11. Бог и Пустота

         Глава 11. Бог и Пустота



Выбежав на улицу, Иван устремился к автовозу, чтобы отправиться к транспортному терминалу. Всё, о чём он думал теперь, - это образ Маши. Желание увидеть её - вернее, вероятность не увидеть никогда - сводило с ума. Но как? Без Эгрегуса его просто задержали бы на ближайшем посту.

Внутренняя тяга к любимым глазам, этим нежным морщинкам и складочкам век пробивала пелену воя сирен и повсеместного уличного бита. Навстречу ей рвалась нехарактерная мелодия. Слышнее остального шума она звучала только для Ивана. "Мелодия моего детства. Та самая любимая песня деда, на которой я вырос" - дед ставил её каждый раз, когда они с внуком смотрели в небо через домашний телескоп на даче. "Откуда она здесь? Почему никто не обращает на неё внимания?"

Она казалась проста, до боли знакома, как всё настоящее: голос вёл одну-единственную линию, и строка тянулась за строкой, как нить из веретена. Механический бит вокруг бил наотмашь, но мелодия дышала: чуть отставала - и вновь нагоняла. Пальцы сами отсчитывали такт о бедро; сейчас эта мелодия для Ивана была единственным оправданием, ради которого когда-то построилось всё вокруг. И стало всеми позабыто.

Но обитатели рабочего посёлка сторонились и отводили глаза, словно чуя сбойный элемент.
- Что происходит, Сер-сер-сергей, слышишь эту музыку? - обратился он к проходящему мимо соседу.

- Извини, Ива-ива, не могу с тобой говорить. Сеть известила всех об эксцессе с твоим Эгрегусом. Ты должен немедленно устранить неполадки и вернуть имплантат на место. Ты вне закона тут, понимаешь? С тобой никто не будет общаться, ты изгой теперь. Одумайся и сдайся властям, пока за тобой не пришли. Ты на хорошем счету, тебя обязательно амнистируют. Не понимаю, как тебе такое в голову могло прийти!

- Ты слышишь музыку?

- Некогда. Мне пора на работу. Мы все должны носить на работу Эгрегусы. Одумайся. Одумайся!

Приятель убежал к прибывшему автовозу, оставив его наедине с музыкой.

Иван стоял в полном одиночестве посреди улицы. В голове зияла пустота от новой ясности: ни гула сети, ни подсказок в затылке, ни чужих мыслей. Впервые за много лет он слышал собственное мышление - непривычно медленно, но своё. Мир вокруг никак не изменился. Изменился только он сам.

Он всматривался в спешащие серые фигуры, узнавая в них своё поникшее выражение, с которого начиналось любое утро. У разметки люди выстраивались ещё до прибытия транспорта - каждый у отмеченной черты, носки вровень с полосой. Одно место пустовало, и никто не смотрел на него: очередь привычно держала форму. Это было место Ивана.
- Тонус восстановлен. Приём, - монотонно звучал голос воротника.

- Тонус восстановлен. Приём, - вторил эхом следующий.

- Тонус восстановлен. Приём, - подхватывали остальные, распространяясь по цепочке на всю улицу.

Один из очереди, набравшись смелости, посмотрел на Ивана. В уголке глаза налилась скупая капелька слезы - то ли радости за него, то ли от зависти, но импульс воротника вернул его обратно в строй. Его воротник мерцал ярче всех, затем сравнялся с остальными.
- Тонус восстановлен. Приём.

Автовоз тронулся по обычному графику, но ворота на выезде из сектора карантинной зоны оказались закрыты. Сирена, где-то за домами, выла по душу Ивана. Машина ткнулась в створки, медленно развернулась, как жук, и поехала к свободному выезду из посёлка. Никто не поднял головы, все жили по расписанию.

Городские рекламные трансляторы веселым голосом зазывали на новый тур: "брачные игры пингвинов на новозеландских рифах". Беззаботный предел дозволенного досуга прервался тревожным сообщением. "Разыскивается: Иван 1701 Тимаков, вне закона". Прохожие мило улыбались пингвинам. Розыск в расписание улыбок не входил.
Резко затормозив, автовоз вновь проехал мимо в поиске открытого выезда. Лицо лучшего друга выглядело полностью растерянным: сам Сергей, даже видимо, не понимал, зачем всё это говорит, - но так велел ему протокол настроек воротника. Высунувшись в окно, он пытался перекричать вой сирен и музыку:
- Иван, одумайся. Одумайся, ты же погубишь себя, дурак!

В каждом испуганном взгляде это слово читалось заученным наизусть. У края настила, положив морду на лапы, лежала старая больная дворняга - единственная в рабочем посёлке без ошейника. Она приподняла голову и удивлённо посмотрела на Ивана. В её взгляде стыла старая собачья истёртая грусть. Обычно она смотрела на спешащих серых людей с сочувствием, как смотрят на скованных зверей в клетке. Взгляд её показался Ивану мудрее всех его знакомых. Собака повернула взгляд на окраину посёлка, где из старого вагончика лилась музыка, словно указывая ему дорогу.

- Пытаясь жизни найти смысл, создания суть, чтоб обрести, не забывай меж делом жить в пути.

- Кто здесь?

Обернувшись, он никого не увидел. Рабочий посёлок опустел.

- Сумей не зря себя прожить! Узнай своё будущее! Только сегодня! Только сейчас!

Над головой, мерцая телетекстом, жужжал примитивный голографический зонд: "Только сегодня! Только сейчас! В вашем городе! Великий "Оракул Зодиак" расскажет ваше будущее и предстоящее! А также раскроет тайны на все вопросы! Только сегодня! Только сейчас! Спешите!".

Иван увидел покосившийся вагончик на окраине посёлка, из которого доносилась эта музыка, и направился к нему.

Подойдя, не обнаружил ни звонка, ни сенсора - только резные отверстия на уровне пояса, оставшиеся от некогда устроенной ручки. Почесав затылок, он всё-таки решился постучать в закрытую дверь. Троекратный удар костяшкой о притолоку не дал результата, впрочем, как и повторный.

Иван ухмыльнулся своему простодушию, наивной попытке найти спасение в этом обшарпанном вагончике. И уже было собрался идти прочь, но вой приближающейся патрульной сирены заставил его накинуть капюшон и постучать вновь. На этот раз от удара дверь чуть приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения, он решил войти внутрь.

Комната казалась заброшенной: посреди стоял стол, покрытый пылью и паутиной. На нём бесшумно вращался гироскоп, поднимая вихри пылинок в луче диодной лампы. Углы тонули во мраке. Из-под глухого абажура на стене Иван увидел старые механические часы. Стрелки показывали полдень. Автовоз по графику уходил в 7:35. С поправкой на пять-десять минут - часы опережали время.

- Вот я и попал в будущее, - снова ухмыльнулся Иван. - Хотя погоди-ка.

В быту такое приспособление встречалось разве что у старьёвщиков да собирателей антиквариата. Он вспомнил это устройство в краевом музее и рассказ про внутренний механизм из множества зубчатых колёсиков, вращающих стрелки циферблата. Секундная, самая тонкая стрелка билась о стекло, словно пойманное насекомое. Разумеется, часы стояли на месте - возможно, даже не один день, а может, неделю, месяц. Да Бог его разберёт.
Вдруг по скатерти из-под стола ударила грубая мужская ладонь. Иван попятился обратно к двери. Затем показались рукав, предплечье и седая взъерошенная голова. За столом уселся одноглазый мужик с повязкой на лице, совершенно непотребного состояния и вида.
На пальце Оракула, на том, что отбивал ритм по столу, тускло тлел чёрный перстень. В полумраке вагончика он почти не отличался от дешёвой старинной безделушки, но Иван, не понимая причины, не мог отвести от него глаз: что-то в этом камне притягивало, заставляло смотреть и смотреть, будто тот знал ответ на главный вопрос.
- Тебя стучаться не учили? Вот же ж люди. Сначала стучи - и тебе откроют. И замок ведь новый поставил. Никому верить нельзя, кругом халтура. Все приличия покинули эту планету и даже надежда. Смотрю, и ты туда же. Одного меня хотите оставить встречать пустоту?

- Но я стучал. Несколько раз сильно стучал. Дверь сама открылась.

- Прям сама, говоришь? Сама взяла и тебе открылась? А ты как вообще сюда забрался, малый? Чего надо?

- Да понимаете, вначале, как это... На работу опоздал, шёл мимо, музыку услышал. Да и гаджет ваш рекламный мне чуть в лоб не угодил. В общем, время свободное выдалось. Погодите, а вы разве не провидец "Оракул Орион"? Разве не предсказываете будущее?

Камень под тканью балахона потеплел, учуяв дикую кровь, ради которой спал столетия. Взгляд Оракула метнулся от лица Ивана к перстню - и всё стало ясно без слов.

- А-а, Ванюша! Заходи, Вань, жду тебя битый час. А я не пойму, как это дверь сама открылась. Не признал спросонья. Сны одолевают кошмарные последнее время.

- Мы разве знакомы?

- А как же. Моё имя ты на афише прочитал, попутал малость, но не суть. "Зодиак" меня величают. Публику нынче не проймешь, столько шума, только разве мистики нагнать чуток. Фиууу...

То в весёлых, исполненных счастья, то в порой мрачных, тоскливых и даже злых - но раньше Иван думал, что во всех глазах отражается свет. Глаз бородача, который не был перевязан, напротив, поглощал, а скорее, словно впитывал всё в себя. От этого прошёл холодок по спине, и он непроизвольно отвёл взор. Только Иван взглянул на вращающийся гироскоп, как Оракул опередил его мысли.

