3. Чужой Новый Год

          Глава 3. Чужой новый год



Словно дирижёр, усевшись на ветке подмороженной за ночь рябины, алый птах встречал лесную капель скрипящим посвистом. Солнечный блеск переливался в каждой капле талой воды, вспыхивая мириадами крошечных радуг, будто лес улыбается во сне. Пробуждаясь от студёной зимы, лес преображался проталинами подснежников. Природа наполнялась живым теплом. После спячки просыпались ёжики и косолапые мишки, тянулись, принюхивались, пофыркивали.

Ни свет ни заря у границ дубравы и нивы показалась карета на полозьях, с двуглавым орлом на двери. Рядом с извозчиком восседал чужеземного вида вояка. Очертания его были похожи на волхва Авдея, словно отражение сквозь века перерождений. Левый глаз скрывала повязка телесного цвета. В отличие от местных мужчин, имел он теперь чисто выбритое лицо. На скулах багровели старые шрамы, что выдавало в нём бывалого рубаку. Древний хранитель тайн исчез, вместо него явился воин, чья душа давно горела в огне полыхающих битв.

Много столетий прошло с того момента, когда ведьма на болоте наложила на него проклятие тёмных сил, избрав в нём вместилище фатума - тёмного вершителя судеб. С тех пор он исколесил весь мир в своих происках, из тела в тело меняя обличье. За сотни лет охоты он позабыл вкус собственной воли, превратившись в идеальный клинок разжигания войн на планете. Острый, равнодушный, бесконечно одинокий в своей пустоте. Вечный странник, обречённый веками сталкивать народы, пока само время не обратится в прах. А свист ведьминого отродья подрос - и уже не во сне, а наяву, по его знаку, сгонял к нему со всех краёв охотников за удачей, алчных до чужой крови.

Фатумы вплетают новые нити в полотно судьбы там, где история грозит замереть или пойти в разрез замыслу мироздания. Они высматривают в людях скрытые возможности, но за свою помощь всегда требуют плату, забирая их души в свои оковы.

Оставляя за собой в липком снегу шлейф глубоких борозд, со стуком повозка уткнулась в огромный придорожный камень. Извозчик, сверившись с картою, толкнул за плечо задремавшего немца и указал на близлежащий дом на окраине поселения.

"И снова я здесь, и опять в новом теле", - подумал Авдей, пряча карту обратно в мешок.

Крыши заимки из осиновой щепы, обогретые лучами утреннего солнца, наполнили выложенную на завалинке утварь талой капелью. Посреди участка стоял здоровенный языческий истукан. Рядом на шесте висело соломенное чучело, обвешанное лентами. Путник зычно окликнул дворовых. Из ворот выбежал диакон Мелентий, попыхивая от усталости бытовых дел.

- Хде хозяйн? - ломаным акцентом спросил рубака.

- Тамача, в бане, - учтиво кланяясь, ответил диакон и сопроводил его до задворков. Воевода Иван Васильевич Хабар-Симский, голый по пояс, вместе с соратником Пантелеймоном волок кадушку, битком набитую снегом.

- Ну-ка, Мелентий, подсоби. А это что за пришлый с тобой?

- До тебя, Иван Васильевич, Тамача ещё цельная карета с гербом во дворе стоит.

- Иван Васильевич Хабар-Симский, смотритель погоста, - представился воевода гостю.

- Иоганн Иордан Бюрен, пушкарь-литейщик из Вестфалии. Фстретчай, хостей дорогикх, чай неспроста к тебе пожаловали, - поприветствовал его фатум с нарочитым немецким акцентом.

- Тезка, стало быть.

Они пожали друг другу руки. На пальце иноземца блеснул перстень. Чёрный, круглый, гладкий. Похожий на глаз мифического зверя. Фатум периодически поглядывал на перстень, как смотрят на старого знакомого, к которому давно привык.

- Старинная вещица? - спросил Хабар про перстень.

- Старше меня. Старше всех нас, - усмехнувшись, ответил тот.

- Складно говоришь для иноземца.

- Ходил с вашим братом помором в морях северных. Вот и поднаторел. Отчаянный люд. Gut, gut.

- Со сплавных говоришь. Ну, пойдем в дом, посудачим о делах ратных. Пантелеймон, а ты ещё снега поднатопи.

- Ооо, что за забава, в реке полно же вода? - изумился немецкий пушкарь.

- Э, брат. Талая вода - живая вода, почитай в питьё и в быту омывает чистотой с добром. Сегодня же праздник большой - весеннее равноденствие, масленица. Новое лето начинается, погляди, как перерождается природа. Благо лепо! Эгегей!!! - раскинул руками богатырские плечи Хабар.

