6. Симфония последнего сна

   Глава 6. Симфония последнего сна


Почти сорок лет минуло с окончания Второй мировой войны. Европа вспоминала это неохотно, пытаясь стереть тени прошлого - глухой гул кровопролития ещё стоял в костях континента. Но время делало свою работу, укутывая былые ужасы в рыхлые объятия забвения. Жизнь шла своим чередом.

Цивилизация менялась на глазах. Первый рукотворный спутник прочертил небо, устремляясь в космос. Сам расщеплённый атом напитывал воздух пьянящим предчувствием грядущего. Энергия, что веками спала в камне, теперь обещала зажечь над городами второе солнце и отправить корабли к иным берегам вселенной. Мир, замерший на пороге новых открытий, балансировал над бездной собственного небытия.
Уставший ворон примостился на чёрной стальной водосточной трубе. Птица склонила голову, и в агатовом глазу отразились ряды зашторенных окон Фрайбургского университета. Окна напоминали сомкнутые глаза спящего великана.

Профессор Франц Браун, глава лаборатории нейрокогнитивных исследований при университете, ожидал прибытия гостей издалека. Учёный, изучающий природу человеческого сна, стоял на пороге великого открытия. Возомнив себя равным Творцу, он пытался поймать суть души человека в ловушку из сплетённых проводов.

Профессор замер у самой пропасти: его резонансные частоты грозили выжечь грань реальности дотла. Вторгаясь во владения фатумов и пытаясь установить контроль над природными процессами, учёный лишал их пищи. Такая угроза обрекала самих вершителей на истощение.

Охотники за душами не заставили себя долго ждать. В облике репортёров Центрального телевидения СССР Авдей и Карина приехали в западную часть разделённой Германии. Им следовало закончить некогда оборванный диалог.

- Браун, Франц Браун. Для вас - просто Франц. Какой чудесный солнечный денёк.

- Моё почтение, господин профессор, - Карина учтиво склонила голову. - Приятно было узнать, что вы почти в совершенстве владеете русским.

Седой, точно выбеленная простыня, с прихотливым узором плешин на макушке, понурый старичок вмиг встрепенулся при виде томной красавицы. Прилив эндорфинов заставил его втянуть живот и расправить плечи. Но рука, протянутая для пожатия, осталась по-прежнему холодной.

- Карина. Просто Карина, - улыбнулась она, протягивая руку в ответ.

- А я нигде не мог видеть вас прежде? - спросил профессор, покосившись на Авдея, который беззвучно смещался вдоль стены, выбирая ракурс.

- Разве что в Москве. Это наша первая заграничная командировка, профессор.

Взгляд фройляйн вновь завладел его вниманием.

- А в Москве мне, увы, так и не довелось побывать, милая фройляйн.

Учёный нервно стиснул зубы и, пытаясь скрыть судорогу, прикрыл лицо ладонью. На миг ему вспомнились долгие годы русского плена: времени упражняться в языке там было предостаточно.
Лицо Карины едва уловимо дрогнуло, и в полуприкрытых глазах скользнула лёгкая усмешка.
- Жаль. Москва сильно преобразилась с тех пор. И всегда встречает хлебом-солью каждого, кто к ней с добром. Милости просим.
Профессору не нашлось, что ответить. Дождавшись едва заметного кивка напарника, репортёры начали интервью.

- Будьте любезны, расскажите нашим зрителям о ваших трудах. Мне известно, что вы изучаете природу сна.

- При исследовании активности человеческого мозга ещё в 1929 году были обнаружены слабые колебания - альфа-волны, также присущие многим млекопитающим. Но только у человека, измерив их, выделили индивидуальный альфа-ритм, не похожий на другие. Прежде мы относились к этому как к обычному шуму мозга. Но удивительнее всего другое: параметры этого альфа-ритма человека и электромагнитных колебаний вокруг головы невероятно близки к характеристикам земной системы "Земля - ионосфера".

