1. Первая охота

         Глава 1. Первая охота


Первородная тишина прервалась звуком — утробным гулом, похожим на первое дыхание пробудившегося зверя. В непроглядной тьме вспыхнул свет, и с него началась история всей жизни.
Давным-давно, во времена непаханых земель, когда горизонт ещё тонул в дымке неизведанного, небосвод смыкался непроглядной пеленой. Солнце, прорвав вечернюю полумглу, озарило верхушки деревьев. Нисходящие потоки ветра сотрясали воздух громовым смятением. Облака обрушились на изумрудный лес, заставив всё живое искать укрытие. Эта история начала свой ход, отсчитывая пульс тверди каплями проливного дождя.

Несмотря на ливень, на поляне у изгиба реки сидел мальчик. Его мир ограничивался этой рекой и стеной девственного леса. Весь этот мир лежал у него в ладони: длинные пальцы, привыкшие к холоду камня и шероховатости древка, держали стрелу. Её наконечник — осколок вулканического стекла, обсидиан, чёрный, как сама ночь, и острый, как мысль, ещё не облечённая в слово.

Обычно он рисовал на влажном песке зверей, на которых охотилось племя. Но сегодня разум ребёнка занимало нечто иное. Остриё стрелы со скрежетом выводило на сером холсте замысловатую фигуру. Это был не олень и не кабан. Линия свивалась в тугую спираль, смыкаясь пастью змея, поглощающего собственный хвост. Петля — знак бесконечности, начертанный мальчиком, который ещё не знал этого слова. Он смотрел на рисунок, и в глазах его тлело предчувствие: на песке лежала карта его судьбы, которую он чертил сам, ещё не ведая о том.

Смытая со склона супесь освободила росток можжевельника. Распрямив скованные почвой побеги, он потянулся навстречу необъятному миру, но радость его была недолгой. После изнурительной пробежки, тяжело выдыхая, грациозная лань в три прыжка стёрла росток без следа. Укрывшись под кроной старого дерева, она огляделась. Тяжёлое дыхание раздувало пятнистые бока, понемногу выравниваясь. Ребёнок затаился выше. Он был ещё мал, но уверенный взгляд уже переступал невидимый порог: впервые ему предстояло отнять жизнь.

Озарённая проблеском солнца, словно сотканная из утренних лучей и предрассветной дымки, лань застыла. Их взгляды встретились. Между ними натянулась незримая нить, связавшая два сердца в одном биенье. В черноте глаз зверя вспыхнул голубой огонёк — пульс самой жизни, создавшей её плоть. Мальчику на миг почудилось, будто вся вселенная на один удар сердца сжалась до зрачка зверя. Он не мог отвести глаз, тонул в этой бездне, словно падал в синюю звезду, чувствуя, как собственная душа отзывается на зов первородного света.
В ту же секунду мохнолапый паук, сорванный порывом ветра, хлестнул его по лицу, угодив прямо в глаз. Ступни увязли в глинистом киселе по щиколотку. Приготовившись к броску, юный охотник крепко сжал в руках стрелу. Лань встрепенулась. Из леса донёсся хруст веток, а следом — звериный вой, больше похожий на свист: ужасный звук, выдуваемый сквозь стиснутые зубы.

«Фиууу-шиууу».
Мальчик поднял голову. За деревьями разливался багряный отблеск, плывущий в воздухе меж стволов. День и без того был хмурым, но теперь сулил стать последним. Двухметровыми прыжками к нему мчалось чудовище. Гигантский амфицион — подобие медведя и огромного пса. Глаза зверя были залиты красным — мистический фатум нашёл подходящее вместилище, но на излёте последнего рывка обух каменного топора сбил свирепое чудище. Выхватив стрелу из оцепеневших рук мальчика, грудью на пути зверя встал отец.
— Анум! Уходи!

