Край мой донской
Василий Громов
Фрагменты повествования «На границе Европа – Азия»
Маныч
Краткий географический очерк края
Много веков бегут с Севера на Юг воды Волги и Дона. Вероятно, они текли и тогда, когда Урал был выше Гималаев, волны древнего моря Тетис бились в берега Ергеней, а будущий homo sapiens ещё прыгал по веткам. Зародившись в центре Великой русской равнины, Дон и Волга устремились навстречу друг к другу, и подошли на расстояние нескольких десятков километров. Там, где стоит город Сталинград (Волгоград), есть высотка (350 метров над уровнем моря) - Мамаев курган, на котором, по преданию, находился стан хана Мамая. Если вам доведётся побывать в этих краях, снимите шапку перед курганом, ибо земля здесь содержит железа больше, чем руда горы Магнитной, так как на склонах Мамаева кургана разбились волны немецкой стали. Не смогла одолеть курган и более великая сила, сила Волги и Дона, и отсюда они начинают свой бег в разные стороны, чтобы закончить его в разных морях. В междуречье Дона и Волги лежит Сальская степь – часть Великого пояса степей, протянувшегося от горных равнин Гоби до зелёных долин Дуная. В былые времена Сальскую степь на Руси называли Диким полем. Великий пояс степей – это Млечный путь человечества. Если в биологическом отношении обезьяна слезла с дерева в лесах Африки, то социально она стала человеком в степной зоне. Много веков волновались человеческие волны в степном море. Проплыли в нёй орды скифов, гуннов, хазар, печенегов, половцев, прокатились тумены Субудай-багатура (полководца Бату-хана), прогремели копыта Первой конной армии, гусеницы немецких танков. Остались от тех времён в степи каменная баба с необъятным животом и титьками до пояса, курган за околицей да масса тюркских слов в языке станичников и хуторян.
Географически мой край ограничен с севера Сальско-Манычской грядой (Ергени), с юга - Ставропольской возвышенностью. Низменная часть края шириной от 1 до 30 километров - тектонический жёлоб, называемый Кумо-Манычской впадиной. Она залегает в юго-восточном направлении от Дона до Каспия. Самая низменная часть впадины - горько-солёное озеро Маныч-Гудило, или Гремучий Маныч – осколок древнего моря Тетис. Тетия (Тетис, Тифия, Тефия) – титанида, дочь Урана и Геи, сестра и супруга Океана, мать потоков и океанид. Тетия считалась богиней, дающей жизнь всему существующему – всеобщей матерью. (А. М. Кондратьев, Атлантиды моря Тетис. Ленинград Гидрометеоиздат, 1986 г.). Средиземное, Чёрное и Каспийское моря были заливами этого моря. Остались от них залежи ракушечника, из которого жители юга России строили и строят свои дома. Так образовались знаменитые катакомбы Одессы, Севастополя, Керчи. О морском прошлом Маныча говорят и остатки соляных отложений в осадочных пластах, так называемые соляные купола. После войны через мой хутор по тракту из Центральной России шли ходоки с котомками за плечами на Маныч за солью. Несмотря на скромный вид, Кумо-Манычская впадина - примечательный объект, так как по ней, согласно решению Международного Географического Союза в 1964 году, проводят условную границу между Европой и Азией.
Название «Маныч» идёт от тюркского слова «манач», что значит «горький», ибо вода в озере горько-соленая, в три раза солонее, чем в Чёрном море. Река Кума, давшая, как и Маныч, имя впадине, родилась в отрогах Кавказского хребта, в Карачаево-Черкесии, но рассыпавшись в песках Прикаспия, не смогла их одолеть. Её название происходит не от нашей «кумы - душечки», а от тюркского слова «кум» (песок) – «протекающая по пескам». Впрочем, возможно и другое толкование, так как здесь некогда жили «куманы, иже рекомые половцы» (Л. Н. Гумилев, «Тысячелетие вокруг Каспия»).
Из озера Маныч-Гудило на запад вытекает река – левый приток Дона. До 1936 года он выглядел скромно. «Сизое марево плывёт над бескрайней степью, и жаром полыхает раскалённая земля. А где-то впереди, далеко-далеко вьётся из стороны в сторону узенькая белая змейка. Она то прячется за невысокие отроги балочек, то снова возвращается в неласковую степь. Это – Маныч, левый приток Дона, или, как его называют ещё, Западный Маныч» (В. Моложавенко Гремучий Маныч. М., Мысль, 1977). Узенькую белую змейку местные русские жители называли горлом Маныча, а потомки украинских поселенцев на хуторах – гирлом. Сама долина Маныча вблизи станицы Пролетарской (Великокняжеской) имеет ширину около 5 километров. Берега долины крутые, высотой до 5 метров, что свидетельствует о былой лучшей водности Маныча. Каждую весну долина Маныча заливалась половодьем, отчего она была оазисом, заросшим буйной травой. Километров в семи от Маныча, проходит старинный тракт Ростов – Пролетарская – Буденновская (Платовская) – Семикаракорская. Вот на этом тракте в пяти километрах от Будённовской стоял мой хутор, Лаврено – Алексеевский. А отцовская хата находилась в 200 метрах от безымянной балочки с ручьём, земляной плотиной и прудом. «Неласковая степь» вокруг хутора, выгоравшая летом, весной, напоённая талыми и дождевыми водами, полыхала тюльпанами и огненными маками, а трава пахла свежими огурцами.
Левее устья Западного Маныча у Манычской станицы в Дон впадает серебристый ручей Арпачай. «Арпа» - значит «ячменный», «чай» - «поток». Арпачай знаменит. Прославил его и Дон А. С. Пушкин. Возвращаясь по Задонской дороге из Арзрума, он писал:
“Как прославленного брата,
Реки знают тихий Дон;
От Аракса и Евфрата
Я привёз тебе поклон.
Отдохнув от злой погони,
Чуя родину свою,
Пьют уже донские кони
Арпачайскую струю.
Приготовь же, Дон заветный,
Для наездников лихих
Сок кипучий, искрометный
Виноградников твоих”.