- Что же всё это значит? Мозг - нечто вроде антенны, а вы пытаетесь настроить её на нужную волну?

- Если попытаться ответить на вопрос, что такое сны, можно предположить: чувствительность мозга к земным электрическим воздействиям обеспечивает связь с некой средой, пронизывающей всё вокруг.

- Значит, человеческая мысль может входить в резонанс с фоновыми излучениями Земли? - уточнила Карина.

- Пока это слишком маргинальная гипотеза. Потому как создаваемые ими электромагнитные поля чрезвычайно слабы и затухают на расстоянии буквально нескольких миллиметров от черепа.

- Но не могут же они исчезнуть бесследно? - Карина переглянулась с Авдеем.

- Возможно, есть необъяснимая, ещё не изведанная сила, которая осуществляет связь этих импульсов с планетой. И у человечества ещё нет достаточно точных измерительных приборов. Но мы над этим усердно работаем.

Взмахом руки профессор указал репортёрам на стену, заставленную экспериментальным оборудованием. Карина с любопытством подошла к аппаратам с множеством датчиков, лампочек и переплетённых проводов.

- Что же тогда получается? По-вашему, человеческий мозг - приёмник, обеспечивающий неосознанную связь с неким сознанием внутри планеты? Или даже со всем космосом?

- Хм. Общеизвестно, что ответ на важный вопрос, долго не дававший человеку покоя, порой приходит во сне.

Учёный на мгновение задумался. Повисла гнетущая пауза. Пристальный, обжигающий взгляд Авдея словно пронзил профессора молнией.

"Это он. Точно он! Что за бесовщина? Откуда?.. Да нет же..." Учёному показались до боли знакомыми черты лица оператора, что смотрел на него словно через снайперский прицел. Он вспомнил давний эскорт Майбаха через непроходимые топи Новгородчины.

- Например, Менделееву приснилась периодическая система химических элементов, - подхватила Карина.

- Что? Период... таблица? М-м-м, да. И все в это поверили, хотя природу массы мы до сих пор не постигли. Химик Август Кекуле увидел во сне кольцевую структуру бензола, Бетховен слышал музыку, а композитор Тартини - заключительную часть сонаты "Дьявольская трель", пожалуй, лучшего своего произведения.

- Это правда. Многие поэты находили во сне заветные строки, а психологи посвящали труды этому неотъемлемому и до конца не понятому явлению, - вкрадчиво подхватила Карина.

- Люди, как правило, забывают сны очень быстро. Через пять-десять минут после пробуждения мы не помним и четверти увиденного. Но я осмелюсь предположить, что во сне происходит своего рода симбиоз. Мозг использует этот период, чтобы, подобно картотеке, упорядочить накопленные за время бодрствования эмоции и мысли, а затем отправить их посредством альфа-волн в космическое пространство. Иначе зачем природа изобрела сон? Впрочем, пока это лишь риторическое допущение.

- Вы полагаете, что, воздействуя на сон, можно управлять человеческим разумом?

- Скажу вам не для камеры, хотя в ближайшем будущем это уже не будет тайной. В нашем институте по частному заказу ведутся исследования программирования спящего сознания. Пока мы бодрствуем, подсознание управляет нашим телом: мы дышим, ходим, берём предметы, не формулируя всякий раз: "Сейчас я возьму стакан и перенесу его на пару дюймов". Достаточно намерения. В наших действиях нет случайностей; вернее, их порядок формируется в условно бессознательной области - почти как во сне. Это непостижимо сложная модель, которую ваш покорный слуга изучает уже двадцать лет. Мы начинали небольшой группой единомышленников в Швейцарии, в начале пятидесятых, а теперь основали во Фрайбурге целую кафедру. И, смею заверить вас, дорогая фройляйн, стоим на пороге грандиозных открытий.

- Весьма познавательно. Но не кажется ли вам, что, вмешиваясь в процессы управления сном, вы посягаете на волю человека? Вы не боитесь уничтожить связь с природой, что его создала?

