2. Эхо отражения

            Глава 2. Эхо отражения



Выпав из течения лет, Анум больше не был скован путами восходов и закатов. Река времени раскрылась в бескрайний океан, когда-то отражённый в зрачке Лани. Теперь он видел разом каждую песчинку времени - от первого пробуждения зелёного ростка до последнего угасания красных гигантов. Его сущность более не подчинялась материальным законам. Став незримым свидетелем замысла мироздания, он превратился в глаза Бога внутри собственного творения.

Он смотрел и изучал, как меняется первобытный лик его планеты: как смыкаются материки, обнажая пики хребтов, как расширяется сама Вселенная, выдыхая миллиарды новых солнц в бархатную тьму. Жизнь шла своим чередом, отмеряя эпохи медленным шагом ледников и сменой древесных колец. Однако дыхание Пустоты уже принюхивалось, ища брешь в теле Бытия.
Время - условность, придуманная смертными для измерения жизни: оно смотрело на мир миллионами глаз. В тот день для древних славян шёл шесть тысяч четыреста тридцатый год от сотворения мира. Для других, чьи боги смотрят с иных небес, это был девятьсот двадцать второй год по юлианскому календарю или трёхсотый по лунному исчислению хиджры. Но для Анума, стоявшего над эпохами, эта разница была лишь шумом ветра, где истина непостижима в законах единой природы.
Во главе каравана, где верблюды шли в одном ряду с низкорослыми лошадьми, катилась лёгкая повозка. Её тянул поджарый, как пустынный ветер, ахалтекинский скакун. В повозке сидел арабский путешественник и писатель - Ахмад Ибн Фадлан. Посольство аббасидского халифа возвращалось из Волжской Булгарии, но путь его лежал через земли восточных славян, сквозь дикую лесную чащу Мещеры. Центр чужой, непостижимой вселенной.

Его свита была укутана в тяжёлые халаты и белизну чалм - островок зноя и пряностей посреди сырого лесного холода. Охрана в чужеземных кольчугах с берегов Тигра и Евфрата зорко всматривалась в сумрак вековых елей. Ибн Фадлан смотрел на этот мир с тоской учёного, оторванного от центра мира. Но именно эта пропасть заставляла разум цепляться за каждую деталь варварского великолепия. Он видел не просто лес - казалось, он зрит само безмолвие. Но то была не умиротворяющая тишина мраморных двориков Самарры, где лишь журчание воды отсчитывает время. Здесь тишина стала плотной, звенящей, полной нераспознанных звуков. Скрип дерева, шорох невидимых тварей в подлеске, уханье филина - всё это сливалось в шёпот дикого мира. В свите посла был и тот, кто берёг караван от лиха окаянного в дремучих лесах. Компанию путникам любезно составил богомудрый волхв.

Дорога была дальняя, и Ибн Фадлан уже грезил о возвращении на родину, о благовониях Басры и прохладе дворцов. Но, въехав под сень Мещеры, ощутил, как воздух сгустился. У волхва случилось видение, которое задержит путешественников в этой глуши, чтоб изменить ход событий.

- Останови повозку, - приказал Авдей возничему голосом, что не терпит возражений, низким, как подземная река.

Он замер, словно вслушиваясь в гул земли, а затем повернул к арабу.

- Стынет воздух. Близится тьма. В поселении на берегу Оки скончался великий воевода Мечегор. Его род основал там городище на тысячу душ. С его уходом врата приоткрылись.

Запинаясь, толмач перевёл страшную весть. Ибн Фадлан слушал молча. Он был не только политиком и учёным, но и человеком с неудержимой тягой к тайному.
По долгу службы его лицо приняло траурный, сочувственный вид, однако внутри вспыхнул неподдельный восторг от предвкушения встречи с новым, запретным знанием. Жажда неведомого разгоралась. И теперь он понимал: этот путь не окончится на берегу Оки. Он только-только ступил на эту тропу.
- Какие же всё-таки забавные у них тут имена... и у спутника нашего, - пробормотал Ибн Фадлан, продолжая вычерчивать путевые заметки острой палочкой на залитой воском дощечке.

