— Подожди-ка, ещё не могу прийти в себя... Сначала мне приснился какой-то странный мальчик. Потом даже слов не могу подобрать, что случилось. Но хочу тебя порадовать. Теперь я знаю, что нам делать с астероидом. Я спасу Мир. Спасу внука! Это не камень летит к нам. Ткань пространства статична. Это мы, с нашей галактикой, движемся сквозь узел напряжения реальности. Точку невозврата, где время застыло из-за критического предела информации. Этот камень — дыра, из которой сочится поглощающая пустота. Рана в теле мироздания. Улавливаешь?
— Что это значит физически?

— Плотность информации в нем такая, что причинно-следственная связь свернулась в петлю. Объект спровоцировал гравитационную аномалию немыслимого натяжения. Он ведет себя как рябь на поверхности бесконечного океана пространства. Нам не нужно его испепелять. Мы насытим предел его формы. Переведём эту боль обратно в изначальный покой нулевых гомологий. Обратим его в то самое Ничто, из которого когда-то вышел первый свет!

— Какая потребная мощность? Масса объекта позволяет нам войти с ним в резонанс?

В голосе Михаила впервые за день прозвучала чистая, хищная математика. Он подался вперёд, игнорируя безумный восторг учителя, цепляясь только за переменные.

— В чем вектор приложения силы, Георгий Константинович?

— Дело не в мегаваттах, Миш. Вопрос стоит иначе: выдержит ли сама ткань реальности обратный импульс? Хватит ли амплитуды потока, чтобы насытить его резонансный предел?

— Где точка входа?

— Прямо в ядре возмущения. Мы развернём инвертор топологической сигнатуры. Переведем объект в исходный покой нулевого тензора. Обратим его в ничто! Мы спасём мир, Миш... ААА!

После этих слов от мощнейшего электроразряда ноги Георгия запрокинулись вверх, и бездыханное тело скатилось с кровати в конвульсиях. Лаврентий убрал за пазуху электрошокер. Быстрыми движениями подключил к затылочной части Эгрегус и виртуальный шлем.

— Хватайте за ноги! — указательным тоном велел охранник Куполову.

— Ты что натворил?! — воскликнул Михаил, бросаясь к падающему телу наставника.

— Был контакт! Или вы забыли протокол? Живо хватайте за ноги! У нас мало времени. Необходимо снять всю информацию с коры, пока не остыла его память. Программа уже запущена!

Лаврентий навалился старику на колени, прижимая контакты шлема к вискам. Тело Георгия выгнулось дугой, отрываясь от кушетки. По экрану визора перед глазами Куполова побежала багровая строка ошибок: [АНОМАЛИЯ ПОЛЯ]. Источник искажения пульсировал на груди учёного. Амулет, защёлкнутый Георгием перед сном, теперь жил своей жизнью. Холод синего света смешивался с жаром синтетических простыней, оставляя на дряблой коже ожог. Каждый удар сердца старика отдавался в камне глухим звоном. Этот звук убивал чистоту алгоритма.

Рука Михаила потянулась к шее учителя сама собой. Литая серебряная застёжка, врезавшаяся в плоть, отказывалась размыкаться. Куполов дернул сильнее. Тонкая цепочка лопнула с сухим металлическим щёлчком. Куполов выпрямился, сжимая в кулаке тусклый, дымящийся теплом чужой жизни камень. На его пальцах осталась липкая кровь наставника. Он смотрел на этот кусок оплавленного стекла, ставший причиной мгновенной, варварской гибели величайшего ума эпохи, и впервые за двадцать лет службы почувствовал, как воротник мундира сдавливает горло настоящим ужасом.

Лаврентий, сорвавший с головы умершего шлем, ничего не заметил. Он тряс шефа за плечо, перекрикивая вой внутренней тревоги:

— Михаил Сергеевич! Пакет данных снят!

Куполов медленно разжал сведенные судорогой пальцы. Внутри синего обсидиана, в самой его толще, словно пойманная молния, металась крошечная искра — последний отголосок души учителя. Он знал лишь одно: этот амулет был самой дорогой его вещью. Значил так много, что Георгий Константинович ни разу не смел оставить его дома.

— Это тебе, Машенька, — тихо сказал Куполов, будто обращаясь к дочери, которой здесь не было. — От Георгия Константиновича. Он тебя любил. Ты же знаешь… Подарю его дочери — пусть хранит, как память о нём. Извини, Георгий Константинович. Судьба. Спаситель у мира должен быть один.



      Глава 9. Мираж сознания

---

Будущее манит к себе сквозь грёзы. Все ищут счастье в нём, пытаясь оградиться от лишних тягот. Но на границе мнимого уюта ждёт лишь невыносимый звон крови в ушах — глухой пульс абсолютного, утробного одиночества. Потому каждый выбирает любовь по своей мере. Те, кто страшится её как неподъёмного камня, застывают перед зеркалом, осыпаясь в отражении пеплом равнодушия. Другие ищут пристанище в крошечном ковчеге времени, создавая семью. И лишь единицы идут до конца: истончившаяся душа, растворив саму тень зла в собственном сиянии, достигает Катарсиса — той Высшей любви, где больше нет границ между «я» и всем остальным миром.

Достигнув же предела внутри себя, душа неизбежно ищет предел вовне. Придёт час — человек покинет стены дома, чтобы покорить самую высокую вершину. Станет тесно в пределах планеты — устремится к звёздам. Ему не хватит места, даже если он облетит пустоши всех галактик. И в стремлении постичь Истинное он готов покинуть колыбель плоти. Покинуть собственное тело, заполнив собой всю вселенную.

Но мир будущего уготовил иные потрясения. Стремление к абсолютной любви извратилось в желание получить её лёгким нажатием виртуальной кнопки.

Последствия «планетоида-убийцы» не стёрли человечество разом, но надломили его. Прошла четверть века. Озоновый щит дал трещину. Тяжёлые изотопы копились в стратосфере, ионосфера истощалась — и пришёл глобальный сбой эндокринной системы: естественная выработка жизненно важных гормонов пресеклась. Спасением стали искусственные гормоны — сначала поддержка, потом привычка, затем обязательные браслеты с инъекциями.

Чтобы удержать стремительно мутирующий геном, ввели строжайший режим биозащиты. Он обернулся тотальным запретом на всё инородное: табак, алкоголь, любую органическую пищу. Натуральные продукты непредсказуемо реагировали с синтетическими имплантами-дозаторами, ломая хрупкое равновесие тела, — и рацион свели к стерильному нутрицевтическому гелю.

Новый мировой бизнес пеленой накрыл землю, забрав производство синтетической пасты в одни руки.

Изначально медицинский браслет задумывался как курьер, доставляющий живительную химию. Но со временем оброс банковскими чипами и полицейскими протоколами. Это не только поддерживало жизнь и тонус, но и беспрекословно подавляло своеволие.

К нейросети подключили поголовно каждого — синхронизируя через индивидуальные Эгрегусы. Общество строго разделилось на сословия. Высшие касты определялись полями доступа. Если первым не было преград в перемещении, то «серым массам» отмеряли место временем и уровнем допуска к высшим каналам инфосети.

Фантомные игрища. Лицемерные объятия. Виртуальное общение. Всё это заманило разум в ловушку бесполезной информации. Некогда неотъемлемый спутник стал надзирателем. Инъекционными браслетами правители окончательно сковали волю человечества. Не было ни звона цепей, ни лязга железа — лишь тихий механический импульс. С этой секунды человек стал биологическим протезом системы.

И всё же среди этих тел, подчинённых импульсу пустоты, билось ещё одно сердце. В нём теплилась искра подлинной любви, способная изменить мир.

---

Волевые мужские губы туго сомкнулись в линию, оставив ноздрям лишь место для вдоха. Зрачки, разбухшие от внутреннего трепета, неприветливо встретили солнце сквозь дрожащие ресницы. Мелкие аккуратно сложенные морщинки на переносице наигрывали фривольный конфуз предстоящей затеи. На самом деле природное смущение стремилось скрыть разгоняемое кровью либидо, что предательски выдавало себя капелькой пота на подбородке.

Бело-небесные полотнища создавали идеальный оттеняющий фон для бронзового загара. Пред взором Ивана блистала дьявольски обольстительная мулатка. Она выжидала мгновение для объяснения эмоций; он же, напротив, сделал первый шаг на расстояние вытянутой руки. Разогретые лучами солнца тела сближают мысли похоти и разврата.

На открытой мансарде роскошной виллы у побережья океанский бриз крошечными каплями воды чародейно нашёптывал пучинные заклинания, будоражащие сознание. Силой, сотворившей вселенную, стихия билась о скалистый берег, обтачивая многовековую породу, а вместе с ней и все предостережения.

— Hola, chica.

— Buenos dias, красавчик, — томно промурлыкала чаровница, прикоснувшись тёплой ладонью к виску.

— Жарко тут у вас. А местами даже горячо.

В глазах пробежала мелкая голографическая рябь. Порыва ветра неутомимо раздували природное влечение, всецело потакая пороку. Сжимая ладони друг друга, Иван гладко выбритой щекой почувствовал касание её волос. Словно дикая рычащая кошка, обольстительница впилась в кожу своей жертвы.

«Жёстко, — бездушно подумал Иван. — Рычи, рычи — моя тигрица. О-хо-хо, в кошки-мышки хочешь поиграть. Жаль вот только на фоне вечернего неба и тишины не производишь достаточного впечатления».

С помощью опций на сенсоре он запустил огромные выдвижные зеркала и оглушительный ритм музыки. Прихватив мулатку за скулы, второй рукой развернул и намотал её волосы в кулак. Зажав в зеркальном углу, развёл бедра. Замер.

— Чего ждёшь?! — взвыла изнывающая женщина, выгибаясь навстречу.

Настукивая пальцами по плечу любимый ритм, Иван выждал благозвучного апогея. Заглушая ощущение эмоциональной скудности музыкой, он знал одно наверняка: отдавшись влечению соития желанными телами, следом можно легко свихнуться, касаясь постылой души. Потому скоротечная встреча их уже была обречена.

Обуздав прыть латинки, он наклонил её ниже.

Ушераздирающий ритм задавал тон вибрирующей груди. С последними звуками растянутых ланит, ноги подкосились, и поражённая женщина распласталась под напором.

Семя рассеялось по спине мулатки, образовав на тёмном бронзовом загаре россыпь, точно небосвод в безлунную южную ночь. Точки-созвездия, млечный ток по ложбинке позвоночника, словно карта неведомой вселенной, зовущая в далёкое путешествие. С детства Иван мечтал стать путешественником к далёким звёздам — да так и остался на земле. Глядя теперь на небесную рассыпь на женской спине, он грустно усмехнулся. Неужели, подумал он, вот он и есть — предел моей вселенной.

— Иван, это было незабываемо! В следующий уик-энд мы собираемся на пати большой компанией, там будет очень весело. У меня по всему телу от тебя мурашки до сих пор, — она продолжала мурлыкать, проводя кончиком языка по кромке его уха.

«Мурашка» — словно током пронзительно обожгло слух. Ассоциативно с этим именем «Машка-Мурашка» у Ивана была связана первая настоящая, да пожалуй, и единственная любовь. Сердечные полыхания, которые, как ему казалось, роковым стечением обстоятельств остались безвозвратно за бортом его судьбы. Голографическая рябь снова щёлкнула в глазах.

— Это не мурашки, это скорее пупырышки!

— Что такое «пырышки»?

— Пупырышки — это... вон, смотри...

Вдруг на линии горизонта возникло радужное очертание. Стремительно приближаясь по воде, оно словно пеленой с уходящим солнцем закутывало море терракотовым цветом. К берегу по воде нёсся табун розовых лошадей. Только вместо шеи у каждой был отвисший зоб, как у пеликана. Из него, слегка увязая в гребнях разыгравшихся волн и с громогласным ржанием, мишурой выплескивались ленты, украшенные стразами и мутными жемчужными шариками.

Иван, сорвав небесное полотнище, ловко накрутил края себе на запястья и, будто на парашюте, подхватив поток ветра, сиганул через балюстраду прямо в обрыв.

— Чтоб вас всех вихрем унесло, фейки треклятые…! — всё, что он услышал вдогонку.

Вслед ему летела отборная брань испано-андских междометий, вперемешку с треском рвущейся ткани полотнища. Но Ивану не было до них дела. Не оглядываясь, он парил, восклицая: «Пупырышки!!!».