Браун дернул плечом. Не удостоив реплику вниманием, профессор подхватил нить рассуждений.

- Отвечу так, дорогая фройляйн, хотя подобная тема между нами не вполне уместна. После войны... - Плечо учёного снова передёрнул нервный тик. - После войны я перестал верить в Бога. После всего, что Он сделал с разделённым европейским народом: превратил его в неистового зверя, а затем беспощадно втоптал в грязь. Благословлённый Божьей милостью, я в расцвете сил покинул родную Австрию и рассчитывал вернуться через полгода. Но человек предполагает, а судьба располагает. На одиннадцать долгих лет увяз в ваших краях, восемь из них провёл в плену - и так и не увидел Москвы. Во имя чего? До сих пор не понимаю, какая сила смогла остановить нас тогда. Неведомая, немыслимая сила.

- И вы так ничего и не поняли?

- Понял одно: истребляя всё живое вокруг - и прежде всего самих себя, - люди изобретают новые способы спасения, но отвергают жизнь в гармонии с миром здесь и сейчас. К тому же для человечества в целом это не имеет никакой опасности, потому как просто технически невозможно, чтобы каждый человек носил агрегат контроля сознания.

Старик умолк и погрузился в свои мысли; только плечо продолжало дёргаться в мерном, болезненном ритме.

- Профессор! - Карина поспешила вернуть разговор в безоблачное русло и мягким прикосновением попыталась унять нервный тик. - А можете провести какой-нибудь эксперимент на мне? Я так хочу оказаться в чужом сознании. Пожалуйста.

Верхняя пуговица блузки расстегнулась, открыв глубокое декольте. У старика задёргалось второе плечо. Пленённый изяществом её форм, обезоруженный Франц поспешил усадить гостью в кресло, опутанное проводами.

- Скажу по секрету: вы словно девушка из моего далёкого сна. Странное дежавю - будто я видел вас когда-то, давным-давно. Сейчас, с вашего позволения, я за-за-зафиксирую датчики, а вы постарайтесь расслабиться.

Репортёры в очередной раз настороженно переглянулись. Карина подмигнула напарнику и откинулась в кресле, прикрыв непослушной блузкой кружева белья. Заинтригованный Авдей оставил аппаратуру и подошёл ближе.

Сгорбленная по-стариковски спина вдруг приняла офицерскую выправку.
- Herr Major? - робко промямлил профессор, прикусив заветренную губу потемневшими от налёта зубами. Не выдержав взгляда таинственного гостя, профессор почувствовал, как по телу пробежал зуд; руки будто искали что-то за спиной. - Этого не может быть...

- Уж не рацию ли вы опять ищете? Советую забыть эту мысль как дурной сон, а то, неровен час, вас сочтут сумасшедшим. Возьмите себя в руки.

Авдей будто в шутку похлопал его по плечу, оборвав на полуслове. От сумятицы профессору резко стало хуже: на висках выступил пот, лицо побледнело. Он ухватился за край стола, осел на стул и уронил бессильные руки.

- Я дурно себя чувствую. Пожалуй, нам пора закончить...

- Чуть позже. Задержитесь ещё на несколько минут, - прошептал Авдей теряющему сознание профессору на ухо.
Проводам здесь делать было нечего. Карине, так и не дождавшись подключения датчиков, они не понадобились - она безмятежно погружалась в метафизическое измерение вершителей судеб.

Пространство кабинета дрогнуло. Воздух загустел, теряя прозрачность. Шум Фрайбурга за окном мгновенно свернулся в низкий, давящий гул, который тикающие часы растягивали в тонкий комариный писк. По стенам прошла мелкая рябь, словно отражение в воде от брошенного камня. Запах стерильной бумажной пыли сменился тяжёлым смрадом болотной прели. Кабинет, заставленный экспериментальным оборудованием, заискрился, испуская копоть, которая осыпалась сухим серым пеплом.