- А штука эта не остановится, ага, так и будет вертеться. Не боись, найдёшь свою суженую. Тоже Машенька дожидается тебя, горюет. Иван да Марья - какая чудная пара. Волнуешься?

- Откуда знаешь? Я же тебе ничего не говорил. Только давай без фокусов, я не верю в чудеса.

- Мысли витают в пространстве, Ваня. На другой частоте. Хочешь, научу слышать?

- Лиходей, раз уж такой умный, сэкономим время. Подскажи, как мне успеть на "Байкал" до старта?

- Э, брат, не пойдёт. Не уважаешь меня совсем. Когда там у тебя отправка намечается?

- Через трое суток.

- Давай-ка присядь. Садись поудобней, сеанс - такая штука: один момент упустишь, и всё насмарку.

Оракул выставил на стол две рюмки и заполнил обе из бутылки, что стояла на краю. Жидкость была прозрачной, в отличие от спёртого воздуха, который тут же потяжелел алкогольным зловонием.

- Давай-ка из уважения, за успех нашего дела.

- Нет, спасибо, ядами не увлекаюсь. Да и тороплюсь я.

- Я, может, тоже в "зюзю" опаздываю, однако няньчусь тут с тобой. Думаешь, по собственной прихоти тут ошиваюсь? 1200 лет как мытарствую по земле. День рождения сегодня у меня, юбилей. Пей!

- Так всё, мне пора.

- Упрямый, весь в деда.

- Ты деда моего знал?

- Кого я только не видал на своём веку, милый.

В этот момент бородач схватил Ивана за плечо, второй рукой коснулся верха гироскопа, и неведомая сила затащила их в вихри пространства. Очутившись в этих потоках, они с высоты птичьего полёта увидели космическую станцию и экипаж телепортантов.

- Мурашка! - закричал Иван сквозь морок, пытаясь оторваться от бородача.

Но не успела она обернуться, как Оракул отпустил руки, и они оба плюхнулись на свои места в вагончике рабочего посёлка. Пол качнулся под ногами.

- Как ты это сделал?!

- Любишь фокусы, да? Это, брат, чудо называется.

- Верни меня туда.

- Дурень, кто тебя за язык дёргал. Чуть петлю не стянул. Нельзя, Ваня, шлейфы сознания перехлёстывать. Терпежу нет?

Запрокинув рюмку в лужёную глотку, Оракул продышался ноздрями и зажмурился на секунду от удовольствия одним глазом.

- Перенёс я сейчас только твой разум. Это, брат, проще пареной репы. А как я понимаю, тебе целиком свиданку устроить надо - то есть одним воздухом подышать. Тут путь только через транспортный терминал да помповоз. Быстрее средства не найти.

- А то я без тебя не знаю. И на том спасибо, значит, мне пора. Колдун хренов.

- Человек верит только в то, что можно измерить. Чудо и Бог ему стали не нужны - оттого, что не способен уже ощутить их внутри себя. Не пройдёшь ты терминал без хомута электронного. Сканер головного мозга тебя выявит, и дело - труба. Удаление имплантата без санкций вне закона. Сирена-то, поди, по твою душу проезжала, милый.

- Слушай, кудесник, следишь, что ли, за мной?

- Хоть бы и так. Думал, воротник содрал, капюшоном прикрылся - умней всех оказался? Люди стремятся дать определение разным чудесам - электричеству, притяжению, массе, вселенной, - но не осознают, что главный космос скрыт внутри человека. Что такое человек - вот загадка. А? Каково сказал? Выпьешь рюмку из уважения - так и быть, помогу. Хороший товар, пей.

Поднеся к носу налитое зелье, Иван передёрнулся от едкого этилового запаха. Он резко чихнул, и лицо его сморщилось в забавную гримасу, отчего бородач раскатисто захохотал. Но, видимо, даже паров зелья хватило, чтобы задурманить разум. Голова чуть закружилась, конечности вовсе перестали слушаться. Почуяв это, довольный Оракул принялся махами кистей быстрее раскручивать гироскоп.

- Человек есть древо жизни. Прекрасно, когда имеет крепкие корни, кору бороздчатую, витые сучья и обильную зелень листьев. Покрывает своей кроной тело Земли в дебри страстей. Хоть дал юроду посмеяться над молодым, красивым. Люблю по такому лесу гулять. А ты с любовью никак не уймёшься.
Ткань соскользнула с лица. Оракул поднял веки, встречая Ивана ледяным спокойствием.

- Это на Орионе так у всех принято в пиратов рядиться?

- Не спеши. Смеяться в пору, если последнее слово за тобой. Это судьба моя такая, Ваня. Что есть тело? Сегодня есть, завтра нет - какая в нём эволюция? А мысль растёт и плодится. Знаешь, зачем организмы усложняются?

- Да мне вообще какая разница?

- Затем, что прежняя форма стала им тесна. Всё живое поглощает друг друга, создавая сосуд для мысли. Эволюция - катализ плоти. Чтобы увидеть мир целиком, нужно это чувствовать всем нутром. Сомневаешься - спроси у собственной крови. Она ещё помнит соль океана.

- Смотрю, любишь приседать на уши ротозеям. Мне так вовсе недосуг.

- Наберись терпения, и всё сложится по-твоему. Увидишь свою зазнобу Машеньку, не переживай.

Гироскоп, краснея, набирал обороты. За спиной Оракула нависал красный стяг, расплываясь с упоительным нашёптыванием рассказчика багровой пеленой. Задурманенные глаза Ивана безотрывно прильнули к клубам выдыхаемого пара из обросших щетиной уст бородача.

- Нравится? Я ставил королей и свергал империи этими руками, Ваня. Тыщу лет перекраивал судьбы народов. Ха-га-ха! - снова закатился диким смехом бородач. - Не веришь? Правильно, не верь, не верь. Никому нельзя верить.

- Ой ли.

- Не пройти тебе, малый, с таким гонором сканер. Возбуждён гормонами, поплыл. Вон как зрачки налились да бегают туда-сюда, туда-сюда. Активный слишком, агрессия неумная. Ещё до времён моего барствования в здешних землях...

- Ты ещё и барин?

- Давно это было, не перебивай.

"Дядя в астрале, наверное, постоянно, того совсем...", - подумал Иван, но дурман уже стлался в голове тёплым туманом: насмешки растворились в ватной тяжести сознания.

- Так вот, Ваня: по всему миру людей постоянно пороли и принуждали к самобичеванию. Без кнута - как без пряника. А зачем это делалось, знаешь?

- За провинности. Какие ещё варианты?

- Не-е-е-т. Это потом вам придумали энергетики да инъекции успокоительные, чтоб спесь химией гасить. Осталось кровь заменить на сыворотку - и прощай, природа. В старину-то мудрей поступали.

- Ага, пряник и кнут. Старая песня.

- Он самый, родимый.

Оракул пригасил голос до шёпота, и Иван подался вперёд.

- Буйного пороли до испускания крови - спесь и бунт уходили вместе с нею. Муку телесную томили, чтоб дурь вышла. Кровь спустил - пар вон. А под конец - чайком сладким напоили - душа на место и встала. Человек выходил из бани заново рождённым - мягким, тёплым, благодарным небу. Так вот, Ваня: твой Эгрегус - тот же кнут.
- Только кнут оказался честнее. Он не притворялся другом.

- Эх, душа русская, неприкаянная. Сегодня со всем миром бьётся, завтра весь мир спасает, и всегда искренне. Сама непредсказуемость. Потому ни кнут, ни ошейник веками не могут её обуздать. Сама себе простор, порыв в бесконечность. "Вестники единосущего", итить-колотить.

- Слушай, знахарь, может, поможешь мне всё-таки сканер пройти, а не басни про бани рассказывать? Есть ещё какой способ с гормонами помочь? Надо срочно попасть на "Байкал", битый час тебе талдычу.

- Ладно, чего лоб морщишь. Наскучила мне твоя физиономия. Кредитами богат?

- 33 элениума, с небольшим наберётся.

- Сколько?! Кэшем? Это ж целое состояние. Откуда такое богатство?

- За труды, премии, плюс наследство, то, сё...

- По сусекам ещё скажи наскрёб. Всё отдашь? Чего молчишь? Готов выложить всё за свою мечту... м-м-м, обожаю этот момент размена. Деньги, деньги - одно лишь слово будоражит душу.

- Только и можешь, что туман нагонять. Поможешь? Отвечай, как есть. Да-да, нет-нет.

- Видать, и впрямь сильна любовь твоя, раз сумел кандалы эти скинуть. Быть по-твоему, вводи вин-код, сейчас порешаем твою незадачу.

- Что, всё перечислять, прямо сейчас?

- Робеешь? Задачка не простая. Чтоб пройти сканер в терминале, надо повысить активность мозга, снять возбуждённость, агрессию. Тут без хитрости не обойтись. Но есть верный способ, переданный тайными знаниями предков, как обхитрить эту машину. Вводи вин-код! Как будто я тут опаздываю, чего тебя уговариваю.

- Готово. Все отдал, до последнего. Что там надо дальше делать?

- Погоди-ка, счёт проверю... Вот теперь давай, устраивайся поудобней, закрывай глаза.

- А это отвар, что ли, какой, или инъекция?

- И то, и другое. Задержи дыхание.

