4. Трофеи разграбленной империи

  Глава 4. Трофеи разграбленной империи



Небо, ещё недавно затянутое свинцовой пеленой, содрогнулось, уступая просторы закипающей синеве. Две конные лавины схлестнулись в яростной круговерти. Грохот пушечной канонады, подобный пробудившемуся вулкану, обрушился на землю. Над полем брани сплетались в страшном танце два купола света. Холодный, как зимняя ночь, сапфирово-синий. И наседающий, словно свежая рана, багряный. Их слияние полыхало в небесах призрачным триколором, прошитым свистом пуль и демоническим "фиууу-шиууу".

И этот хрупкий символ единства некогда огромной державы тут же смывался ураганным ветром. Кровопролитная борьба человека за равноправие заливала небосклон сплошным алым полотнищем заката империи.

По этому усеянному телами полю шёл Анум. Его силуэт, окутанный скорбью, ступал по истерзанной земле, не замечая новых разрывов снарядов, которые ложились вокруг с равнодушной точностью. Ввысь от каждого павшего тела тянулась тоненькая, едва уловимая светящаяся нить. Искра души, последняя вспышка угасшего сознания. Принимая в себя эти эфемерные потоки на алтарь мироздания, он оставался безмолвным проводником.

В эти дни поток был велик. Слишком много жизни разом устремилось к переполненному чреву мироздания. Оно мутнело рокотом, тяжким, как перемол жерновов. Переполняясь людским горем, оно давило на плечи Анума, отчего он выглядел подавленным и бесконечно уставшим под этим непосильным грузом.

В тот день каждый понял: война - это то тёмное, что исторгается из недр человеческой души, когда люди перестают видеть в ближнем своё отражение как часть одного живого мира. И истинный ужас наступает в тот миг, когда это безликое чудовище начнёт пожирать свет быстрее, чем способна его засеять на вспаханном сталью и страданиями поле новая Жизнь.


В санитарном вагоне военного поезда на верхних нарах лежал мужчина средних лет. Он очнулся от растекающейся по всему телу невыносимой боли, разгоревшейся от тычка в кровоточащее плечо. Через треснувшие стёкла очков пред ним стоял лохматый, под потолок, совершенно дикого вида мужик со всклоченной бородой и повязкой, перекрывающей один глаз. Раненый ничего не смог произнести, кроме стона сквозь обветренные на морозе губы. Последнее, что помнил: огненный град артиллерийского обстрела на станции, где он работал телеграфистом. Сколько времени провёл в бреду, контуженый мог только догадываться. Пронизанный осколками, он не имел даже сил поправить скомкавшуюся простыню, что впивалась в чресла. Тело помнило каждый из них: раздробленные кости отделились от мышц, и лишь липкая кровь, словно застывшая масляная краска, была единственной связующей его распавшегося тела.
"Свет! Я вижу свет. Живой."
- Мил человек, не сочти за наглость, смотрю книженция у тебя схоронена, только не подумай, что, мол, лазил где или особливо дел имею до чужих вещей. Да вот только мочи нет - как курнуть охота, а ты на бумажку богат. Выручи по-товарищески. Тьфу нахватался, а вообще скоро все будем товарищи. Вобшем не сочти за наглость угости страничкой, махорочку завернуть. Ну, а ежели испить принести или кого позвать, обращайся. Сказать не можешь - моргни.
В ответ снова донеслись стоны. В глазах прояснялись рефлексы на тусклый свет.
"Господи, дай сил выбраться, дай мне сил выжить, увидеть сына. Юрка, сынок. Где ты сейчас, голодный поди? Не суждено мне больше увидеть тебя."
Слова метались в раскалённом сознании телеграфиста. В проясняющемся разуме он ещё парил на воображаемом облаке. Прочь из серого вагона - в родную обитель, к образам встречающей его жены и сына.

- Болит? Боль - это нормально, - продолжал лохматый. - Ежели болит, значит ещё живой. Важно чувствовать себя. Пусть хоть так. Человек постоянно должен ощущать боль. Она нитью соединяет душу с телом. И чем сильнее душа удаляется от человека, тем звонче та напоминает о себе.