Приблизившись к изголовью грациозно глиссирующему по морской глади косяку, выпустил из рук доморощенный парус и хватко оседлал ведущего скакуна. Огненная грива хлестала, раздираемое встречным ветром неистовое мордоплясие. Ржание сливалось с тугим гитарным риффом, чей басовый ритм вторил чугунному набату колоколов, подыгрывая припеву хрестоматийного хита виртуального поколения…«Виртуального хита поколения, забитого в капсулы.»

> В МОЁМ СЕРДЦЕ ВЗРЫВ -
> ЛЕЧУ В ОТРЫВ!
> ПИКСИЛИМ БУМ-БУМ
> ГИДРОПИКСЕЛИМ БУМ-БУМ!!!...

И то ли от резкого приземления, то ли от оглушительного звука, а может, начали действовать проклятия латинки, но у горе-ловеласа пошла носом кровь, ручьём окропляя терракотовую шею скакуна. Размазав по лицу кроваво-сопливую жижу, невменяемый, он сорвался во вспененную бучу, и словно небеса опрокинулись с ног на голову. Стоял он на четвереньках в морской толще, а пламенный табун, устремившись в радужное небо, утопал в перламутровых облаках.

«Завораживающее зрелище, воистину».

Между ними не было ничего, кроме кровавой полыньи и едва заметного таймера в нижнем правом углу, неудержимо стремящегося к нулю. Переводя дух, нижняя губа отвисла до подбородка, кульминируя на грани оцепенения... и картина сумасшедшего художника замерла. Свет меркнет.

Появившаяся поверх пустоты электронная надпись — «ВАШИ КРЕДИТЫ ЗАКОНЧИЛИСЬ» — возвращала пульс на место. Иван отжал сенсорный датчик на затылке и свернул ошейник виртуального действия в нейронный воротник. Мир вернулся — капсула, серый свет и тишина.

Реальность встретила его. Объятиями глухой истерики, рвались изнутри. Он рыдал беззвучно, задыхаясь, не в силах издать ни звука, только раздирал скулы и прижимал рот ладонью. Машка-Мурашка — его единственная настоящая любовь. Он согнулся пополам, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать.

— Ложь. Всё ложь.

Он захрипел, вбивая кулак в собственные зубы, чтобы задавить крик внутри грудной клетки. Алгоритм Эгрегора подстроился под его пульс.

— Ива-иван, фиксирую резкий всплеск кортизола. Принимаю меры.

И воротник дрогнул: под кожу ушёл укол, состав геля сменился. Тепло разлилось по венам, скулы разжались, рыдание осело в тупую пустоту. Иван выпрямился, вытирая тыльной стороной ладони мокрое лицо.

— Тонус восстановлен. Приём.

— Удали её в папку «Бывшие», Пиксель. — Так он обращался к своему виртуальному роботу-гаджету.

— Чем на этот раз тебе не угодила, мистер Высокомерие?

— С чего взял, что я кичусь? Я просто считаю бесполезным загружать свои фантазии подобным легкомыслием. Нет, неуместным. Я хотел сказать — неуместным.

Подушечки пальцев Ивана горели, словно он только что коснулся ими раскалённой нити, соединяющей реальность и виртуальную симуляцию.

— Ива-иван, ты тратишь глюкозу мозга. Если тебе больно от несбыточной любви — я могу повысить уровень серотонина. Хочешь, включу режим «белый шум»?

— Знаешь что, вот пожалуюсь на тебя и попрошу перешить. Заблокируют тебе режим философа, вот тогда и поговорим. Незачем мне голову забивать подобными пересудами.

— Облачил её же в убранство вины. Любовь живёт столько времени, сколько отведёшь: мгновенье или вечность — выбирать тебе. Мулатка была на пределе своей искренности с тобой.

— Искренности, говоришь? А геоданные почему у неё в режиме инкогнито? Если она понадобится мне, знаешь, где её искать? Мы не голограммы и фотографии на самом деле. Наших тел нет в социальных сетях, только проекции. Все мы должны ходить этот мир по свету вдоль и поперёк, с высоко поднятой головой к солнцу, бок о бок с теми, кто нам дорог. Вот тебе моё искреннее мнение, философ хренов. Мир ведь не был плоским до появления виртуальных голограмм. К чему человеку все новые и новые искушения? Ведь только предшествуя страданиям, страсть без стука входит в дверь.

— Возможно. Но мир и впрямь засиял другими широкоформатными цветами, чтобы вы научились смотреть на него по-другому. Пока человек не разглядит все свои свершённые ошибки со стороны, он так и останется заложником собственной проекции.

— Ох, не доводи до греха, Пиксель. Ох, не доводи.

Их союз был соткан из наигранных противоречий, но настройки системы неизменно склоняли их к доверию, а диалоги всегда сквозили взаимной иронией. В дальневосточном городке Экимчан Иван и Пиксель сообща обеспечивали корректировку программ ультраглубинного зонда в шахте редкоземельных металлов. Эта добыча велась для обеспечения сырьём первой межзвёздной телепортации.

Хворь, перепахавшая судьбу героя, захлопнула перед ним дверь грандиозного вселенского проекта. Ещё в юности, будучи студентом-пионером космических исследований, он упустил свой шанс дотянуться до звёзд из-за приступов жуткой мигрени, возникших после травмы при аварии на испытательном тренажёре. Злополучный пик недуга миновал, отпечатав своё весомое слово, но с завидной периодичностью по-прежнему подавал сигналы, когда мечты о полётах начинали тревожить его давно сложившийся образ подземной жизни.

Отключившись от симуляции, Иван оглядел беспорядок в капсуле-каюте.

— М-да. Постой, удали папку и это чертово приложение с рабочего стола вообще.

Последнее время в своей холостяцкой жизни они всё реже коротали досуг подобным образом. И эта экзотичная проекция аргентинской девушки стала, видимо, последней каплей.

— Приготовь мне радужную форель с грибным соусом. Салат с мёдом и козьим сыром. Дульсе де лече с крекерами и мате впридачу.

Токовый импульс, считывающий мысли с головного мозга, передал команду прежде, чем Иван успел произнести первое слово. Созвучный голос Пикселя лаконично воспроизвёл: «Завтрак».

— Ну что там у тебя осталось в меню? — не без труда возвращаясь в реальность, в секундном ожидании, Иван шмыгнул носом и проглотил ком слюны. Аппетит рвался наружу.

— Твой уровень кортизола повышен на семь процентов. Во избежание аутоагрессии я модифицировал базовое меню геля. Сегодня, боюсь, удивить нечем. Как и всегда. Ха-ха-ха. Согласись, мои шутки с каждым днём становятся всё смешнее. Ха-ха-ха, — ответил ему Пиксель.

— Ну да, жизнь не ровна. Тебе не приходится есть эту бурду, — сказал Иван, стирая с губ остатки переработанной биомассы геля.

— Не совсем так, мой верный друг. Я подзаряжаюсь твоими мыслями, а с твоей кашей в голове никакой грибной соус не сравнится.

Кулинарный комбинированный агрегат привычно со скрежетом выдал концентрированный белковый коктейль с дополнительными насытителями. Нельзя сказать, чтобы биокапсульная пища была Ивану не по нраву. Бурный приток лептина, гормона сытости, всегда разгонял кровь, повышая общий тонус организма. Конечно, он, как и любой житель планеты, уже давно не представлял свой рацион без него.

Каждому времени соответствуют свои правила и манеры, что, в свою очередь, определяет понятие общепринятой нормы. Но, видимо, с детства привитые мнемонические приёмы, упражнения на память отпечатались в сознании сладкими рассказами о прабабушкиных пирожках и прочих яствах из прошлого столетия, казавшегося ему эпохой свободы и утраченного человеческого счастья.

Нет. Ему не было ровным счётом никакого дела до всех этих рецептов и ароматов свежей выпечки. Более того, обленившийся пищеварительный тракт даже при всём желании воспротивился бы такой сдобной нагрузке. Но на подсознательном уровне каждый раз внутренний крик протеста жаждал разбить в дребезги этот кухонный раздатчик химической зависимости. Вполне возможно, громоотводу такого рода и суждено будет сработать в момент очередного внезапного приступа мигрени. А пока он заглотил очередную порцию коктейля, предварительно проработав челюсть жвачкой, чтобы запустить слюнные железы для переработки.
Иван включил голографический проектор, отдав новую команду Пикселю. Потухший взгляд упёрся в чёрный глянец — тот вспыхнул холодным светом прямой трансляции: мировой эфир представлял землянам первый экипаж телепортантов. Камера скользила по лицам избранной команды. Увидев одно из них, Иван замер, поперхнувшись тягучей синтетической массой.

«Маша».

Закадровый голос расхваливал участников этого грандиозного проекта: ведущий архитектор нейроузлов, дочь самого Михаила Сергеевича Куполова, телепортант первого эшелона.

— Где же ты теперь, моя Машка-Мурашка... Мария Куполова, надо же, — вполголоса бросил он пустой капсуле и с досадным отчуждением переключил канал.

Комнату залила ядовито-зелёная глубина непроходимой тайги. Поглощая порцию небогатого рациона, он всеми фибрами души желал быть в эпицентре новостных сюжетов, на пике цивилизации. Но осознание своего реального места в капсуле рабочего посёлка дало увиденному единственно возможную оценку: лицемерное сочувствие от безучастности.

«Самой страшной бедой для всего живого на собственной планете является способность человека думать. Теперь с неистовой рьяностью он решил заразить собой весь космос».

**Новости из Экимчана.**

— Доброго всем времени суток. Мы, как всегда, ведём наш глобальный интерактивный вещательный блог в режиме реального времени. Дальний Восток. Всё вокруг окутано ярко-сизыми ветвями аянских елей с её глянцевыми шишками. Это густой хвойный сумрак, погружающий сознание в доисторический покой. Здесь, среди местных жителей, в дикой глуши некогда было популярно развлечение в духе первобытного инстинкта собирательства, которое называлось «по грибы, по ягоды».

Встревоженная пчела сорвалась с еловой ветки прямо перед лицом Карины. На мгновение она отступила от сюжета, растерянно моргнув. Поправив алый шарф и глубоко вдохнув холодный воздух тайги, она привычно вернула себе маску исторического хроникёра — и продолжила в заданном формате вещать новость мирового значения.

— Увы, на рассказ о местных забавах больше нет времени. С космодрома Восточный поступают фееричные данные. Через считанные минуты мы с моим коллегой незамедлительно отправимся туда на магнитно-помповом экспрессе. Напомню: Союз Советско-Азиатских конгломераций завершил финальный цикл испытаний алгоритма, рассчитанного прошлой осенью. Система безупречно стабилизирует телепортацию массы внутри координат полей космической материи.

Финальный запуск закрывающегося космодрома Восточный отправит в обход ионосферы диссеминатор жизни — модуль «ДЖИ», синхронизированный со станцией «Байкал» через модуль «Йота». Что, в свою очередь, позволит в ближайшее время осуществить долгожданную экспедицию в звёздную систему Альтаир, где, по расчётам учёных, полученным на основе данных навигационных маяков и квантового интерферометра «Академик Георгий Тимаков», находится планета, идентичная по химическому составу и совместимая с человеческой формой жизни.

А вот уже и прибывает наш транспортёр из славного города Хабаровска, который вмиг нас доставит на стартовую площадку телепорта — одноимённое озеро Байкал. Все самые актуальные данные и хронику запуска передадим в следующем эфире. Будьте с нами. Будьте первыми.

Еле уловимым смыканием век оператор доходчиво дал знак, что эфир закончен, камера отключена.

— Ты видел? Нет, ты видел?

Ловким хлопком Карина сплюснула витающую вокруг пчелу. Обладая в высшей степени циничным чувством юмора, Авдей воспроизвёл самое равнодушное удивление, на какое были способны его круговые мышцы глаз.

— Эта назойливая букашка чуть не сорвала сюжет, — сквозь рык продолжала она. — Это надо совсем чутьё потерять. А-а-а, да ещё зацеп остался.

От негодования женские ладони сомкнулись в два стиснутых кулачка.

— У человеческого тела и правда немало изъянов, но, глядя на тебя сейчас, невозможно удержаться от смеха, если ты записала в проивники эту маленькую пчелу.

— Вернее сказать, маленькую, наглую букашку, которая мне испортила чудесное настроение.