Карина сидела в центре комнаты в испытательном кресле. Её веки были плотно сомкнуты, тело вытянулось под паутиной проводов - она уже ушла в астрал, открыв сущность охотника за душами.

Профессор обмяк на кушетке в углу. Он засыпал не от усталости - вибрация комнаты подхватила частоту его мозга, затягивая сознание в русло забвения.

Бесцеремонно Авдей взял со стола кружку кофе профессора. Фарфор ударил о дерево сухо, как надломленная ветка. Тело Брауна на кушетке судорожно выгнуло дугой - звук пробил дрёму, донёсся сквозь сон, словно по оголённым нервам.

- Дружище Франц, ты искал душу человека сетью электродов на черепной коробке? - произнёс Авдей, не повернув головы. - Так и не понял, что стучишь в саму дверь мироздания.

Он слегка смочил губы едва тёплым кофе.

- Ты хотел узнать правду? Ту самую, ради которой мы здесь? Забудь про мораль - побочный продукт биохимии. Весь мир держится только на разнице потенциалов Бога и Абсолюта - между Бесконечностью возможностей и Пустотой забвения.

Авдей подошёл к окну. За стеклом немецкий город готовился встречать ночь.

- Ноль. Тьма. Вселенная везде стремится к покою. Звёзды гаснут по расписанию Абсолюта. Вселенная смертельно больна усталостью смыслов. Мир исчезнет в тот момент, когда последний человек потеряет вкус к жизни. Реальность окажется ненужным замыслом. А мы - посредники...

Он развернулся. Подошёл к кушетке. Его тень накрыла лицо спящего старика, за спиной которого тревожно искрилась аппаратура.

- ...горящие трансформаторы. Те самые фатумы-вершители судеб.

Губы Авдея тронула горькая усмешка. Он коснулся своего горла, ощущая фантомный отзвук ледяного свиста Фатума.

- Мы состоим из уплотнённой вибрации света и звука. Наша задача - понижать запредельную частоту Бога до уровня, который может вынести человеческая плоть. Переводить статику Замысла в динамику ваших законов. Свист "фиуу-шиуу", который ты слышал в новгородском болоте, - инфразвуковой ключ. Он пронзает защитные частоты сознания, вплавляя чужую волю прямо в синапсы, минуя разум. Вся ваша возня со спутниками, мозговыми волнами и кафедрой онейрологии... всего лишь попытка заземлить грозу чайной ложкой.

Авдей наклонился к самому уху профессора. Голос стал тише, эхом срываясь в низкочастотную вибрацию.

- Люди кажутся нам хрупкими игрушками, способными из хаоса создавать порядок. Но при этом сжигают ради этого колоссальную энергию вокруг себя.

Он неспешно выпрямился.

- Между Пустотой и Богом единственный резонатор во Вселенной - свободная воля. Ваша альфа-волна затухает, становясь для примитивных приборов белым шумом, - это правда. Это наша несущая частота - крик твоего выбора, который Вселенная принимает за радиопомехи. Мы используем ваши души как биологическое оружие против наступающего забвения. Без этого импульса время остановилось бы, превратившись в идеальный кристалл Покоя.

Его взгляд снова стал тяжёлым, охотничьим.

- Война идёт не между добром и злом. Война идёт между Бытием и Небытием. И человек здесь - самый страшный вирус для Пустоты.

Камень в перстне на пальце Брауна полыхнул - как тлеющий уголь, на который только что дохнула бездна. Его отблеск озарил кабинет светом - разом лопнули стёкла приборов, померкли лампы, веером брызнули искры датчиков, и стену прошило паутиной трещин. Тело старика содрогнулось на кушетке. Профессор захрипел, не приходя в сознание.

- Ваша непредсказуемость создаёт квантовые аномалии на временной линии. Непредсказуемость людей - единственные новости в Вечности, где все слова уже сказаны. Мы собираем эти выбросы вашей энтропии и скармливаем их энергию чреву мироздания. Без этих импульсов оно стагнирует и аннигилирует в состояние Абсолют-Ноль.