- Помнится, ещё отец мой сказывал: "Боль живёт как домашний зверёк и рвётся наружу, ежели её обидеть. Когда она уйдёт насовсем, очаг остынет безвозвратно". Смекаешь, о чём это я? И я про то ж. Ага, а уж что-то на тумаки мастак был. Ох, и любил кулаки почесать о чужой загривок в батальях. Терпеть его не мог, да сам весь в него уродился. Потому, говорю, и детей не имею, сопли вытирай, да переживай, чтоб не подстрелили раньше тебя, по нынешнему времени-то. Вот только отстреливаться - это уже не моё. Не ровен час, кишки по ветру раскидает, как же тогда пищу принимать? Ты вон лежишь решетом, израненный. Того гляди будешь пить да душу на пол изольёшь.
Телеграфист несносной болью ощущал, как целостность души и тела тает потоком отведённого времени из осколочных ран прямо на деревянный настил.
- А я поесть хлеба шибко люблю. Хлеб всему голова, слыхал? Потому, наверно, я и вумный такой. Чего я на войне забыл, да и было б што делить ради. Неее, я в правителях не нуждаюсь, пущай они во мне нуждаются. Ежели плотничать - это мы в раз, а чужую шкуру делить давай без меня.

Откусив ломоть ржаной буханки, не церемонясь, вытащил из-под подушки раненого библию и, даже не обращая внимания на обложку, выдернул из середины с десяток листов. Раненый сосед посмотрел на него, похлопывая ноздрями. Мочи, чтобы произнести даже малейшее слово, по-прежнему не было. Всё возмущение он высказал, отведя взгляд в потолок.

- Про запас возьму, дорога дальняя. А ты чего это отвернулся? Не смотри, что сухой да сутулый, я не трушу. Меня к службе непригодным признали, херней, говорят маюсь. Как же это... hernia по-докторски. Грыжа на спине, стало быть. Ну, ты должон знать. По осени переправу мостили для отхода одной генеральской особы из белой гвардии. Да так поднатужился с бревнышками-то, что силушки мои иссякли на корню. Зато жизнь ему тогда спасли. Ага, к награде боевой представили. Правда, лист потом куда-то с подвигом утеряли. Чего смотришь, не веришь? Да меня по его личной просьбе к врачам водили, какими-то лучами светить. Говорят, снимок тебя самого сделаем словно изнутри. Понимаешь? Это не балясы точить, во, кудесники до чего умудрились.

Довольный, отсыпал в лист самосада и в предвкушении дымного угара ровным слоем смазал край бумаги слюной с хлебными крошками изо рта.

- Притель, дэж заполить, притель дэж заполить, - сиплым голосом послышалось с нижних нар.

Выпячивая губы в стороны самокрутки, с ампутированными кистями обоих рук взывал искалеченный чех. Но хозяин табака не обращал внимания на легионера, продолжая рассказ, словно ни в чём не бывало. В каждом живёт глухая вера в собственную исключительность. И понимание этого воротило поросший сединой мужицкий нос от несовместимого с личной прекрасностью.

- Ага, трубками послухали, наговорили-то вдовес, значит - водку не пей, мясо жирное не ешь, че-то там ещё лопотали, лопотали про паслёновые... Да я хоть мышьяку пойду выпью, как осточертело рожи их кривые смотреть. Ренцепт мне вручили, да невдомёк, что с грамотой не в ладу. Нате, мол, ступай. Ага, уроды! Люди красоту и здоровье теряют вместе с порядком в голове, думают не пойми о чём. Ты вот мне скажи, гляжу, книжки всякие читаешь. Больной может другого сделать здоровым, ежели сам косой да дышит на раз, а? А второй-то с тех лекарей, чё горбатей меня, денег просил опосля. Ну дал я ему, денег-то...

Сплюнув остатки махорки, лохматый мужичок почесал мосол на кулаке.

- В зиндан упекли на трое суток, позабыв про геройство моё. Вот если с дюжину врагов передушил саморучно, тогда бы ни одна скотина сволочью меня не нарекла, кроме меня самого, ежели по совести-то.

- Притель, дэж запалить! - всё надеялся добыть затяжку чех.

Но лохматый будто не слышал его, и, смакуя полноту забитой штакетки, донимал умирающего телеграфиста.

- А чего грустный такой, что помирать придётся не там, где уродился, вдали от дома? Так ты не один такой. Схоронят. Кругом места много. Дорога всех приведёт куда надо, скоро поедем. Смотри-ка, немчура всё балакает на своём, не уймётся. Всегда диву давался, как они своих-то ловко понимают.
Если бы жизнь наша была всего лишь коконом, за хрупкой стеной которого - иной, более светлый мир, незамедлительно прервал бы её телеграфист, лишь бы избавиться от неотступного пройдохи.
"Лучше замереть на последнем издыхании, но не слышать более твоей околесицы на предсмертном одре. Просто замолчи. Умоляю. Вот бы снарядом разнесло в щепы вагон, да разорвало в клочья этого несносного бородача. Как же ты мне опостылел. Жаль, что не могу сказать это вслух. Как жаль. А так хоть увижу напоследок ночное звёздное небо. Пожалуй, не придумать лучшей забавы, чем на пороге в бесконечность считать звёзды. Господи, прекрати несносную боль, что так беспощадно терзает под вуалью смерти моё растрёпанное тело. Отче наш вседержитель, все мы дети твои ведь, все мы одна семья... Что с нами происходит, отчего так люто беспощадны к себе и окружающим?"