Его взгляд, только что прикованный к буквам, теперь блуждал по суровым лицам сопровождающих их славян.

Подхватив разговор, толмач Сулим позволил себе язвительную усмешку и тихо добавил:

- Наверное, оно значит "бородатая деревяшка", господин.

Сухая ладонь волхва легла на плечо переводчика, слегка покачнув его. Жрец поднял голову, и из-под капюшона балахона на толмача взглянули глаза, в которых не было гнева - лишь холодное, невозмутимое спокойствие.

- Негоже ведёшь себя, друг мой. Негоже, - произнёс он, и голос его был глух, как шорох опавшей листвы. - Рана от меча заживает, рана от языка - никогда, - продолжил он на чистом арабском. - А имя моё, Авдей, значит "служитель Богу". У каждого из нас свои задачи в этом мире.

Ибн Фадлан замер, поражённый. Он медленно повернулся к волхву.

- Вы... понимаете арабский язык?

В голосе восточного гостя прозвучало неподдельное изумление. Авдей лишь едва заметно улыбнулся уголками губ.

- Чтобы понять друг друга, порой не нужно такое знание. Что есть слово? Морок. Лишь дуновение ветра. Нам даровано сполна чуять твердь над головой. Слышать песню земли под ногами...

Дорога к городищу лежала через непролазную чащу.

- Это чистое безумие! Как вы тут выживаете? - Ибн Фадлан с тревогой всматривался в переплетение ветвей, словно норовивших схватить повозку.

- У каждого народа своя судьба и своя правда, дорогой Ахмед, - спокойно отозвался Авдей. - Ты скоро всё увидишь сам. Мы входим в земли дремучие и древние, как сам этот мир.

Им нужно было поторопиться. Время здесь измерялось не движением солнца по небосводу, а неукоснительным соблюдением обряда. Похоронный обычай требовал очищенья огнём. Чужаку он мог казаться дикостью, но для них это было почти праздничное действо: торжественное прощание с воином и освобождение его духа от оков плоти.

На взгорье, на самой окраине векового леса, из массивных брёвен и сухой соломы рос погребальный помост. Высота помоста была мерой славы почившего. Верхняя площадка, устланная еловым лапником, предназначалась для усопшего. По дедовскому чину ему было суждено вернуться к стихиям. Огонь взывал к богине смерти Маре, а ветер - к Карне, богине справедливости и матери всего живого.
Обряд погребения вызывал у Ибн Фадлана оторопь. С достоинством восточного политика он пытался скрыть своё потрясение. Пение хороводов вокруг полыхавшего пламени претило его строгим исламским устоям. Но неведомая, дикая сила этого действа неодолимо влекла его взгляд. Песня разливалась над верхушками сосен - голосом самой жизни, подхваченная дымом, неслась в высь... В стороне, чуть поодаль от бушующей стихии, причитали старушки, оплакивая ушедшего. А воины дружины, выстроившись в ряд, мерно и глухо били мечами о щиты - так звучала их последняя воинская почесть ратным заслугам воеводы перед народом и небом.

Соскочив с повозки, араб передал сумку с восковыми записками одному из свиты. Он приблизился к погребальному костру настолько, насколько позволял жар, и, окутанный едким дымом и запахом тлена, склонился в глубоком, исполненном достоинства поклоне. Взобравшись на каменный одр у подножия капища, громогласный Авдей вскинул к небу свой посох.

- Мать Сыра-Земля, отпусти сына своего Мечегора! Пусть теперь Перун позаботится о душе его!

Мощный клич, в котором смешались скорбь и торжество, вызвал всеобщее ликование: не шум толпы - единый выдох сотен людей, утверждающий, что жизнь павшего героя не угасла, а лишь обрела новую форму в вечном круговороте бытия.

- Естественное состояние огня - гореть, а предназначение - очищать, - раздался за спиной голос. Сухой, но не лишённый добродушия, однако в его тоне звенела сталь.