Тело профессора окончательно обмякло. Судорога выгнула спину, заставив кожаную кушетку скрипнуть. Браун сам провалился в разверзшуюся дыру собственного черепа. В эту секунду запах мокрого торфа и ржавчины хлынул в кабинет так густо, что стало трудно дышать - профессор вспомнил конвой Майбаха, уходящий под воду новгородских топей.

Паутина проводов вокруг Карины натянулась до звона. Сеть электродов в кресле поймала лишь тишину.

Карина - охотница за судьбами - оказалась в чужом сознании. Веки были плотно сомкнуты, между её телом и спящим разумом лежали "железный занавес" и расстояние в тысячи километров. Но для охотницы за душами не существовало преград.

Её глаза открылись внутри огромного гулкого ангара. Потолок покрывал ровный слой плевел. Прямо над головой нескончаемым серым дождём с костяным треском осыпалось лущёное просо. Оно ложилось слоями, искрилось мёртвенными бисквитными переливами и быстро заполняло сливочно-дымчатую пустоту.

Мир был лишён красок - размытый, блёклый, только бесконечная сепия старой фотографии.

По периметру, захлёбываясь собственным рёвом, тарахтел ржавый каркас зерноуборочного комбайна. Машина, собранная на честном слове, изъеденная коррозией и сажей, извергала густые клубы прогорклого дыма. За деревянным штурвалом на закопчённом лице белым огнём горели глаза лысого рулевого.

Прыткий, в мокрой от пота деревенской рубахе с засученными рукавами, он метался вдоль конвейерной ленты. Водитель пытался поймать каждое падающее зёрнышко широким бульдозерным ковшом. От бессмысленности усердия вибрация ангара лишь усиливалась; казалось, своды вот-вот рухнут. Но блаженный рулевой лишь неразборчиво мычал себе под нос, взмахивал тяжёлой увесистой отвёрткой, словно дирижёрской палочкой, и упрямо гнал пыльное содержимое хранилища прямо в жадную пасть всепожирающего элеватора.

Посреди злакового изобилия, в громоздком мохнатом кресле, беспамятно утопал статный седовласый мужчина. Это был тот самый Юрий, что некогда повстречался с Францем по разные берега новгородской реки.

От массивной роговой оправы на переносице осталась глубокая вмятина; поверх казённой больничной пижамы лежала потёртая самиздатовская книжечка с инициалами "А. И. С." на корешке. Запах старой бумаги и типографской краски едва уловимо коснулся ноздрей Карины. Она медленно обошла спящего и остановилась за его плечами.

- Как всегда, уснул за чтением. Говорят, ночи созданы не только для сна - и уж точно не для тлетворной беллетристики. Не жалеешь головы, Юра. Пытаясь закалить волю, люди порой ломают судьбу из-за мелочей, усвоенных будто случайно. А сорвавшись, сами не замечают, как переходят на сторону собственных антагонистов.

Спящего Юрия пробрала жаркая дрожь. Сопротивляясь пробуждению, он едва приподнялся и непослушными пальцами принялся искать очки на лице. Растёр ладони, приложил их к векам. После согревающего компресса и лёгкого массажа попытался встать, но длинный ворс кресла убаюкивающим танцем утянул его обратно, на зыбкую грань бытия, так и не давая открыть глаза.

Снова размякнув в махровом капкане, Юрий сухими губами прошелестел: "От-ре-ка... от-ре-...юсь..."

- Удобно: когда знаешь, где искать, всегда находишь. Внимай мне, Юра. Внимай внимательно.