- Ja, ja, хорошо. У нас в Европе свой счёт дням. Но не суть. Не один к тебе пожаловали. Надеюсь, радость твоя больше быть.

- Да сказывали, у китайцев до сих пор драконы по небу летают, а мы вот счёт лету по солнцу ведём.

Из приоткрытой дверцы кареты показалась золочёная кика, украшенная жемчугами и драгоценными камнями. Затем из тени появилось и само лицо носительницы, прикрытое прозрачной вуалью. Противовесом вестникам тёмных сил была она - посланница надежды, та самая женщина, которую Анум спас в роковой день погребения Мечегора. Наделённая даром света, она сквозь века несла людям надежду и веру.

- Гой еси, Надежда, ты ли это?! - не веря своим глазам, воскликнул недоумевающий воевода, споткнувшись о полено.

- Благословенного дня, Ваня.

Между их взглядами пронеслась пелена давно минувших событий. Последний раз они встречались около пятнадцати лет назад, в Новгороде Низовской земли.

- Так сколько лет, сколько зим, а ты совсем не изменилась! Эко диво! Какими судьбами, не чаял больше тебя увидеть.

- Да будет тебе, чай не дети... А ты, смотрю, времени не терял. Сединой обзавелся, статью и семьёй крепкой. Ну, радуй яствами гостей, глядишь, и мы тебя чем порадуем.

Разгорячённые былыми воспоминаниями, они прошли по деревянному настилу в избу. Там за широким дубовым столом уже стелили скатерть, заставляя её блюдами. Иоганн приподнял повязку и пристально осмотрелся в полумраке слюдовых окон.

- Что это Бирон глаз-то закутал? - спросил воевода про иноземца, не расслышав его фамилии.

- Иоганн Иордан Бюрен имеет старые привычки с морских походов, - понизив голос, прошептала Надежда. - По поручению ордена гельветов и генуэзской гильдии к нам направлен.

- А, лиходей, стало быть. Евдокия, ну ка, светца запали.

- Не суди людей наспех, погляди лучше сюда. Из охваченного турками Царьграда везла образа эти.

Надежда поднесла Хабару древнюю икону, оправленную золотом и каменьями драгоценными. Воевода, с поклоном приняв дар, перекрестился двумя перстами, да в красный угол избы её поставил.

- Прими её и молись. В молитве человек становится звеном Божественного света и плоти мирской. И крестик вот надень. Со святой земли. Знаю, наслышана, по канонам живёшь праведным. Честь тебе и хвала.

Осенив себя крестным знамением, воевода благодушно усадил гостей.

- Ну а мы чем богаты, тем и рады. Хлебушек каков душистый женушка спекла, чуете? Квашеные, солёные овощи с погреба пожалуйте. Блины с мёдом, жёлтая репа сочная пареная, кашица да уха шафранная. Я ведь пасеку завёл, мёд гречишный пробуйте, ни вжисть слаще не найдете, чем пчёлки мои собирают. Да. Только тут, дорогая Надежда, обрёл я, видимо, последнее пристанище. Слаще пения местных птиц поутру, пожалуй, ничего и не надобно более сердцу.

- Ох, Иван Васильевич, обабился, видать, ты тут совсем, - отпивая из чарки творёного кваса, Надежда сменила взгляд на укоряющий. - Медами потчуешь, когда вороньё люд честной беззащитный поедает. Я вот тебе ещё грамоту с указом Великого князя московского доставила. Переяславльский-то в темнице почивает за якшанья с татарами, а власть в городе пустует. Доверие тебе он оказывает и наделяет ответом от имени своего. Тебя басурмане Хабаром прозвали за то, что из полона людей православных вывел не счесть. Так, не теряя удали, послужи на благо Отечества, да и оно в долгу пред тобой не останется.

Воевода смекнул, что гости не за пряниками пожаловали и разговор предстоит мудрёный.

- Мир наш необъятный меняется, Ваня, раскрывая крылья, словно бабочка у всех на глазах. И если мы не будем стоять во главе этих перемен да открытий, то они нас погубят, сомнут в небытие.
- Между прочим, - вклинился немец, - мой кузен в данный день на землях нового света, что за океаном, тоже занимается вопросом крайней важности.

Из фетровой накидки чужеземец вытащил кисет и, отсыпав щепотку табака, элегантно вдохнул диковинное снадобье. Хорошенько прочихавшись, предложил за компанию воеводе.

- Чур меня! - отмахнулся Симский.