В голосе отца звучал не крик, а приказ. Сын навсегда запомнил это мгновение: тепло дыхания, оборвавшегося на полувздохе; запах дыма и пота от разгоревшейся на склоне борьбы, тяжесть отцовской ладони, которая только что вырвала у него стрелу и которую он больше никогда не почувствует на своём плече.
Охотник вскинул лук, и стрела уже летела в цель — но дикий гигант, вернув самообладание, отскочил в сторону и, юрко обогнув пронзённое дерево, рванулся навстречу обидчику. В порыве общей ярости они схлестнулись единым комом и покатились со склона; клыки обоих оскалились, готовые рвать чужую плоть. Разницу сил уравнивало неистовое желание жить. Дюжий удар когтями под рёбра остался незамеченным, хоть и стоил вырванного куска мяса. Отдав предплечье на истязание, яростный охотник выдернул стрелу из ствола и воткнул зверю в шею. Захлёбываясь кровью, зверь застонал. Надломленную стрелу зверобой добил, что было мочи, подвернувшимся булыжником. Стрела вошла в череп, с хрустом спелого ореха. Не теряя времени, он раздвинул пасть монстра и раненой рукой всунул туда кулак, насколько позволяла глотка. Испарина заливала глаза, на секунду ослепив. Хищник извёл дыхание. Всё было кончено.

Отец стоял над поверженным зверем, изорванный, залитый кровью. Лихорадочное торжество на мгновение заглушило боль. Он ударил себя в грудь и закричал:

— Ха! Га-ха! Ха-га-га-ха! Я тут победитель!

Это была их первая настоящая охота вместе — до того отец лишь ходил следом, присматривая. Прохладный весенний дождь смывал с них усталость и кровь. Отец накинул крапивную петлю на лапы зверя и посмотрел на сына с триумфом героя.

— Я поверг гигантского амфициона и вместе с ним — вместилище фатума, охотника за судьбами!

Он выдернул из окровавленного исполина стрелу, устремив остриё в надвигающуюся тучу.

Молния ударила в обсидиан, вошла охотнику в грудь и в один миг испепелила его душу.

Вокруг дерева вспыхнул пожар.
Но мальчик не услышал звука грома. Раскат, как и крики птиц, шум дождя, треск пожара, вместе со всем миром провалился в абсолютную тишину. Время застыло. Мальчик стоял, вросший в землю, и не мог пошевелиться, не мог вздохнуть. Громче всего в этом мире в этот миг прозвучал последний удар сердца отца.
Анум закричал так, что свело скулы. Детский крик рвался из него, как из раны. Он бросился к отцу, но не успел. Вот что было хуже всего — он опоздал. Родитель ушёл туда, куда рука сына не дотягивалась; и даже когда он тряс бездыханное тело, в нём была лишь оболочка. Мальчик потянулся к нему — и тут же отпрянул: оплавленный наконечник обжёг ладонь, будто прикипел к ней. Голубой свет пронзил глаза. Сознание оборвалось — и уже не могло стать прежним.

Дождь продолжал смывать кровь.

Его разум, выбитый из тела, как тетива из равновесия, поднялся в лучах неведомых сил. Анум видел отца, догоравший лес, бегущую вдалеке лань, но не видел самого себя. Земля уходила вниз. Он поднимался над облаками; свет, частью которого он становился, менял цвет на густую синеву и таял в вышине, уносясь всё дальше от земли.

С немыслимой высоты он увидел стойбище своего племени у реки — горстку теней, жавшихся к родному очагу. Вспомнилось ему тепло этого огня — и тогда лишь он постиг всю полноту утраты, что принёс этот ненастный день. Жизни, ещё мгновение назад бывшие для него всем миром, теперь казались тусклыми искрами. Он смотрел на них. Страх и боль отступили. Как росток можжевельника, пробивший каменную твердь, мальчик вдруг познал красоту вселенной — необъятную и страшную. Их место заняло пугающее чувство безграничности. Свет вокруг него густел, наливался багрянцем, сливался с пространством и уносил его прочь, вне времени и привычных законов. Чёрную вечность прорезал огненный шлейф, словно след мириада падающих звёзд.