Обняв его за шею и положив ладони на затылок, демоническая жрица продолжила порабощать сознание лёгким, свистящим шёпотом:

- Я лепила тебя. Вела с самого рождения. Разлучила с отцом. Быть может, как никого другого на этой земле, я лелеяла тебя, Юра. Орошала болезнями, которые закаляют сталь. Берегла в расцвете сил от участи лечь костьми или быть вспаханным войной на том самом Новгородском болоте, где ты пытался обогнать меня. Я сама углубляла борозды твоей мысли, рвала твою судьбу самыми жестокими невзгодами - слышишь? Всё это было только ради одного. Ради того, чтобы именно сейчас, в эту секунду, ты сидел в этом кресле...

...Люди! Вы способны на всё, если вас заставить в это поверить. Жаль лишь, что большинство с рождения барахтается в плену сравнений и живёт с единственной искренней мыслью - достойно умереть. Но, чтобы совершить нечто достойное, надо хотя бы понимать, ради чего облекать намерение в поступок. Вам стало мало места на Земле. Вы рвётесь в космос, даже не представляя, что он такое...

...Бьётесь о неизведанное. Человек уже не гвоздь. Человек-комета. Устремлённый в будущее, встряхнувший мир до основания и растоптавший падших богов. Люди, люди. Отрицая Создателя, вы наивно решили занять Его место, подменив опороченную религию идеей спасения. От кого? От самих же себя?

В этот момент за спиной Юрия раздался тяжёлый металлический лязг. Ветхий комбайн с громким хлопком упёрся ковшом в край ангара. Обгорелый искрами комбайнёр выпрыгнул с насиженного места, вытащил из бардачка ещё более увесистую отвёртку и закружил вокруг машины, высматривая, куда бы её половчее приткнуть.

Тут из пасти элеватора с басовитым рёвом показался бес ростом в четверть сажени, заволокший пространство сероводородным смрадом. Лощёные рожки торчали над паршивой макушкой; на тщедушном теле сидела пикейная жилетка, с подбородка свисала редкая козлиная бородка.

Бес спрыгнул наземь, колесом подкатился к комбайнёру, выхватил отвёртку и поманил его склонить шею. Наивно подставив лысеющую макушку, недотёпа получил звонкий удар деревянной рукоятью.

- Похоже, у нас проблемы? - запыхтел лысый водитель, размахивая руками и повторяя что-то про "генезис гистерезиса".

- Говорил же: резьбу надо ту-у-уже затягивать! - бес снова огрел его отвёрткой. - У нас всё запланировано!

Бес снова и снова колотил чумазого водителя по макушке, не принимая оправданий о несовместимости, износе деталей и прочем. На глазах комбайнёра выступили рефлекторные слёзы, а на лбу расцвела капиллярная гемангиома.

Карина на секунду отвлеклась от лирического отражения в глазах Юрия, полюбовалась непристойной сценой и вновь принялась затуманивать его подсознание первопричинным мотивом.

- Вселенная - не космическая пустошь. Она ближе, чем вы думаете: заложена в эмоциях каждого, во всевышнем даре любить и ненавидеть здесь и сейчас. Но вам этого мало. Ослеплённые, глухие к себе, вы летите дальше, ищете божественного спасения, жаждете ответной любви - и становитесь лишь ненасытнее. Паря внутри собственных преград, уловив запах новой страсти, вы неминуемо сходите с ума. Вам мало... Нам мало! Фиу-у-у-ш-ш-ш...

Свист оборвался злобным кошачьим шипением. В затуманенном сознании жрица росла, словно колос до самого неба, и её тень заполняла весь ангар.

- Это хорошо, ибо путь у всех один. Если бы ты мог представить, как я горю! Горю в вечном испытании гневом, безжалостной местью, ревнивой мукой...

От раската её слов содрогнулись стены, и поток злаков усилился.

- Я не могу любить и желать покорного блаженства. Мой удел - торжество соблазна. Мне недоступны плоды чистоты, милосердия и самопожертвования. Потому я погрязла в чаше ваших греховных дум. Ваших, Юра.

С довольной улыбкой Карина впилась ногтями в виски жертвы.