Яркая вспышка ослепила Ивана. Не то что галактика с далёкой планеты Эдо - будто все звёзды вселенной вспыхнули у бедолаги в глазах. Комната затряслась с жутким треском. Приоткрыв глаза, он увидел движущуюся секундную стрелку на часах и летящий в лицо кулак. Оракул наотмашь ударил его тыльной стороной ладони по лбу. Попытка подняться на ноги увенчалась провалом - с въехавшим в челюсть коленом. Иван рухнул на запылённые доски и остался лежать, не имея сил подняться. Пол качался под ним, как палуба; в ушах звенело; рот наполнился теплом крови.
- Ты чего делаешь, ты чего?!

- Надо меньше пить, совсем плохой стал. Лежи, не трепыхайся, а то дух не сведёшь - ещё не время. Ты сам купец своих желаний. Ничего не бойся, особенно кнута. Это Бог любит пряники. За ними к нему. Чего на руку уставился, чуешь, какая сила в перстне, поди ради неё сюда приполз?
Бородач вытер окровавленный кулак о скатерть.

- Вишь, часики пошли: ща полночь стукнет - и распрощаемся.

Сухость во рту была наждачной. Желудок скрутило спазмом, и Ивана вырвало желчью прямо на пыльные доски пола. Во рту стоял солоноватый привкус крови из прокушенной губы. Он попытался стереть липкую грязь со щеки, но рука наткнулась на жёсткую щетину, которой ещё утром не было.

"Какая полночь, утро же. Может, полдень?" - подумал Иван.

- Нет, Ваня, полночь. Время в астрале летит незаметно, правда? Неделя как полчаса прошла. Улетела твоя Машенька. Всё, помаши ручкой. А я своё слово сдержал. Катись на все четыре стороны. Теперь тебя любой терминал пропустит, как и обещал. Только погоди чуток ещё, гостя одного встретим.

Подбежав к зашторенному окну, Иван увидел кромешную мглу за окном и только смог разглядеть в островках уличного освещения стремительно приближающуюся тень. Тень двигалась неестественно быстро через весь посёлок прямо на него. Ужас загнал его в угол, щекоча под коленями.

Осмотрев тесное помещение, единственное, что он желал, - это ухватить что-нибудь поувесистей да проломить черепушку этому "роковому провидцу". Но тень. Что делать с тенью? Раздался стук в дверь.

Оракул словно херувим сидел на диване, смиренно свесив голову, в покорном ожидании чего-то важного. По крыше загрохотал дождь. Стук повторился.

- Открыто, - отрешённо пробурчал хозяин вагончика.

Дверь открылась. Вошёл неизвестный мужчина в чёрном плаще, с которого от дождя прозрачной бахромой спускались струи воды. Иван стоял в углу, замерев, в ожидании неопределённости. Незнакомец снял промокшую шляпу и бросил её на стол, опрокинув гироскоп.

- Молодец, Иван. Не уступаешь свою мечту в размен туману выбора. Я тоже не люблю выбирать. Выбор для слабаков. Надо всегда брать то, что тебе хочется. Только зачем тебе любовь? Уверен, что ты ей нужен? Что молчишь, хозяин, представь меня гостю.

Оракул поднял голову.

- Это Лаврентий, собственной персоной. Он убил твоего деда, Ваня.
- Сегодня видимо вечер сказок для повзрослевших - не удержусь и я от одной, - Лаврентий опустился на край стола, разглядывая Оракула, как фокусник - добровольца из зала. - Жил-был мальчик. У него была самая красивая коробка с карандашами во дворе. Все просили у него нарисовать солнце. И он рисовал. Яркое, жёлтое. Но однажды карандаши начали заканчиваться. Остался только чёрный огрызок. Мальчик заплакал. Ему очень хотелось рисовать дальше: без солнца картинка не считается законченной. Тогда пришла мама. Она посмотрела на его слёзы, взяла чёрный огрызок и со всей силы воткнула его себе прямо в ладонь. Мальчик закричал. Из раны пошла красная краска. Очень много красной краски. Мама собрала её в баночку. Этой красной краски хватило, чтобы дорисовать огромное, невозможное солнце на полнеба. Оно получилось даже лучше настоящего.
Он помолчал, повертел в пальцах несуществующий огрызок.
- Болтунам тут не место. Хоба!

Вытащив из кобуры револьвер, незваный путник опустошил барабан. Стальная гроздь двенадцатимиллиметровых патронов вонзилась в грудь Оракула. Никакого эффекта не последовало, кроме примеси пороховых газов в и без того душной комнате. Все пули попали точно в цель, но не пролили ни капли крови. Бородач только пренебрежительно шмыгнул носом.

- Как с этими фатумами сладить в вашем мире, Иван? Вот и мне порой приходится в этой игре облик человечий примерять. Как там говоришь - "Умей не зря себя прожить"?

Лаврентий подошёл ближе к смиренному Оракулу, снял кожаную перчатку и двумя пальцами почесал ему кадык.

- Ты посмотри на него. Никак не хочет умирать, будто не пожил своё. Мог бы хоть притвориться. Что ж, позволь и тебя представить дорогому Ивану. Это, Ваня, вершитель судеб человеческих. Посредник между Бытием и Жизнью. Только человек для этой сути - разменная монета. И захотели они меня потревожить, остановить энтропию. Вырастить из Жизни на планете эгрегориальную цепь. Чтобы единым квантовым импульсом остановить угасание Вселенной. Правда, Земля была бы принесена в жертву. Такова цена очередного спасения Мира. Строят из себя вершителей судеб, а на деле обычные огрызки карандашей. Пора послушать тишину…

С этими словами Лаврентий слегка хлопнул в ладоши над ухом. От этого звука вышибло дверь, мебель ходуном разъехалась, нагнетающая вибрация сорвала крышу, стены вагончика по разные стороны разлетелись в клочья вместе со всем содержимым, вместе с хозяином.

Перстень слетел с пальца Оракула - вернее, с того, что мгновение назад оставалось его плотью - и, описав полукруг, упал к ногам Ивана - точно, будто камень сам выбрал, у кого остановиться.

"Господи, спаси и сохрани. Господи, спаси и сохрани", - скрестив ладони над теменем, как это принято объединённой конфессией, Иван, невредимый, стоял на улице под открытым небом.

Лил дождь. Иван застыл посреди того, что минуту назад было вагончиком, капли стекали по лицу. Тишина стояла такая, будто весь мир замолчал разом.

- Да уж, понимаю: такое не каждый день увидишь, даже в виртуальном шлеме. Чтобы быть Богом, надо всего лишь уметь создать душу в куске мяса на костях из космической пыли. У меня же другая специфика. Чего нахмурился, Иван?

Голос Лаврентия шёл отовсюду и ниоткуда. Иван обернулся - и увидел, что лица у незнакомца больше не было. За ним разверзлась Пустота, для которой человеческий лик служил лишь прикрытой маской.

- Человек, когда влюблён, должен улыбаться. Ну что, Иванушка, улыбнись. Или уже сам не рад выбранному пути?

Лаврентий поднял руку. Облака на небе разошлись в повиновении, и над ними открылось то, чего Иван не видел никогда: армада астероидов, искрящаяся, как роса на проволоке.

- Моё измерение - покой! Непоколебимый мир. Одно, но: в нём нет места для Жизни. Я не дьявол и не бог. Ваш мир - беспокойные качели, которые мне, признаться, порядком надоели своим лицемерием. Свет порождает тень - и всё равно гаснет. Мир един и неразделим в противоречии добра и зла, всё взаимосвязано. Даже любовь попутно взращивает благодатную почву неприязни. Теперь, когда твоя участь решена, ты знаешь всё, что должен.

Иван слушал его слова с полным опустошением: "Всё уже произошло. Всё уже случилось в едином миге: больше нет ни меня, ничего нет - только покой. Не останется никого, даже того, кто станет всё это оплакивать. Бежать некуда. Я - готов".

- Как у вас говорится? Спаси и сохрани.

Иван почувствовал, как его берут за скулы. Лаврентий задрал ему голову вверх. Ночь озарялась переливами звёзд. Приближающийся со всех сторон искрящийся свод армады астероидов вспышками облачал лазурную высь в перламутровый полумрак. От нарастающей силы все искусственные орбитальные спутники планеты, словно в тисках, рассыпались на множество частиц.

- Сейчас всё увидишь сам. Угасание жизни - лишь возврат в колыбель Абсолюта. Бесконечно только полное забвение. Свечение - это период угасания, не более того. А энергия мысли, заложниками которой вы стали, использует вас как вещь - на время, потом выбросет, как скомканную мысль. Взрыв, сотворивший материю, и есть хаос распада, который сможет восстановить лишь Апокалипсис. Я есть покой, я есть порядок, я есть ничто, я есть всё. Я - Абсолют! Смотри же на меня. А ты кто такой?

- Срань небесная...

- Вот именно.

Непонятное существо с выпученными глазами, развевающимся языком и рогами в этот момент мчалось на них с полыхающих кремнёвых небес. Сверху, за спиной Абсолюта, наперегонки с метеоритами, в бренное тело Лаврентия передними копытами вонзилась Лань, наповал сразив его наземь.

- Сам ты срань, Ваня, а я Лань. Ла-ань! Что ж вы, люди, природу так не любите. Чего застыл? Всего лишь бездушный кусок мяса, а шуму-то поднял. Будь сам хозяин в своём мире. Скорей полезай на спину, а то могу не успеть.

- Я тот, у которого отняли прошлое и, возможно, нет будущего. Но я люблю, я - живой! - прокричал Иван над телом Лаврентия.