Ибн Фадлан обернулся. Перед ним стоял хмурый могучий витязь. Потёртая кольчуга казалась выкованной из его собственной несгибаемой воли.
- Здрав будь и гостем достопочтенным оставайся.
Приложив тяжёлую ладонь к сердцу, он указал перстом на высившийся в центре поселения резной терем. Повелительный взгляд скользнул по свите, безмолвным видом велев двум подручным провести чужеземцев. Переводчик тотчас прошептал на ухо господину суть сказанного. Путешественник, почувствовав в нём прямоту и силу, лишь одобрительно цокнул языком и склонил голову в знак согласия.
— Вот и ладно, — суровые черты лица воина разгладились, уступив место открытой и искренней улыбке. - Никита Романович, - представился он, и голос его, привыкший перекрывать гул битвы, теперь звучал почти по-отечески. - Наслышан уже про тебя. Поутру не стерплю, расспрошу про чудеса, что видал в краях далёких. Будет на сегодня. Покамест отдыхайте с дороги.

Он властно оглянулся и окликнул пробегавшего мимо отрока:

- А ну-ка, Добрыня, сынок, проводи дорогих гостей до опочивальни.

Затем его взгляд, вновь обретший стальную твёрдость, обратился к волхву.

- А ты что скажешь, Авдей? Как всё это видишь?

Лицо кудесника вмиг посуровело, став похожим на лик вырезанного из дерева идола. Он ответил не сразу, словно взвешивая каждое слово на незримых весах судьбы.

- Вижу, дело рук вестников с края земли. Они отравили славного богатыря Мечегора своими "дарами примирения". Пощадили на свою беду. Ожидай теперь большой разлад славян с немцами. Тьма открывает свои врата. Тысячу лет не видать нам лада с ними.

Ибн Фадлан едва уловимым движением одёрнул переводчика за рукав. Его глаза, обычно выражавшие лишь вежливое любопытство, на мгновение сузились, выдавая истинную цель всего долгого пути. Секретная миссия посла Аббасидов была двойственной: разведать северные торговые пути и проложить тропу для слова Пророка, дабы через элиты подчинить эти дикие земли воле Халифата. Но теперь, вглядываясь в суровые лица славян, араб понимал: этот народ не покорить силой золота или стали. Ими издревле правили не князья, а волхвы - жрецы.
Толмач был его главным резидентом и торговым агентом в землях Булгарии; хазарин Сулим годами скупал здесь меха и тайные сведения, имея своих людей в каждом святилище от Итиля до Оки. Любая ересь, любой раскол жрецов стоил на невольничьих рынках Багдада дороже соболиных шкурок. Для Сулима тайна волхвов была лишь очередным товаром, оплаченным звонкой монетой. Переводчик, склонившись к господину, понизил голос до хриплого шёпота, сплетая из слов древнее сказание.
- Господин, я узнал их тайну. Их вера - это вечная битва двух начал. Среди жрецов-хранителей, что даруют жизнь и покровительствуют славящим свет "Янь", давным-давно случился раскол. Чёрные колдуны, принявшие тёмную энергию "Инь", были изгнаны. Они несли ярмо неволи. Светлые - братство. У славян испокон веков ставить свой труд выше чужого - бесчестие; они живут миром.

Голос хазарина притих, словно он сам боялся произносимых слов.

С иным пониманием бытия бежали изгнанники. Исполненные жаждой расплаты, они скитались, пока не вышли к морю на самом краю земли. Там, с помощью своих чёрных знаний, сплотили новый народ. Но поражение своё не признали. Они ушли, чтобы копить лютую ненависть и грезить возмездием.

Посол молчал, глядя на то, как ветер треплет седую бороду волхва Авдея. Детский восторг от предвкушения встречи с новым знанием вспыхнул в нём и тут же угас. Теперь он видел не просто варваров с чуждыми обычаями. Он видел поле битвы. И его собственная миссия по распространению единобожия вдруг показалась лишь отзвуком той древней войны за души и умы, что шла здесь задолго до рождения Пророка.

- Сулим, а где же находится этот остров?