Геологи утверждают, что в этой безводной степи в глубине упрятано море пресной воды. Редкие старинные колодцы глубиной в 30 – 40 метров подтверждают эти сведения. Почти в центре станицы Будённовской есть небольшой курган, у подножья которого с незапамятных времён с грохотом бьёт мощный поток пресной воды, не замерзающий и зимой. Калмыки, кочевавшие в этих краях до появления казачьих поселений, по неведомым мне суеверным соображениям пытались камнями, глиной и шерстью забить источник. Но тщетно, поток под большим давлением срывал эти заглушки. Где-то в 19 веке источник был заделан в металлическую трубу с изящной мраморной стенкой с надписью: «Гремучiй колодезь». Стенка и надпись сохранились до сих пор, а сам источник самотёком питает водопроводную сеть станицы. Существует легенда о происхождении Гремучего колодезя. Святые Кирилл и Мефодий, создатели славянской азбуки, странствуя по Руси, забрели и в наши края. Страдая от жажды в безводной степи, Кирилл, сотворив молитву, стукнул посохом у подножья кургана, и оттуда вырвался поток пресной воды, да вот и течёт с тех пор, не ослабевая ни зимой, ни летом.
Издавна существовало представление, что где-то из озера исходит ещё одна река – Восточный Маныч, который течёт в сторону Каспия, но вопрос об истоках этой реки и её устья долгое время оставался спорным. Мнение о том, что Маныч один, вытекает из Каспийского моря и течёт к Дону, бытовало много веков. Его разделяли древнегреческий «отец истории» Геродот (V век до н. э.), Бюффон (1707 – 1788), Гумбольдт (1767 – 1835) и другие «отцы». Первым серьёзным исследователем Маныча стал «профессор истории натуральной с жалованием 700 рублей в год» Пётр Симон Паллас, немец по происхождению, приглашённый Екатериной Второй в Россию. Хотя экспедиция (1788 г.) была хорошо укомплектована разносторонними по интересам участниками, дело не обошлось без досадных просчётов. «Поверив на слово одному из своих помощников, студенту Соколову, Палллас объявил, что Маныч начинается на возвышенности, находящейся в 80 – 100 километрах от Каспийского моря, а уже потом разделяется на два рукава – Западный и Восточный. Эти сведения были отражены на всех географических картах того времени, и без малого сотню лет никто не пытался их исправить» (В. Моложавенко).
Загадку Маныча решил знаменитый русский географ Карл Максимович Бэр (Карл Эрнст, родился в Эстландии). К. М. Бэр исходил и изъездил всю Прикаспийскую пустыню. Он внёс ясность в гидрографию Маныча и доказал, что существуют две самостоятельные реки – Западный Маныч и Восточный Маныч, и текут они с водораздела в противоположные стороны. В своём дневнике Бэр записал: «Берега Маныча окрест сплошь пустынны и не имеют пресной воды. Старые колодцы давно высохли и засыпаны песком. Мною не было обнаружено ни единого ручья, каковой впадал бы в мёртвоё болото, именуемое Восточным Манычем. Сие обстоятельство отнюдь не способствует плаванию... Вода же обладает чрезвычайной солёностью и плотностью, почему удары волн при жестоких восточных ветрах, дующих с завидным упорством, зело сокрушительнее, чем на море». Существование старых высохших колодцев указывает на то, что такая мрачная картина существовала не всегда. Возможно, что во времена Геродота уровень Каспия был достаточно высок, чтобы залить водораздел и образовать сквозной водный путь от Каспийского моря до Дона и далее в Европу. Когда уровень Каспия понизился, или произошла подвижка земной коры, эта связь прервалась. Восточный Маныч превратился в цепочку болотистых озёр, до Каспия не доходит и теряется в песках, в Состинских озёрах. Непосредственным истоком Восточного Маныча является река Калаус, берущая начало на склонах Ставропольской возвышенности. Доходя до Манычской котловины, река резко сворачивает на восток. У Калауса наблюдается редкое явление, называемое бифуркацией - разделение реки на два рукава, направленные в разные водные системы. В многоводные годы или после ливней Калаус сбрасывает воду в двух направлениях: в основном на восток (70% стока) в Восточный Маныч, а также и на запад (30% стока) в озеро Маныч-Гудило и далее в Западный Маныч.
В существовании связи между Азовским и Каспийским морями был уверен Геродот. Другой историк Страбон, живший в I веке до н. э., писал, что поиском пролива, соединяющего Азовское и Каспийское моря, по указанию Александра Македонского должен был заняться некий Гераклит. Но смерть великого Искандера Двурогого оборвала изыскания греков. Тем не менее, идея использования Кумо-Манычской впадины для создания судоходного пути между Каспием и Чёрным морем в последние лет 200 особенно привлекала внимание исследователей. Но реальные проекты появились только в тридцатые годы прошлого века, когда в Советском Союзе решили реализовать планы Александра Македонского. Предполагалось сооружение каскада из 5 плотин для переброса воды из Терека в Восточный Маныч по Терско-Кумскому каналу, а также из Кубани в Западный Маныч по Невинномысскому каналу. Первые работы начались в 1932 – 1936 годах на Западном Маныче сооружением плотин, образовавших каскад из трёх водохранилищ: Усть-Манычского, Весёловского и Пролетарского. Вода в них была опреснена Кубанью, а по водохранилищам от станицы Пролетарской до Дона стали ходить буксиры, баржи, катера. Работы же по строительству каскада на Восточном Маныче были прерваны войной. Когда в 1942 году немецкие войска подошли к Дону, плотины были взорваны. Маныч вернулся к своему первоначальному виду. После войны плотины каскада Западного Маныча были восстановлены в 1946 году. Снова возникло судоходство.
Спустя 10 лет после окончания войны началась реконструкция гидрографической сети Восточного Маныча. В 1958 году был проложен Терско-Кумский оросительный канал, передающий воду из Терека в Куму со скоростью 200 м3/сек. Канал начинается у сёл Левокумское и Новокумское и впадает на реке Кума в небольшое водохранилище между городами Будённовск и Нефтекумск. Из водохранилища начинается вторая очередь Терско-Кумского канала – Кумо-Манычский оросительный канал, пущенный в 1965 году. Он несёт воду Терека, смешанную с кумской, ещё на 100 километров к северу, вплоть до Восточного Маныча.