- Гут товар. На восточной Азии и Новом Свете его дымом пускают. Табак - гут товар. Так вот, кузен мой старший воплощает замысел о внедрении иных рас в... - наигранно немец на секунду замешкался, подбирая нужное слово: - "Гезельшафт".

- В общество, то бишь, по-нашему, - поправила Надежда.

- Йа, йа. Особь чёрная словно дёготь, красные, жёлтые, всех мастей бок о бок в труду, как в плавильном котле... и получить новый человек вместо пушек.

- Лиходей, - развёл руками хозяин дома, ничего не понимая из сказанного.

- Земли неслыханные открываются сейчас на западе. Ну а мы с востока, по надобности Господа, государством окрепнувшим, да верой праведной соплотим леса, горы и степи бескрайние в едину державу - Великую.

В колыбели раздался детский плач.

- Евдокия! Ну-ка живо сходи с дитем соседей проведай.

Жена покорно последовала его указу. Дождавшись уединения, сумрачным тоном воевода и гости продолжили разговор. Надежда отодвинула блюдо с кашей, всем видом показывая своё отвращение к его сытому, мирному существованию.

- Толкуешь мне вот, что человек есть свет Божий. Так ведь и люди, и животина, и лядина - всё одним законом жизни пребывают. Стало быть, не в этом суть, коли у меча стального, почитай, плоть тверже всех будет? Устал я от этого так, что душа наизнанку выворачивается.

- Так-то оно так, не ершись. Что есть меч - кусок железа. А верой и молитвой человек свет ангельски одухотворяет. В этой борьбе растём и развиваемся созвучно души и телу. В разладе же обретём дикий вид. Такое поприще избрал своим детям - с безымянной, бесславной судьбой? Люди без желания познать себя, глубину своей души - звери. Ты посмотри кругом! Человек человеку - волк. Идёт борьба. Да не просто борьба, а грызня на смерть. И наше дело - воевать её, вращая жернова мира во имя Господа.

- Вольдемар Красно Солнышко великий подвиг совершал, сплотив разрозненный лесной народ единой верой! - вторил ей немец.

- Вера Русская - не в словах, а в деле. Собирать народы и земли воедино, как собирает их свет. Знаешь ли ты, что значит - быть русским? - она выдержала паузу. - Анхелиофорус. Так назвали эту миссию в Византии. Анхелио - весть. Форус - несущий. Быть русским - значит быть вестником Единосущного. По-нашему.

Немного переведя дух, Надежда продолжила.

- Под Адрианополем склады забиты ядрами до верху по нашу честь, - Надежда бросила короткий взгляд на немца.
- Крымчане с оттоманами собираются идти Московию жечь. Неизбежно грядёт великая битва богов - "Ragnar;k", - бросил своё слово тёмный фатум.

- А ты сам-то веришь словам своим? - усомнился Хабар.

- Верю только в то, что можно сохранить, накопить и что приносит пользу. Например, как мои пушки.

Бюрен же, не слушая спора, окунал палец в мёд воеводы, словно в чернила, и вывел на блине пушку - дуло, лафет, колёса. Полюбовался делом рук своих, зарядил жерло брусничной ягодой - точно ядро, вырывающееся из дула. А затем сложил блин вдвое, как лист чертежа, - и жадно сожрал.

Хабар глядел на крошки, оставшиеся от орудия, и чувствовал, как по спине ползёт холодок: в этом причмокивании о войне было сказано больше, чем во всех речах Надежды.

Заполнив из мошны опустошённую чарку кваса рубленым серебром, продолжил немец.

- Нам нужна твойа помосчь.

- Купить хотите, стало быть? Так ведь беден не тот, у кого мало, а кому мало. Я вот живу в достатке, радуюсь тому, что есть.

На взводе Хабар отломил горбушку хлеба, задев солонку. Чёрная соль посыпалась по столу.

- Твой покой куплен ценой крови тех, кто сейчас верой служит Великому князю. Прячешься здесь, Ваня, но война уже дышит тебе в спину. Если ты не возьмёшь меч снова, придут супостаты и заберут внука твоего прямо из колыбели. И будет он янычаром-Иваном, не помнящим родства. И то если посчастливится остаться в живых. Не сомневайся, так и будет.

За бревенчатой стеной нестерпимо замычала корова - всё её существо просило избавить налитое вымя от сладкой, тягучей боли.

- Ну так государю службу вести будешь или поклон басурманам предпочтешь? А может, вон Перуну всё? Понаставили столбов да идолов, тьфу. Всюду распри да межусобица. Вера общая, единая нам дадена, чтобы дух наш укрепить и в целое собраться. Не иначе так и норовят нас смять вороги. Только от Орды продых получили.