- О, господин, не гневайся. Узнал лишь, что две полные луны в пути до тех мест, в направлении захода солнца.

Опытный путешественник разложил на столе карту. Уверенно поводив ногтем вокруг германских племён, обвёл в углу контуры далёкого острова. Затем сделал запись на самшитовой дощечке, нацарапав изломанной вязью новое слово - "Инь"ландия.

Со временем от долгого пути воск на самшитовой дощечке аббасидского посла размякнет, но пристанище жрецов тьмы в последующих переведённых латинских хрониках навсегда запечатлеется как "Eng"land.

Вечерело. Небо озарилось переливом лучей уходящего солнца. Путников радушно приняла земля вятичей. Сапфировые голуби бархатно ворковали, оседлав резного коня охлупеня на маковке терема. Безмятежно курлыкали пролетающие восвояси журавли.

Авдей стоял возле мерцающих угольков некогда живой плоти. Любовался закатом, представляя, что огонь солнца, как и всех звёзд небосвода, - есть искорки великой жизни, дарующие тепло и свет людям.

"Зачем мы созданы, куда ведёт наш путь?" - глядя на бесконечную гладь небес, душа его рвалась наружу в поиске ответа.

Он зачерпнул горсть остывшего пепла и медленно высыпал её между ладоней - ветер отнёс серую пыль к реке.

Ничто более не сулило растревожить сумерки, да судьба-плутовка уже уготовила краеугольный камень адовой чаши героев. Истошный крик, обрастающий недоуменным гулом, тут же собрал толпу на краю леса. Молодая рыжеволосая девица, истязаемая бедой, в бледном поту и едва дыша, рвалась в пущу. Она вопила что было мочи, и в этом крике не было уже ничего человеческого - лишь первобытный ужас матери, чьё дитя кануло во тьму.

- Похитили! Дитя новорожденное, невиновное! Доченьку мою единственную украли!..

Голуби стремглав упорхнули в волоковое окно, оставив терем в оглушительной тишине, которую тут же разорвал нарастающий ропот толпы. Народ стекался отовсюду, и лесная опушка в одно мгновение превратилась в гудящий улей.

- Богинки унесли! - раздалось в толпе.

- Да не мели ты, - угрюмо оборвали его.

- Чаго ж гадать, давеча в Купальнице также злочинство стряслось.

- То Яга виновата. Яга! Решать её пора, и криком тут не поможешь. Расправа сиё деяние выправит, - глухо заключил тёмный мужичок с топором за поясом, и его слова, подобно камню, брошенному в воду, мгновенно определили общее настроение. Тут же в толпе смекнули: нужно под угрозой выпытать у отщепенки с края селения дорогу в глухом лесу до гнездовья Бабы Яги. Наскоро оседлали коней, и в путь отправилась ретивая дружина, оставляя за собой лишь облако пыли и эхо горя.

На берегу реки Анум провожал их своим светящимся синим взором. Он положил ладонь на землю - будто слушал гул, идущий из-под вековых корней, едва слышный, но оттого не менее властный. Тем временем отряд дружины продолжал свой путь. Дорога сложилась долгой; уж глубоко за полночь миновало. Мгла, плотная и осязаемая, словно болотная жижа, окутала всё кругом. Чадно меж покосившихся гниющих стволов мерцали лыковые факелы, нагоняя беспросветную смурь. Путь в неизведанность нашёптывала жуда, сводя скулы первобытным ужасом. Чем дальше в лес, тем реже становились ряды заступников. Торфяник стал непроходимым для всадников. Спешившись, смельчаки устремились в зыбун, опоясав друг друга. Во главе непоколебимый шёл Авдей, за ним - Ибн Фадлан, да ещё добромолодцев. Гиблые места, усыпанные алой, словно капли крови, брусникой и призрачно-бледным сфагновым мхом, гнали прочь от бесовщины. Сиплый хохот филина, казалось, дробил былую прыть. Да хоть и крепость рук оставалась, а вот ноги-то уже вспять желали. Но клятвы верности не нарушили и шли дальше впритык. Туман скрывал следы тех, кто шёл пред ними, поглощая обратную дорогу. Оставалось лишь всем существом своим прислушаться к глухому, едва уловимому голосу предков, что ещё звучал в бурлящей крови.