Отыскал среди щепок и осколков гироскопа таинственный перстень, поманивший алым лучом, схватил его. И, повинуясь то ли голографическому глюку, то ли кличу чудесного спасителя, посланному всевышним, забрался на хребет животного.

- Не стушевался. Красиво сказал, но не тому. Слепое пятно и понятия не имеет о чувствах. Держись крепче, полетим навстречу судьбе!

Вдогонку им ярко-кобальтовые лучи окутывали всю планету, словно сворачивая в зонт. Всё живое на земле, поглощаемое ими, переставало двигаться. Ветер прекращал дуть, дождь - лить с неба. Замирало каждое мгновение на земле, всё выпадало из времени. В самой материи гас импульс Бытия.

Зачатие, рождение младенцев, смерть, убийства и спасение, падение с небоскрёба и выигрыш джек-пота в лотерее - абсолютно всё замерло в эту секунду. И в эту же последнюю секунду своего времени Земля, поглощённая временной пеленой, выпала из движения солнечной системы, словно растягивая пространство своим торможением.

Это не была западня врага. Землю укутывала рука Создателя - бережно, как мать закутывает спящего ребёнка. Узлы повреждённой ткани бытия, которые Абсолют стянул в метеоритный шторм, чтобы поглотить всю Землю, замерли. Не долетев буквально нескольких сот километров, рассеялись гигантским вселенским облаком, они так и не достигли фатальной цели. А юркая лань с седоком исчезла во тьме, за облачной гущей.

Вся галактика, будто отряхнувшись от пылинок, как ни в чём не бывало продолжила свой бег, и Млечный Путь мерцал сожалением о безвозвратности прежнего. Временная пелена обрела ярый ультрамариновый цвет и окалиной жизни по немыслимой траектории сквозь тьму пространств устремилась в небытие. Вселенская сила решила отложить движение лучезарной крупицы жизни, неповторимой жемчужины, человеческой колыбели, Земли, вне времени, до неопределённой поры.

Иван же, достигнув космических просторов, огненным пламенем сорвался со спины своей спасительницы и мчался дальше, навстречу участи. Возможно, это были последние мгновения его жизни, отданные мечте увидеть снова улыбку и глаза любимого человека.

Нахлынувшие воспоминания космическим сиянием освещали путь, а встречные потоки впивались пескоструем, изрывая одежду и тело. Желание скорейшей встречи с Машей ускоряло полёт.

Вихри чёрной материи, сопротивляясь движению, окружали своей бездонностью со всех сторон. Тело Ивана пуще обдавало жаром, сорвав последние лохмотья до наготы. Круговерть свечения заветной цели, словно с одуванчика, сдувала волосы в пустошь космоса, наполняя обвисшую кожу подобно парусу из мешковины. Колыхаясь, все суставы вырывались наружу.

Продолжив движение единым потоком, он устремился высвободившимся лучом сквозь неизмеримое пространство. Иван видел свою плоть, истерзанную спину, голову, ошеломлённые глаза на тоненьких прожилках, летящие вслед за мозгом, и всё так же продолжал чувствовать неразделимую целостность телесной души. Пламенем сердца он ощущал каждую клеточку. Пульсируя от перенапряжения, разорвавшиеся сосуды выплеснулись наружу, продолжая поток кроваво-кипящим варевом, пока ручейным облаком не истаяли в полной пустоте.

Сила камня, сливая каждую каплю Ивана в единое живое русло, гнала на зов амулета. Красная точка воли, летящая сквозь мрак, - и больше ничего. Остался лишь свет - безликий, безымянный, - и в нём, как сердце в груди, горел огонь. Камень знал дорогу, он летел на зов того самого синего пламени, что влёк его с самого рождения вселенной.

Истинная любовь двух сердец создаётся на небесах. Она не принадлежит никому, потому не поддаётся забвению. Обретя её душой, ты не сможешь уже ничего изменить. Любовь вечна и обитает за пределами бытия.

Стремление достичь близости пылающих сердец выражается благородным свечением мироздания, продолжающим род как дар Всевышнего. Не существует границ для выражения себя. Потому и для небесного пения не существует преград.

Иван достиг девственной планеты, где не было ни световых трасс, ни рекламных роёв, ни гудящих серверных ферм, ни пульсирующих нейросетей - только океан, воздух, бескрайние леса, уходящие за горизонт. Планета цвела садами под лучами иного солнца.

Вся боль полёта, вся мука сожжённого тела разрешились одним ударом сердца. Маша стояла на берегу по колено в тёплой воде. Под расстёгнутым кителем первопроходца, у основания шеи, тёплым синим огнём пронзительно сиял амулет.

Иван рванулся к ней навстречу. Но он оставался всего лишь светом, озаряющим её своим свечением, не смея коснуться. На плечо села бабочка, Маша улыбнулась ей и, глядя в небо, почему-то вспомнила Ивана: узор крыльев напомнил ей цвет его глаз. Иван почувствовал это - весь, до последней искры. Он хотел сказать ей, что рядом, наконец нашел её. И она чувствовала это - как чувствуют тепло солнца на открытой ладони.

Над лесом прошелестел ветер, слегка всколыхнув кроны деревьев. Он поднял стаю алых птиц, что взмыли в небо беззвучным веером. Из золотого свечения заката возник силуэт босого мальчика. В этом чистом свечении, не знающем тени, Иван безошибочно узнал самого себя - своё отражение, омытое до первозданной сути.

- Я тебя знаю? - спросил Иван.

- Я - Время, - произнёс Анум. - Отпустив камень, ты вернёшь свою плоть, тело, руки, имя. Останешься со своей любовью в садах на новой планете Эдо. Как когда-то первые двое остались на Земле. Род человеческий продолжится здесь, возродится новой рекой - жизнь. Разве не об этом ты мечтал все эти годы? Под землёй, в капсуле, в чужой симуляции. Она здесь. Живая. Она ждёт.

Истончившаяся оболочка Ивана качнулась над водой - как призрак на пороге в вечность.

- А Земля? - спросил он.

Сады новой планеты замерли в ожидании одного лишь слова - "да". Замер и Анум.

- Земля под пеленой, - ответил посланник создателя. - Она выпала из хода бытия. Зашла в тупик - и время её остановлено. Так решено. Фатумы пытались спасти вселенную от угасания, создав импульс квантовой аномалии, способный потрясти Пустоту, но для этого надо было пожертвовать Землёй. Забвение считало их замысел. Потому Абсолют пришёл за перстнем, чтобы приблизить конец Бытия.
- А люди? Ведь всё это уже происходило? Значит, всё вернулось на круги своя? Пещерный костёр. Скрип первого колеса. Запуск спутника. Телепортация. Песни, слёзы, война и мир - всё уже звучало, и не раз. Замкнутая петля какая-то.
- Ноты жизни невозможно изменить, - сказал Анум. - Но Песня из них звучит каждый раз новая. Таков Замысел. В Вечности все слова сказаны - потому она и ждёт вас, как читатель ждёт продолжения рассказа. Даже Бог не знает, какое слово ты произнесёшь в следующий миг. Ведь за пределом бесконечности чисел лежит только вероятность их взаимодействий. Твой выбор сломал все расчёты.
Жертвенная любовь - единственное, что не входит ни в один алгоритм: её нельзя предсказать, потому что она ничего не требует взамен. Мир меняют не силой. Мир меняют волей, которой не существует ни в чьём плане. Любовь одного человека всегда принадлежит общему благу - так гласил вселенский закон. Отказ от собственного маленького счастья ради права всего мира дышать полной грудью — вот что ставит смертного наравне с Творцом по праву свободы воли.
- Иван, сила камня привела тебя к желаемой цели. Отпусти его, обрети плоть и останься с любимым человеком, продолжателем нового рода.

Свет, что был Иваном, попятился от воды. Рай предлагал себя тихо - тёплой водой, нетронутым садом, её живым силуэтом на закатной глади, - и нужно было только остаться. Остаться он не мог.

Решение росло из глубины, в которой рождалась молитва. Оно набирало силу медленно и властно, как жар в железе под молотом. Камень напитывался волей, чистой, без примеси страха: воля шла в него, как огонь в металл, - без остатка, до белого каления.

А настоящая воля не спрашивает у времени разрешения. Она его обгоняет. И это время предстояло обогнать вспять - против хода Песни, против всех её пропетых нот, назад, туда, где ещё не легла пелена.

И тогда в мыслях Ивана - яснее всякого голоса - зазвучали слова. Строки, что он написал в детстве, от всей души, для единственного человека.

…Я медленно, но, верно, без Тебя схожу с ума...
Сердце покрылось инеем без Твоего тепла...
И как песочные часы без дна теряют вес...
И я теряю смысл этой жизни без тебя - ЛЮБОВЬ МОЯ!...

Поток света рванулся к Маше - не касаясь её лица, не смяв ни волоса, - обвился вокруг амулета у её сердца и сорвал его одним порывом, как срывают спелый плод. Синее пламя вспыхнуло навстречу красному: два огня слились воедино, как в первый день сотворения мира, чтобы не кануть в небытие.

И в это мгновение Иван понял. Синий камень хранил любовь— первозданный свет, которым Жизнь отдаёт себя, не требуя ничего взамен. Красный нёс волю — боль всякой твари, бьющейся за право быть; ярость и упорство всего живого, от первого хищника до последнего человека. Свет без воли — лишь сон. Воля без любви — пожар. Но слитые воедино, они становились единственной формой настоящей свободы.