Удавка смерти, крадучись всё ближе, испепеляя горло, словно жерлом выплеснула еле уловимый хрип задыхающегося тела: "Жить, я хочу жить!"
- А? Бумага сладкая у тебя, говорю, плотная, вишь как много понаписано на ней. Пожалуй, всю заберу, человек ты добрый. Давеча собрание стихоплёта скурил, дай бог памяти юроду, сказывали же... Мяковского. Так там страницы полупустые, буковы раскиданы, как ладошки у немчуры, одна сверху, друга снизу. Кислит. Ага, выменял у художника по лету. Твоя бумажка получше будет, надолго хватит. Спасибо, мил человек, пойду сестричку свою отыщу. Она с крестом красным на фартуке ошивается. Поди видал. Да, времена настали, ужо и ленивый крест с себя норовит сорвать. Я так вон не брезгую, на кажной коробчонке его гвоздём мастачу. Хорошо вон, вишь, всё при делах, устроили гробовщиком при санитарном поезде. Плотничать я люблю. И ты этого, что помирать пора, не жалей. Все там будут. Ну, я пошёл, а то дел невпроворот.

- Притель, дэж заполить!...

В декабре 1918 года командующий войсками Антанты на территории России французский генерал Морис Жанен прибыл в Омск. На соседних с санитарным вагоном путях его радушно встретил начальник английской военной миссии генерал Альфред Нокс, который давно грезил покинуть эти объятые гражданской войной края по завершении поставленной свыше цели.

- Ну наконец-то, Морис. Заждались. Позабыл, наверное, русские морозы?

Жанен протянул плотный конверт. Пальцы генерала Нокса сомкнулись на нём мёртвой хваткой. Взгляд француза привлёк чёрный перстень на руке англичанина. Оправа казалась тьмой сибирской ночи. Грани багрового камня впитали тусклый свет лампы и пролились густым бликом на сукно мундира.

- И я рад снова видеть тебя, Альфред. Да, погода здесь вносит свои коррективы.

Француз болезненно поморщился, растирая озябшие кисти:

- Признаться, не скучал по здешним местам, не Биарриц. Но что-то в них есть... Бесконечность. Она манит за горизонт. Кстати, как твой друг Колчак? Генерал Мороз не обделил его вниманием?

Нокс спрятал конверт глубоко во внутренний карман:

- Слухи. Обычное истощение. Там, в Европе, думается свежее. А пока эти мысли дойдут от Бискайского залива до Сибири, сам видишь, какую кашу приходится разгребать нам. Ох уж эти инструкции... Русские готовы воевать за свою правду со всем миром, даже не жалея собственного брата. Мечтатели. Не суди их строго за эту участь.

- А наказания без вины не бывает. Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты. Только факты, Альфред. Чтобы твои эшелоны шли к Владивостоку, комендант станции Омск по телеграфу получил директиву штаба: брать заложников из семей железнодорожников. Вчера пришла телефонограмма: за одного убитого чешского легионера расстреляно двадцать рабочих депо.
Нокс медленно повернул перстень на пальце.
- Логистика требует жертв, Морис. Провода передают ток, а не мораль.
Жанен щелкнул портсигаром, выбивая папиросу о крышку.
- Сегодня утром прошел приказ коменданта о расстреле забастовщиков в Куломзино. А там цифры уже другие. Говорят, о пятистах расстрелянных.
- Провода не знают разницы между мольбой о пощаде и приказом "Огонь". Они просто вибрируют...


Отпустив адъютантов, генералы прошли в купейный люкс, где их в сумрачном одиночестве ждал захворавший пёс - золотой ретривер. Привезённый из Англии, он сопровождал генерала Нокса на всём протяжении его пребывания в России. Пёс дышал хрипло, с присвистом. Хозяин опустился на колено перед ним. Руки, привыкшие подписывать приказы о наступлении, теперь бережно гладили обвислые собачьи уши.

- Ничего, потерпи, дружище. Скоро домой.