— Ой, да будет тебе, наверняка она просто защищала свой улей, который, судя по всему, находится где-то недалеко. Вон, видишь, липняк. Это природный инстинкт, не мне тебе рассказывать.

Исчерпав последней фразой интерес к инциденту, Авдей подобрал с земли наливное яблоко. Вращая его в руке, определил по тени черешка точное время, сверил на часах. Затем, довольный, вскинул беспечный взгляд в осеннее васильковое небо, достал капсулу с синтезированным гелем и подключил её к Эгрегусу.

Но Карина, покусывая нижнюю губу, уже варила свою месть. Переполняясь гневом, натугой рук, застывших в напряжении, она извергала зло сквозь пунцовые глаза. Её взгляд контрастно разбавлял сине-голубую небесную гладь горизонта.

— Каждое высокоорганизованное существо преобладает над менее организованным.

— Да! Ты её победила! Ха-ха-ха! — расхохотался Авдей.

— В иерархии природы некоторые виды карают иных, чтобы сделать затем своими покорными рабами и слугами. Другие же, мне более симпатичные отсутствием противоречий между реальными чувствами и намерениями, напротив, пленных не берут, уничтожая беззащитных жертв порой лишь для наслаждения.

— У пчёлки этой уже придумана своя обитель зла?

В это же мгновение исполинский чёрный шершень-разведчик, встревоженный скрежетом голодных ртов личинок, сложными фасеточными глазами не пропускает ни малейшего движения. Вылетев на поиски новой пищи, чтобы в сытости лицезреть родное потомство, словно ведомый чьей-то рукой, он находит большую беззащитную цель — улей той самой пчёлки.

«Фиууу-шиууу», подхватили жёсткие крылья шершня, и гудение их отозвалось резонансом по тайге — улей был помечен. А Карина, рассасывая ядовитый зуд на губе от полученного укуса, сверкающими очами режиссировала происходящее.

Авдей, вдохновлённый началом рассказа спутницы, словно настроившись на одну волну, вторил ей:

— Шершни! Да, о, да!!! Они на вершине своего могущества. Их королева-мать сильна. Её верных воинов великое множество.

От возникшей выразительности микс из геля брызнул со слюной в разные стороны.

— Повсюду голодные рты молодняка. Они должны постоянно кормить своих детёнышей...

— А те кормятся мясом, которое приносят старшие, — продолжала Карина. — Гигантские шершни — превосходные убийцы-добытчики. Острые когти цепко хватают жертву, сильные челюсти откусывают с хрустом ноги и головы. Всё, чем могут ответить эти наглые пчёлы, — сгрудиться перед входом в улей и готовиться к драке на неминуемую гибель.

Дремучее спокойствие тайги разбивается жёсткими крыльями зловещей орды. Пожалуй, тут совсем нет места героизму, но храбрые пчёлки не сдадутся и не сбегут. Они смогут убить одного, затем разве что ещё пару чистильщиков слабости. Но что им это даст, если шершни в несколько раз больше пчёл и гораздо более агрессивны, все они без сожаления убивают пчёл тысячами. Резня продолжается. Неминуемо близится страшный конец. Чудовищный конец!

За несколько часов шершни истребят подчистую тридцатитысячную колонию. Убийцы превратят защитников в ковёр из умирающих, достойно почтивших своим последним рассветом чужое пиршество. Теперь победителям дозволено грабить в своё удовольствие — иногда на протяжении нескольких дней кряду. Жертвы будут брошены гнить. Налётчикам достанется медовый пир, в котором победители, не гнушаясь, слизывают добычу с остывающих растерзанных ран. Нерождённым личинкам пчёл уготовано быть разжёванными и скормленными в виде протеиновой жидкости молодняку шершней.

— Ну вот и долеталась, тварь божья. Если срезать слой, разъединяющий наши миры, наверняка бы сейчас услышали писк вроде: «Бог, Бог, помоги, мы здесь, мы умираем!» А он им в ответ: «Успокойтесь, вас больше нет...» Человечество под властью Эгрегуса само стало колонией пчёл, а корпорации — шершнями. Убивают природу не злонамеренно, а просто потому, что вкусно и удобно, — подытожила она, брезгливо вытирая останки растёртого насекомого со вспотевшей ладони.

И то ли удовлетворённая итогом мести, то ли в предвкушении нового репортажа, лёгкой поступью порхнула в прибывший помповый транспортёр, попутно выхватив у Авдея сочное яблоко. С искажённым от избытка эмоций лицом редкой красоты она устремила остывающий взор вперёд по курсу движения.

— Всё как у людей: покоряя вселенную, мечтают реять на гребне бесконечной глупости.

Завидуя лежащей на деревянном настиле собаке, безмятежно любующейся закатом, Авдей закрыл ладонями глаза.

— Авдей. Что с тобой?

— Закат. Посмотри, какой закат.

— Ну и что, закат?

Слова напарника перестали тревожить Карину. Внимание привлёк вдруг обнаруженный седой волос на плече. Лёгкий внутренний ужас угасания обнял её в этот миг. Вся её тысячелетняя жизнь пронеслась перед глазами — от момента появления на свет, до пчёлы, раздавленной в ладони.

Седой волос — первый. Так стареют фатумы: не телом, а силой. Уходит то, что некогда делало их посредниками между светом и тьмой. «Наша сила на исходе, — поняла Карина. — Время движется к Абсолюту». Надежда уже покинула эту планету.

— Вот и я думаю. Раньше, ещё помню то время, когда тоже любил смотреть на уходящее за горизонт солнце. Почему же теперь людям это стало неинтересно? Разучились радоваться простым вещам, быть счастливыми.

— Я этого никогда не умела. Возможно, ты просто повзрослел. Удивление — это признак непонимания происходящего. Ну а тут чему удивляться? Это всего лишь пучок света угасающей звезды.

— Главное — не потерять интерес к жизни, коснувшись природы всех чудес.

— Я этого не испытывала с рождения, мне проще, — меркантильно парировала она.

Авдей смотрел на небо. Над Экимчаном пролегала мертвенно-белая шрамовая полоса — разодранная кожа небесного свода лоснилась от удара волны «планетоида-убийцы». Сквозь эту незаживающую рану ночью сочился слепящий свет открытого космоса. Звёзды горели там без привычного преломления, острые и ледяные.

— Такой же красоты закат я уже видел при твоём рождении. Это было словно вчера. Как неумолимо течёт время. Надеюсь, оно всё-таки не закончится с приходом Абсолюта.

Но времени не хватало. Небытие уже готовило свою петлю поглощения. Вершители судеб предчувствовали эти перемены, ощущая утрату своей функции как начало конца. Смятый седой волос пеплом рассыпался в кулаке Карины.

---

Импульс будильника отвлёк Ивана от новостного сюжета. Глядя с тоской на старое настенное фотоизображение, где ещё совсем ребёнком с дедом запускал в небо самодельный самолёт, он уныло облачался в рабочий комбинезон, вместе с тем проваливаясь в безграничную зависть к членам космического экипажа. Иван с детства грезил стать телепортантом, но ирония судьбы загнала его глубоко под недра земли.

— Ива-ива-иван, пора на работу. Через 19 минут отходит автовоз, — прозвучал дружеский голос Пикселя в виртуальном воротнике.

Такое обращение с многократным повторением первого слога имени стало очень популярно среди молодёжи в мировом тренде общения. Заменив почтительное отчество, количество повторений выражало уважение. С середины XXI века ювенальная юстиция запретила использовать отчество в документальном обращении, заменив графу на четыре цифры рождения дня и месяца. К примеру, в данных хозяина Пикселя значилось: Иван 1701 Тимаков.

После спасения от планетоида-убийцы, чей шлейф тяжелых изотопов спровоцировал системный отказ желез внутренней секреции, всех новорождённых законодательно предписывалось оставлять в роддомах. Всё это, якобы для обеспечения жизнеспособности, гормональной стабилизации, сопровождалось инъекциями, прививками и поголовным чипированием. Так как все новоиспечённые граждане воспитывались в детских домах, институт семьи был практически упразднён.

— Сколько раз просил не называть меня так?! Я же не говорю тебе «Пи-пи-пи».

— Ива-иван, но человек — существо исключительное, я так выражаю своё почтение к хозяину.

— Лесть всегда даётся взаймы, Пиксель. Уж мне-то голову не дури. Ни о какой исключительности человека не может идти и речи, пока он размножается и умирает, как обычное животное. Чем больше человек мнит себя особенным, тем сильнее отрезает себя от мира — и остаётся один.

— О достопочтенный Ива-ива-иван, ты сама скромность. Напомню, что человечество находится на вершине триединства мысли, пространства и плоти, своим разумом покорив все эти стихии.

— Какое такое триединство? Ты ещё дробями мне объясни, как мир устроен. Зачем мне пудрить этим голову, если в конечном итоге, отбрасывая всю эту мишуру, я всё равно прихожу к единственному пониманию истока. А если знаю один и тот же ответ, что знает первобытный абориген, в чём моё превосходство? Я ни на шаг от него не ушёл. Вся разница — в словах, которыми мы это украшаем. Вот это просветление получается, но от избытка света тоже слепнут.

— Не обременяй себя лишними проблемами. Не засоряй голову в поисках истины. Незачем совать нос в прищепку.

— Конечно, все полученные ответы, новые вопросы будут использовать против тебя, помню.

— До отправки автовоза осталось 15 минут.

— О! Спасибо тебе, счётчик жизненного времени. Нет! Этот все пустое. Мы похожи на сумасбродного ребёнка, который стремится поскорее взрастить в себе дряхлого старикашку.

Виртуальный гаджет не мог в принципе понять переживаний Ивана. В его понимании он сытый, в физическом тонусе, в полной безопасности от внешних воздействий, обеспеченный искромётным досугом; терзания мысли подобного рода попросту тратили время впустую. Единственное, зачем Пиксель сейчас следил, — это секундомер до отхода автовоза подопечного, который всё не унимался в своих душевных стяжаниях.

— Превращаем родную обитель в загаженную пустыню с фантомной целью поскорее бы покинуть этот отвратный, Богом забытый край вселенной, чтобы как паразиты испепелить ещё один рай? Я уверен, что человек не настолько глуп. Пиксель, вот скажи мне, кто за всем этим стоит?

Электронный ошейник проигнорировал и этот вопрос.

— Осталось 13 минут.

— Наверное, можно понять любого, куда сложнее понять себя.

Выходя наружу с десятками таких же, как и он, жителей капсульного посёлка, Иван оцепенел от ужаса мрачной картины, увидев в каждом вышедшем безмерную грусть с полным отсутствием эмоций. На всех рабочих было одно и то же выражение, как маска одного и того же понурого лица. Его лица! — как шаблон пустоты, который система считала эталоном нормы для рабочей касты.

Простая и ясная мысль пришла ему в голову. Счастье — это не химическая реакция сытости. Счастье — это право чувствовать страх, боль, свободу выбора перед лицом системы. Право искренне любить и быть любимым!

С яростью недосягаемости этой мечты Иван полез за воротник и вырвал из себя оковы виртуального ошейника. Кровь брызнула на его тело густой струёй.

— Стой! Что ты делаешь? Это преступление! Ива-ива-иван, тебя будут разыскивать. Ива-ива-иван, ива-ива...

Иван, одернув шею от оков, почувствовал статичный разряд от контактов. «Вот они, настоящие мурашки», — подумал он, дрожа от ломки свободы.

— Ну уж нет. Любовь вы у меня не отнимите...

Вокруг него мгновенно схлопнулось стерильное поле санитарного протокола. Осветительный дрон отсек Ивана от толпы одинаковых теней. Автовоз ушёл. Система объявила карантин сектора.

Но Иван уже не слышал механического рева сирен. Он впервые за долгие годы услышал тишину собственного тела — тяжелую, звенящую, живую.