Маша стояла в тёплой воде, прижав ладонь к груди, - там, где только что стыло тепло, - остались мурашки.
Это был его выбор.
Этой доли не было прописано в Замысле. Ни фатумы, ни Абсолют, даже само Мироздание не могли предвидеть такой выбор. За вечность во вселенной случилось то, что никто не мог предвидеть. И не нашлось силы, которая знала бы, что с этим делать. Сорванный амулет вспыхнул в ответ - и единый вихрь двух стихий рванулся ввысь. Иван сам становился теперь и молотом, и железом. Он решил обогнать время: вернуть всё назад и дать любви новый шанс - если не себе, то хотя бы человечеству. И устремился в полёт.

Дальше не осталось ни планеты, ни созвездий, ни любви. Была лишь скорость. Слитый свет двух стихий набирал мощь, какой не знала ни одна звезда: он летел, ускоряясь быстрее света. Звёзды вытягивались в нити, как струны под пальцем, - и он скользил по ним к единственной ноте, с которой началось всё. Ничто больше не жгло его, не рвало, не отбрасывало назад: рвать было нечего - весь Иван обращался в свет. Единственной целью оставалось опередить катастрофу, которая забрала его родную планету в пелену забвения.

Впервые за всю историю вселенной нота зазвучала раньше касания родившей её струны. Источник открылся перед ним - как открылся он когда-то, мальчику с обсидианом: застилая горизонт и умещаясь на ладони. Голубое свечение в красной кайме. А вокруг - тьма, плетущая паутину из графитовых струн, впившихся в свет. Присосавшееся Небытие, жадное всепоглощающее. Та самая рана в теле мироздания, о которой шептал зов предков.

Иван влетел всей своей озаряющей сущностью в чёрные путы Пустоты, обволакивающие Источник. Ударом, который невозможно было сдержать, - всей силой духа стихий, всей любовью, которой хватило на то, чтобы отказаться от рая. Удар вонзился, сотрясая бездну. Паутина лопнула. Графитовые струны рвались одна за другой, и свет выходил волной - как вода наполняет иссохшую землю. Струна за струной путы освобождали Мир и растворялись во тьме.

Мироздание освободилось от оков. И словно в благодарность - выдохнув вечную тяжесть плена бездны - вернуло Землю на круги своя.

Вспышкой озарения в застывшем зрачке лани картина мира на Земле ожила: планета вернулась на прежнюю орбиту - залеченная, с новым небом, свободным от паутины нейросетей. Ошейники разомкнулись и осыпались мёртвым пластиком под ногами. В каждом человеке горела целительная искра Бога, даруя шанс на новую жизнь.

Пелена времени сходила с планеты складка за складкой, стягиваясь, как сматывают одеяло, снятое с сонного. Затягивала старый шрам небосвода - белую полосу над Землёй, сквозь которую столько лет сочился мёртвый свет. Настало то самое мгновение - до предстартовой тишины телепортации. Небо над тайгой стало целым - излеченное, очищенное. И в это мгновение каждый человек - в каждой точке планеты - сделал глубокий вздох. Все, кто смотрел на Солнце, видели его свет - дарующий новую жизнь. Все узнали о переменах - каждый по-своему, но каждый увидел красоту мира глазами Ивана.

На Байкале стояла предстартовая тишина. Маша потянулась к амулету на груди. Оправа всё ещё хранила тепло - последнее прикосновение Ивана. По коже пробежали мурашки. Она всё поняла. Память тела оказалась сильнее разума. Так её звал только один человек во Вселенной. Никуда лететь уже не требовалось. Родной дом человека обрёл покой на Земле.

Надежда расправила крылья над миром. Тёмным фатумам больше не нашлось места. Страх, вражда и ненависть составляли их ужасную суть - ту, что тянула мир в Пустоту. Под ударом свободной воли бездна дрогнула - и мрак развеялся, возвращая людям гармонию Единства.

Словно сбросив невидимые цепи, люди полной грудью вдохнули воздух исцелённой планеты: без гари сетей, без затворного эха, без границ. Небо оставалось неделимым. Как и первозданная тишина, в которой каждый наконец услышал биение сердца друг друга.

Они смотрели друг на друга и понимали без слов: теперь только от них зависит, каким будет новое утро планеты. Никто не сделает его лучше за них - ни Бог, ни судьба, ни система.

На окраине посёлка отец поднял на плечи ребёнка - показать первое в его жизни настоящее небо. Звёзды больше не преломлялись сквозь шрам реальности: они горели, острые и ледяные, - как в ту ночь над Экимчаном, которой больше не было.

Время замкнуло петлю. Но это была уже спираль другого мира. Вселенная прозрела. Жизни больше не приходилось пожирать собственный хвост для перерождения. В новом мире больше не было преград для настоящей любви!




---

Выбежав на улицу, Иван устремился к автовозу, чтобы отправиться к транспортному терминалу. Всё, о чём он теперь думал, — это были глаза Маши. Желание увидеть её — вернее, теперь вероятность не увидеть никогда — сводило с ума. До старта оставалось менее трёх суток. Надо было спешить. Но как? Без Эгрегуса его просто задержали бы на посту, и в лучшем случае выселили бы в ближайшую резервацию к религиозным аскетам. Но этот чёртов ошейник и вовсе не пустил бы за границы рабочего посёлка.

Внутренний крик вновь увидеть любимые глаза, эти нежные морщинки и складочки век — заглушала уличная музыка. Сквозь сплошной электронный бит пробивался мелодичный ритм, нехарактерный для этого воя, — и оглушал. Мелодия из далёкого детства. Да, конечно: та самая любимая песня деда, на которой он вырос, — дед ставил её каждый раз, когда они с внуком смотрели в небо через домашний телескоп на даче. Откуда она здесь? Почему никто не обращает на неё внимания?

Обитатели рабочего посёлка, двигающиеся угрюмой массой к вновь прибывшему автовозу, сторонились и отводили глаза от него.

— Что происходит, Сер-сер-сергей, слышишь эту музыку? — обратился он к проходящему мимо соседу.

— Извини, Ива-ива, не могу с тобой говорить. Сеть известила всех об эксцессе с твоим Эгрегусом. Ты должен немедленно устранить неполадки и вернуть имплантат на место. Ты вне закона тут, понимаешь? С тобой никто не будет общаться, ты изгой теперь. Одумайся и сдайся властям, пока за тобой не пришли. Ты на хорошем счету, тебя амнистируют. Не понимаю, как тебе такое только в голову могло прийти!

— Ты слышишь музыку?

— Некогда. Мне пора на работу. Мы все должны водить на работу Эгрегусы. Одумайся. Одумайся!

Приятель убежал к прибывшему автовозу, оставив его наедине с музыкой, которая пронзала тело и душу текстом.

> ВРЕМЯ.
> ВРЕМЯ НЕУМОЛИМО НАС УНОСИТ ВДАЛЬ,
> ВЕДЁТ ЗА СОБОЙ.
> ВРЕМЯ.
> ВРЕМЯ НЕПОСТИЖИМО ОБЛАЧАЕТ МИР
> СВОЕЙ ПЕЛЕНОЙ.
>
> И КАК СПРОСИТЬ ЕГО — НЕ ЗНАЮ Я,
> СКОЛЬКО МНЕ В ПУТИ ОТВЕДЕНО?
> УМЕТЬ СЕБЯ НЕ ЗРЯ ПРОЖИТЬ — ВОТ ШАНС!
> ВРЕМЯ КРУТИТ НИТЬ, ЖИЗНИ ВЕРЕТЕНО...

— Да что с вами со всеми происходит? Сумасшедшие! — крикнул Иван вдогонку уходящему автовозу.

— Пытаясь жизни найти смысл, создания суть, чтоб обрести, не забывай меж делом жить в пути.

— Кто здесь?

Обернувшись, он никого не увидел. Рабочий посёлок уже был пуст.

— Умей себя не зря прожить! Узнай своё будущее! Только сегодня! Только сейчас!

Над головой жужжал примитивный голографический рекламный дрон, на котором светилось мигающее телетекстом объявление: «Только сегодня! Только сейчас! В вашем городе! Великий „Оракул Зодиак" расскажет ваше будущее и предстоящее! А также раскроет тайны на все вопросы! Только сегодня! Только сейчас! Спешите!».

Иван увидел старый колёсный вагончик на окраине посёлка, из которого доносилась эта музыка, и направился туда.

Подойдя, к удивлению, не обнаружил ни звонка, ни сенсора — только резные отверстия на уровне пояса, судя по всему, оставшиеся от некогда устроенной ручки. Почесав затылок, он всё-таки решился постучать в закрытую дверь. Троекратный удар костяшкой о притолоку не дал результата, впрочем, как и повторный.

Иван ухмыльнулся своему простодушию, даже расхохотался внутри себя от наивной попытки найти решение своих проблем в зашарпанном бродячем вагончике, и уже было собрался идти прочь, но вой приближающейся сирены заставил его постучать вновь. На этот раз от удара дверь чуть приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения, он решил войти внутрь, чтобы ненароком не нарваться на патруль.

Комната выглядела запущенной; посреди стоял стол, покрытый слоем пыли и паутиной. На нём бесшумно вращался гироскоп, задавая вихри из пылинок под люминесцентной лампой. Углы комнаты были в полумраке. Из-за зашторенных граней светильника на стене Иван увидел механические часы. Стрелки указывали полдень. Автовоз без опозданий каждый день отходил в 7:35. Плюс-минус пять, десять минут — часы явно спешили.

— Ну вот я и попал в будущее, — снова ухмыльнулся Иван. — Хотя погоди-ка.