Он плавно поднялся, опираясь на подлокотник дивана. Затем, приглашая долгожданного гостя за накрытый ужином стол, достал серебряную фляжку с ромом и, наполнив с одобрения француза сервированные рюмки, предложил выпить за встречу.

- Ром? Прямо как пираты.

- Благословенный напиток. Привычка от деда. Благодаря ему покорили полмира.

- Ну, это вам повезло, что наш Бонапарт секрет консервирования так поздно раскрыл, - рассмеялся француз. - А то бы просветлённые арабы покорили океан до нас с вами лет эдак на пятьсот. И сидели бы вы на своём острове не у дел.

Англичанин поддержал француза лёгкой улыбкой. Обошёл стол. Остановился у окна. Глядя на чёрную тайгу, о чём-то глубоко задумался, причмокивая губами.

- А ты не замечал, чем отличаются наши колонии от присоединённых Россией земель? Русские готовы жертвовать, мы - напротив. Наше общество носит маску беспечности, лишь бы не знать, чьим унижением она оплачена.
- На том и погорели, - Жанен звякнул шпорами, устраиваясь глубже в диване. - Надоело грести на имперской галере. Русский мужик понял, что жизнь его и мир окружающий никому не принадлежат, кроме него самого. Ни царю, ни уряднику, ни Богу. Вот она, настоящая свобода. Выпьем по-русски. Залпом!

- Но, но, прародитель коммунизма... - похлопал его по предплечью англичанин. - Эдак и генералов упразднить враз можно. Людям нужно знать, кого убивать. Такая философия чревата хаосом.

- Любая философия - лишь способ получить наживу, изменив чужое сознание. Разве плохо, что народ хочет управлять своей судьбой сам?

- Ты засеиваешь почву идеями мятежа, но поливать их будешь кровью. Чужой кровью! Быть честным до конца: не обошлось в этой революции и без адмиралтейских интриг Его Величества. Если угодно - казны германского рейха. И, главное - предательство русской элиты, которая и по-русски-то чуралась выражаться, возвеличивая себя над грудой измождённого племени. А теперь, списывая террор на козни преисподней, решают ребус - "как же это всё произошло, как это всё произошло"?

Вращая тарелку осетрины с гарниром, словно пытаясь найти что-то важное между зёрен риса, англичанин и не подумал оправдываться:

- Красные, белые - цветная революция. Местные услужливые псы готовы были глотки грызть за свои места. Изволили подставиться - с них теперь и спрос. Кстати, впечатлён твоей речью во Владивостоке. "В течение 15 дней Советская республика будет окружена и капитулирует". Ох, поскорее бы покинуть эту землю.

- Хо-хо, уже проглядывается закамуфлированная ненависть к России.

- Ненависть делает человека уязвимым... И да! Пусть будет так. Ведь мы с тобой воспитаны на уроках Крымской кампании с московитами. Это как неуёмный реваншизм - дурная болезнь.
Вонзённая в осетрину вилка звякнула о тарелку.
- Война. Люди мрут как букашки. Эпидемии, тиф... Своими болезнями мы несём планете разруху. Облапали её, как дешёвую потаскуху. Выпьем... Вот, кстати, прелюбопытно: изучал на досуге труды твоего земляка. Занимательная гипотеза эволюции. По его теории организмы постоянно усложнялись. Возможно, согласно логике, наши далёкие предки в бездне веков и есть те самые микробы, которые нас поедают, чтобы занять место под Солнцем. Потому и мы к себе так беспощадны.
Англичанин вздрогнул. Понурый пёс уткнулся хозяину в ладонь сухим горячим носом.

- Потерпи, Buddy...

- Хорошо хоть нас не селекционируют как собак. Толстячков, горбатых... Хотя если посмотреть повнимательнее... - захмелевший француз расхохотался, собирая салфеткой разлетевшиеся зёрна риса с мундира. - Но твой пёс, он хорош, умный, породист. Терпеть не могу бездомных дворняг.

Неожиданно вылетевшая с верхней полки на стол очумелая от зимней спячки муха привлекла внимание обоих. Плюхнувшись на скатерть, зигзагом поковыляла в сторону фруктовницы, огибая приборы и пепельницу под пристальными взглядами вкушающих. Не достигнув заветных плодов, тут же была повержена громким хлопком ладони и небрежно сброшена на пол.

- Как думаешь, есть ли жизнь после смерти? - протирая салфеткой залежавшийся мандарин, продолжил Жанен. Кожура упала на блюдце сочной спиралью.

- О-о-о-о, тебе, любезный, стоит задать этот вопрос скорее мандарину. Его ближайшая перспектива будет намного красочнее моих слов.