Юрий продолжал бессмысленно повторять: "от-ре-ка... от-ре-юсь... от-ре-ка... от-ре-юсь..."

- Близится время иных, куда больших масштабов. Влекомые космосом песчинки человеческого разума уже покинули пределы планеты. Но это лишь первая ступень. Разуму предстоит покинуть человека целиком, без остатка, чтобы спасти себя. Ты заблуждаешься, полагая, будто познал мир - животную природу, в которой живёшь, его нужды и бесхребетные потребности. Ты не знаешь его.

Читая мысли жертвы, жрица всё плотнее окутывала его туманом.

- Волю можно лишь навязывать и диктовать. Закон и страх держат народ в узде. Освободи его - и он пожрёт себя, ослеплённый первым же отражением истины в подвернувшейся похоти. Все ваши ценности - условные постулаты, которые вы предадите и перевернёте с ног на голову: одной идеей сыт не будешь. Так устроено - всё живое хочет есть. Без прилива новой энергии жизнь на вашей планете иссякнет. Вы, заблудшие существа, своим бездействием истощаете мир, и он избавится от вас, если мы не поможем. Жаль, с тобой уже не успеем затеять войну.

Она склонилась ниже; её шёпот стал ледяным.

- Войну, Юра. Войну-у-у... Фиу-у-у... Думаешь, разум - это дар, твоя личная заслуга? Но его искра вскоре покинет тебя, вырвется наружу, оставив пустую клетку. Ты даже не заметишь конца собственного бытия. Грядёт скорое перерождение - конец всех времён. Быть может, приход которого не замечу и я.

Услышав это, Юрий перестал покоряться чарам. Он выронил книгу, качнул головой и попытался выпрямиться. Напрягся, хотел выбраться из постельного плена, но женское дыхание, усиленное набухшей грудью, усадило его обратно, погасив порыв.

Усмехнувшись, Карина вложила в руки Юрия выроненную книгу.

- Ничего, - сказала она. - Плеяду тебе подобрали аховую, душа моя горемыкая. Грех нам в том помог.

Она коротко свистнула сквозь зубы, подзывая мелкого беса, который всё никак не мог закончить назидательную трёпку обгорелого водителя.

- Оставь его, пусть привыкает. Разве мастера иллюзий чувствуют себя не у дел?

Карина перевела взгляд на спящего Юрия. Её голос снова стал тем самым ледяным шёпотом, что проникает за глазные яблоки.

- Никто ещё не был разочарован, увидев оазис посреди выгоревшей пустыни. Рост души требует боли - таков непреложный налог бытия. Только алчность и тщеславие разжигают жажду перерождения. А любовь - мираж... Мираж, заставляющий путника идти вперёд, пока не рухнет без сил в полном опустошении.

И в этот миг ангар зазвенел громовым раскатом. Покосившийся ковш комбайна ткнулся в стену и распахнул тяжёлые створки ворот. Петли разошлись протяжным скрипом.

Свежим потоком воздуха внутрь вбежала лань. Глаза Юрия открылись.

Прямо перед ним предстал бес Грех - воплощение всего ненасытного, порочного и сумасбродного. На носу беса громоздились несоразмерные очки; в их стёклах Юрий увидел собственные зрачки, залитые ехидной ухмылкой беса. Грех вернул ему оправу и, свернувшись колесом, укатился в ревущую темноту элеватора.

Наступила звенящая тишина.

Весь груз прожитых лет, вся тяжесть сломанной воли обрушились на грудь разом. Юрий попытался вдохнуть. Выдохнуть. Сжать пальцы на подлокотниках. Но тело больше не принадлежало ему.

Из самой глубины разорванного горла, перекрывая даже гул крови в ушах, вырвался звук. Шепот эхом разнёсся по всему ангару последним словом:

- Отрекаюсь...

- Здесь больше нет ничего, что способно сделать тебя счастливым. Пора покинуть эти пески и плевелы.