В 1965 – 1975 годах произошла очередная перестройка гидрографической сети Кумо-Манычской впадины: были построены каналы Кубань-Калаус и плотина в устье реки Калаус, перекрывшая сток реки Калаус в реку Восточный Маныч. В целях поддержания уровня восточного отсека Пролетарского водохранилища Калаус был перенаправлен в бассейн Западного Маныча. В 1969 году на Восточном Маныче соорудили плотину Чограйского водохранилища. Воды водохранилища низкого качества. Используют в основном для орошения, непитьевого водоснабжения, рыбоводства. Из Чограйского водохранилища на север по границе низменности Чёрные земли проложен оросительный Чёрноземельский канал. Прикаспийская низменность Чёрные земли так названа, потому что там редко выпадает снег. Раньше, от хазар и до развала Советского Союза, Чёрные земли использовали как отгонные пастбища. В настоящее время в результате проведенных гидрографических работ в долине Восточного Маныча появились плантации, хорошо видимые на карте космической съёмки. На Чёрных землях в 1990 году организован заповедник для охраны степных антилоп – сайгаков, степных страусов - дроф, журавлей-красавок, серых гусей, лебедей, пеликанов и др. Несмотря на развал Советского Союза, отбросившего экономику России и других республик на десятки лет назад, старая идея создания сквозного морского пути Каспий – Чёрное море не умерла. В 2007 году правительство Казахстана предложило России построить канал для прохода морских судов из Чёрного моря в Каспийское по дну Кумо-Манычской впадины. Академия Наук Казахстана начала проводить изыскания по возможным вариантам его прохождения.
Сорок второй
Родился я в 38 году прошлого века десятым ребенком в семье на хуторе, затерявшемся в степи между Доном и Каспием. Хуторок наш был небольшим, две улицы, дворов сорок. Стоял он на старинном тракте Ростов - станица Семикаракорская в двадцати пяти километрах от станицы Пролетарской (Великокняжеской), в семи километрах от калмыцкого хутора Мокрая Ельмута и в пяти - от станицы Будённовской (Платовской). А от тракта до Маныча было около семи километров в сторону юга, т. е. хутор стоял в Европе.
Грянуло лето сорок второго года. Оставляя заслоны, наши войска отступали на Кавказ и в сторону Астрахани. По тракту под палящими лучами южного солнца непрерывным потоком шли покрытые серой пылью колонны красноармейцев, и не было у них времени останавливаться у редких колодцев в степи. Хуторские женщины, таская воду из единственного колодца с пресной водой, бежали с ведрами вдоль колонн, поили «сыночков». Но вот иссяк поток солдат. Остался заслон, который должен был задержать немцев. Пришли красноармейцы, поставили пушки на кургане и в балочке около нашего огорода. А на огороде, уходя на фронт, отец вырыл нам окоп и перекрыл его брёвнышками. Вот в этом окопе и началась моя сознательная жизнь, а что было до этого – стерто из памяти, как будто я родился в этом окопе.
Справа и слева от меня – старшие сестры. Кроме нас у входа окопа сидит «юлдаш» – житель Средней Азии. В переводе с тюркского «юлдаш» - «товарищ». Конечно, это слово чаще всего проскальзывало в непонятной горячечной речи азиатов, вот и прозвали их наши мамы и бабушки «юлдашами». Были они вроде из стройбата. Перед боем все «юлдаши» ушли, а один остался, все приставал к маме, чтобы сварила ему курицу. Мама ему говорила:
– Уходи скорей! Вон уже и «рама» летает. Немец скоро придет.
Даже бабушки знали, что если летает «рама», немецкий двухфюзеляжный самолет-разведчик, значит скоро бой. Бог знает, о чем думал «юлдаш» и чего хотел, но он не ушел. Сестры и я уже сидели в окопе, когда он залез к нам. Мама еще бегала по двору, пытаясь загнать в хлев кабанчика, которого в тот же вечер после боя закололи и съели немецкие танкисты.
Из-за холма с севера от станицы Буденовской выкатилась армада черных танков. Начался бой. Мама не успела добежать до нашего окопа и спряталась в погребе во дворе. Помню, стоит сплошной лязг и грохот; стенки окопа дрожат и осыпаются; сестры вздрагивают и всхлипывают. А мне по малолетству не страшно и даже интересно, почему это стенка окопа ходуном ходит. В конце боя «юлдаш» снял с головы Маши белую косынку, вылез на край бруствера окопа и стал ею размахивать. Кто-то в него бросил гранату. Конечно, обо всем этом я узнал значительно позже. А в тот момент мне помнится только страшный грохот, перекрывший тот непрерывный гул, от которого дрожала и осыпалась земля. Мимо меня вглубь окопа пролетел ботинок с ногой, и я потерял сознание. Очнулся на бруствере окопа. Сестры вытащили меня. Над хутором – сплошное море огня, горят камышовые крыши хат. На углу сарая тесной кучкой стоят наши пленные артиллеристы. Немцы стреляют в них, и солдаты, сложившись пополам, падают в свежевырытую яму. Рядом со мной лежит «юлдаш» с оторванной ногой. От запаха крови и сгоревшего тола меня выворачивает наизнанку. А кругом танки, черные танки, за которыми в поле тянутся черные следы. К раненому подошел немец, вытянул вперед руку с пистолетом. Приподнятая голова раненого упала на землю. Немец застрелил его. Всё это было на моих глазах, и всё это помню до сих пор. Вот только звуков не помню. Действия происходили беззвучно, как в немом кино. Наверное, я был сильно контужен.
Уцелевшие солдаты бежали к горящим хатам. Женщины переодевали их в гражданскую одежду, красноармейскую бросали в огонь, а немцам говорили, что это их сыновья или мужья, и что они не воевали. Солдаты помогали тушить пожары, а ночью уходили через линию фронта догонять свои части. Бог знает, сколько их дошло, сколько уцелело. После войны ещё долго в степи белели безымянные черепа с травой, проросшей сквозь пустые глазницы. В тот же день немцы вырубили все деревья для маскировки танков. Так погиб наш яблоневый сад. Во время боя старшая сестра Анастасия не сидела с нами в окопе. Когда немецкие войска подошли близко к нашему краю, её вместе с другими сельскими интеллигентами и отарами овец отправили в эвакуацию на «чёрные земли» под Каспий. Но их в пути перехватили немецкие танки. Началась «селекция» людей. Всех выстраивали в две шеренги – правую и левую. Кто попадал в левую – расстрел на месте. Правую – отпускали. Для мужчин селекция проходила просто, по команде: «Снять штаны!» «Обрезанных» ставили в левую шеренгу. Женщин сортировать было труднее. Определяли принадлежность к евреям по цвету и форме лица. Анастасию поставили в левую шеренгу, но ей удалось доказать что она не еврейка, а загоревшая казачка, и её перевели в правую шеренгу.
Наступила зима 43 года. Немцы стали уходить с Кавказа. Наши вошли в хутор без боя. Ложились спать при немцах, а проснулись – нет их! Зима была суровая и снежная. У нас стоял штаб. День и ночь сидели за столами пожилые дяденьки в гимнастерках, пищала рация, иногда нам давали послушать музыку. В одну из зимних ночей я проснулся от воплей и стрельбы. Пожилые офицеры прыгали как сумасшедшие, стреляли в распахнутые окна и кричали, потрясая пистолетами:
– Сталинград! Сталинград! Сталинград!