- Так считаешь? Нет, серьёзно, так и считаешь?!

- Ну конечно, не это ли замысел божий? - продолжал сатирить англичанин. - Мы, как и этот мандарин, всего лишь плоды древа жизни. Орошаемые греховными играми, заключённые в телесный плод, чтобы однажды, сорвавшись, гниением создать благодатную почву для возрождения следующего семени... и так далее. Природа обо всём позаботилась сама. Я ведь даже в чём-то завидую этой ягоде. Корчим из себя фигуры, лишь уходя из жизни осознаём, что затеяли игру с самим собой. По сути, мы не обременены ничем, что можем забрать на тот свет. Испаряемся как вода, а сколько приходится перелопатить грязи вместо того, чтобы просто радоваться каждому солнечному дню.

- Кроме чистоты души.

Нокс медленно повернул голову.

- Прости, что?

- Забрать на тот свет.

Англичанин запрокинул голову и расхохотался. Громко, лающе.

- А-ха-ха-ха, это точно подметил. И увы, нам это не грозит. Как ты там сказал - "Наказания без вины не бывает"? Уж не в святые ли хотите себя приписать? Не смешите Бога. Забыл, зачем мы с вами тут? Пробовал смотреть в глаза убитым после боя? Так, без гнева, с ровным дыханием. Лежат куски мяса с замёрзшими слезами. Какие ты слова оправдания в уме говорил? Вот как смотреть в них вообще? Как?!

Он выпил следующую рюмку залпом. Зубы клацнули о стекло.

- Заставить другого человека убивать - вот настоящее искусство. Политика.

- Завидуешь вестникам судьбы во фраках?

- Дипломатам? Упаси господь. Мне китель ближе к сердцу. Они лишь глашатаи, пустомели и пустышки. Не политика определяет события, скорее наоборот. Да, так и есть, уверяю. Политика - это разбитое стеклышко, отражающее всю суть происходящего вокруг. Мы же с тобой в эпицентре калейдоскопа событий.
Произнося это, Нокс рассматривал луну сквозь пустой графин. Толстые стенки преломили свет, раздробив диск на дрожащую мозаику. Он чуть покачал тяжёлый хрусталь, заставляя её слиться в единую багряную лужу на скатерти. Затем снял монокль и протёр его о бархатную штору, хотя стекло было идеально чистое - это был лишь способ занять слегка дрожащие руки. Сравнил искажённое изображение через грань пустого бокала и зажмурился, ослеплённый реальностью.
- Есть у меня такое понимание, что скоро войны утратят свою актуальность. Все дрязги, замаскированные борьбой за земли и недра, на самом деле ведутся за умы человечества. Ну, не мне тебе рассказывать. И когда все умы наконец будут принадлежать одной голове, наступит новая эра. А пока война - беспощадная игра в любовь и смерть. Такой же сценарий мы разыграем тут через сто лет. И с внедрением электричества эта фабрика будет только расти. Да, да, уж поверь мне, скоро даже в самом забытом Богом уголке будет светить электрический фонарь, и практически везде можно будет получить телефонограмму. Мы перевернём этот затхлый мир к чёртовой бабушке...

Озадаченный Жанен поспешил наполнить рюмки ромом из стоявшей на краю стола серебряной фляжки, чтобы более развязать язык собеседника. Видя пылающее любопытство француза, Нокс вольготно откинулся к спинке дивана.

"Захмелел и поплыл на гребне алкоголя", - подумал англичанин. Ему даже почудились тягучий скрип ворот где-то вдалеке за пение шотландской волынки.

- Брр, нет. Наверное, я изрядно устал.

Но всё же, прищуря глаз, словно благодаря за учтивый жест со стороны француза, продолжил рассказ.

- Чем отличается бравый вояка вроде нас с тобой от штатских воротил? - не постеснялся он комплимента, хотя оба давно занимались исключительно штабными делами.

Шевеля левым усом, Жанен опешил от вопроса, ответа на который никто и не ждал.

- Правильно, эти крысы способны стрелять только в спины. О, как они коварны. Один влиятельный американский архитектор Стэнфорд Уайт имел неосторожность, стоившую ему целой жизни - влюбиться в замужнюю даму. И тут же, в пылу ревности, поймал пулю от законного мужа, миллионера, некоего Тоу.

- Ну, разумеется, я помню это из прессы. "Суд столетия" - так, кажется, пестрели заголовки? Только к чему это?