В быту такое старинное приспособление встречалось разве что у старьёвщиков да собирателей антиквариата. А-а, да. Он вспомнил это устройство в краевом музее и рассказ про внутренний механизм из множества зубчатых колёсиков, вращающих стрелки циферблата. И, конечно же, секундная, самая тонкая стрелочка колебалась на месте, словно наталкиваясь на непреодолимое препятствие. Ну разумеется, часы стояли на месте — возможно, даже не один день, а может, неделю, месяц. Да Бог его разберёт.

Вдруг по скатерти из-под стола ударила грубая мужская ладонь. Иван попятился обратно к двери. Затем показался рукав, предплечье и седая взъерошенная голова. За столом уселся одноглазый мужик с повязкой на лице, совершенно непотребного состояния и вида.

На пальце Оракула, на том, что отбивал ритм по столу, тускло тлел чёрный перстень. В полумраке вагончика он почти не отличался от обычной старинной брошки или кольца, но Иван, не понимая почему, не мог отвести от него глаз: что-то в этом камне было такое, что заставляло смотреть и смотреть, будто тот знал ответ на каждый вопрос.

— Тебя стучаться не учили? В детстве не говорили: стучи — и тебе откроют? И замок ведь новый поставил. Никому верить нельзя, кругом халтура. Все приличия покинули эту планету. И даже надежду. Смотрю, и ты туда же. Одного меня хотите оставить встречать Пустоту?

— Но я стучал. Несколько раз сильно стучал, словно в пустоту. Дверь сама открылась.

— Прям сама, говоришь? Сама прям взяла, значит, и тебе открылась? А ты как вообще, малый, сюда забрёл и с какой целью?

— Да понимаете, в общем, вначале, как это... На работу опоздал, шёл мимо, музыку услышал. Да и гаджет ваш рекламный мне чуть в лоб не угодил. Время свободное выдалось, в общем. Погодите, а вы разве не провидец «Оракул Орион»? Разве не предсказываете сами будущее?

— А-а, Ванюша! Заходи, Вань, жду тебя битый час. А я не пойму, как это дверь сама открылась. Не признал спросонья. Сны одолевают кошмарные последнее время.

— Мы разве знакомы?

— Разумеется. Моё имя ты на афише прочитал, попутал малясь, но не суть. «Оракул Зодиак» меня величают. Так-то мы тёзки с тобой, но образ, сам понимаешь... Публику сейчас ничем не удивишь, с таким изобилием информации, — только разве мистики чуток. Фиууу...

То в весёлых, исполненных счастья, то в порой мрачных, тоскливых и даже злых — но раньше Иван думал, что во всех глазах отражается свет. Но то было раньше. Глаз бородача, что не был перевязан, поглощал, даже скорее словно впитывал всё в себя. От этого прошёл холодок по спине, и он непроизвольно отвёл взор. Только Иван успел подумать, глядя на вращающийся гироскоп, как Оракул опередил его.

— А штука эта не остановится, ага, так и будет вертеться. Не боись, найдёшь свою суженую. Тоже ждёт тебя Машенька твоя, горюет. Иван да Марья — какая чудесная пара. Волнуешься?

— Откуда знаешь? Я же ничего не говорил. Только давай без фокусов, я не верю в чудеса.

— Мысли витают в пространстве, Ваня. На другой частоте, вот и всё. Хочешь, научу слышать?

— Послушай, лиходей, раз уж такой умный, то сэкономим время. Подскажи, как мне успеть попасть на «Байкал» до старта?

— Э, брат, так не пойдёт. Не уважаешь меня совсем. Когда там у тебя отправка намечается?

— Через трое суток.

— Давай-ка присядь. Садись поудобней, сеанс — такая штука: один момент упустишь, и всё насмарку.

Оракул поставил на стол вторую рюмку и заполнил обе из бутылки, что стояла на краю. Жидкость была прозрачной, в отличие от спёртого воздуха, который тут же усилился алкогольным зловонием.

— Давай-ка из уважения, за успех нашего дела.

— Нет, спасибо, ядами не увлекаюсь. Да и тороплюсь я.

— Я вот, может, тоже в «зюзю» опаздываю, однако нянчусь тут с тобой. Думаешь, по своей прихоти тут ошиваюсь? 1200 лет как мытарюсь по земле. День рождения сегодня у меня, юбилей. Пей!

— Так всё, мне пора.

— Упрямый, весь в деда.

— Ты деда моего знал?

— Кого я только не видал на своём веку, милый.

В этот момент бородач схватил Ивана за плечо, второй рукой коснулся верха гироскопа, и неведомая сила затащила их в вихри пространства. Очутившись в этих потоках, они с высоты птичьего полёта увидели космическую станцию и экипаж телепортантов.

— Мурашка! — закричал Иван.

Но не успела она обернуться, как Оракул отпустил руки, и они оба плюхнулись на свои места в вагончике рабочего посёлка.

— Что это было, как это?!

— Любишь фокусы, да? Это, брат, чудо называется.

— Верни меня туда.

— Ну дурень, кто тебя за язык дёргал. Чуть петлю не стянул. Нельзя, Ваня, шлейфы сознания перехлёстывать. Терпежу нет?

Запрокинув рюмку в лужёную глотку, Оракул продышался ноздрями и зажмурился на секунду от удовольствия одним глазом.

— Без высокопарных речей скажу: перенёс я сейчас только твой разум. Ну, это, брат, проще пареной репы. А как я понимаю, тебе целиком свиданку устроить надо — то есть одним воздухом подышать. Тут путь только через транспортный терминал да помповоз. Быстрее средства не найти.

— А то я без тебя не знаю. И на том спасибо, значит, мне пора. Колдун хренов.

— Человек верит только в то, что можно измерить. Чудо и Бог ему уже не нужны — потому, что не способен ощутить их внутри себя. Не пройдёшь ты терминал без Эгрегуса. Сканер головного мозга тебя выявит, и дело — труба. Удаление имплантата без санкций теперь вне закона. Сирена-то, поди, по твою душу проезжала, милый.

— Слушай, кудесник, следишь, что ли, за мной?

— Хоть бы и так. Думал, воротник содрал — умней всех стал? Люди стремятся дать определение разным чудесам — электричеству, притяжению, массе, вселенной, — но не осознают, что главный космос скрыт внутри человека. Что такое человек — вот загадка. А, каково сказал! Выпьешь рюмку из уважения — так и быть, помогу. Хороший товар, пей.

Поднеся к носу налитое зелье, Ивана передёрнул едкий этиловый запах. Он резко чихнул, и лицо его сморщилось в забавную гримасу, от чего бородач раскатисто захохотал. Но, видимо, даже паров зелья хватило, чтобы задурманить разум. Тело обмякло, голова чуть закружилась, конечности вовсе перестали слушаться. Почуяв это, довольный Оракул принялся махами кистей быстрее раскручивать гироскоп.

— Человек есть древо жизни. Прекрасно, когда имеет крепкие корни, кору бороздчатую, витые сучья и обильную зелень листьев. Так и покрывает своей кроной тело Земли в дебри страстей. Хоть дал юроду посмеяться над собой, молодым, красивым. Люблю по такому лесу гулять. А ты вот с любовью своей никак не уймёшься.

Оракул снял повязку с лица и пристально посмотрел своим жутким взглядом на Ивана.

— Это на Орионе так у всех заведено в пиратов рядиться?

— Не спеши. Смеяться в пору, если последнее слово за тобой. Наивно полагать, что все образы есть плод личной фантазии. Это судьба моя такая, Ваня. Что есть тело? Сегодня есть, завтра нет — какая в нём эволюция? А мысль растёт и плодится. Знаешь, зачем организмы усложняются?

— Ну и зачем?

— Затем, что мысль в них не умещалась. Жизнь — единый процесс: всё живое поглощает друг друга, чтобы стать сложнее, вместить больше мысли. Эволюция — катализ плоти. Надо это понимать, чтобы увидеть мир целиком. Сомневаешься — спроси у собственной крови. Она еще помнит океан.

— Смотрю, ты любитель приседать на уши ротозеям. Мне так вовсе недосуг.

— Наберись терпения, и всё будет по-твоему. Увидишь свою зазнобу Машеньку, не переживай.

Гироскоп, краснея, набирал обороты. За спиной Оракула висело красное знамя, которое с упоительным нашёптыванием рассказчика сливалось в задурманенных глазах Ивана багровой пеленой. Казалось, его внимание безотрывно прильнуло фибрами выдыхаемого пара к обросшим щетиной устам.

— Нравится? Я ставил королей и свергал империи этими руками. Ваня, за 1200 лет я перекраивал судьбы народов, как тебе не снилось. Ха-га-ха! — снова закатился диким смехом старик. — Не веришь? Правильно, не верь, не верь. Никому нельзя верить.

— Ой ли.

— Не пройти тебе, малый, с таким гонором сканер. Возбуждён гормонами, смотрю, слишком. Поплыл. Вон как зрачки налились да бегают туда-сюда, туда-сюда. Активный очень, агрессия неумная. Ещё до времён моего барствования в здешних землях...

— Так Вы ещё и барин?

— Давно это было, в средние века, не перебивай...

«Дядя в астрале, наверное, постоянно, того совсем...», — подумал Иван, но вида насмешки в этот раз не подал.

— ...Так вот, что в Европе, что в России, людей постоянно пороли и принуждали к самобичеванию. Без кнута как без пряника. А вот зачем это, по-твоему, делалось, знаешь?

— Наказывали за провинность.