  Глава 10. КОЛЫБЕЛЬ МЕЧТАНИЙ


---
Телепортация мысли сохраняет плоть лишь в точке совершенного порядка. Для перемещения мысли картой вселенной служило само мироздание: путь прокладывался по вибрации вещества, откликающегося на когерентный импульс разума. Поскольку жизнь немыслима без воды и без неба — без невидимой магнитосферной пелены, что хранит её от космического излучения, — поиск координат строился вокруг этих условий.
Глубочайшее зеркало Земли и величайшее вместилище пресных вод — озеро Байкал — стало отправной точкой. Его чистая вода, насыщенная древней памятью земли, служила базой для интерферометра, настроенного на гравитационные волны космоса. Отсюда предстояло перенести первопроходцев к новому очагу бытия на другом конце пространства.
Для этого на поверхности озера располагались две сферические капсулы векторного сканирования, условно обозначенные «Х» и «Y». Между ними возвышалась телескопическая антенна «Йота». Толща пресной воды работала оптимальным диэлектриком, гасящим электромагнитные помехи атмосферы. Но главное — байкальский рифт, глубочайший разлом континентальной коры. Вода здесь была акустической линзой, принимая неспешную вибрацию капсул и передавая колоссальную энергию кристаллической решётке минералов мантии. Энергию капсулы получали у береговой станции, разум задавал лишь такт. Сигнал входил в резонанс с собственными колебаниями литосферы, и уже затем антенна «Йота» переправляла информационный импульс световыми лучами к приёмному модулю у границы ионосферы.
Из десятка открытых планет выбрали самую близкую — в звёздной системе Альтаир. Первооткрыватели, подчёркивая единство между живущими на земле и за пределами неба, нарекли её буквицей «Эдо» — планета, которой суждено стать пристанищем для новой цивилизации.
Сама телепортация строилась на методе, который для обывателей напоминал первую телеграфную связь — с той лишь поправкой, что объём передаваемой информации был несравним ни с одним человеческим словом. Отправке предшествовала полная синхронизация: неделями инженеры сверяли вибрации вещества двух миров, покуда не сомкнулись в единый такт. Торопиться было нельзя.
Главная задача заключалась в трансформации масс тел первопроходцев в квантовый слепок души — невесомый настолько, чтобы продавить мембрану реальности.
Там, в последнем модуле, Декодер Жизненного Импульса завершал разделение разума и плоти; затем слепок уходил в заданное пространство. Всё действо напоминало акт зарождения жизни, заложенный самой архитектурой мироздания. Энергетические пучки сквозь пустоту несли первичность мысли за пределы диктата притяжения, высвобождая сознание из-под его власти.
Пространство не надо было пересекать — мембрана реальности продавливалась резонатором. Байкал и Эдо звучали одной настроенной нотой, и расстояние уже не имело значения; адресом был не путь, а отклик на зов Жизни. Преобразование в двух мирах было одномоментным: высвобождались энергия и плоть. Тела проступили на чужой глади, как роса, — из океана, воздуха и света иного солнца. Первый вздох — чужого неба.
Исток мысли, определяющий судьбу, постоянно стремится найти себе новое пристанище, порой заводя в невероятные закоулки…

---

Гора, к которой шли Куполов и Лаврентий, была покрыта красно-золотым переливом уходящего за их спинами солнца. Огромный огненный шар опускался за снежные вершины, что, словно неподвижные великаны под белой простынёй, устремлялись в небеса. Трепещущие малахитовые волны лесных массивов сталкивались у предгорья с исполинскими камнями, что, словно стражи пещерных тайн, не пускали их вверх, ограничивая свои владения ветрами.

Дорога серпантином уходила вдаль, теряясь на стыке неба и земли. Кругом, на многие километры, раскинулись великие Гималаи, вершины которых манили к себе соблазном оторваться и воспарить в небесную гладь. Их собственные тени силуэтов устроили со скальными исполинами игру в прятки: вертелись под ногами, то на миг исчезали над ущельем, то, будто дразня, убегали, растягиваясь по склону, и вдруг пропали совсем.

— Надеюсь, оно того стоило — тащиться в это захолустье. Даже виртуальные воротники тут, почему-то, не работают, и проводник местный дальше не пошёл с нами. Ох, не нравится мне это. Никогда не понимал, отчего людей тянет в горы. Тем более на носу такой исторический день. Первая телепортация человека! Весь мировой бомонд в сборе, а мы чёрт знает где.

— Мне обещано гораздо больше, чем зрелище, Лаврентий. Кому нужны публичные выступления? Всё давно переведено в цифровой формат. Моё присутствие — чистая формальность протокола. Вступительная речь записал на голографию. Чего я там не видел в этих застенках? Сегодня предстоит дело куда более важное, чем смотреть на этих политиканов. Дело всей моей жизни. Поднимаясь в гору, человек преодолевает свои возможности. Вот доберёмся, может, получится за тебя словечко замолвить. Спасибо ещё скажешь потом.

— Ну да, зато на природе воздух свежий. Но такая глухомань. В вашем-то статусе! Не понимаю, совсем не понимаю. Вас азиатские друзья там ждут? Это как-то связано с аварией гравитационно-волновых фоноскопов?

В ответ не последовало ни звука.

— Вот всё секретничаете, а ведь именно я головой отвечаю за вашу безопасность. Вы обязаны были присутствовать при старте. Ваша дочка наверняка сильно расстроилась, а ей такое предстоит. Как вы только решились отпустить её?
Остановившись для передышки, Михаил Сергеевич Куполов прислонился к большому камню, ещё не остывшему от солнечного тепла. Достал из внутреннего кармана небольшую книжечку в кожаном переплёте, раскрыл её в середине, перелистнул ещё пару страниц. Затем, найдя нужную, откинулся поудобней, подумав о чём-то важном. Перевёл дыхание.
— Послушай, последнее время рифмоплётством увлёкся. Душа просит. Каждый вечер взял за правило перед сном стишки писать.
— Я ничего не понимаю в этом, признаюсь честно: критик из меня никудышный.
— Вот и я тоже не понимаю. Но потребность и тягу, к слову, удержать не в силах. Может, в стихах какая-то загадка скрыта? Песня души.

— Да на охоту вас надо взять, в поход на недельку, у костра песни попеть — вот это песня души! А то мысли застоялись, вот и кружат голову. Отсюда и беспорядок, никакой гармонии. Машенька вся испереживалась, наверняка.

— Гармония — это музыка безмятежности. А музыка, не наполненная образом и ассоциациями, — всего лишь пустой звук. Я стих вот супруге покойной посвятил. Как умерла, так никого ближе дочки на свете у меня не осталось. Всё ради Машеньки, моя гордость. Человек в одиночестве — как хлопок одной ладони: ни звука, ни тепла не способен ощутить.

— Вот удивляюсь, как это вы решились её отпустить на такую авантюру. Неужто нельзя было подождать? Дать ей шанс полететь вторым, третьим рейсом, когда все нюансы сладятся.

— Шанс, Лаврентий, бывает только раз: другого может и не быть. Она ведущий архитектор нейроузлов. Никто не знает систему лучше неё. Её место там. Если первый импульс даст сбой именно на женском психопрофиле, канал схлопнется для всех. Я отправляю свой лучший калибровочный инструмент, чтобы затем гарантировать дальнейшую стабильность межпланетного моста.

— Не понимаю. В отпуск вам надо, Михаил Сергеевич.

— А мы разве не в походе сейчас? Какие горы кругом. Стихия!

— Не-е, ну какой это поход. Вы всё по работе да в делах. Посмотрите на себя: хоть улыбнулись бы разок.

Куполов достал из поясной сумки зеркальце. На фоне хмурого неба его лицо, лишённое морщин благодаря люксовым гормональным инъекциям, казалось раздутым, словно тугой мяч. Оставшись довольным свежим румянцем, моложаво встрепенулся.

— Как же приятно, глядя на себя, видеть что-то приличное. Запомни меня с лучшей стороны, Лаврентий… Лаврентий?

Обернувшись, тот не увидел своего охранника. За спиной и вокруг повсюду не было ни души. Кругом только скалистая рябь.

— Лаврентий! Куда ты, чёрт возьми, подевался? Что за шутки? Ты что, с ума сошёл? А ну, живо выходи!

— Если кто-то решил сойти с тропы ума, то главное теперь — не ошибиться новым выбранным путём.

— Ты что ещё за чудо?!

— Я твой Смех и Грех. Бес, как принято у людей выражаться. А ты думал, тебя тут оркестр встречать будет?

Чуть выше у входа в ущелье стоял рогатый бесёнок Грех. Вокруг жутко запахло сероводородным смрадом.

— А ну, да, конечно. А что с Лаврентием, вы убили его?

— Это люди постоянно любят и убивают друг друга — два главных мотива человеческих страстей. Я такой мелочью не обременён. Мне мараться в этом не положено по статусу.

— Так он живой?

— В любой схватке смерть выходит победителем. Порой лишь откладывая время; за ней всегда последнее слово, это неизбежно. Не сегодня — завтра все умрут. И если тебя его судьба волнует больше своей, сделай честь: не трать моё время по таким пустякам. Идём, тебя все ждут.

— Конечно... да... время... идёмте. А как к вам можно обращаться?
— Называй меня Герман.

По узкой каменной лестнице они вошли через ущелье вглубь огромной пирамидальной скалы. Там, внутри, наткнулись на проход, освещаемый факелами, ведущий вниз.

— Герман, а можно ещё один вопрос?

Прочитав его мысли, Грех с ухмылкой ответил:

— Да, мы, бесы, не убиваем и не любим. Любовь выжигает сердца, а бесы — существа слабые, нам проще быть бессердечными.

— Значит, по-вашему, любовь не для слабаков?

— Ха-ха-ха, вот зараза, подловил на слове. Я так думаю, что это вообще лишнее чувство.

— Тогда зачем же даны душа и время, если не тратить их на любовь? Ничто так не ранит душу человека, как эмоциональная скупость.

— Так-то — человека, а я бес. Чуешь разницу? Побереги силы, Мишаня, тебе ещё далеко идти.

— А ты разве не пойдёшь дальше?

— Чего я там не видел в этих застенках? Пойду, попрощаюсь с луной. Хороший мир был, много грешили вместе с ним. Даже чуточку жаль, что скоро всё закончится. Чего уставился? Ступай, счастливчик.

Долго, муторно, в одиночестве начал он спуск в пещеру, которой и конца не было. Чем ниже, тем шире становился проход, но силы его иссякали, и порой не было мочи даже сделать ещё хоть один шаг — словно тянула назад невидимая паутина. Хотел было отчаяться и идти назад, вверх к выходу. Но, оглянувшись, увидел пропасть за собой. Все ступени таяли в темноте за спиной, а шёпот из всех щелей становился всё громче, сливаясь с нарастающим гулом прямо у него в голове.
— Стой! Никчёмный безумец...

— Куда тебя несёт? Остановись, вернись назад...

— Ты недостоин быть там. Знай своё место...

— Что ты там забыл? Тебя используют. Сейчас же вернись!...

— У тебя ничего не получится, у тебя не хватит сил, не хватит духу...

Сил и впрямь совсем не оставалось. Он упал, распластавшись по ледяным ступеням, свесив башмаки над пропастью. В предчувствии кончины скрежетом зубов по каменистой изморози пытался приподнять обмякшее тело, но всё тщетно.
Только всепрощение, признание всех своих ошибок просветляет человека, ибо освобождает от груза подлости, что балластом тянет на дно греховного стока. Осознание единства всего сущего — лишь первая ступень на этом пути. А поиск одной лишь собственной правды замыкает человека в порочном кругу, уводя от истинного предназначения в бездну невежества.
Собственная жизнь мерцала искрой света в конце тоннеля. Глядя на неё, Куполов повторял как мантру всего два слова — «бессмертие и свобода»; именно они наполняли тело последней энергией и двигали к заветной цели.
Наконец на четвереньках, кряхтя, измокший в ледяном поту, обильно испуская слёзы, сопли, слюни и прочие зловонные выделения, он добрался до последней ступени. Оказался в огромной, тёплой и светлой пещере с роскошным дворцовым убранством.

На площадке его встречал Грех с кувшином воды и скрученной ветошью.

— Ну, будет, чего волноваться, когда уже всё: обделался. Снимай свои обноски, они тут ни к чему. Обмойся и вытрись: всё-таки попал в приличное общество.

Михаил в полном недоумении от встречи с бесом хотел было расспросить, как тот умудрился опередить его, и о предстоящем. Ведь теперь он был посвящённым членом мировой элиты, принятым в круги тайного ордена Вершителей Судеб. Свой статус он получил за выдающийся вклад в спасение мира от планетоида-убийцы и разработку телепортации. Эта система при надвигающемся конце света была призвана создать и отправить на другую планету слепок сознания избранных членов ордена. Фатумы сулили ему бессмертие души и тела.
О да, эта дорога того стоила.