- Все самые кровавые начинания затеваются под святыми полотнами, как же, знаем. Увольте, сыты сполна.

- А ты как хотел, Иван Васильевич?! Безмятежность закрывает путь к свободе. Надо не уставать мечтать. Мечтать и бороться за воплощение. В этом наше предназначение. От кого тут прячешься во лесном краю, глуши захотелось? А я тебе скажу: от себя бежишь. О государственных делах совсем позабыл. Налетит вороньё, всё пожгут и до тутошних доберутся, не сумлевайся. То идолопоклонничество тебя задурманило. Ишь, развели.

- Там за океаном дикий абориген тоже бубны бьёт вокруг идолов, но участь его - быть рабом. Решай сам: быть хозяином своей земли или дудки дуть. Это есть политикос, - равнодушно добавил Бюрен.

- Ну да будет, будет наговаривать. Про сенокос грядущий разговоры слыхал, а политикос ваш не надобен. У нас в лесу грибы с глазами, шишками макушки чешем. Не таких страшилок слыхивали. Радость у меня ведь, давеча внук родился. Пейте, ешьте, сейчас гулять пойдем. У реки народ, поди, уж новое лето празднует. Как-никак солнце светит. Живы будем - не помрём. Лето вон какое задалось, того гляди на днях реку растопит.

Утомившись от затянувшейся беседы, немец решил оставить старых знакомых наедине. Покинул избу и направился к кузнице.

За мутным слюдяным окошком медленно, с тихим, едва уловимым звоном, таял снег. В кузнице же было жарко, пахло раскалённым металлом, окалиной и древней, вековой гарью. Снаружи гуляла толпа - начались кулачные бои: звонкие удары плоти о плоть, крики одобрения и хмельной смех. Но в самом сердце кузницы, у пышущего горна, царила абсолютная, физически ощутимая тишина. Открывшаяся дверь уронила на наковальню тень. Анум стоял у печи. Он был недвижим, как изваяние. На его груди, на простой бечеве, висел окаменелый наконечник стрелы, прожигающий своим видом вошедшего фатума насквозь. В его глазах тлел синий свет первобытного льда.

- Авдей-фатум, ты снова здесь, в другом обличии. Прячешься за спинами смертных.

Голос Анума был ровен и глубок. Он узнал в перстне фатума окаменевший тысячи лет назад глаз амфициона.

- А... Свидетель. Недобиток. Не вздумай вмешиваться. Таково правило мира. Наблюдай. Скоро тут будет очень... жарко. Ну, не для всех, конечно.

Фатум злорадно усмехнулся. Анум ничего не ответил. Он просто смотрел на него с ледяным спокойствием вечности. Он знал, что придёт день, когда увиденного будет достаточно, чтобы изменить этот мир. Фатум оглядел кузницу с видом хозяина положения. Он небрежно выложил чертежи пушек на закопчённый верстак и резко развернулся к выходу. Но в последний момент замер. Его взгляд упал на амулет Анума.

- Я помню этот наконечник. Он до сих пор иногда снится мне. Не дает дышать по ночам. Не люблю свидетелей. Глаза б мои тебя не видели.

Анум медленно, без единого звука, снял талисман с шеи и положил его на наковальню рядом с чертежами будущих орудий. Наконечник коснулся металла, испуская тревожное, пульсирующее синее сияние. Поправив повязку на глазу, Бюрен посмотрел на него с холодной яростью и резко выбросил руку вперёд, чтобы схватить артефакт. Но его ладонь словно прикипела к раскалённой наковальне. Он не мог её оторвать. Воздух в кузнице сгустился и загудел от невыносимого жара. Послышался низкий гул - мироздание отозвалось сквозь раскалённое железо. Перстень с чёрным камнем на его пальце разгорелся, пульсируя красным, словно глаз древнего монстра-амфициона. Фатум зарычал от бессилия. Ему пришлось просто выдернуть ладонь, оставив на наковальне свой перстень. Два древних артефакта остались лежать рядом.

- Значит, время ещё не пришло... - прошипел Бюрен сквозь стиснутые зубы.

Кузница наполнилась купольным красным свечением и оглушительным свистом: "Фиуууу-шиииууу". Фатум резко развернулся и второпях вышел, оставив за своей спиной лишь запах серы и раскалённого металла. Анум понимал, что соединить эти силы не дано и ему. Из двух артефактов он принял лишь свой - снова повесил на бечеву оплавленный обсидиан. Амулет тихо погас у него на груди, как угасает вернувшаяся в гнездо искра. Два свечения разошлись разными путями, в надежде на то, что найдутся души с живым огнём жизни - те, что смогут связать воедино обе стихии и спасти мир от надвигающейся тьмы. Красный перстень, как око невзнузданного Зверя, остался лежать на остывающей наковальне.