— Не-е-е-т. Это потом вам стали придумывать энергетики, успокоительные, антидепрессанты — вплоть до ваших гормональных инъекций. Осталось кровь перелить на универсальную сыворотку — и прощай, природа. А в давние времена методы были проще и куда действеннее.

— Это про кнут и пряник, что ли?

— Он самый, родимый.

Оракул пригасил голос до шёпота, и Иван подался вперёд.

— Буйного пороли до испускания крови — спесь и бунт уходил вместе с нею. Дальше — пар, пот, чтобы выгнать лишнее. А под конец — сладкий чай с пряником: вернуть то, что забрали. Человек выходил из бани заново рождённым — мягким, тёплым, благодарным. Безвольным.

Так вот, Ваня: твой Эгрегус — это тот же кнут. Только кнут был честнее. Его хотя бы видно было.

— Гормоны, говоришь. Только нигде сейчас баньки-то не найдёшь. Слушай, знахарь, может, поможешь мне всё-таки сканер терминала пройти? Есть ещё какой способ? Срочно надо попасть мне на станцию «Байкал», битый час тебе талдычу.

— Ладно, чего лоб морщишь. Наскучила твоя физиономия мне. Кредитами богат?

— 30 элениумов, с небольшим будет.

— Сколько?! Кэшем? Это ж целое состояние. Откуда такое богатство?

— Премия за труды, плюс наследство, то, сё...

— По сусекам ещё скажи наскрёб. Всё отдашь. Чего молчишь? И впрямь дуралей: готов выложить всю сумму за свою мечту... м-м-м, обожаю этот момент размена. Деньги, деньги — одно лишь слово будоражит душу. С Эгрегусом отправиться к терминалу без лишних проблем, видимо, не судьба была дуралею.

— Этот ошейник нейронный действует по уставу, уж тебе ли не знать. Только и может, что туманить волю.

— Видать, и впрямь сильна любовь твоя, раз сумел кандалы эти скинуть. Быть по-твоему, вводи вин-код, сейчас порешаем твою незадачу.

— Что, всё перечислять, прям сейчас?

— Робеешь? Это задачка не простая. Чтоб пройти сканер в терминале, надо повысить активность мозга — и снять возбуждённость, агрессию. В твоём случае без хитрости не обойтись. Но есть верный способ, переданный тайными знаниями предков, как обхитрить эту машину. Вводи же вин-код! Как будто я тут опаздываю, чего тебя уговариваю.

— Вот, готово. Что там надо дальше делать?

— Погоди-ка, точно перевелись. Давай, устраивайся поудобней, закрывай глаза.

— А это отвар, что ли какой, или инъекция?

— И то, и другое. Задержи дыхание.

Яркая вспышка ослепила Ивана. Не то что галактика с далёкой планетой Эдо — будто все звёзды вселенной вспыхнули у бедолаги в глазах. Комната вся затряслась с жутким треском. Приоткрыв глаза, он увидел движущуюся секундную стрелку на часах и летящий в лицо кулак. Оракул наотмашь тыльной стороной ладони прочертил Ивану по лбу. Попытка подняться на ноги увенчалась провалом — с въехавшим в челюсть коленом.

— Ты чего делаешь, ты чего?!

— Надо меньше пить, совсем плохой стал. Лежи, не трепыхайся, а то дух не сведёшь — ещё не время. Ты сам купец своих желаний. Ничего не бойся, особенно кнута. Бог тоже любит пряники. За ними к нему.

Бородач вытер окровавленный кулак о скатерть.

— Вишь, часики пошли: ща полночь стукнет — и распрощаемся.

Сухость во рту была наждачной. Желудок скрутило спазмом, и Ивана вырвало желчью прямо на пыльные доски пола. Во рту стоял привкус крови из прокушенной губы. Он попытался стереть липкую грязь со щеки, но рука наткнулась на жесткую щетину, которой еще утром не было.

— Какая полночь, утро ведь. Может, полдень? — подумал Иван.

— Нет, Ваня, полночь. Время в астрале летит незаметно, правда? Неделя как полчаса прошли. Улетела твоя Машенька. Всё, помаши ручкой. А я своё слово сдержал. Катись на сто четыре стороны, теперь тебя любой терминал с такой головой пропустит.

Подбежав к зашторенному карнизу, Иван увидел кромешную мглу за окном, только смог разглядеть в островках света уличного освещения стремительно приближающуюся тень. Тень двигалась неестественно быстро через весь посёлок прямо на него. Ужас загнал его в угол, щекоча под коленями.

Осмотрев тесное помещение, единственное, что он желал, — это ухватить что-нибудь поувесистей да проломить черепушку этому «роковому провидцу». Но вот тень. Что делать с тенью? Раздался стук в дверь.

Понурый Оракул же, смиренно свесив руки и голову, в покорном ожидании чего-то важного, словно херувим, уселся на диван. По крыше загрохотал ливень. Стук повторился.

— Открыто, — отреченно пробурчал хозяин вагона.

В вагончик вошёл неизвестный мужчина в чёрном плаще, с которого от дождя прозрачной бахромой спускались струи воды. Иван стоял в углу в ожидании неопределённости. Незнакомец снял промокшую шляпу и бросил её на стол, опрокинув гироскоп.

— Молодец, Иван. Не уступаешь свою мечту в размен туману выбора. Я вот тоже не люблю выбирать. Выбор для слабаков. Надо всегда брать то, что тебе хочется. Вот только зачем тебе любовь? Уверен, что ты ей нужен? Ну что молчишь, хозяин, представь меня гостю.

Оракул поднял голову.

— Это Лаврентий, собственной персоной. Он убил твоего деда, Ваня.

— Хоба! Болтунам тут не место.

Вытащив из кобуры револьвер, незваный путник опустошил барабан стальной гроздью двенадцатимиллиметровых патронов в грудь «провидца». Никакого эффекта не подействовало, кроме примеси пороховых газов в без того душном воздухе комнаты. Все пули попали точно в цель, но не пролили ни капли крови. Бородач только пренебрежительно шмыгнул носом.

— Вот как вот с этими фатумами сладить, Иван, в вашем мире? Хозяевами себя мнят. Вот и мне порой приходится в этой многоходовой игре облик человечий примерять. Как там говоришь — «Умей не зря себя прожить»?

Лаврентий подошёл к смиренному Оракулу, снял кожаную перчатку и двумя пальцами свернул у него кадык. Но и это не возымело ни малейшего действия.

— Ты посмотри на него. Никак не хочет умирать, будто за тыщу лет не пожил своё. Мог бы хоть притвориться. Ладно, мастер иллюзий, пора послушать тишину.

С этими словами Лаврентий слегка хлопнул в ладони над ухом. От этого звука всё затряслось, мебель ходуном разъехалась к стенам, нагнетающая вибрация сорвала крышу, стены вагончика по разные стороны разлетелись в клочья вместе со всем содержимым, включая владельца.

Перстень слетел с пальца Оракула — вернее, с того, что мгновение назад было его плотью, — и, описав полукруг, упал к ногам Ивана. Упал точно, будто камень сам выбрал, у кого остановиться.

— Господи, спаси и сохрани. Господи, спаси и сохрани, — скрестив ладони над теменем, как это было принято объединённой конфессией, Иван, невредимый, стоял на улице под проливным дождём.

Лил дождь. Иван стоял один посреди того, что минуту назад было вагончиком, и капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то ещё. Тишина стояла такая, будто весь мир замолчал разом.

— Да уж, понимаю: такое не каждый день увидишь, даже в шлеме виртуальном. Чтобы быть богом, надо всего лишь уметь создать душу в куске мяса на костях из космической пыли. У меня же другая специфика, но я тебе помогу успокоиться. Чего нахмурился, Иван?

Голос Лаврентия шёл отовсюду и ниоткуда. Иван обернулся — и увидел, что лицо незнакомца больше не лицо. За ним стояла пустота, для чего человеческий череп был лишь прикрытой маской.

— Человек, когда влюблён, должен улыбаться. Или сам не рад выбранному пути?

Лаврентий поднял руку — и небо послушалось. Облака разошлись, и над ними открылось то, чего Иван не видел никогда: армада астероидов, искрящаяся, как роса на проволоке.

— Моё измерение — покой! Непоколебимый мир. Одно но: в нём нет места для жизни. Я не дьявол и не бог. Ваш мир — беспокойные качели, которые мне, признаться, порядком надоели своим лицемерием. Свет порождает тень — и всё равно гаснет.

Мир един и неразделим в противоречии добра и зла, всё взаимосвязано. Даже любовь попутно взращивает благодатную почву неприязни. Теперь, когда твоя участь решена, ты знаешь всё, что должен.

Иван почувствовал, как его берут за скулы. Лаврентий задрал ему голову вверх. Ночь озарялась переливами света. Приближающийся со всех сторон искрящийся свод армады астероидов вспышками облачал лазурную высь в перламутровый полумрак. От нарастающей силы все искусственные орбитальные спутники планеты, словно в тисках, рассыпались на множества частиц.

— Сейчас всё увидишь сам. Угасание жизни — лишь возврат в колыбель абсолютной мысли. Бесконечно только полное забвение. Свет — это период угасания, не более того. А энергия мысли, заложниками которой вы стали, использует вас как вещь — на время, а потом бросает.

Взрыв, сотворивший материю, и есть хаос распада, который сможет восстановить Апокалипсис. Я — есть покой, я — есть порядок, я — есть ничто, я — есть всё, я — Абсолют! Смотри на меня. А ты кто такой?