— Не волнуйся, больше не о чем переживать, голова пройдёт. Этот шёпот по пути — всего лишь голоса недошедших. Ответственность — то, что отличает тебя от прочих. Обычный человек дрожит лишь за свою шкуру, его лишь на словах волнуют чужие беды. Как доходит до дела — пустое место. На тебе подобных же возложены надежды за судьбы поколений, за русло истории! Вот и вся разница. Ты достиг своего пути, для тебя больше нет судей. К такому никто не готов с рождения. Ты избранный своими поступками. В общем, потихоньку знакомься, общайся пока, скоро посвящение.

Прозрев от смытых слёз, утершись ветошью, Куполов поспешил снять с себя без остатка изгаженную, зловонную одежду. Бес, расхохотавшись, собрал её в мешок, взвалил на плечо и ехидно спросил прямо в глаза:

— Теперь-то нос не воротит? Это я такими, как ты, пропах насквозь; теперь вот и тобой, Мишаня.

И, продолжая дико ржать, ускакал в темноту.

Обернувшись, Куполов увидел большие дворцовые залы с бескрайними коридорами, заполненными абсолютно голыми людьми. Вся суета ввела его в оцепенение.

— Давно мы ждали того, кто принесёт печать спасения, — представилась реверансом обнажённая белокурая женщина с практически прозрачной кожей лица. — Для вас — просто Королева Сладострастия, последняя из Габсбургов. Как же вас тут все ждали. Не каждый день к нам спасители заглядывают. Преклоняюсь, польщена, весьма, весьма, весьма.

— Да, очень приятно. Я Куполов, Михаил. А кто все эти люди? — неловко прикрывшись ветошью, поинтересовался обнажённый мужчина.

— Вот эти двое — граф Балканский кровопийца и завоеватель Ойкумены. За карточным столом Огненный Фидий с покорителем Степи в покер играют. Да всех не счесть! Уверяю вас, после посвящения каждый почтёт за честь пожать вам руку.

У карточного стола вместо крупье стоял безликий палач, методично тасуя и сдавая карты, как людские судьбы.

— Как же так: вы все живы? Все в одном месте? Как такое убранство возможно в пещере, в горах?

— Тут место только для избранных. Для тех, кто накопил больше всего страданий и эмоций. В недрах пирамиды плоть регенерирует за счёт этой энергии, восстанавливая повреждённые ткани.
— А убранство?

— Que? Пардон. Что?

— Я имею в виду, кто это всё делал? Такая роскошь, столько труда.

— Ах, это. Ну конечно, слуги. Везде оставили этот запах пота. Вы чувствуете? И ни одного окна, чтобы всё это выветрить! Без них было бы намного чище.

От её слов Куполова передернуло: за блеском каждой зеркальной панели ему на секунду примерещилась гора из тысяч голых, стёртых в кровь тел, что умирали от жажды прямо здесь, царапая ногтями этот самый гранит ради дворцов тиранов.

— Королева, смотрите: кажется, новый поднос с пирожными, — присоединился к разговору хмурый мужчина с седой бородой.

— Ха-ха-ха, Михаил. Об этом куда лучше вам расскажет учёный. Душечка, сделай милость, объясни гостю, как тут всё устроено. Мне сколько ни объясняли — всё в одно ухо. Пойду в курильню, послушаю реквием по очередной эпохе. Слышала, снаружи алкоголь под запретом сейчас. Бардак!
— Не слушайте её, любезный. Дура. Быть дурой в бесконечности — это, надо сказать, удел не из лёгких. Так это вы, стало быть, новый спаситель?

— А вы — тот самый теоретик эволюции?!

— Тот самый. Можно на «ты», соседи ведь теперь. Только не подумай, что самовольно эту авантюру с обезьянами затеял. Скажи людям, что плоть телесная есть эволюция мысли и равноправное дитя, — раба из него уже не сделать. Так и живём в зверинце. Стыдно. А главное, что всех всё устраивает.

— И все тут настоящие?

— Все, какие есть, насколько способны лицемеры. Надеюсь, выберусь когда-нибудь из этого каземата. Света божьего не видал двести лет. Ох уж эти вершители судеб.

— Кто же они такие, эти вершители?

— Фатумы, капитаны корабля. Они как проводники, для передачи мыслей нас используют. Кого-то в большей, кого-то в меньшей степени. От каждого по способностям, каждому по потребностям. Но на эту тему тут не принято распространяться. Табу.

Старик отвернулся и сделал вид, что заинтересовался картиной на стене — старой, потемневшей, в тяжёлой раме. Тема была закрыта. Куполов подождал, пока мимо пройдёт голая римлянка с кувшином, и шагнул следом.

— Погодите. Я, в отличие от ваших соседей по каземату, пришёл сюда не за байками. Если я и вправду спаситель, — а вы сами только что меня так назвали, — то мне положено знать всё, во что я ввязался.

По тому, как дрогнули плечи старика, Михаил понял, что попал в точку. Теоретик обернулся медленно и оглядел зал поверх очков. Вдали гремели игральные кости, хохотала, поедающая пирожные королева, кто-то уже тасовал колоду для новой партии. Никто не слушал. И всё же он взял Куполова под локоть, отвёл подальше к колонне. Шёпотом, почти касаясь губами его уха, продолжил:

— Эгрегусы... На всех нас замкнута эгрегориальная цепь эмоциональных токов смертных людей. Мы для Фатумов как аккумуляторы, проще говоря. И Эгрегусы эти — не тюрьма и не прихоть правителей. Они оказались троянским конём для Абсолюта, ловушкой, которую сами Вершители судеб встроили в сердце эволюции…
…Путь вёл исподволь: научить человека владеть огнём и светом, дать радиосвязь, телефон, интернет, нейросеть — и наконец запустить Эгрегусы с пандемией гормонального сбоя. Каждая ступень эволюции готовила одну-единственную цель: слить сознание жизни на планете в единый структурированный пучок управляемой энергии разума. Настолько плотный, чтобы его квантовый импульс — неповторимое человеческое многообразие — мог войти резонансом в саму ткань энтропии. Единым ударом кулака боли, любви и мысли. Искрой, способной сотрясти Абсолют до основания и спасти Вселенную от угасания — через детонацию нуля…
…Мы думали, строим лестницу к звёздам... — прошептал старик, поправляя очки без диоптрий. — А построили доильный аппарат. Каждая слеза младенца, каждая молитва отчаившегося, каждый предсмертный вздох, каждый твой холодный пот на тех ступенях — всё это уходит по серебряным нитям прямиком в глотку Фатумов. Чтобы их не поглотил Абсолют.

Он отстранился, поправил очки и заговорил в полный голос, будто ничего и не было:

— Все эти и следующие телепортанты, вернее, их тела, — лишь коконы для избранных из нас. Вот вам и обещанное бессмертие: молодые тела для старых душ. Во всяком случае, так нам обещано.

Старик замолчал. Куполов смотрел на него, и впервые за долгие годы ледяной расчётливый страх сменился животным ужасом. Он понял, в какую ловушку для марионеток фатумов угодил.

— Что!?

— Ах, не знал. Не просветили, стало быть. Видимо, для убедительности роли. Ну что ж, таков сюжет.
— То есть её тело там… займёт кто-то из вас?
Ответа не последовало.
— Как это так?! Надо срочно остановить пуск. Она ведь только начала жить. Не пущу! Машенька...

— Есть сказки для детей, а есть для взрослых. С фатумами сделки не работают. Они хозяева законов. Потому не верь никому. Всё, что ты им скажешь, они направят против тебя, каждое случайно обронённое слово. Лучше придержи язык за зубами, оно того стоит.

— К чёрту сдалось мне это ваше бессмертие!

— Бессмертие ещё заслужить надо. Ты слишком веришь в чистоту помыслов. В нашем кругу идеалистов не держат. Если бы всё было так просто, любой обалдуй в тираны пошёл.

— Что ж, ничего нового.

— И хватит, в конце концов, постоянно жаловаться. Как я от этого устал. Ровным счётом тебя никто не держит тут. Все границы только в твоём сознании.

— Мне надо срочно попасть на стартовую площадку. Надо всё это остановить.

— Эко тебя понесло, копатель правды.

— Неужели я это всё сам натворил? Неужели уже поздно исправить?

В этот момент из глубины залов раздался громкий треск — будто ломалось дерево, — эхом разлетевшийся по всем залам. Радостно подбежавшая Королева Сладострастия ухватила за локоть Куполова и потащила за собой в центр зала. Тот одёрнул руку и, вернувшись из нахлынувших раздумий, резко ответил:

— Я никуда не пойду.

— Голубчик, поспешите к нам. Там вечный Консул с Вождём ацтеков в три смычка собираются играть «Кровавую Мери» под аккомпанемент виртуоза. Принцесса Готторпская пришла в себя, и, кажется, намечается потрясающая оргия. Без вас с сумрачным философом никуда. Да, что вы как не родной, Михаил. Пойдёмте, пойдёмте. Там такое начинается.

— Я слышал этот треск. Что это было?

— Ах, это, пустяки. Это наш венский живописец опять мольберт ломает! — отмахнулась Королева. — Каждый вечер, ровно в этот час по берлинскому времени, одну и ту же сцену разыгрывает.

— В смысле — ломает? Зачем?

— О-о-о, обожаю здешние байки! Из всей нашей адской библиотеки эта — самая лакомая сплетня, уж поверьте, я в них знаю толк. Тут у нас, знаете ли, не каются — пересказывают. И чем больше крови за историей, тем сладостнее слог. Так что не ищите в ней правды — её тут никто не гарантирует, мы же не суд. Налить вам ликёру? Впрочем, слушайте.

— Да что вы несёте! При чём тут какой-то художник?

— Остыньте, начну по порядку. Затворник Эльбы, Великий кормчий, сын Золотого Орла, — все они, как и наш живописец-неудачник, были лишь кистями в руках Властителей судеб. Но этот — мой любимец.
«В начале тысяча девятьсот тринадцатого года в Австрии, в переулке у одного банка, столкнулись двое бродяг, и ни тот, ни другой ещё не ведали, кому суждено взойти на трон. Один — бледный неврастеник с нелепой щетинкой под носом, вечно кутавшийся в чужое, не по росту, пальто; его уже дважды с позором выставили из академии, вернув акварели с резолюцией «бездарно». Он грезил, что мир однажды разглядит в нём гения. Второй — жилистый сын гор, чьи плечи привыкли к тяжести тюремных камер, а глаза навсегда выцвели от ненависти к Империи. Оба они прибыли в Вену по приглашению фатумов.
В ожидании аудиенции художник весь вечер показывал ему наброски — всё ждал: хоть кивок, хоть «недурно». А под конец, робея, протянул рисунок углём: портрет мужчины, смотрящего, по его задумке, в вечность. В первый, и единственный, раз привиделось ему в живом лице то, что никак не давалось на холсте.
Кавказец глянул, помолчал — и расхохотался. Громко, раскатисто, обидно. Хлопнул художника по плечу тяжёлой ладонью, бросил рисунок обратно — и тот, скользнув по рукаву, мягко лёг в сточную канаву, прямо на мокрую кожуру апельсинов. И ушёл, насвистывая.

— И всё? — не понял Куполов.

— Всё. И это «всё», голубчик, есть та ось, на которой провернулся весь двадцатый век. Видите ли, художники — народ особый: они простят судьбе бедность, болезнь, бездарность, но никогда — когда смеются над их работой. В ту секунду брошенная бумага впитала столько яда, что хватило тридцать лет спустя отравить половину континента. Тиран рождается там, где убивают творца. А тёмные Фатумы — ах, они не дремлют! — мигом подхватили эту крошечную, жалкую обиду и раскрутили её до масштаба империи. Каждому униженному — по трону; каждой трещине в душе — по идеологии. Дайте мне человека, которому однажды вернули его рисунок, — и я дам вам тирана.

— Но при чём тут мольберт? Зачем он его ломает?

— У них у всех тут свой вечный номер. Откуда берёт новые — ума не приложу. Вероятно, друг в чёрных очках собирает из обломков.

Куполова качнуло. К горлу подкатила густая, тягучая желчь — но то была не тошнота от серной гнили пещеры. Его выворачивало от внезапно открывшейся пошлой механики судьбы.

— Это... мерзко.

— Мерзко? — Королева Сладострастия даже присела в притворном изумлении. — А по-моему, трогательно.