- Да к тому, что после этого спектакля никто не понёс ответственности. Никто. Ни вертихвостка, заморочившая голову бедолаге, ни благоверный муж, благодаря связям. Никто, кроме самого Уайта, и...

- И?

- И сцена шоу-ревности с вытекающими последствиями разыграли как предупредительный знак его лучшему другу - Николе Тесле. Слышал про такого? Который поспешил ретироваться от мира в депрессию. Уж слишком тесно ему было со своими идеями на одной дороге с серым кардиналом - Морганом.

- Но позвольте, разве Моргану не проще было убить сразу Теслу? Да и ради чего такая мизансцена?

- Значит, не всё так просто. Посмотри-ка, сегодня полнолуние. Всегда очаровывала полная луна. Как ты думаешь, она понимает, что с ней происходит, что зачем-то вращается вокруг нас с тобой? По мне, это просто явление. Но явление, которое определяет процессы; оно не поддаётся объяснениям, оно просто есть. Люди тоже зачастую не отдают отчёт своим поступкам, они просто делают.
Вполголоса говорят, что сами демоны, охотники за судьбами, покровительствуют этому сумасшедшему учёному. И самые могущественные мира сего стоят на коленях перед запредельным, потусторонним. Мистика, в общем, сплошная. Вууууу, - прошептал, глядя на неестественно багровый спутник Земли сквозь стекло графина. - Не те науки изучаем. Вон уже звук преобразовали в как их там... электромагнитные волны. Телефон - по сути звуковой телепорт. Он же планировал телепортацию беспроводного света. А затем телепортацию плоти, пёс его разберёт.

- М-да. На нафталане далеко не уедешь.

- Вот именно! Не готов ещё человек к такому развитию, обогнал время, чёрт его подери. Но что известно доподлинно: когда старик прикрыл финансирование его работ, цены на Уолл-стрит на медь и каучук мгновенно взлетели. Разумеется, больше самих чёрных работяг в Конго этому обрадовались лишь подельники из свиты Моргана. Скоро всю планету оплетут паутиной проводов. Бухгалтера преисподней, без стыда набивают карманы на чужой крови.

Довольный своей речью, Альфред Нокс ударил себя кулаком в грудь, причисляя себя к всевышним борцам за справедливость.

- И самое смешное, что, даже не имея малейшего веса, когда деньги будут только на счетах, люди всё равно будут продавать свои жизни за эту пустоту с не меньшей готовностью. А почему?

- Ты опять просишь меня разгадывать шарады?

- Да, мой друг.

- Поведайте же свою точку зрения, весьма прелюбопытно. Генерал...

- Продажа жизни - самая выгодная сделка для вершителей судеб. Рыцари в шёлковых латах, что лбами стравливают народы, эдакие хозяева жизни. С белым крестом на залитом кровью полотнище они раскрутили маховик мировой мясорубки, которой свет не видывал. И, похоже, только вошли в раж, то ли ещё будет. А с красным крестом на белой простыне забинтовывают раны. Госпиталь и стрельбище в одном флаконе, конвейер безжалостного милосердия.

- Это ты про антитезу флагов Красного Креста и Швейцарии намекаешь?

- Морис, браво. На войне всегда было только две задачи: убивать и жить, остальное - пустое.

- А как же оставаться человеком, Mon Cher? Человек - это звучит гордо. Он должен сам определять свою судьбу. Хотя пути Господни неисповедимы.

- Осторожнее, не перебирайте с ромом, дружище! Каждый придумывает себе Бога по своему подобию. С именем Господа так любят идти на смерть потому, что ему нужны не наши жизни, а закупоренные души. Гоню прочь подобные мысли каждый раз, когда вижу остывшие слёзы в глазах околевшего мяса солдат.

Здесь Нокс замолк на секунду. Он приподнял рюмку, опустил, потом - будто решившись - медленно стащил с пальца чёрный перстень фатума.

- Обратил внимание, какая штучка? Добыл её в Хабаровске.

Нокс поднял перстень к глазам, будто примеряя линзу: камень затянул зрачок багрянцем.

- Трофей разорённой империи. Как будто этот камень знает что-то, чего не знаем мы.

Жанен протянул руку; Нокс, не отпуская ещё, продолжил:

- Возьми. Мне он больше ни к чему. Пусть послужит тебе талисманом, как вершителю здешних судеб.