— Срань небесная...

— Вот именно.

Непонятное существо с выпученными глазами, развевающимся языком и рогами в этот момент мчалось на них с полыхающих кремнёвых небес. Сверху, за спиной Абсолюта, наперегонки с метеоритами, в бренное тело Лаврентия передними копытами стрелой вонзилась Лань, наповал сразив его наземь.

— Сам ты срань, Ваня, а я Лань. Ла-ань! Что ж вы, люди, животных так не любите. Чего застыл? Всего лишь бездушный кусок мяса, а шуму-то поднял. Будь сам хозяин в своём мире. Скорей полезай на спину, а то могу не успеть.

— Я тот, у которого отняли прошлое и, возможно, нет будущего. Но я люблю, я — живой! — прокричал Иван над телом Лаврентия.

Отыскал среди щепок и осколков гироскопа таинственный перстень, что поманил его алым лучом, схватил его. И, повинуясь то ли голографическому глюку, то ли чудесному спасителю, посланному всевышним, забрался на хребет животного.

— Красиво сказал, не стушевался. Держись крепче, полетим быстрее света!

Вдогонку им ярко-кобальтовые лучи закутывали всю планету, словно сворачивая в зонт. Всё живое на земле, поглощаемое этим светом, переставало двигаться. Ветер прекращал дуть, дождь — лить с неба. Замирало каждое мгновение на земле, всё погружалось вне времени.

Зачатие, рождение младенцев, смерть, убийства и спасение, падение с небоскрёба и выигрыш джек-пота в лотерее — абсолютно всё замерло в эту секунду. И в эту же последнюю секунду своего времени Земля, поглощённая временной пеленой, выпала из движения солнечной системы, словно растягивая пространство своим торможением.

Метеоритный шторм не долетел буквально нескольких сотен километров. Удаляясь с каждым новым мгновением, так и не достиг фатальной цели, затем рассеялся гигантским вселенским облаком. А юркая лань с седоком исчезла во тьме, за облачной гущей.

Вся галактика, будто отряхнувшись от пылинок, как ни в чём не бывало, продолжила вращение млечного пути, звёздным мерцанием сожалея о безвозвратности прежнего. Временная пелена обрела ярый ультрамариновый цвет и окалиной жизни по немыслимой траектории сквозь тьму пространств устремилась в небытие.

Вселенская сила решила отложить движение лучезарной крупицы жизни, неповторимой жемчужины, человеческой колыбели, нашей Земли, вне времени, до неопределённой поры.

Иван же, достигнув космических просторов, огненным пламенем сорвался со спины своей спасительницы и мчался дальше, навстречу своей участи. Желание скорейшей встречи с Марией ускоряло полёт. Возможно, это были последние мгновения его жизни, вразмен которые он положил мечту увидеть снова улыбку и глаза любимого человека.

Нахлынувшие воспоминания космическим светом освещали путь, а встречные потоки впивались пескоструем, изрывая одежду и тело. Иван продолжал всё быстрее лететь сквозь пространство.

Вихри чёрной материи, сопротивляясь движению, окружали своей бездонностью со всех сторон. Тело Ивана пуще обдавало жаром, сорвав последние лохмотья до наготы. Круговерть свечения заветной цели, словно с одуванчика, сдувала волосы в пустошь космоса, наполняя обвисшую кожу подобно парусу из мешковины. Колыхаясь, все суставы вырывались наружу.

В разрыв, перехлестнувшись вереницей единого потока, устремились далее лучом сквозь неизмеримое пространство. Иван видел свою плоть, истерзанную спину, голову, ошеломлённые глаза на тоненьких прожилках, летящие вслед за мозгом, но не переставал чувствовать неразделимую целостность телесной души. Пламенем сердца он ощущал каждую клеточку.

Пульсируя от перенапряжения, разорвавшиеся сосуды выплеснулись наружу, продолжая поток кроваво-кипящим варевом, пока ручейным облаком не выплеснулись в полную пустоту.

Истинная любовь двух сердец создаётся на небесах. Она не принадлежит никому, потому не поддаётся забвению. Обретя её душой, ты не сможешь уже ничего изменить. Любовь вечна и обитает за пределами бытия.

Стремление достичь близости пылающих сердец выражается благородным свечением мироздания, продолжающим род как дар Всевышнего. Не существует границ для выражения себя. Потому и для небесного пения не существует преград.

> Я медленно, но верно без Тебя схожу с ума.
> Сердце покрылось инеем без Твоего тепла,
> обворожительных губ, как бриз, ласкающих меня.
> Солнце зашло за горизонт, и не взошла луна.
>
> Лишь за морем, на небесах, под сводом белоснежных звёзд
> ключ к сердцу спрятан Твоему — плоду всех страстных моих грёз.
> С Тобой обрёл тревогу я и потерял земной покой.
> Нет больше счастья для меня, чем остаться лишь с Тобой!...
>
> Иди, с которой я готов, считая пальцами года,
> и днём и ночью не устану любить её — никогда.
>
> И как песочные часы без дна теряют вес,
> и я теряю смысл этой жизни
>
> БЕЗ ТЕБЯ — ЛЮБОВЬ МОЯ!

Не чуя почвы под собой, уже не мог понять, где верх, где низ. В кромешной тишине только хруст шейных позвонков отразился от кварцевого дна. Удар касания счесал всё лицо от носа до подбородка. Солёная вода заполнила рот кровавой слюной.

Выскочив из пенистых волн, накрывших Ивана, обретя тело, увидел берег суши и ринулся в его сторону с восторженной мыслью: «Живой!». За мочкой левого уха и скулой жутко дёргало нервом. Добравшись до берега, рухнул без сил.

Твердь покрывала смесь вперемешку из множества плавленых разноцветных кусков стекла, минералов, непонятного происхождения обломков и остатков органической жизни. Разбросанные конечности были повсюду. То были части тел различных животных, людей, существ невиданных ранее форм, видимо, со всех закоулков вселенной. Весь этот зловещий пляж был испещрён норами. Демонический гул раздался из водной пучины.

Кто-то дёрнул его больную руку и потащил за собой. Праздное ощущение успешного полёта сменилось жуткой мучительной резью и очередным приступом мигрени.

— Скорее, за мной, полезай в нору.

— Что, зачем, ты кто такой?

— Поторопись, если не хочешь быть раздавленным.

На берег выползали огромные улитки, каждая размером со стадион. Погружая своими раковинами небо во тьму, жутким скрежетом впечатывались в пляж, перемалывая растерзанные конечности с осадочной породой. Доверившись скорее инстинкту самосохранения, нежели интуиции, он последовал совету. Отхаркавшись оторванными от щеки кусочками кожи, погружённый в укрытие, наконец смог спокойно выдохнуть.

— Денёк задался, кто бы мог подумать. А ещё говорят, без гаджетов скучно жить.

— Как себя чувствуешь, спрашивать не буду. Опережая вопросы, отвечу сразу: мы на другом конце вселенной. Это планета Эдо, на которую были отправлены первопроходцы с Земли. Да-да, она здесь, та, которую ищешь. Но наша родная планета выбыла из общего потока материи. Скажу прямо: вся вселенная в опасности. Мир может прекратить своё существование навсегда, но есть шанс всё исправить, и он зависит от тебя, сын.

— Что?

— После всего, что с тобой стряслось, пора бы перестать удивляться. Я твой отец, и не думай, что по своей прихоти оставил тебя грудничком на попечение деда. Из пустоты выбраться было не просто так, но об этом позже. Слушай внимательно! Только два сплочённых любовью сердца, воедино обладая искрой жизни, способны возродить прежнее русло вселенной, спасти и изменить этот мир к лучшему. Ты избран, Иван. Найди свою судьбу и исполни предназначение.

— А что делать-то с этой искрой жизни?

— Сперва дождёмся встречи с Анумом, остальное всё придёт само собой.

— Как же найду Машу, когда от улиток по норам прячусь?

Скрежет на поверхности сходил на нет.

— Это их пляж. Сын, на планете Эдо всё устроено по-другому, и от того, как быстро освоишься, зависит наш успех. Кажется, они уходят. Пора отправляться. Доверься своему сердцу.

Жилы на шее, словно расстроенные струны баса, вибрациями передавали боль по левой стороне тела. Из губы сочилась кровь. Он чувствовал её тепло и запах, выбираясь из холодной норы. В отражении заката виднелся силуэт модуля телепортантов.

— МАША!!! — закричал Иван.

Хрип гортани заставил откинуть отёкшую шею. На рубиново-оловянном полотнище, освещаемом небесным светилом, свинцовый смерч в тумане пожарища горизонта живописными клубами вырисовывал щупальца призрачного спрута.

Невзирая на несносную боль, поддерживая шею правой рукой — левая непослушно висела, — Иван побрёл в неизвестность. Навстречу любви. На его пальце тлел красный камень перстня.

На другом конце вселенной, на чужой планете, в модуле телепортантов, его ждал синий свет. Они еще не встретились, но уже шли друг к другу.

---

— Почему люди помимо благих намерений прикрывают свои бесчинства именем Бога? — спросил у энергоядра Анум.

— Выбирая свой путь жизни, некоторые просто желают оказаться ближе других к эпицентру, — ответила ему бурлящая среда.

— Какой же путь ближе, если ты безмерен? Почему не оставить лишь добро?

— Так жизнь остановится в своём движении.

— А что будет, если за это в тебя перестанут верить, если все перестанут ощущать, то ради чего они появились на свет, смысл собственной жизни?

— Тогда я угасну насовсем.

---