Она наклонилась к нему, почти по-свойски, и голос её стал вдруг тих и деловит.

— И знаете, что на самом деле отвратительно, милый мой спаситель? Не то, что он сделал с миром. А то, что мы — вот тут, за ликёром — пересказываем это как забавный анекдот. Что миллионы смертей превратились в наш десерт. Вот от чего вас сейчас и выворачивает. Не от живописца. От нас.

Рука с ликёром дрогнула — бокал так и не дошёл до губ.

Куполов понял, что и сам он теперь — отвергнутый системой творец, чья боль может обернуться искрой не великого, а страшного. Ужасного!

— Это мерзко! Как же вы все мне омерз-з-з-з-з-з-з-зительны! З-з-з-з-з-з-з-замолчите! Знать ничего этого не желаю. Всё з-з-з-з-з-з-з-забыть! З-з-з-сбежать!

— Вот такая вот проза жизни. Все царские, императорские особы, вожди первобытных племён и просвещённых народов — обычные марионетки на верёвочках. Из разрозненных дикарей собрали стаи, организовав общины под страхом бога и религии. Слепили народы, в которых политики формировали деловое общество. А затем все биомассы смешали в общем плавильном котле, — подытожил проходящий мыслитель из Сиракуз.

— Это ли не ренессанс? Человечество — палитра красок на полотне нашей планеты. С таким буйством цветов, насыщенностью рефлексов и теней очень выгодно уйдёт с молотка на любом аукционе. Ах, искусство заволакивает нас в круговерть земных стяжаний. И на все наши желанья разложило преферанс. Обожаю карточные игры на раздевание, жаль вот только тут снимать нечего, а это так пикантно. Идёмте, голубчик, идёмте!

В голове у Куполова раздался жуткий свист, сдавливающий виски. Зажав руками уши, помутневшим рассудком он с ужасом увидел, что попал в огромный пещерный улей, вместо людей набитый исполинскими созданиями с головами шершней. Побежав к выходу, он упёрся в голографический экран, по которому транслировали запись его предстартовой речи к телепортантам.

                Речь Куполова:

— Да здравствует Земля! Будучи ещё совсем юным студентом, я навсегда запомнил слова, которые несу с собой на протяжении всей жизни. Слова моего великого учителя Георгия Константиновича Тимакова. «Однажды взлетев, ты обнаружишь, что последняя мечта сожгла за собой всё прошлое. Вечная жажда познания манит тебя в будущее, где невозможно остаться. Запомни: будущее уже существует. Просто ты видишь только то, к чему готов».
Мы с вами творцы времени! Созданы, чтобы жаждой мысли поглощать и впитывать, а затем все накопленные знаниями передавать следующим поколениям. Мы — часть знания, придумавшего ось для колеса. Разве это не прекрасно!
Только усердная работа приносит успех. А время — самый пунктуальный работник, без обедов и выходных. Вы только представьте, что ему дуновением ветра нужно успеть оборвать миллионы листьев в эту секунду по всему миру. И не секундой позже каждой песчинке на пляже одномоментно указать своё место, каждому творению на Земле и небе. Каждому из нас. И вот сейчас оно говорит нашим первопроходцам: «ЛЕТИ!» Лети, человек, в прежде недосягаемые дали. Не побоюсь этого слова, — «Нашей Вселенной». За новыми достижениями, новыми ресурсами, новым будущим!

«Стойте. Машенька, доченька!» — задыхающийся Куполов лежал в пещере, уткнувшись лицом в пол. На экране его рука тянулась к стартовому модулю — туда, где в первом экипаже уходила к звёздам дочь.

«Теперь уж некуда спешить... Уже мне нечего терять... Время не властно над бесконечной тоской... И тело мне не принадлежит... Оно лишь колыбель моих мечтаний».

Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации...

 Глава 11. СУМЕЙ НЕ ЗРЯ СЕБЯ ПРОЖИТЬ


---

Выбежав на улицу, Иван устремился к автовозу, чтобы отправиться к транспортному терминалу. Всё, о чём он теперь думал, — это были глаза Маши. Желание увидеть её — вернее, теперь вероятность не увидеть никогда — сводило с ума. До старта оставалось менее трёх суток. Надо было спешить. Но как? Без Эгрегуса его просто задержали бы на посту, и в лучшем случае выселили бы в ближайшую резервацию к религиозным аскетам. Но этот чёртов ошейник и вовсе не пустил бы за границы рабочего посёлка.

Внутренний крик вновь увидеть любимые глаза, эти нежные морщинки и складочки век — заглушала уличная музыка. Сквозь сплошной электронный бит пробивался мелодичный ритм, нехарактерный для этого воя, — и оглушал. Мелодия из далёкого детства. Да, конечно: та самая любимая песня деда, на которой он вырос, — дед ставил её каждый раз, когда они с внуком смотрели в небо через домашний телескоп на даче. Откуда она здесь? Почему никто не обращает на неё внимания?

Обитатели рабочего посёлка, двигающиеся угрюмой массой к вновь прибывшему автовозу, сторонились и отводили глаза от него.

— Что происходит, Сер-сер-сергей, слышишь эту музыку? — обратился он к проходящему мимо соседу.

— Извини, Ива-ива, не могу с тобой говорить. Сеть известила всех об эксцессе с твоим Эгрегусом. Ты должен немедленно устранить неполадки и вернуть имплантат на место. Ты вне закона тут, понимаешь? С тобой никто не будет общаться, ты изгой теперь. Одумайся и сдайся властям, пока за тобой не пришли. Ты на хорошем счету, тебя амнистируют. Не понимаю, как тебе такое только в голову могло прийти!

— Ты слышишь музыку?

— Некогда. Мне пора на работу. Мы все должны водить на работу Эгрегусы. Одумайся. Одумайся!

Приятель убежал к прибывшему автовозу, оставив его наедине с музыкой, которая пронзала тело и душу текстом.

> ВРЕМЯ.
> ВРЕМЯ НЕУМОЛИМО НАС УНОСИТ ВДАЛЬ,
> ВЕДЁТ ЗА СОБОЙ.
> ВРЕМЯ.
> ВРЕМЯ НЕПОСТИЖИМО ОБЛАЧАЕТ МИР
> СВОЕЙ ПЕЛЕНОЙ.
>
> И КАК СПРОСИТЬ ЕГО — НЕ ЗНАЮ Я,
> СКОЛЬКО МНЕ В ПУТИ ОТВЕДЕНО?
> УМЕТЬ СЕБЯ НЕ ЗРЯ ПРОЖИТЬ — ВОТ ШАНС!
> ВРЕМЯ КРУТИТ НИТЬ, ЖИЗНИ ВЕРЕТЕНО...

— Да что с вами со всеми происходит? Сумасшедшие! — крикнул Иван вдогонку уходящему автовозу.

— Пытаясь жизни найти смысл, создания суть, чтоб обрести, не забывай меж делом жить в пути.

— Кто здесь?

Обернувшись, он никого не увидел. Рабочий посёлок уже был пуст.

— Умей себя не зря прожить! Узнай своё будущее! Только сегодня! Только сейчас!

Над головой жужжал примитивный голографический рекламный дрон, на котором светилось мигающее телетекстом объявление: «Только сегодня! Только сейчас! В вашем городе! Великий „Оракул Зодиак" расскажет ваше будущее и предстоящее! А также раскроет тайны на все вопросы! Только сегодня! Только сейчас! Спешите!».

Иван увидел старый колёсный вагончик на окраине посёлка, из которого доносилась эта музыка, и направился туда.

Подойдя, к удивлению, не обнаружил ни звонка, ни сенсора — только резные отверстия на уровне пояса, судя по всему, оставшиеся от некогда устроенной ручки. Почесав затылок, он всё-таки решился постучать в закрытую дверь. Троекратный удар костяшкой о притолоку не дал результата, впрочем, как и повторный.

Иван ухмыльнулся своему простодушию, даже расхохотался внутри себя от наивной попытки найти решение своих проблем в зашарпанном бродячем вагончике, и уже было собрался идти прочь, но вой приближающейся сирены заставил его постучать вновь. На этот раз от удара дверь чуть приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения, он решил войти внутрь, чтобы ненароком не нарваться на патруль.

Комната выглядела запущенной; посреди стоял стол, покрытый слоем пыли и паутиной. На нём бесшумно вращался гироскоп, задавая вихри из пылинок под люминесцентной лампой. Углы комнаты были в полумраке. Из-за зашторенных граней светильника на стене Иван увидел механические часы. Стрелки указывали полдень. Автовоз без опозданий каждый день отходил в 7:35. Плюс-минус пять, десять минут — часы явно спешили.

— Ну вот я и попал в будущее, — снова ухмыльнулся Иван. — Хотя погоди-ка.

В быту такое старинное приспособление встречалось разве что у старьёвщиков да собирателей антиквариата. А-а, да. Он вспомнил это устройство в краевом музее и рассказ про внутренний механизм из множества зубчатых колёсиков, вращающих стрелки циферблата. И, конечно же, секундная, самая тонкая стрелочка колебалась на месте, словно наталкиваясь на непреодолимое препятствие. Ну разумеется, часы стояли на месте — возможно, даже не один день, а может, неделю, месяц. Да Бог его разберёт.

Вдруг по скатерти из-под стола ударила грубая мужская ладонь. Иван попятился обратно к двери. Затем показался рукав, предплечье и седая взъерошенная голова. За столом уселся одноглазый мужик с повязкой на лице, совершенно непотребного состояния и вида.

На пальце Оракула, на том, что отбивал ритм по столу, тускло тлел чёрный перстень. В полумраке вагончика он почти не отличался от обычной старинной брошки или кольца, но Иван, не понимая почему, не мог отвести от него глаз: что-то в этом камне было такое, что заставляло смотреть и смотреть, будто тот знал ответ на каждый вопрос.

— Тебя стучаться не учили? В детстве не говорили: стучи — и тебе откроют? И замок ведь новый поставил. Никому верить нельзя, кругом халтура. Все приличия покинули эту планету. И даже надежду. Смотрю, и ты туда же. Одного меня хотите оставить встречать Пустоту?

— Но я стучал. Несколько раз сильно стучал, словно в пустоту. Дверь сама открылась.

— Прям сама, говоришь? Сама прям взяла, значит, и тебе открылась? А ты как вообще, малый, сюда забрёл и с какой целью?

— Да понимаете, в общем, вначале, как это... На работу опоздал, шёл мимо, музыку услышал. Да и гаджет ваш рекламный мне чуть в лоб не угодил. Время свободное выдалось, в общем. Погодите, а вы разве не провидец «Оракул Орион»? Разве не предсказываете сами будущее?

— А-а, Ванюша! Заходи, Вань, жду тебя битый час. А я не пойму, как это дверь сама открылась. Не признал спросонья. Сны одолевают кошмарные последнее время.

— Мы разве знакомы?

— Разумеется. Моё имя ты на афише прочитал, попутал малясь, но не суть. «Оракул Зодиак» меня величают. Так-то мы тёзки с тобой, но образ, сам понимаешь... Публику сейчас ничем не удивишь, с таким изобилием информации, — только разве мистики чуток. Фиууу...

То в весёлых, исполненных счастья, то в порой мрачных, тоскливых и даже злых — но раньше Иван думал, что во всех глазах отражается свет. Но то было раньше. Глаз бородача, что не был перевязан, поглощал, даже скорее словно впитывал всё в себя. От этого прошёл холодок по спине, и он непроизвольно отвёл взор. Только Иван успел подумать, глядя на вращающийся гироскоп, как Оракул опередил его.

— А штука эта не остановится, ага, так и будет вертеться. Не боись, найдёшь свою суженую. Тоже ждёт тебя Машенька твоя, горюет. Иван да Марья — какая чудесная пара. Волнуешься?

— Откуда знаешь? Я же ничего не говорил. Только давай без фокусов, я не верю в чудеса.

— Мысли витают в пространстве, Ваня. На другой частоте, вот и всё. Хочешь, научу слышать?

— Послушай, лиходей, раз уж такой умный, то сэкономим время. Подскажи, как мне успеть попасть на «Байкал» до старта?

— Э, брат, так не пойдёт. Не уважаешь меня совсем. Когда там у тебя отправка намечается?

— Через трое суток.

— Давай-ка присядь. Садись поудобней, сеанс — такая штука: один момент упустишь, и всё насмарку.