Жанен принял перстень. Камень был тёплым, почти живым; на миг француза осенило чутьё, будто он взял не вещь, а саму ответственность - нечто, что вышло из океана, через кровь и разграбление, и выбрало его. Он надел перстень вплотную, до самого ободка, принимая дар с молчаливой благодарностью.
- Но не печальтесь, уверяю, на смену придёт новая эра. Когда-нибудь, а возможно, и не в заоблачном будущем, в каждом приличном доме, как ты сказал, - "будет свой телефонный аппарат и возможно, даже кинопроектор". И это не сказки!

- Выпьем же тогда за демонов Теслы и электричество - бизнес нового века, что перевернёт этот затхлый мир!

Сытые, захмелевшие вельможи чокнулись рюмками в пылу собственной важности и, довольные откровенной беседой, принялись поедать десерт, принесённый по звонку лакеем. В углу вагона стоял саквояж с директивой, адресованной английской стороной французу, а генерал Нокс уже всеми мыслями был на пути в Англию. Судьбы миллионов в полыхающей России волновали его немногим больше раздавленной мухи, и только угрюмый пёс вызывал его сентиментальную тревогу. Оставалось лишь верить, что миллионы жертв, несбывшихся надежд и переплетённых идей в конечном итоге достигнут той цели, ради чего были созданы и появились на свет.
Поезд тронулся.
Тем временем на соседнем железнодорожном пути в предсмертной агонии продолжал роптать телеграфист.
"Жалею, что тратил слишком много времени на воспоминания, заполняя каждый день пустотой. Трудно в такие минуты постичь свою зыбкость и скоротечность. Мы балуем себя роскошной иллюзией вечного пребывания. Недозволительно роскошной. Но, пожалуй, самой сладкой, что может уместиться в нашем умишке. И человек обречён этим, покуда ростится душа в нём. Потому, намечтавшись, словно кокон, оставит она в одночасье прах земной и устремится по эстакаде небесной к звёздам. К Богу.
Господи, ты со стольким успеваешь изо дня в день! Что я? Только волоку свою никчёмную долю скитальца. Застрял в тисках угнетения собственного несовершенства. Всю жизнь страдал от подагры, мучаясь в страхе умереть раньше срока. Да вот теперь, изрешеченный осколками войны, заглушил муки немыслимой болью. Не верю, что ты создал мир ради того, чтобы люди так страдали. Если способен с высоты своей узреть все людские изъяны, ошибки, которые мы совершаем, услышь меня! Или думаешь, я не понял? Если в мире столько много греха, значит, он тебе не принадлежит. Ведь именно ты создал все эти условия, и земли, и твердь, и свет. Ты ведь сам засадил Эдем деревьями и змея своего говорящего подослал."

От жара глаза телеграфиста залило потом, погрузив в темноту. Грудную клетку сдавило так, что воздух вышел наружу влажным клокотом. Боль была настолько тяжёлой, что буквально вжимала его в деревянный настил.

"Господи, убереги от скверных дум. Спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани. Спаси, Господи. Спаси, спаси. Спаси! Господи!...
...Всю жизнь я ломился к тебе с молитвами, словно в заколоченную дверь. Да, я не всегда помнил про тебя, совершая много глупостей на своём пути. Но не знаю, почему так случается. Вдруг складываются всуе, неведомым образом все обстоятельства; вроде бы и хотел по-другому, иначе, но всё равно делаешь, ведомый непознанной силой греха. Эти глупости, кажется, вращаются вокруг тебя, выгадывая самый неподходящий момент, и вырываются наружу из самых глубин идиотского любопытства. А потом ты не знаешь, как всё содеянное исправить. Исправить свою жизнь, чёрт побери, которую пустил по ветру, - бесценный дар всевышнего, - грезить будущим или что там от него осталось, когда становится слишком поздно. И вот сейчас, на краю, если бы сумел пустить время вспять, если бы за пазухой ещё была пара лет этой жизни, вот сейчас уже не упустил бы шанс сделать её лучше. Лучше!"
Вцепившись пальцами в простыню, с желанием порвать её в клочья, бедолага всё ещё ясно осознавал, что вряд ли сможет изменить свою судьбу, потому как просто не может, не знает и не понимает, как иначе. Потому как осознанность крайне неустойчива, а плывёт человек, словно по руслам, отведённым создателем.
"Ведь я никого не убивал. Я просто чинил провода. Может, хоть это зачтётся?"
- Сестра! - вслух завопил он в отчаянии от сковавшей боли, подзывая санитарку.
"Или, Господи, лучше просто скажи, что мне делать? Прошу, прекрати эту боль. Об одном молю, в последний раз как никогда ранее. Не хочу, чтобы сын мой повторил бродяжью участь никчёмного отца, погряз в захолустье невежества и безропотной пыли. Помню, как Юрочка чуть не умер на первом году жизни отроду из-за моих вечных переездов и неустроенности. Господи, хочу, чтоб однажды он сказал во всеуслышание: "У меня был хороший папа". А мне большего и не надо. Прошу. Забери мою жизнь, молю тебя, Господи. Верни мне сына, я хочу снова видеть сына!..."