То был конец армии фельдмаршала Паулюса. Потом были фронтовые госпитали, тысячи больных и раненых, голод, холод и смерть. Чаще всего умирали дети. Помнится хуторское кладбище. Осень, дождь, мокро, стыло. Унылая процессия, маленький гробик. Тогда хоронили по-старинному: с воплями и причитаниями. Дядько Федор, единственный мужчина на хуторе, урезонивал рыдающую мать ребёнка:
– А чего ты, Марья! Да не убивайся так. Да наделаешь ещё детишек.
– С кем делать-то? – взвывала Марья – с тобой что ли, чёрт одноногий! Вчерась на Ваню похоронка пришла, о..о!
Дядько Федор на протезе прыгал, как воробей, яростно хлопал молотком, заколачивая гробик, плакал и матерился. А на на западе, где был Маныч, всю ночь полыхала степь, и сутками не стихал гром. Каждый вечер в нашу хату битком набивались солдаты. Они были везде: на полу, на кроватях, под кроватями, на печи и даже в печи. Она у нас была большой и занимала четверть комнаты. Я сидел, скорчившись в углу, и думал: когда же кончится эта длинная ночь. Под утро откуда-то со двора вскакивал в хату человек, кричал громко и властно:
– Встать! Выходи строиться!
Солдаты поднимались, брали сложенные в углу винтовки, пулемёты, строились и уходили на запад, туда, где полыхало и гремело. А вечером приходили другие. Снова бесконечная ночь и снова под утро беспощадное:
– Встать! Выходи строиться!
И снова солдаты уходили в предрассветную мглу. А назад никто не шел. Потом стихло на западе, погасло зарево и умолк грохот. Бабушки крестились и говорили:
– Слате восподи! Не прошёл герман, не прошёл.
Цена сражений была велика: наши войска пытались выйти к Ростову и запереть кавказскую группировку немецких армий. Вот что пишет об ожесточённости боёв на Маныче по фронту Пролетарская – Будённовская историк А. В. Исаев в книге «Когда внезапности уже не было. История ВОВ, которую мы не знали», М., Эксмо, Яуза, 2006. «Понимая важность удержания советских войск на дальних подступах к Ростову, немецкое командование перебросило на это направление 503-й батальон тяжёлых танков «тигр» (16 танков «тигр» и 23 Pz.III с 75- мм короткоствольным орудием) и 2-ю роту 502-го батальона тяжёлых танков (9 «тигров» и 10 Pz.III)...Моторизованная дивизия СС «Викинг» обороняла окраину Пролетарской. 23-я танковая дивизия обороняла южный берег реки Маныч северо-западнее Пролетарской, 17-я танковая дивизия переправлялась через временный мост у Будённовской и сосредоточивалась на правом берегу реки».
Что было потом? После 1944 года сестру отправили работать учителем в немецкой колонии где-то под Сталинградом. Немцы издавна жили в нашем краю, наверное, со времён Екатерины II. Спасая меня от голода, она забрала меня к себе. Там я дружил со своими сверстниками, немецкими мальчиками. Не помню, на каком языке мы общались, на русском или немецком, но мы прекрасно понимали друг друга. Старшим у нас был Вальтер. Он обычно устраивал нам всяческие забавы. Однажды в степи мы собрали охапку снаряжённых винтовочных патронов. Вальтер честно выдал каждому одинаковую порцию патронов, развёл костёр и предложил такую игру. Каждый, желающий, высыпает свою порцию в костёр. Вальтер накрывает костёр большой металлической тарелкой. Очередной участник игры становился на крышку и начинал плясать, а остальные мальчики пели немецкую песню. Патроны взрывались. Выигрывал тот, кто дольше протанцует на тарелке. Конечно, после всего пережитого я был лидером. Оценив моё ухарство, Вальтер пригласил меня к себе домой. О, Боже! Что я там увидел! За столом, за русским самоваром сидели Grossvater, Grossmutter с домочадцами. Они пили чай с белым хлебом, маслом и мёдом!! Дедушка сказал по-немецки, но я всё понял: «Вальтер, ты пригласил своего друга, так угости его». Я хотел отказаться, но после травяных лепёшек не было сил. Я попил чаю, потом ушёл страшно недовольный собой, и внутренне поклялся никогда не ходить к немцам в гости. Я был нищий, голодный, но гордый. А к немцам у меня было отношение, как бедного к богатым. Если бы вместо немцев сидели богатые русские, то отношение к ним было бы таким же. Так что национальность здесь не причём.
Вскоре немцев отправили в более холодные края: на Урал или в Сибирь. А для меня продолжилось голодное детство, работа на каникулах пастухом, а после 14 лет прицепщиком на тракторе и штурвальным на комбайне. В 17 лет я покинул отчий дом, сел на катер и уплыл в Ростов-на Дону, а потом уехал в Таганрог, в несостоявшуюся столицу Российской империи. Выдержав жесткий конкурс, поступил в Таганрогский радиотехнический институт. Перед защитой дипломной работы в институте появился «дядя» из Москвы, и я согласился поехать «туда – не знаю куда», чтобы заниматься «тем, не знаю чем», т. е. в город Челябинск-50, на предприятие почтовый ящик 150, или, как тогда говорили, «в хозяйство Васильева». По отношению к немцам к этому времени у меня выработалось чёткое отношении: немцы, может они и не враги, но они столько горя принесли России, мне и моей семье! Но неожиданно судьба снова свела меня с немцем. Так как я приехал на Урал из теплого края без шубы, теплой шапки и лишних денег, то бывалые сотрудники посоветовали написать заявление о выдаче ссуды. На моей бумаге появилась масса подписей, важнейшей из которых была резолюция директора Д. Е. Васильева: «Главбуху. Выделить 1500 рублей».
Несмотря на появление денег и шубы, я довольно часто болел ангиной, и мне посоветовали пойти на операцию – удаление миндалин в горле. Так как в то время в нашем городе таких операций не делали, меня направили в областную больницу Челябинска. Моя палата была забита больными до упора, причём все мы были иногородними из мелких городов области. Очень много было больных из города Челябинск-40 – из «сороковки». Напротив моей койки лежал белобрысый парень по имени Артур. Его готовили к операции: вскрытие гайморовой пазухи. Артур был весёлым, общительным парнем. Я считал его уроженцем Прибалтики.