Чередой мгновений, утративших счёт, Анум оказался у Источника бытия. Оно было непостижимо: застилало горизонт — и не имело формы; было больше неба — и могло уместиться на ладони. Вокруг вилась тьма, плетя паутину из графитовых струн и жадно втягивая сияние. Из этого противоборства вырывались окалины полыхающих звёзд, вихри лучей сплетали потоки из армад небесных тел. Пространство здесь измерялось не верстами, а ударами пульса самого мироздания.

Упоённый величием увиденного, он всё же поддался ребяческому любопытству. Невидимой сутью сознания потянулся к одной из сияющих громадин. От этого небесное тело мощной волной раскололось, разлетевшись роем раскалённых осколков. Шлейф, который привёл его сюда, истаял, а вившаяся вокруг тьма подхватила космические валуны и слепящей вспышкой повлекла их в направлении далёкой Земли.

Анум парил на фоне голубого свечения, окутанного красной каймой. В его ладони лежал тот самый наконечник стрелы — чёрный, оплавленный молнией камень, всё, что осталось от земной жизни. Он уже не был ни мальчиком, ни мужчиной: он становился свидетелем того, что лежит за пределом человеческого понимания. В его глазах навсегда застыл холодный отблеск первозданного света. Одиночество было абсолютным. Оно не давило, а поглощало, растворяя последние остатки земного. Анум почувствовал, как его «я» истончается, распыляясь на малейшие частицы в этом безмолвии. Наступила тишина.
— Что со мной? Где я?
Мысль, лишённая голоса, вырвалась из него криком отчаяния. В ответ послышался низкий вибрирующий гул. Звук дыхания самого мироздания. Он звучал не в ушах, а внутри, как рябь на воде или волна на песке. Входил в него и становился словом — тем, на котором говорит всё живое, прежде чем научиться говорить: старше всех языков, понятном младенцу в утробе, зверю в норе и дереву в земле.

— Нигде. И везде. Ты вне времени и места.

Мальчик, чьё тело осталось под кроной дерева, потянулся сознанием к центру пульсирующего сияния.

— Кто ты?
— Твоя жизнь.
— Как это возможно? Как я здесь оказался?
— Ты пришёл сюда по пути своего предназначения.
— Что же мне теперь делать?
— Сохрани амулет из наконечника. Придёт день — и две энергии, что правят миром, сомкнутся, чтобы не кануть в небытие. А пока созерцай и будь свидетелем происходящего.
— А отец? — вырвалось у него, и это было важнее всех остальных вопросов.

Мироздание помолчало — или просто сделало вдох, потому что такого наивного вопроса даже оно не ожидало.

— Все души возвращаются сюда, — наконец прозвучал ответ. По сиянию прошла волна, будто Мироздание вздрогнуло. — Он останется здесь.

Мальчик почувствовал, как его сердце сжалось вне времени и вне тела. Он пришёл сюда, чтобы встретить отца. Из всех душ, которые ему предстояло провести через эпохи, он никогда не проведёт ту, единственную, ради которой стоило быть Проводником. Это было его первым уроком в вечности.

— Но кто ты на самом деле? Назови себя!

На мгновение вибрация усилилась. Казалось, даже вечность задержала дыхание.

— Я то, что ты носишь в себе с рождения. Я Всевоплощение.

В оглушительной тишине остался лишь гул. Гул нарастал, переходя в низкий, глубинный рокот, старше звёзд. И тогда взгляд Анума обернулся к родной планете. Он промчался над лесом, пронзил пелену облаков и увидел ту самую лань на поляне возле реки. В её зрачках мелькнули россыпи холодных звёзд, бескрайнее море, горы, огни ещё не построенных городов и лица людей, которые Ануму предстояло встретить сквозь эпохи. Последней вспышкой возник силуэт незнакомого человека с оплавленным обсидиановым наконечником в руке. Голубая планета вращалась вокруг светила во всей своей хрупкой красе. И где-то в её огненном сердце бился кобальтово-красный, древний огонь.

Он ещё горел.