С уходом немца Надежда дождалась уединения. Её тон стал потугим.

- Мил человек, да услышь ты меня. Не можно, чтоб веси в княжестве не почитали до сих пор заповеди христианские, кресту не кланялись, за веру не сражались. Что ж никак порядок не наведешь? В голове своей порядок, Ваня. Покуда идолопоклонничество не искореним во всех пределах, не будет государственности.

В сердцах Надежда хлопнула по столу. От её решительного взгляда у бесстрашного воеводы прошёл озноб по спине.

- Так люди по совести живут, трудолюбивые, мирные, жеребцов удалых дружине растят. Вот сидит в них, по вашему разумению, червоточина. Как ни хлопотали - и часовню срубили им, не ходют, хоть бы что делай. Ну не приемлют!

- Слабо хлопотали, видать. Диакон местный, погляжу, мирскими делами больше загружен.

Негодование Надежды обернулось осязаемой копотью, заполохавшими лучинами на кованых подставках. Изба наполнилась угаром тревоги. И без того низкий потолок словно приспустился, заставляя пригнуться под тяжестью государственного долга. Цель, ради которой менялась судьба поколений, не знала отказа. Отведённые слова иссякли, и, чтобы запечатать дух воеводы в балакирь непоколебимости, Надежда уготовила крайний довод для полного разорения его сомнений. И выкорчевать непокорность предстояло через боль.

- Прощаться тебе пора с кукушками местными, а люду - с истуканами. Зело луки гордыни засеяны, надобно пашенку перепахать.

Подойдя к Симскому, положила пред ним пергамен.

- Читай указ Великокняжеский. Читай внимательно. Видишь, как выходит по сему, - голова твоя на кону, Ваня. О семье, о детях думай! Идём Перуна провожать в последнее лето.

- Изменилась ты, Надежда. Не узнать мне тебя теперь. Совсем не узнать. Не ведаешь, чем обернуться может всё. Народец-то местный, ах...

- В общем, спасибо за хлеб-соль. Пора и честь знать гостям незваным со двора. Только надо всё-таки дело начатое, богоугодное до конца довести. Потому как выбором особым ты, любезный мой Иван Васильевич, не обладаешь. По пути к тебе всё думала, сколько может хорошего случиться из нашего разговора, сколько событий славных сотворим сообща. Не разумел слов моих?!

Хабар молчал долго. Он смотрел на детскую колыбель в углу у печи. Смотрел в глаза Надежды и видел там непреклонную волю, что когда-то его и покорила в осаждённом Нижнем Новгороде и спасла жизнь.

- Ваня, я знаю тебя лучше других. Ты бежал отсюда от крови и грязи власти. Но в этой глуши ты не обретешь покоя.

- А я нашёл его здесь. С этими людьми. С их тишиной.

- Ты не покой нашел. Ты просто спрятался. А теперь война пришла за тобой сюда. Князь наделяет тебя властью над этим краем не для того, чтобы ты слушал пение птиц. Война уже стучит в ворота, Ваня. Медлить - значит потерять всё.

Она подошла к нему вплотную. Надежде удавалось разжечь в нём искру прежнего воина, зная, что Симский не возьмёт воеводский шестопер ради князя Василия. Прежде всего ему надо доказать самому себе, что он всё ещё славный воин Хабар, а не пасечник Иван.

- Ты - щит этих людей. А нам нужен символ, который сплотит народ вокруг себя. Враг готовит мятежи и бунты по округам, взрыхляя почву родноверия и сея раздор. Прими это решение сам, Ваня. Спасти их от басурманского меча, что уже точат на их головы. Склони их к кресту миром.

- Ладно... будь по-твоему.

Воевода переступил высокий порог крыльца, но чужеземный литейщик исчез из виду. Только со стороны околицы тянуло холодом и доносился глухой, мерный лязг стали - а позади, в тени кареты, ведьмина дочь со смоляными косами тонким присвистом "Шиууу" созывала наёмников, словно псов на свист хозяина. Бюрен без спешки уже собирал их за крайними плетнями и выстраивал, готовя пустить в дело.