- Потерпи, касатик, потерпи. Скоро всё случится.

Бархатная ладонь накрыла лоб бальзамическим теплом, рассеявшимся по всему телу. Глаза телеграфиста раскрылись свету. Облачённая в убранство сестры милосердия, над увядающим стояла Надежда.

- Закурить! Чёрт побери, дай же мне папиросу, жалкая мохнатая сволочь! - рычал по соседству интервент. - Эко приспичило чеха, чего ж бедолага раньше-то всё на своём бормотал. Ну дайте же человеку табачку, люди.

Только эти слова уже никто не мог услышать, а на всеми забытого калеку из чехословацкого военного корпуса по-прежнему не обращали внимания. Проволочная оправа вспотевших очков стала несносно горячей. Сквозь неё вместо только что стоявшей санитарки увидел он давно усопшую мать, стоявшую в палисаде родительского дома, раздувающую сапогом дедовский медный самовар. Повеяло свежей выпечкой - любимый аромат домашних пирогов.

- Мама? - его сердце замерло.

- Ярче всего скажут за тебя слова, сказанные сердцем открытой души, - промолвила, оставив страдальца наедине с мыслями, уходящая в тамбур Надежда.

"Матушка, родная, ещё до сегодняшнего заката жизнь моя была исполнена страданиями да ненастьем серых дней. Теперь же, когда снова вижу, как улыбаешься мне, я не чувствую больше боли. В настоящем только ты и свет. Только твоё имя искрится огнём создателя в моих устах, разгоняя все невзгоды блеском своей души. Я не чувствую боли! Благодарю Господа, что встретил тебя в конце жизненного пути, благодарю за ниспосланный свет и тепло. Ты моё солнце, путеводная звезда. Теперь я чувствую себя намного лучше. Я всё ближе к тебе, и мне хорошо. Люблю твою улыбку, люблю тебя, мама. Спасибо за веру в сокровенное, которое позволяешь мне видеть, Господи. Что жизнь моя? - пыль. Лишь только ты - истинное. Я люблю тебя, мама."

Дороги начинаются с разлуки. И начало это - взрывной силой, без оглядки - всегда зовёт за собой взращиваемый разум сквозь высоту непролазных гор и страстную бездну морей. Он слепо следует этому зову до полного угасания в бесконечности, так и не достигнув призрачной цели, не познав истинного смысла пути. Вселенское сознание единством противоположностей витает в просторах нашего мира и наделяет зачатые тела природным духом, даруя жизнь, чтобы по завершении животного пиршества сорвать в бесконечность вызревшую душу.

Распущенная удавка боли наконец высвободила свежий плод из тела телеграфиста. Выпорхнувшая душа лазурной шалью обвила родное тело и встречным шёпотом падающих снежинок устремилась ввысь. Высоко, высоко, высоко. Серпантинным фейерверком сопутствующих душ понеслась к истоку бытия.

Полыхающее зарево заволакивало необъятные просторы многострадальной планеты. И, казалось, нет места, где не вспыхивал в эту секунду очередной луч. Особой пронзительностью поражали обильные очаги исходящих разрядов сражений, боёв и эпицентров мора. Это был свет невыносимой человеческой боли, переходящий в чистую энергию бытия. Душа телеграфиста погружалась в эту стихию безмолвным ужасом.

- Какая же сила делает это?! - восклицала душа телеграфиста, покидая пределы Земли.

Со стуком колесных пар уходящего поезда дорога отсчитывала последние мгновения конечного пути бедолаги: через пустую деревянную раму окна санитарного вагона - еле уловимые стоны раненых и покалеченных, роковую контузию, ураганный обстрел станции, былой житейский уклад, минутные радости игры с сыном, первую любовь, сопутствовавшую на протяжении всей жизни, родной дом, семью, своё босоногое детство, утробное плескание и... того самого бородатого мужика и санитарку. Он вспомнил, вернее уже знал этот вагон и соседа с нижних нар, и именно это взывающее состояние, свою мятущуюся беспомощность...

Поезд выбивал дробь в ушах страждущих. Состав безоглядно продолжил своё движение по запорошенной Сибирской дороге, а изнемождённый Анум встречал очередную нить жизни, прибывшую в центр Мироздания.