Вдруг посреди топи увидали они избу - худую, на кривых дубовых сваях, похожих на куриные ноги. И застыли. Худо дело. Всюду - шорохи и тени. Как шагнули вперёд, так сияние красное озарило всё кругом и куполом накрыло бесстрашных героев. Колени так и пали ниц. Это был свет, который проникал под веки. Мускулы под кожей сковались в судороге невыносимого напряжения, отчего волосы на головах встали дыбом, а по спинам пробежал мороз. Купол разрастался, сияя всё резче. Он вводил в оцепенение и первобытный ужас, от которого ратники стали поочерёдно терять сознание, словно зрелые колосья под серпом жнеца. Они падали один за другим в болотную жижу, пока не остался лишь один - волхв Авдей. Наедине с чёрными силами.

Следом послышался мерзкий шёпот. Он эхом отражался от невидимых стен светового капкана так, будто рождался одновременно во всех закоулках и щелях.

- Я ждала тебя... ждала тебя: тебя: тебя. Долго ждала... ждала... ждала. Наконец ты пришёл: наконец пришёл: пришёл: шёл. Чтобы обрести себя! - резко оборвалось свистом в ухе, отчего носом пошла кровь.

- Иди же ко мне: иди: иди: иди...
- Кххх-эрыфф-птхуффх.

Авдей, закатывая зеницы, сплюнул кроваво-коричневую желчь на издыхании, не переставая взывать к языческим богам.

Ибн Фадлан пал навзничь одним из последних, рядом с Авдеем. Теряя сознание, он судорожно сорвал с шеи волхва светоч и дамасским клинком, что держали наготове против нечисти, ранил Авдея в грудь. От боли кудесник воспрянул и пошёл наперекор сковавшим тело лучам. Снёс плечом дверь с петель, вломился внутрь. Посреди избы стоял чан с кипящей тварью. Тени, скребущие по стенам, из всех щелей тянули к нему свои руки. Невзирая на демоническую картину, волхв с размаха оглушил посохом старую ведьму. Сияние развеялось. Взяв в обе руки арабский нож, тут же бойко вспорол брюхо чертовке. Оттуда через подол выползла гадина в зелёной слизи. Не добравшись до открытой выгребной ямы пару пядей, издохла под кожаным порушнем дрожащей стопы.

Дабы довершить начатое, за седые локоны потащил бездыханную душегубку к омуту. Туго связав колени злодейки обрывками бечёвки, примотал к ногам двухпудовый камень для пущей верности. Уже было собрался отправить её ко дну, как ведьма извернулась, уставив в лицо искажённую гримасу.

- Не ты меня убиваешь, а я жизнь твою забираю. И служить ты будешь мне, - вцепившись в шею когтями, продолжала она диким свистом. - Шиуууу ууу: фиуууу ууу... И скитаться ты будешь с проклятьем моим до скончания времён. Разум и воля твоя иссякнут, когда младенец подрастёт. И суждено вам дело воплотить великое, сакральное. Фиуууу: шиуу:

Вливала свист в уши, отчего вены на висках вспучились и сделались тёмно-серыми. Свист обретал плоть чёрных щупальцев: они входили в грудь волхва и вынимали волю, оставляя пустую оболочку. Измождённый Авдей выронил камень, который соскользнул по обрывистому берегу, увлекая за собой в омут багровый взгляд ведьмы. Канув в воду, тело стремительно пошло ко дну, а потрясённый кудесник увидел, как лицо старухи обрело черты молодой матери, давеча на опушке взывающей о помощи, пока на искажённой воде не проступило лишь отражение его собственного лица.

Опомнившись, он не мешкая вернулся в дом. На столе в звериных потрохах, освещаемый луной, молчаливо лежал младенец, бледный от холода, с живым осмысленным взором. Это была дочь ведьмы.