Моя операция прошла неудачно. Была обнажена крупная артерия, и через некоторое время после операции она лопнула. Хлынула кровь, заливая меня и прибежавшую женщину, которая делала мне операцию. Меня снова увезли в операционную. Вначале не могли остановить кровь. От боли и потери крови я стал терять сознание. Последнее, что помню - взволнованный крик профессора: «Сердечное! Кислород!» В общем, вытащили меня с того света, отвезли в реанимацию, где я пролежал 10 дней.
При возвращении в свою палату, меня встретили почти те же сослуживцы. Я не удивился. Ведь у большинства были более серьёзные операции. Вот только Артура должны были выписать. Но нет, он тоже остался - после операции у него не спадала температура. Врачи долго не могли понять, потом решили снова вскрыть пазуху. Оказалось, что когда первый раз зашивали рану, забыли там тампон.
Однажды вечером у меня с Артуром завязалась острая дискуссия. Артур полагал, что немцев, издавна живших на Дону или в Поволжье, несправедливо было выселять на Урал или в Сибирь. Я же считал, что там их и место. Исчерпав все доводы, я крикнул:
- Их не только надо было выселять, но и вешать!
Артур вскочил и заорал:
- Всех?!
Я тоже вскочил и крикнул:
- Да!! Всех!!
И вдруг Артур, помолчав несколько секунд, тихо и спокойно сказал:
- Ну, так вешай меня, я – немец.
Я просто обалдел и потерял дар речи. Как! Артур – немец! Артур тоже молчал и смотрел на меня, как мне показалось, с какой-то грустью. В тот вечер мы больше не разговаривали. Я долго не мог уснуть, Мне казалось, что мы как-то незримо поклялись друг другу в дружбе и верности.
Прошло несколько дней. Меня и Артура выписали. Мы сели в трамвай и поехали на вокзал. По пути наш трамвай загорелся и остановился. Что-то горело внизу, наверное, электропроводка. Возникла паника, раздались крики, народ устроил свалку у дверей, пытаясь выскочить на улицу. Артур мне сказал:
- Вася, мы с тобой сейчас не бойцы, а доходяги. Давай подождём, когда народ освободит проход. В конце концов, трамвай, он же не деревянный. Пусть горит что-то внизу, всё не загорится. Открой форточку и подождём.
Так оно и оказалось. Мы подождали и спокойно вышли. Расстались на вокзале. Артур уехал в Тюмень, а я – в Челябинск -50. Но дать свой адрес я не мог. Так мы и расстались навсегда. Потом, как альпинист, я часто сталкивался с «нашими» немцами - альпинистами: Вилли Тамплонам и Гари Рунгом. Они очень хорошо относились ко мне. Я также думал: «С этими парнями я бы пошёл в связке». Потом по работе мне приходилось встречаться с многими людьми: от Иркутска до Петербурга, от Ташкента до Полярных Зорь, и нигде у меня не было никаких расовых проблем. Кстати, бывал я и в Америке на международной конференции и в Тихоокеанской северо-западной национальной лаборатории (американской «сороковке») и в Италии. Везде к «рашен» (русским) относились хорошо. А что касается городов, то Ливемор и Снежинск – города-побратимы. Нет, у нас, технарей, не было и нет проблем. Они есть у политиков и борзых журналистов. Вот так я и стал интернационалистом. Мне нравились стихи Михаила Светлова:
«Я хату покинул, Пошёл воевать, Чтоб землю в Гренаде Крестьянам отдать. Прощайте, родные! Прощайте, семья! Гренада, Гренада, Гренада моя!»
Как альпинист, мне часто доводилось проводить летние отпуска в горах Средней Азии. Я полюбил этот суровый и прекрасный край. Но беспощадный расизм и терроризм на Востоке, «белый» расизм на Западе девяностых годов прошлого века и начало двадцать первого поколебали мой интернационализм. Мне стало казаться, что мир сходит с ума. Что прав немецкий философ и историк Освальд Шпенглер, утверждавший в своём труде «Закат Европы» (1918 г.) закат определённой культуры, в данном случае западноевропейской, перерождение её в цивилизацию. «Переход к цивилизации приводит к господству техницизма, при котором на смену творчеству и развитию приходят бесплодие и окостенение» Если учесть наступающие признаки глобализации, то, выходит, что нас по Шпенглеру, уже ожидает не закат Европы, а закат мира, или господство крайней формы национализма по типу немецкого фашизма? А как же тогда с идеями Парижской коммуны: «Братство, равенство, свобода»? Или они есть то же самое, что Царствие небесное?
Закончилась война, но её эхо ещё долго звучало в степи. На оставшихся минах и снарядах подрывались люди и животные, умирали с голоду старики и дети. Прошло много лет с той поры. Многое ушло из памяти, многое кажется сном. Но бывают дни, когда беспричинная тоска сжимает сердце, и в голову лезут воспоминания. Тогда снова дрожит земля, и снова падают в яму расстрелянные артиллеристы, и пламя пожара снова обжигает мою душу.
На хуторе близ Маныча
В наше время историю делят на две категории: «до Рождества Христова» и «после Рождества Христова». Границу на векторе времени я выбрал не год моего рождения или Христа, а точку «до войны», точнее, до 42 года, так как только с той поры начинается моя память; и «после войны». Об историях «до войны», великих и малых, я узнавал из рассказов «отцов и дедов», а про хазар, скифов и прочих – из книг Льва Гумилёва «Древняя Русь и Великая степь», «Тысячелетие вокруг Каспия». Хуторок наш был небольшим, две улицы, дворов сорок. Стоял он на старинном тракте Ростов - станица Семикаракорская в двадцати пяти километрах от станицы Пролетарской (Великокняжеской), в семи километрах от калмыцкого хутора Мокрая Ельмута и в пяти - от станицы Будённовской (Платовской). А от тракта до Маныча было около семи километров на юг, т. е. хутор стоял в Европе. Когда война закончилась, домой вернулись немногие уцелевшие солдаты. Зимними вечерами собирались они в нашей хате. Пропустив «по чарочке, по нашей фронтовой», служивые вспоминали войну и старину. Кое-что из их рассказов я запомнил.