В груди Хабара ворохнулось глухое, тяжёлое беспокойство. Ему необходимо было разыскать иноземца прямо сейчас, обменяться хотя бы парой честных слов по совести - не ради приказа князя, а просто заглянуть ему в глаза, пока дело окончательно не дошло до крови у речной кромки. Он молча направился к кузнице, высматривая за стенами двора чужой силуэт.

Внутри было пусто. Угли в горне дотлевали, оседая сизым пеплом, широкая наковальня дышала накопленным жаром, остывая посреди земляного пола. На ней, среди потемневшего от окалины металла, лежал чёрный перстень. А на закопчённом верстаке всё ещё белели оставленные пушкарём плотные листы чертежей. Хабар подошёл, наклонился через пышущий жар и поднял перстень за холодный ободок. Перчатку воевода снять забыл, но металл под тканью показался ему странно живым - он тонко, едва уловимо звенел в пальцах, отзываясь на тепло ладони. "Потерял, стало быть", - подумал Хабар, пряча находку за пазуху, поближе к нательному кресту. "Возвратим при встрече. Такая вещь не должна валяться в золе".

Он свернул чужие чертежи в тугую трубку и вышел на свет, покачивая головой от недоумения - куда так бесследно мог истаять человек.

Пока воевода ходил к кузнице, за изгородью палисада, где талая вода ручьями стекала к подтаявшему сугробу, Анум ожидал Надежду. Под старым дубом - недвижимый, темноволосый, с амулетом на потемневшей бечеве у сердца. Она помнила его сквозь толщу прожитых лет: тот самый отрок, что в час огнища Мечегора коснулся её лба холодными пальцами и удержал душу на пороге небытия, вернув к новому воплощению.

- Ты знаешь, зачем я здесь, - ровным, как течение реки подо льдом, голосом произнёс он.
- Знаю, - тихо ответила Надежда. - Твоя тропа не пересекается с нашими без нужды.

Анум медленно снял с шеи обсидиановый наконечник - оплавленный, чёрный, с тлеющей в самой толще синевой - и бережно опустил его на раскрытую ладонь. Камень обжигал мертвенным холодом, казался неподъёмным, но едва пальцы Надежды сомкнулись на камне, древний обсидиан дрогнул, отозвался признательным живым теплом.

- Возьми. Носи его на себе, пока не встретишь Избранную душу, способную спасти этот истерзанный мир. Храни его как талисман сквозь века. Когда узнаешь её, время само расступится перед вами. Пока же - просто храни. И верь.

Надежда приняла камень. Синий свет ударил изнутри обсидиана, прошивая ей пальцы насквозь незримыми иглами. На одно короткое мгновение ей показалось, что она снова стоит у погребального костра Мечегора. Она прижала его к нательному кресту.

- Я узнаю.

Когда Хабар вернулся от кузницы, в палисаднике уже никого не было. Лишь старый дуб ронял капли в почерневший снег, да в стылом воздухе таяла едва уловимая прохлада - последнее напоминание о небесном присутствии.

Встретившись у крыльца, Хабар и Надежда вышли за тын, где их ждал Бюрен. На ходу воевода вынул из-за пазухи перстень и протянул его немцу:

- Потерял ты. Вот, в кузне нашёл.

Бюрен не шелохнулся, ибо не мог принять его из рук живого человека, с горящей душой. Он медленно перевёл взгляд с камня на лицо воеводы и усмехнулся одним углом рта - той самой холодной усмешкой фатума, что снимала с людей волю, как зимнюю шапку.

- Оставь себе. Не моя это больше утрата. А тебе - в знак будущих побед. Носи, воевода, и помни: каждая победа имеет свою цену.

Перстень остался лежать на широкой ладони Хабара. Чёрный камень тлел красным тускло, исподволь, точно угасающий закат или сургучная печать, которую только что намертво поставили на судьбу, а не на подорожную грамоту. Воевода крепко стиснул кулак, чувствуя сквозь кожу костяной звон, ещё не ведая, что принял на ладонь не украшение, а зачарованную цепь своей грядущей войны.

Из-за ограды по сигналу появился строй наёмных солдат, что сопровождали их повозку позади. Двор быстро заполнился парой десятков ратников с тюфяками и пищалями. Дирижируя палашом, Иоганн выстроил их в ряды, обойдя и проверив оснастку каждого. На склоне у берега реки в это время безмятежно продолжал гулять народ. Масленичные блины, скоморохи. Детвора свистела на дудочках, играя в горелки. Мужики, засучив рукава, соревнуясь, подымали пудовые болванки да тянули канат. Женщины запевали частушки.