Уже было рука со сталью поднялась над беззащитной девочкой, но тут Ибн Фадлан перехватил запястье волхва. Взяв бедняжку на руки и закутав её в кашемировый платок, араб замер, залюбовавшись младенцем. Что-то дрогнуло внутри при виде этого крошечного лица. Он тихо произнёс:
- Карина, - "Смотрящая вперёд", - она не виновата в происках неверных джинов.

Младенец открыл глаза и издал едва уловимый звук, будто последний выдох матери.

Гнев Авдея потух. Зажмурившись, чтоб не пустить наружу скупую слезу, сухощавыми перстами стиснул своё лицо, вожделея сорвать с себя вселившееся зло, но телом уже не владел, осунулся и, обмякнув, навзничь упал.

Языческий жрец ещё не знал, но явно чувствовал, что попал в щупальца неведомой силы, поглощающей его разум и волю. И человеческая судьба в нём оборвалась на берегу - отражением в глазах ведьмы. В его тело проник Фатум. В тот день зло обрело новое лицо. Впереди предстояло пройти тысячелетнее воплощение мытарства, предопределяя удел грядущих поколений.
Тяжёлая вода сомкнулась над ведьмой с глухим стоном, который тут же растворился в тумане. Не было слышно ни звука - только мёртвое чавканье болотных пузырей, поднимающихся со дна. Арабский посол выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как ледяная дрожь отпускает сведённые судорогой плечи. Над кромкой леса занималась бледная, болезненная заря, освещая далёкий берег Оки, где ещё догорали угли погребального костра Мечегора.

В суматохе сборов все проходили мимо Анума, не обращая на него никакого внимания. Люди глядели сквозь, как глядят сквозь дым, сквозь пыль в луче. Он был незрим для живых людей. Кроме одной. Обречённо шедшая позади всех женщина неописуемой красоты - невеста усопшего воеводы - остановилась. Её взгляд, исполненный скорби, устремился на призрачного мальчика.

И Анум замер. Она смотрела прямо на него. Это было так неожиданно, что на миг он почувствовал себя снова мальчишкой в первородном лесу. Он также видел, что этот взгляд принадлежит женщине, у которой больше нет причины его отводить.

Женщина не просто горевала по Мечегору - она обрекла себя. В ней не осталось ни страха, ни даже желания быть видимой. Она шла последней, потому что ей было всё равно куда. Она была на грани Бытия. Анум узнал в ней то, что знал лучше всего, - собственную рану утраты. Впервые за всю его вечность к нему обратились с вопросом.

- Ты?.. откуда ты? Ты не отсюда, - утвердительно прошептала она.

- Я всегда здесь и везде, - обратился он к ней. - Только меня не видит ничто живое, пока не покидает этот мир. Вы с Мечегором утратили любовь необычайной силы. В тебе нет страха смерти. Я дам тебе силу быть надеждой для тех, кто идёт через тьму. Закрой глаза. Стань тем светом, которого им так не хватает.

Анум положил ей руку на плечо - мягко, как утешают ребёнка. Обсидиан отозвался глухим звоном. Синий отблеск пробился сквозь веки. Женщина ощутила, как вечный холод пронзил её насквозь, синий свет уже тянулся от амулета к её сердцу. Душа из тела женщины устремилась в землю тонкой нитью. Мироздание безмолвно приняло её в своё лоно и обратным порывом вернуло её, изменив воплощение навсегда. Теперь в эту выжженную пустоту входила сила, которая должна была стать воплощённой надеждой для всех, кто утратил веру и замер на пороге вечности.

Светало. Небо озарилось переливом лучей восходящего солнца. Голуби бархатно ворковали, оседлав резного коня охлупеня на маковке терема. Безмятежно курлыкали журавли. Сидя возле угасающих угольков некогда живого тела, Авдей любовался восходом, представляя, что огонь солнца, как и всех звёзд небосклона, - есть искорки великой жизни, дарующие тепло и свет людям.

- Зачем мы созданы, куда ведёт наш путь?

Он смотрел на бесконечный небосклон, чувствуя, как внутри разрастается пустота.