Оракул поставил на стол вторую рюмку и заполнил обе из бутылки, что стояла на краю. Жидкость была прозрачной, в отличие от спёртого воздуха, который тут же усилился алкогольным зловонием.

— Давай-ка из уважения, за успех нашего дела.

— Нет, спасибо, ядами не увлекаюсь. Да и тороплюсь я.

— Я вот, может, тоже в «зюзю» опаздываю, однако нянчусь тут с тобой. Думаешь, по своей прихоти тут ошиваюсь? 1200 лет как мытарюсь по земле. День рождения сегодня у меня, юбилей. Пей!

— Так всё, мне пора.

— Упрямый, весь в деда.

— Ты деда моего знал?

— Кого я только не видал на своём веку, милый.

В этот момент бородач схватил Ивана за плечо, второй рукой коснулся верха гироскопа, и неведомая сила затащила их в вихри пространства. Очутившись в этих потоках, они с высоты птичьего полёта увидели космическую станцию и экипаж телепортантов.

— Мурашка! — закричал Иван.

Но не успела она обернуться, как Оракул отпустил руки, и они оба плюхнулись на свои места в вагончике рабочего посёлка.

— Что это было, как это?!

— Любишь фокусы, да? Это, брат, чудо называется.

— Верни меня туда.

— Ну дурень, кто тебя за язык дёргал. Чуть петлю не стянул. Нельзя, Ваня, шлейфы сознания перехлёстывать. Терпежу нет?

Запрокинув рюмку в лужёную глотку, Оракул продышался ноздрями и зажмурился на секунду от удовольствия одним глазом.

— Без высокопарных речей скажу: перенёс я сейчас только твой разум. Ну, это, брат, проще пареной репы. А как я понимаю, тебе целиком свиданку устроить надо — то есть одним воздухом подышать. Тут путь только через транспортный терминал да помповоз. Быстрее средства не найти.

— А то я без тебя не знаю. И на том спасибо, значит, мне пора. Колдун хренов.

— Человек верит только в то, что можно измерить. Чудо и Бог ему уже не нужны — потому, что не способен ощутить их внутри себя. Не пройдёшь ты терминал без Эгрегуса. Сканер головного мозга тебя выявит, и дело — труба. Удаление имплантата без санкций теперь вне закона. Сирена-то, поди, по твою душу проезжала, милый.

— Слушай, кудесник, следишь, что ли, за мной?

— Хоть бы и так. Думал, воротник содрал — умней всех стал? Люди стремятся дать определение разным чудесам — электричеству, притяжению, массе, вселенной, — но не осознают, что главный космос скрыт внутри человека. Что такое человек — вот загадка. А, каково сказал! Выпьешь рюмку из уважения — так и быть, помогу. Хороший товар, пей.

Поднеся к носу налитое зелье, Ивана передёрнул едкий этиловый запах. Он резко чихнул, и лицо его сморщилось в забавную гримасу, от чего бородач раскатисто захохотал. Но, видимо, даже паров зелья хватило, чтобы задурманить разум. Тело обмякло, голова чуть закружилась, конечности вовсе перестали слушаться. Почуяв это, довольный Оракул принялся махами кистей быстрее раскручивать гироскоп.

— Человек есть древо жизни. Прекрасно, когда имеет крепкие корни, кору бороздчатую, витые сучья и обильную зелень листьев. Так и покрывает своей кроной тело Земли в дебри страстей. Хоть дал юроду посмеяться над собой, молодым, красивым. Люблю по такому лесу гулять. А ты вот с любовью своей никак не уймёшься.

Оракул снял повязку с лица и пристально посмотрел своим жутким взглядом на Ивана.

— Это на Орионе так у всех заведено в пиратов рядиться?

— Не спеши. Смеяться в пору, если последнее слово за тобой. Наивно полагать, что все образы есть плод личной фантазии. Это судьба моя такая, Ваня. Что есть тело? Сегодня есть, завтра нет — какая в нём эволюция? А мысль растёт и плодится. Знаешь, зачем организмы усложняются?

— Ну и зачем?

— Затем, что мысль в них не умещалась. Жизнь — единый процесс: всё живое поглощает друг друга, чтобы стать сложнее, вместить больше мысли. Эволюция — катализ плоти. Надо это понимать, чтобы увидеть мир целиком. Сомневаешься — спроси у собственной крови. Она еще помнит океан.

— Смотрю, ты любитель приседать на уши ротозеям. Мне так вовсе недосуг.

— Наберись терпения, и всё будет по-твоему. Увидишь свою зазнобу Машеньку, не переживай.

Гироскоп, краснея, набирал обороты. За спиной Оракула висело красное знамя, которое с упоительным нашёптыванием рассказчика сливалось в задурманенных глазах Ивана багровой пеленой. Казалось, его внимание безотрывно прильнуло фибрами выдыхаемого пара к обросшим щетиной устам.

— Нравится? Я ставил королей и свергал империи этими руками. Ваня, за 1200 лет я перекраивал судьбы народов, как тебе не снилось. Ха-га-ха! — снова закатился диким смехом старик. — Не веришь? Правильно, не верь, не верь. Никому нельзя верить.

— Ой ли.

— Не пройти тебе, малый, с таким гонором сканер. Возбуждён гормонами, смотрю, слишком. Поплыл. Вон как зрачки налились да бегают туда-сюда, туда-сюда. Активный очень, агрессия неумная. Ещё до времён моего барствования в здешних землях...

— Так Вы ещё и барин?

— Давно это было, в средние века, не перебивай...

«Дядя в астрале, наверное, постоянно, того совсем...», — подумал Иван, но вида насмешки в этот раз не подал.

— ...Так вот, что в Европе, что в России, людей постоянно пороли и принуждали к самобичеванию. Без кнута как без пряника. А вот зачем это, по-твоему, делалось, знаешь?

— Наказывали за провинность.

— Не-е-е-т. Это потом вам стали придумывать энергетики, успокоительные, антидепрессанты — вплоть до ваших гормональных инъекций. Осталось кровь перелить на универсальную сыворотку — и прощай, природа. А в давние времена методы были проще и куда действеннее.

— Это про кнут и пряник, что ли?

— Он самый, родимый.

Оракул пригасил голос до шёпота, и Иван подался вперёд.

— Буйного пороли до испускания крови — спесь и бунт уходил вместе с нею. Дальше — пар, пот, чтобы выгнать лишнее. А под конец — сладкий чай с пряником: вернуть то, что забрали. Человек выходил из бани заново рождённым — мягким, тёплым, благодарным. Безвольным.

Так вот, Ваня: твой Эгрегус — это тот же кнут. Только кнут был честнее. Его хотя бы видно было.

— Гормоны, говоришь. Только нигде сейчас баньки-то не найдёшь. Слушай, знахарь, может, поможешь мне всё-таки сканер терминала пройти? Есть ещё какой способ? Срочно надо попасть мне на станцию «Байкал», битый час тебе талдычу.

— Ладно, чего лоб морщишь. Наскучила твоя физиономия мне. Кредитами богат?

— 30 элениумов, с небольшим будет.

— Сколько?! Кэшем? Это ж целое состояние. Откуда такое богатство?

— Премия за труды, плюс наследство, то, сё...

— По сусекам ещё скажи наскрёб. Всё отдашь. Чего молчишь? И впрямь дуралей: готов выложить всю сумму за свою мечту... м-м-м, обожаю этот момент размена. Деньги, деньги — одно лишь слово будоражит душу. С Эгрегусом отправиться к терминалу без лишних проблем, видимо, не судьба была дуралею.

— Этот ошейник нейронный действует по уставу, уж тебе ли не знать. Только и может, что туманить волю.

— Видать, и впрямь сильна любовь твоя, раз сумел кандалы эти скинуть. Быть по-твоему, вводи вин-код, сейчас порешаем твою незадачу.

— Что, всё перечислять, прям сейчас?

— Робеешь? Это задачка не простая. Чтоб пройти сканер в терминале, надо повысить активность мозга — и снять возбуждённость, агрессию. В твоём случае без хитрости не обойтись. Но есть верный способ, переданный тайными знаниями предков, как обхитрить эту машину. Вводи же вин-код! Как будто я тут опаздываю, чего тебя уговариваю.

— Вот, готово. Что там надо дальше делать?

— Погоди-ка, точно перевелись. Давай, устраивайся поудобней, закрывай глаза.

— А это отвар, что ли какой, или инъекция?

— И то, и другое. Задержи дыхание.

Яркая вспышка ослепила Ивана. Не то что галактика с далёкой планетой Эдо — будто все звёзды вселенной вспыхнули у бедолаги в глазах. Комната вся затряслась с жутким треском. Приоткрыв глаза, он увидел движущуюся секундную стрелку на часах и летящий в лицо кулак. Оракул наотмашь тыльной стороной ладони прочертил Ивану по лбу. Попытка подняться на ноги увенчалась провалом — с въехавшим в челюсть коленом.

— Ты чего делаешь, ты чего?!

— Надо меньше пить, совсем плохой стал. Лежи, не трепыхайся, а то дух не сведёшь — ещё не время. Ты сам купец своих желаний. Ничего не бойся, особенно кнута. Бог тоже любит пряники. За ними к нему.

Бородач вытер окровавленный кулак о скатерть.

— Вишь, часики пошли: ща полночь стукнет — и распрощаемся.

Сухость во рту была наждачной. Желудок скрутило спазмом, и Ивана вырвало желчью прямо на пыльные доски пола. Во рту стоял привкус крови из прокушенной губы. Он попытался стереть липкую грязь со щеки, но рука наткнулась на жесткую щетину, которой еще утром не было.

— Какая полночь, утро ведь. Может, полдень? — подумал Иван.

— Нет, Ваня, полночь. Время в астрале летит незаметно, правда? Неделя как полчаса прошли. Улетела твоя Машенька. Всё, помаши ручкой. А я своё слово сдержал. Катись на сто четыре стороны, теперь тебя любой терминал с такой головой пропустит.

Подбежав к зашторенному карнизу, Иван увидел кромешную мглу за окном, только смог разглядеть в островках света уличного освещения стремительно приближающуюся тень. Тень двигалась неестественно быстро через весь посёлок прямо на него. Ужас загнал его в угол, щекоча под коленями.

Осмотрев тесное помещение, единственное, что он желал, — это ухватить что-нибудь поувесистей да проломить черепушку этому «роковому провидцу». Но вот тень. Что делать с тенью? Раздался стук в дверь.

Понурый Оракул же, смиренно свесив руки и голову, в покорном ожидании чего-то важного, словно херувим, уселся на диван. По крыше загрохотал ливень. Стук повторился.

— Открыто, — отреченно пробурчал хозяин вагона.

В вагончик вошёл неизвестный мужчина в чёрном плаще, с которого от дождя прозрачной бахромой спускались струи воды. Иван стоял в углу в ожидании неопределённости. Незнакомец снял промокшую шляпу и бросил её на стол, опрокинув гироскоп.

— Молодец, Иван. Не уступаешь свою мечту в размен туману выбора. Я вот тоже не люблю выбирать. Выбор для слабаков. Надо всегда брать то, что тебе хочется. Вот только зачем тебе любовь? Уверен, что ты ей нужен? Ну что молчишь, хозяин, представь меня гостю.

Оракул поднял голову.

— Это Лаврентий, собственной персоной. Он убил твоего деда, Ваня.

— Хоба! Болтунам тут не место.

Вытащив из кобуры револьвер, незваный путник опустошил барабан стальной гроздью двенадцатимиллиметровых патронов в грудь «провидца». Никакого эффекта не подействовало, кроме примеси пороховых газов в без того душном воздухе комнаты. Все пули попали точно в цель, но не пролили ни капли крови. Бородач только пренебрежительно шмыгнул носом.

— Вот как вот с этими фатумами сладить, Иван, в вашем мире? Хозяевами себя мнят. Вот и мне порой приходится в этой многоходовой игре облик человечий примерять. Как там говоришь — «Умей не зря себя прожить»?

Лаврентий подошёл к смиренному Оракулу, снял кожаную перчатку и двумя пальцами свернул у него кадык. Но и это не возымело ни малейшего действия.

— Ты посмотри на него. Никак не хочет умирать, будто за тыщу лет не пожил своё. Мог бы хоть притвориться. Ладно, мастер иллюзий, пора послушать тишину.