Эта история приключилась, кажись, после Гражданской войны, в году двадцать девятом. Жили наши хуторяне тихо, мирно и в Гражданской не воевали, так как своей земли было вдоволь, и на неё никто не зарился. Однажды в хутор на бричке явился человек в чёрной кожанке с маузером на боку. Собрал сход и объявил: «Сдать оружие!» На что хуторяне взмолились: «Да, Господи! Да якое ж у нас оружие! Нету, вот те хрест, нету». Человек в кожанке оказался покладистым, спорить не стал: «Ну, нет - так нет. На «нет» и суда нет. Только завтра придёт ЧОН. У кого найдут оружие, тут же на базу и шлёпнут». (ЧОН – части особого назначения, попросту – каратели). Сказал да с тем и укатил. А на утро в балочке чоновцы нашли два станковых пулемёта, да гору винтовок, наганов и шашек. «Чьё это?!» «Так кто ж его знает, чьё оно! Бродят тут в степи всякие шайки, может кто-то из них и бросил. А мы не знаем, то не наше». Пытались было всё же дознаться, чьё оно, да так ни с чем и уехали: «Не знаем, и всё тут!»
А с колхозами такая случилась загогулина: пришла разнарядка организовать в хуторе колхоз, выбрать председателя и придумать колхозу название. Ну, выбрали, придумали название: колхоз «Звезда», а радости что-то нет. Хотя, если разобраться, трудились хуторяне, как в колхозе, артельно: землю, покосы делили сообща; в складчину купили молотилку и конные сенокосилки, таскали их потом из двора во двор. Помощи со стороны не ждали и не просили, зато и налогов не платили, а продотряды в нашу глухомань и малолюдство не забирались. То есть, была свобода, а теперь?
Николай Иванович Бухарин, член Политбюро ЦК ВКПб, редактор газет «Правда», «Известия», лидер «левых» коммунистов и прочее, и прочее (расстрелян в 1938 году как враг народа), выдвинул лозунг: «Мы загоним человечество в светлое будущее». Хуторяне – микрочастицы человечества – имели за плечами три класса церковно-приходской школы, газет не читали, лозунга Бухарина не знали, идти в «светлое будущее» не хотели, но нутром чувствовали: «Загонят!» Да и как не чувствовать! В гражданскую войну занимают, например, белые станицу Платовскую – расстреливают в балке Куцей 350 человек. Приходят красные – расстреливают там же каждого десятого станичника по приказу Якова Свердлова о расказачивании. Сколько всего расстреляли – скромно умалчивают. После войны мы, малолетки, бегали в станичную среднюю школу в кромешной утренней мгле мимо этих расстрельных ям. Вдобавок в степи гуляли голодные волчьи стаи. Так что родители по очереди провожали нас до балки, пока мы не подросли и не обзавелись оружием: кто – самодельными поджигами, а наиболее шустрые – немецкими или нашими наганами, которые ещё валялись в степи.
Короче говоря, деваться хуторянам было некуда, хочешь - не хочешь, а идти в колхоз придется. Вот как теперь с этим капремонтом. По такому горестному случаю организовали общую выпивку и сидели на ней, как на похоронах, пока сосед, Иван Квашня, не выступил с утешительной речью: «Не журись, ребята! Жизнь наша, мать её... так! Её не переделаешь. Давайте выпьем да закусим! А там... пропьём, проедим и колхоз продадим!». А за столом сидел чужой человек – учитель хуторской трехклассной школы. Он-то и настрочил донос о злокозненном желании продать ещё несуществующий колхоз. А в качестве свидетелей назвал моего отца и Фрола Романовича, так как сидели они рядом с «контрой».
Фрол Романович был хуторской легендой. В царское время жил в Москве, родом из поповской семьи, но связался с эсерами, не то с левыми, не то с правыми. Участвовал в теракте, кого-то убил, загремел в Сибирь на каторгу. Бежал и до революции жил за границей. В революцию вернулся в Россию. После Гражданской войны за грехи его тяжкие сослали в глухомань, в наш хутор. А может сам убежал от Советской власти.
Привёз Фрол Романович с собой толстые книги на закордонном языке, украшенные прекрасными цветными рисунками бабочек, жучков и червячков, да неистребимое желание при ходьбе высоко поднимать ноги, как будто на них до сих пор каторжные кандалы висят. За эту привычку получил хуторское прозвище: «цапля». Второе прозвище, прилипшее не только к нему, но и ко всей семье, было слово: «вириятики». Даже ходила присказка: «вириятики раззявили ротики». А всё от того, что Фрол Романович употреблял непостижимое для хуторян слово: «вероятно». Имел бороду, делающую его похожим на бородатого дядю из книжки. Когда мне растолковали, что дядя не Фрол Романович, а Лев Толстой, я вначале не поверил.
Пока служивые везли «контру» и свидетелей в одном воронке, они успели договориться. Чтобы Ивана не подвести под расстрельную статью, всем твердить одно: «Таких слов – и колхоз продадим – не было. А было сказано: давайте ребята выпьем, закусим, да и за работу, товарищи. И всем стоять насмерть. Иначе Ивану – хана!». Развели их по разным камерам, на допросы тоже выводили поодиночке. Каждый раз, когда вводили свидетеля, следователь открывал ящик стола, доставал наган, клал на стол и приказывал:
- Ну, контра, говори, шо говорила та контра!
Свидетель каждый раз отвечал, как договорились. Следователь хватал наган и кричал:
- Становись, гад, к стенке! Счас за враньё твоё расстреливать буду! - и начинал стрелять по контуру фигуры. Свидетель стоял смирно, стараясь не покачнуться, чтоб не схватить шальную пулю, и молчал. И такие допросы с посулами и угрозами, с вывозом за станицу в степь с имитацией расстрела длились два месяца. Обвиняемый и свидетели стояли на своём. Не выбив показаний, их отпустили, а учителя, от греха подальше, перевели в другой хутор. И правильно сделали, потому что учитель увлекался охотой: постреливал уток на Маныче и зайцев в поле. А на охоте, как известно, бывают иногда и несчастные случаи.
Прошли годы. Вспоминаются две заурядные истории. Разные по сюжету, но в них была общая идея, отражаемая двумя фразами: «Чьё это?» и «Не знаем, и всё тут!» Первая история случилась в голодное время сразу после войны. В те годы на заводах и фабриках рабочие получали хоть и нищенский, но всё же паёк. А в деревнях селяне от государства ничего не имели. Наоборот, за кормилицу-корову надо было сдать государству 700 литров молока в год. Вы скажете: «Но ведь селяне работают в поле, а там всё растёт и колосится». Ну да, колосится! Но за собранные после комбайна колоски щедро давали 25 лет. Вот и получается, что основной кормилицей в деревне была бурёнка. Недаром, когда она отходила в лучший мир, плач стоял, как по члену семьи. Но с коровой возникает проблема: чем её кормить зимой? Не гонять же её на Прикаспийские Чёрные земли вместе с овцами! А с сеном в нашей степи была напряжёнка. Правда, рядом с хуторскими полями существовал конзавод, где выводили для армии коней донской породы, и где на полях стояли копны сена. Можно было взять? Можно. Взяли – поймали конные объездчики. Далее - скорый суд. Вдов с кучей детей отпустили, а молодой парень загремел на 8 лет и отбарабанил на лесоповале в далёкой Сибири, а может быть у нас на Урале, от звонка, до звонка.