Выстрел в небо из пищали свинцовым жребием разорвал воздух. Ликующая детвора, побросав былые забавы, устремилась к хмурым ратникам. Но воевода разогнал их прочь резкими хлопками ладоней. Посупив брови, сделал шаг, будто к краю обрыва. Широко набрав грудью свежеповатый воздух, обратился Хабар к односельчанам.

- Честной люд, слухай меня сюда!

Всеобщий изумлённый взгляд заставил глашатая несколько замешкать.

- С праздником тебя, дорогой Иван Васильевич, - послышалось из толпы.

- И вас с праздником, люди добрые. Я... я ваш воевода, клялся защищать вас. Но грядут перемены, которые не одолеть мечом, - он поперхнулся, уткнувшись носом в мозолистую ладонь, не в силах откашляться.

Уловив заминку, бойкий Иоганн потеснил его, сделав шаг вперёд.

- Люди Русские! Я посланник великого князя Владимирского и Московского, государя всей Руси Василия Третьего Иоанновича, повелеваю вам от имени его немедля принять веру христианскую и покланяться кресту православному. У вас теперь будет новый Gott! Вернее, Бог по-вашему. Отныне возрадуйтесь рождеству Христову. А ваши идолы и чучела для жертвоприношений есть анахронизм.

Приспешник немца вышел перед строем вояк к народу, держа поднятым в обеих руках громоздкий крест с вырезанным изображением Исуса.

- Чего это чудак лопочет? - раздалось шепотом в толпе.

Хабар подозвал к себе жену и, немедля собрав детей, указал спешить обратно в дом. Затем, скомкав в руках шапку, перекрестившись двумя пальцами, поцеловал крест и по склону пошел к оторопевшему народу.

- Иван Васильевич, не понять нам, зачем это лобызать мужичка распятого с неведомых земель надобно да раболепствовать.

- Поганых басурман на Трубеже и Воже кордоном гнали испокон веков, а тут, стало быть, за зря всё.

- Шоб ты понимал, Пантелей, в делах государственных, ну шоб ты понимал.

- Без меча, за серебро да злато холопами нарекают. Зашеймное ярмо раба ещё носить просют. Крестьянами закрепостить в невольницу, стало быть, ишь ты! Эко диво смерду. Чур, меня.

- Ну, знаешь, брат! - не сдержавшись, Хабар отвесил увесистую оплеуху Пантелею за чрезмерное судачество. - На нас со всех сторон окаянные вороги так и прут, только в единстве наша сила и спасение!...

Негодуя, дружные мужики бросились разнимать - да в сумбуре, навалившись, повалили воеводу на сырую землю. Из задних рядов в строй ратников полетело полено. Один из буянивших ухватил бердыш - вырвал из рук ближнего ратника. Расторопно подоспевший Иордан размашистым движением палаша отогнал буйствующих.

- Довольно! Быть по сему, раз так. Окропим чрево Отчизны кровью своевольных сынов, - прошипел Бюрен.

Немец принял молчание Хабара за согласие с дальнейшим планом. Получив отмашку, ратники бердышами согнали мятежную толпу с обрывистого берега на речную гладь. Над головами прогремел раскатистый свист залпа пищалей. Сгрудившись, мужики настроились на крайний исход. Дети мигом разбежались кто куда. Жёны и матери на берегу подняли плач навзрыд. От скопления людей подогретый весенний лёд дал трещину и по пояс погрузил стоявших в ледяную воду.

- Из реки выйдет только тот, кто присягнет Великому князю Московскому и поклонится кресту, веру праведную примет, - донесла во всеуслышание Надежда.

- Или до заката не околеет, пущай живет, - побрякивая струной на оброненном празднующими гудке, милосердно добавил Хабар.

Основная часть мужиков вышла из воды, склонив головы. Но оставались и те, кто непоколебимо стоял в воде.

- А ты сам-то чьих будешь теперь, чему веруешь?

- Верить можете хоть в полено резное, - воевода с досадой выбросил в сторону музыкальный инструмент и подошёл к Надежде. - Не освоить нам просторы с подобным нравом людским.

- В Европе святая инквизиция так не церемонится, - холодно бросил Бюрен.

- Будем укрощать! - поднял голос Хабар. - Склоните головы! Склоните головы перед крестом, чтобы сохранить... Это не вера! Это жизнь ваша!

Он говорил долго и горячо, пытаясь донести свои чаяния. Его силы и слова иссякли. Студёная вода уже обжигала понурые молчаливые тела упрямцев. Тишину разорвал детский плач. Жена Пантелеймона стояла на берегу с грудным ребёнком. Пронзительный и беспомощный, он разносился над замёрзшей рекой. Она видела всё. Видела, как её муж с товарищами замерзают в тёмной воде за свою веру предков. Пантелеймон не мог выдержать этого и отвернулся от берега. Женщина смотрела на мужа. Она видела его спину, его окаменевшие плечи. С пугающе ясным взглядом приняла своё последнее жертвенное решение. Она шагнула к самому краю берега.