Таковы были последние слова исчезающей Карины. Она знала: апокалипсис уже стоит прямо за горизонтом и вскоре может окончательно свернуть этот мир в небытие.

Вслед за ланью в портале ворот проявился Анум. За его спиной стоял телеграфист. Отец манящим жестом позвал за собой. И вечно любимый сын Юрка сделал шаг навстречу, в туманную бесконечность.

Опустевшее кресло тут же захватил оставшийся в одиночестве комбайнёр с отвёрткой. Его пальцы сжались в судороге. Ничего не понимая, он продолжал размахивать ею в такт уходящему элеватору, словно пытаясь отбиться от навалившейся со всех сторон звенящей пустоты. И с удивлённым присвистом, листая страницы оставленной книги, твердил в наступившую абсолютную тишину:

- Да-ду... да-ду... да-ду-да-ду-да...

Очнувшись, Карина вернулась в кабинет. Профессор Браун спал на кушетке. Его седая голова безвольно склонилась набок, рот был слегка приоткрыт. Дыхание было ровным и глубоким - так дышат люди, добровольно шагнувшие за край обрыва.

Скучающий Авдей подошёл к столу профессора, взял остывший кофе и сделал небольшой глоток. Карина смотрела на спящего Франца.

- Ну как? Как себя чувствует Юрий? - спросил Авдей.

- Его время вышло. Анум забрал его, - ответила Карина.

- Ну да, ну да. Теперь очередь следующего занять кресло. Профессор вот совсем озяб - сморило за работой.

- А нам покой только снится. Скоро Землю заполонят невероятные технологии...

- Хватит нагонять тоску, Карина. Жизнь идёт своим чередом. Идём и мы.

Карина покинула пропитанные тальком стены университета. Утомлённый профессор остался лежать на кушетке, чтобы увидеть свой последний сон.

Он ушёл тихо - так, как уходят, выпивая свой последний сон до дна, словно чашечку кофе. Без судороги, без последнего вдоха, который мог бы отпугнуть смерть. Просто дыхание его стало короче, потом ещё короче - и, наконец, его не стало вовсе.

В комнате, где не так давно гудела аппаратура, воцарилась тишина. На полу, между кушеткой и стеной, лежала тень, которая уже никому не принадлежала.

Вершитель судеб стоял в дверях, не мешая Францу проститься наедине с последними мыслями. Он смотрел на неподвижное тело - на остывшее лицо, на руку, бессильно свесившуюся с кушетки. Перстень был всё ещё на пальце. Даже годы плена не отняли его: каждый, чья рука тянулась к камню, отдёргивал её - словно совал пальцы в огонь.

Авдей подошёл, осторожно снял перстень - легко, будто камень сам отпустил носителя. Он почувствовал, как камень вспыхнул ярко-красным. Артефакт признал хозяина после столетий странствий.

- Жаль, не мог забрать тебя в новгородском болоте, - прошептал Авдей, надевая перстень на свой палец. - Но вот зато был повод свидеться.

Он оглядел кабинет - приборы, светящиеся пустые экраны.

- Спокойного сна, Франц. Ты был хорошим носителем. Самым любознательным, что мне попадались.
Дверь закрылась. Артефакт снова был на руке Фатума.
Франц уже не слышал стука двери. Он стоял на берегу реки. Скользкая глина разъезжалась под ногами. На противоположном берегу стоял тот самый русский парень. Сорок лет Франц хоронил его в братской могиле своей памяти. Сорок лет искал оправдания своему приказу. Сейчас они были не нужны.
Русский обернулся, увидел перед собой застывшее мгновение у ободранной березы, когда палец немца дрогнул на спусковом крючке.
Губы Франца едва шевельнулись.

- Прости. За всё. Прости за войну. За то, что выжил.
Юрий смотрел на него без ненависти. Он чуть склонил голову - знак принятой вины - затем отвернулся, глядя туда, где в тумане его встречали тени давних товарищей и тишина речной заводи.