Так что пришлось мне, малолетке, единственному в семье мужчине со здоровыми руками и ногами научиться махать косой – литовкой. Косить траву на колхозных полях даже в ямах и буераках не разрешали. Поэтому приходилось трудиться ночью, когда начальство спит. Свалить траву – это полдела. Надо ещё высушить сено в валках, а пока оно сохло, явился объездчик с вопросом: «Чья эта потрава, кто косил?» И что ж вы думаете? Никто не знает, хоть умри! «Не знаем, и всё тут!» Хотя каждая дворняжка знала, что в этой балочке косил Вася - Тишкин, а вон в той колдобине - Коля – Гришкин; и так про всех хлопчиков хутора. Да и объездчик догадывался, но ему нужны были свидетели, а их не было.
Вторая история произошла почти полвека спустя, когда нам по полгода не платили зарплату, а хлеб в магазине выдавали по записям под будущие деньги. И вот у начальника отделения экспериментальной ядерной физики идёт оперативка. Шеф с возмущением сообщает о прискорбном случае. При выезде служебного автобуса с территории двадцатой площадки, когда все пошли через проходную, солдат обнаружил на сидении сумку с алюминиевым ломом. По тревоге явился караул с офицером. Лейтенант обратился к сотрудникам со стандартным вопросом: «Чья эта сумка?» и получил стандартный ответ: «Не знаем, и всё тут!» Такой ответ особенно огорчил шефа:
- Ну, как же так! Ведь кто-то сидел рядом! Как он мог не знать?! – взывал шеф к нашей логике и совести. Мы сидели, молча, с непробиваемыми выражениями на лицах, демонстрируя, что всё это нам «по барабану» и неинтересно. А когда шеф перешёл к более высокой октаве, Анатолий Запысов, не выдержав, буркнул:
- Мы – не Европа! Мы своих не закладываем! - Все дружно рассмеялись. Да, напрасно наши «демократы» призывают молиться на Европу, как на икону Божьей Матери. Мы – разные, у нас другая история, территория, и другой менталитет. В Европе на мигающий зелёный свет водитель давит на тормоз, а у нас – на газ. В Германии любой бюргер, заметив нарушение правил дорожного движения, считает своей священной обязанностью доложить полиции, а у нас водители, проехав выставленный пост ГАИ, мигают фарами встречным машинам. Бюргерам веками вдалбливали в сознание: «Ordnung ist Ordnung» - порядок есть порядок, французам - «Закон плох, но это закон!» А у нас Максим Горький в повести «Детство», описал такую сцену порки розгами провинившегося мальчика. «...Саша визжал страшно тонко, противно:
- Не буду – у... Ведь я же сказал про скатерть...
Спокойно, точно Псалтырь читая, дед говорил:
- Донос – не оправданье! Доносчику первый кнут. Вот тебе за скатерть...»
Так что, увы, или к счастью, мы не Европа.
В ПЕСКАХ ПРИКАСПИЯ
Как вы думаете, сколько времени человек может прожить без воды? Ответ на этот сакраментальный вопрос зависит от некоторых условий: идёт ли человек зимой по тундре или летом по горячему песку пустыни. Мне доводилось бывать в тундре и зимой и летом, но там я не задавался этим вопросом – он в тундре не актуален. А вот в Прикаспии под испепеляющими лучами солнца довелось однажды получить жёсткий ответ. Случилось это в детстве, когда я устроил «бунт на корабле», то есть в колхозе, и отказался в нём работать, и вот почему. Обычно трудовая карьера мальчиков выглядела так: вначале весной на каникулах поручали пасти сакманы (детские садики для ягнят с их мамами), потом летом доверяли гонять на пастбище отары овец, потом отвозить зерно от комбайна. И только, став «взрослым», можно было устроиться на «клёвую» работу – прицепщиком на тракторе или копнильщиком на комбайне. Эти работы были тяжёлые, зато платили сдельно - от выработки и по самым высоким расценкам. К тому же по приказу Сталина механизаторам от МТС каждый месяц платили наличными. Но эта райская жизнь наступала потом, когда тебе стукнет 14 лет. А вот работа пастуха, возчика считалась повременной, и платили за неё взрослым по два трудодня в день, а нам, шкетам, и того меньше. На трудодень в декабре выходило копеек по 50, и то - слава Богу!
У меня отец, инвалид Отечественной войны, сапёром прошёл путь от станицы Семикаракорской на Дону до Будапешта на Дунае. Первый раз был ранен на Днепровской переправе. Второй раз – под Балатоном, да так основательно, что вышел из госпиталя в 45, когда война с немцами уже закончилась. На прежнюю работу колхозным счетоводом его не взяли, ибо место было занято тем, кто почему-то не воевал. Так что, пристроился папаня учётчиком. Выделили ему коня, чтобы мог мотаться по полям. Но работа эта считалась повременной – два трудодня в день. Мама – на току, веялку крутила вместо мотора, жилы выворачивала. Тоже два трудодня. В семье – четыре девушки, сестры мои. А старший брат, лётчик, лейтенант, сгинул, неведомо, где и когда. До 42 года доходили его письма, а как пришли немцы, так с той поры ни строчки. Много лет спустя, когда появился интернет, я сделал запрос в Объединенную базу данных Министерства Обороны. Получил три ответа: рядовой, погиб в 1941 году; лейтенант, командир стрелкового взвода, погиб в 1942 году; лейтенант, погиб в 1943 году. Точность сведений потрясающая! А главное, как можно человека убить три раза?! К тому же, будучи в 41 году лейтенантом, брат осваивал в лётном училище новые самолёты и регулярно слал родителям письма.