- Пантелеюшка! - женщина с грудным младенцем в руках бросилась к утопающему мужу.

- Куда ты, дурёха! - воевода попытался остановить её, в последний момент выхватил у неё на берегу ребёнка.

- Иван Васильевич! Спаси его! Спаси хотя бы его!

Она не бросила ребёнка в пустоту. Она протянула его воеводе через пропасть между жизнью и смертью как последнюю надежду и нерушимый залог продолжения рода. Хабар принял свёрток дрожащими руками. Младенец, почувствовав тепло его огромных ладоней, затих. А женщина вместе с суженым и другими верными родноверию сынами, обмороженными стуженой водой, не изменив своим убеждениям, а может, и по злобе несносной, так и останутся в русле реки до полного изнеможения. Воевода, держа в руках безропотного младенца, проронил скупую слезу. Не сдержавшись, диакон местный Мелентий спустился по склону в ледяную реку на коленях, минуя господ, и, истязая себя неистовой молитвой, завопил басом в небеса.

- Го-о-о-осподи, помоги!...
- ... Выстоять до поры!...
- ... До зари, до времени!...
- ... Не роняя темени! ... До-о по-о-оры... до-о за-а-ари....

Лицо Надежды окаменело - не могла она торжествовать в этот миг. Эта расплата далась ей не лёгкой рукой, и только ребёнок на руках Хабара ещё держал её на этой стороне.

- Полно причитать, быть по сему. Пускай талая вода души языческие омовит, да от несогласия очистит. А крест каждому мученику уже уготован на небесах. Ты, Иван Васильевич, не тужи: сплотившись, убережем многие тысячи душ. Народит земля ещё детей сполна - покорных и сговорчивых. А это олицетворение плоти. - Она указала на младенца в руках воеводы.

Надежда смотрела на ребёнка и видела в нём величие рода будущей империи. Под её взглядом младенец слепо водил головой из стороны в сторону, раздирая рот в беззвучном крике, и жалобным движением губ искал материнскую грудь.

- Спас ему жизнь сегодня. Уберёг от воды и от отчаяния отца. В свою честь Хабаром нареки. На таких детях и будет зиждиться наша сила. Служба великая твоему роду предстоит. Настало время укрепиться. Отчизну отстоять и на земли восточные позариться с оружием превосходящим. Порежем бубны, да сердцами, наполненными перезвоном колокольным, силу возвеличим на долгие столетия. Там, где солнце в путь восходит, колыбель человеческая своё пристанище в перерождение обретёт. Не тужи, воевода: Хабаров сын ещё твоим именем новые земли назовет. Благословляю тебя во имя Отца и Сына. Амен.

Сумерки сгущались, наливаясь тяжёлой синевой. На противоположном берегу грустная лань застыла чёрным изваянием среди голых ветвей ракиты. Она смотрела, как в подступающей мгле догорало соломенное чучело Масленицы. За её плечами огонь лениво облизывал обугленные остатки языческих идолов, отбрасывая на берег багровые переливы древних истуканов. Почерневшие глаза языческих богов, казалось, следили за тем, как догорает их собственное прошлое.

Здесь, у кромки берега, лёд тяжело вздохнул и тронулся. Бурное течение устремилось вперёд, яростно пробивая себе путь сквозь торосы, выворачивая со дна камни и коряги. Это был неумолимый ход времени. Лёд ломался ради того, чтобы дать дорогу воде. Плоть ломалась ради того, чтобы пробудить Дух Державы. Всё это было лишь мутной, кровавой взвесью, которую несла река истории, чтобы отлить из неё гранит новой Империи.

Лань на том берегу медленно склонила поникшую голову. Её влажные глаза видели то, что скрыто от смертных за пеленой дыма. За догорающим огнем лань видела ход времени - и знала: жизнь обязана ему возможностью перерождаться. Вновь и вновь. Весна - не просто смена сезонов, а закон перерождения Вселенной. Увы, она приходит не для всех. Чтобы создать новое, прежнее должно освободить путь. Замысел не равен для всех.

Подводя итог этому страшному дню, порыв сырого ветра сорвал с догорающего остова лоскут от масленичного сарафана. Яркая лента взметнулась в небо отчаянной птицей и канула в холодную пустоту наступающей ночи.