С этими словами Лаврентий слегка хлопнул в ладони над ухом. От этого звука всё затряслось, мебель ходуном разъехалась к стенам, нагнетающая вибрация сорвала крышу, стены вагончика по разные стороны разлетелись в клочья вместе со всем содержимым, включая владельца.

Перстень слетел с пальца Оракула — вернее, с того, что мгновение назад было его плотью, — и, описав полукруг, упал к ногам Ивана. Упал точно, будто камень сам выбрал, у кого остановиться.

— Господи, спаси и сохрани. Господи, спаси и сохрани, — скрестив ладони над теменем, как это было принято объединённой конфессией, Иван, невредимый, стоял на улице под проливным дождём.

Лил дождь. Иван стоял один посреди того, что минуту назад было вагончиком, и капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то ещё. Тишина стояла такая, будто весь мир замолчал разом.

— Да уж, понимаю: такое не каждый день увидишь, даже в шлеме виртуальном. Чтобы быть богом, надо всего лишь уметь создать душу в куске мяса на костях из космической пыли. У меня же другая специфика, но я тебе помогу успокоиться. Чего нахмурился, Иван?

Голос Лаврентия шёл отовсюду и ниоткуда. Иван обернулся — и увидел, что лицо незнакомца больше не лицо. За ним стояла пустота, для чего человеческий череп был лишь прикрытой маской.

— Человек, когда влюблён, должен улыбаться. Или сам не рад выбранному пути?

Лаврентий поднял руку — и небо послушалось. Облака разошлись, и над ними открылось то, чего Иван не видел никогда: армада астероидов, искрящаяся, как роса на проволоке.

— Моё измерение — покой! Непоколебимый мир. Одно но: в нём нет места для жизни. Я не дьявол и не бог. Ваш мир — беспокойные качели, которые мне, признаться, порядком надоели своим лицемерием. Свет порождает тень — и всё равно гаснет.

Мир един и неразделим в противоречии добра и зла, всё взаимосвязано. Даже любовь попутно взращивает благодатную почву неприязни. Теперь, когда твоя участь решена, ты знаешь всё, что должен.

Иван почувствовал, как его берут за скулы. Лаврентий задрал ему голову вверх. Ночь озарялась переливами света. Приближающийся со всех сторон искрящийся свод армады астероидов вспышками облачал лазурную высь в перламутровый полумрак. От нарастающей силы все искусственные орбитальные спутники планеты, словно в тисках, рассыпались на множества частиц.

— Сейчас всё увидишь сам. Угасание жизни — лишь возврат в колыбель абсолютной мысли. Бесконечно только полное забвение. Свет — это период угасания, не более того. А энергия мысли, заложниками которой вы стали, использует вас как вещь — на время, а потом бросает.

Взрыв, сотворивший материю, и есть хаос распада, который сможет восстановить Апокалипсис. Я — есть покой, я — есть порядок, я — есть ничто, я — есть всё, я — Абсолют! Смотри на меня. А ты кто такой?

— Срань небесная...

— Вот именно.

Непонятное существо с выпученными глазами, развевающимся языком и рогами в этот момент мчалось на них с полыхающих кремнёвых небес. Сверху, за спиной Абсолюта, наперегонки с метеоритами, в бренное тело Лаврентия передними копытами стрелой вонзилась Лань, наповал сразив его наземь.

— Сам ты срань, Ваня, а я Лань. Ла-ань! Что ж вы, люди, животных так не любите. Чего застыл? Всего лишь бездушный кусок мяса, а шуму-то поднял. Будь сам хозяин в своём мире. Скорей полезай на спину, а то могу не успеть.

— Я тот, у которого отняли прошлое и, возможно, нет будущего. Но я люблю, я — живой! — прокричал Иван над телом Лаврентия.

Отыскал среди щепок и осколков гироскопа таинственный перстень, что поманил его алым лучом, схватил его. И, повинуясь то ли голографическому глюку, то ли кличу чудесного спасителя, посланному всевышним, забрался на хребет животного.

— Не стушевался. Красиво сказал, но не тому. Слепое пятно и понятия не имеет о чувствах. Держись крепче, полетим быстрее света!

Вдогонку им ярко-кобальтовые лучи закутывали всю планету, словно сворачивая в зонт. Всё живое на земле, поглощаемое этим светом, переставало двигаться. Ветер прекращал дуть, дождь — лить с неба. Замирало каждое мгновение на земле, всё погружалось вне времени.

Зачатие, рождение младенцев, смерть, убийства и спасение, падение с небоскрёба и выигрыш джек-пота в лотерее — абсолютно всё замерло в эту секунду. И в эту же последнюю секунду своего времени Земля, поглощённая временной пеленой, выпала из движения солнечной системы, словно растягивая пространство своим торможением.

Метеоритный шторм не долетел буквально нескольких сотен километров. Удаляясь с каждым новым мгновением, так и не достиг фатальной цели, затем рассеялся гигантским вселенским облаком. А юркая лань с седоком исчезла во тьме, за облачной гущей.

Вся галактика, будто отряхнувшись от пылинок, как ни в чём не бывало, продолжила вращение млечного пути, звёздным мерцанием сожалея о безвозвратности прежнего. Временная пелена обрела ярый ультрамариновый цвет и окалиной жизни по немыслимой траектории сквозь тьму пространств устремилась в небытие.

Вселенская сила решила отложить движение лучезарной крупицы жизни, неповторимой жемчужины, человеческой колыбели, нашей Земли, вне времени, до неопределённой поры.

Иван же, достигнув космических просторов, огненным пламенем сорвался со спины своей спасительницы и мчался дальше, навстречу своей участи. Желание скорейшей встречи с Марией ускоряло полёт. Возможно, это были последние мгновения его жизни, вразмен которые он положил мечту увидеть снова улыбку и глаза любимого человека.

Нахлынувшие воспоминания космическим светом освещали путь, а встречные потоки впивались пескоструем, изрывая одежду и тело. Иван продолжал всё быстрее лететь сквозь пространство.

Вихри чёрной материи, сопротивляясь движению, окружали своей бездонностью со всех сторон. Тело Ивана пуще обдавало жаром, сорвав последние лохмотья до наготы. Круговерть свечения заветной цели, словно с одуванчика, сдувала волосы в пустошь космоса, наполняя обвисшую кожу подобно парусу из мешковины. Колыхаясь, все суставы вырывались наружу.

В разрыв, перехлестнувшись вереницей единого потока, устремились далее лучом сквозь неизмеримое пространство. Иван видел свою плоть, истерзанную спину, голову, ошеломлённые глаза на тоненьких прожилках, летящие вслед за мозгом, но не переставал чувствовать неразделимую целостность телесной души. Пламенем сердца он ощущал каждую клеточку.

Пульсируя от перенапряжения, разорвавшиеся сосуды выплеснулись наружу, продолжая поток кроваво-кипящим варевом, пока ручейным облаком не выплеснулись в полную пустоту.

Истинная любовь двух сердец создаётся на небесах. Она не принадлежит никому, потому не поддаётся забвению. Обретя её душой, ты не сможешь уже ничего изменить. Любовь вечна и обитает за пределами бытия.

Стремление достичь близости пылающих сердец выражается благородным свечением мироздания, продолжающим род как дар Всевышнего. Не существует границ для выражения себя. Потому и для небесного пения не существует преград.

> Я медленно, но верно без Тебя схожу с ума.
> Сердце покрылось инеем без Твоего тепла,
> обворожительных губ, как бриз, ласкающих меня.
> Солнце зашло за горизонт, и не взошла луна.
>
> Лишь за морем, на небесах, под сводом белоснежных звёзд
> ключ к сердцу спрятан Твоему — плоду всех страстных моих грёз.
> С Тобой обрёл тревогу я и потерял земной покой.
> Нет больше счастья для меня, чем остаться лишь с Тобой!...
>
> Иди, с которой я готов, считая пальцами года,
> и днём и ночью не устану любить её — никогда.
>
> И как песочные часы без дна теряют вес,
> и я теряю смысл этой жизни
>
> БЕЗ ТЕБЯ — ЛЮБОВЬ МОЯ!

Не чуя почвы под собой, уже не мог понять, где верх, где низ. В кромешной тишине только хруст шейных позвонков отразился от кварцевого дна. Удар касания счесал всё лицо от носа до подбородка. Солёная вода заполнила рот кровавой слюной.

Выскочив из пенистых волн, накрывших Ивана, обретя тело, увидел берег суши и ринулся в его сторону с восторженной мыслью: «Живой!». За мочкой левого уха и скулой жутко дёргало нервом. Добравшись до берега, рухнул без сил.

Твердь покрывала смесь вперемешку из множества плавленых разноцветных кусков стекла, минералов, непонятного происхождения обломков и остатков органической жизни. Разбросанные конечности были повсюду. То были части тел различных животных, людей, существ невиданных ранее форм, видимо, со всех закоулков вселенной. Весь этот зловещий пляж был испещрён норами. Демонический гул раздался из водной пучины.

Кто-то дёрнул его больную руку и потащил за собой. Праздное ощущение успешного полёта сменилось жуткой мучительной резью и очередным приступом мигрени.

— Скорее, за мной, полезай в нору.

— Что, зачем, ты кто такой?

— Поторопись, если не хочешь быть раздавленным.

На берег выползали огромные улитки, каждая размером со стадион. Погружая своими раковинами небо во тьму, жутким скрежетом впечатывались в пляж, перемалывая растерзанные конечности с осадочной породой. Доверившись скорее инстинкту самосохранения, нежели интуиции, он последовал совету. Отхаркавшись оторванными от щеки кусочками кожи, погружённый в укрытие, наконец смог спокойно выдохнуть.

— Денёк задался, кто бы мог подумать. А ещё говорят, без гаджетов скучно жить.

— Как себя чувствуешь, спрашивать не буду. Опережая вопросы, отвечу сразу: мы на другом конце вселенной. Это планета Эдо, на которую были отправлены первопроходцы с Земли. Да-да, она здесь, та, которую ищешь. Но наша родная планета выбыла из общего потока материи. Скажу прямо: вся вселенная в опасности. Мир может прекратить своё существование навсегда, но есть шанс всё исправить, и он зависит от тебя, сын.

— Что?

— После всего, что с тобой стряслось, пора бы перестать удивляться. Я твой отец, и не думай, что по своей прихоти оставил тебя грудничком на попечение деда. Из пустоты выбраться было не просто так, но об этом позже. Слушай внимательно! Только два сплочённых любовью сердца, воедино обладая искрой жизни, способны возродить прежнее русло вселенной, спасти и изменить этот мир к лучшему. Ты избран, Иван. Найди свою судьбу и исполни предназначение.

— А что делать-то с этой искрой жизни?

— Сперва дождёмся встречи с Анумом, остальное всё придёт само собой.

— Как же найду Машу, когда от улиток по норам прячусь?

Скрежет на поверхности сходил на нет.

— Это их пляж. Сын, на планете Эдо всё устроено по-другому, и от того, как быстро освоишься, зависит наш успех. Кажется, они уходят. Пора отправляться. Доверься своему сердцу.

Жилы на шее, словно расстроенные струны баса, вибрациями передавали боль по левой стороне тела. Из губы сочилась кровь. Он чувствовал её тепло и запах, выбираясь из холодной норы. В отражении заката виднелся силуэт модуля телепортантов.

— МАША!!! — закричал Иван.

Хрип гортани заставил откинуть отёкшую шею. На рубиново-оловянном полотнище, освещаемом небесным светилом, свинцовый смерч в тумане пожарища горизонта живописными клубами вырисовывал щупальца призрачного спрута.

Невзирая на несносную боль, поддерживая шею правой рукой — левая непослушно висела, — Иван побрёл в неизвестность. Навстречу любви. На его пальце тлел красный камень перстня.

На другом конце вселенной, на чужой планете, в модуле телепортантов, его ждал синий свет. Они еще не встретились, но уже шли друг к другу.

---

— Почему люди помимо благих намерений прикрывают свои бесчинства именем Бога? — спросил у энергоядра Анум.

— Выбирая свой путь жизни, некоторые просто желают оказаться ближе других к эпицентру, — ответила ему бурлящая среда.

— Какой же путь ближе, если ты безмерен? Почему не оставить лишь добро?

— Так жизнь остановится в своём движении.

— А что будет, если за это в тебя перестанут верить, если все перестанут ощущать, то ради чего они появились на свет, смысл собственной жизни?

— Тогда я угасну и наступит Пустота.

---