Вот и стал я думать, что делать до 14 лет, и пришёл к выводу: надо уходить «на вольные хлеба», ловить сусликов и сдавать их шкурки. Стоили шкурки по пятьдесят копеек штука, и выдавали их не в конце года, а сразу. Кроме того, «зверолов» получал некую «индульгенцию», по которой на эти деньги в местном сельпо можно было купить («отоварить») остродефицитные вещи: сахар, туфли, ботинки или отрез на юбку. Из практики весенней охоты за грызунами я полагал, что за два месяца летних каникул улов может составить 500 – 600 шкурок, т. е. 250 – 300 рублей – сумасшедшая цифра! Да ещё «индульгенция!» Работая в колхозе, я бы заработал 120 трудодней, т. е. получил бы в декабре 60 рублей (или меньше) и без всякой «индульгенции». Такая арифметика вдохновила меня, и я обнародовал родителям своё решение, которое они встретили без всякого восторга. Дело в том, что благая мысль «закосить» от колхоза пришла в голову не мне одному, и правление объявило борьбу с малолетними дезертирами, угрожая родителям исключением из колхоза, а дезертирам обещая запретить ловить сусликов на колхозных полях. На эти угрозы можно было наплевать и забыть, потому как после войны и без того некому было работать, а за шкурки сусликов деньги платило государство и не за их ценность, а за факт уничтожения злостных расхитителей урожая.
Однако мне не хотелось зависеть от чьей-то воли или прихоти. Поэтому решил устроить разведку охотничьих угодий на востоке в калмыцких степях. Главная трудность похода – безводье, нужно было придерживаться источников с питьевой водой. Ближайший известный мне колодец имел глубину до воды метров тридцать. Над колодцем стоял ворот с блоком, цепью и громадной деревянной бадьёй, которую вытаскивали с помощью пары волов. Поэтому я взял литровую бутылку и шпагат длиной в сорок метров, чтобы без волов вытаскивать воду. Кроме того, в бутылке можно было в пути нести запас воды. Колодец стоял километров в трёх от границы нашего колхоза. Я решил набрать воды и идти полдня на восток, потом вернуться к колодцу.
Примерно через час показались песчаные холмы. Это поработал суховей, ветер, дувший с Прикаспийской пустыни. Он горячий и сухой, как из печки. Если влажный носовой платок растянуть руками и выставить на ветер, через пару минут он станет сухим. Этот ветер у нас называют «астраханцем». Не каждый год бывают сильные ветра. Но когда «астраханец» разбушуется, то несёт массу песка, засыпая канавы дорог и лесополосы. Полдня я брёл по барханам, экономя каждую каплю воды, пока не вышел к зелёной балке с крутыми глинистыми склонами. Дальше просматривалась степь, где песок покрывал её отдельными полосами. Но идти дальше у меня не было ни сил, ни времени, и я решил отдохнуть в тени под обрывом балки, а потом повернуть назад.
Незаметно меня сморил сон. Проснулся от того, что на меня сверху посыпались комья глины. Я вскочил, поднял голову и увидел, что сверху спускается змея, по размерам раза в три – четыре больше обычных степных гадюк. Таких громадин я до сих пор не видел. В памяти мгновенно всплыли рассказы и легенды стариков о некой змее, страшно ядовитой и быстрой: «...От неё и на коне не ускачешь». Некоторые называли её желтобрюхом. Но ведь желтобрюх – это безобидный неядовитый полоз. На вопрос: «Видел ли ты сам эту змею?» рассказчики качали головой и помалкивали. Только один старый чабан, который гонял отары овец на Чёрные земли, рассказал, как она выглядит, и предупредил:
- То, что от неё на коне не ускачешь, это, конечно, сказки. Но у неё действительно стремительный бросок, и выбрасывает она не часть тела, что торчит над землёй, как у обычной змеи, а выстреливает всё тело. Так же и ползает: собирает тело в складки, а потом бросается чуть в сторону, как бы вбок. А примета такая: на голове у неё силуэт летящей птицы. Хотя она и быстрая, но ты и без коня убежишь. Но будь осторожен! Укус её смертелен, если не успеешь ножом вырезать укушенное место.
Всё это я вспомнил. Но может быть это полоз? А если нет, так надо рассмотреть её. Ведь мало кто видел эту загадочную змею! А рассмотреть змею, большую и ядовитую, можно, только убив её. И я решился, хотя мне было страшно. У меня был нож, но не было ни камня, ни палки. Между тем змея тоже озадачилась, вероятно, впервые увидев человека. Приподняв голову и непрерывно выбрасывая язычок изо рта, она висела на уступчике надо мной. Выковырнув ножом ком глины и не подумав о последствиях, я швырнул его в змею. Ком, ударив в уступ, рассыпался, уступ – тоже, змея упала к моим ногам. Я шарахнулся в сторону и изо всех сил дал дёру, вспоминая совет: «и на коне не ускачешь».
Оглянувшись, я увидел, что змея тоже удирала, только в противоположную сторону. Двигалась она странно: подтягивала к голове хвост, складываясь как бы частями тела, а потом стремительно выпрямлялась. Скорость движения была существенно больше, чем у обычных гадюк, но я её легко догнал. Это меня сразу взбодрило: если я змею легко догоняю, то также легко и убегу от неё. Теперь главное – не угодить под бросок. Надо сказать, что я имел практику обращения с гадюками: на ходу хватал ползущую змею за хвост и резко дёргал, ломая ей спинной хребет, после чего она повисала, как плеть, и была не способна развернуться и укусить меня за руку. Но размеры и необычные манеры поведения незнакомки заставляли меня быть настороже.
Между тем, змея продолжала убегать от меня. Ещё несколько секунд и она скроется в колючих зарослях кустарника, росшего на дне балки. Конечно, наша встреча на этом могла и закончиться, но я уже завёлся. Кроме того, соседство в будущем с такой персоной меня пугало. Я схватил бутылку с водой и швырнул её в змею. Она выдержала удар, но остановилась, делая угрожающие круги вокруг бутылки. И тут я увидел, что пробка вылетела, и вода тонкой струйкой стала вытекать из бутылки. После сна мне сильно хотелось пить. Мысль о том, что я останусь без воды в четырёх – пяти часах хода от колодца, придала мне смелости и энергии. Я бросил нож, пытаясь поразить змею, но промахнулся. Нож воткнулся в землю в сантиметре от головы змеи. А она замерла около ножа! Тогда я снял босоножку с ноги и швырнул в змею. Она среагировала на летящий предмет и бросилась навстречу. Её зубы застряли на какую-то секунду в подошве обувки. Я бросился вперёд, схватил нож, воткнул в тело змеи чуть ниже головы и тут же отпрянул, опасаясь её броска. Но всё было кончено: нож пришпилил змею к земле. Тело её содрогалось, бешено крутилось кольцами; кровь стекала на землю.
Минут через 15 змея затихла. Тогда я осмелился осмотреть её. Всё соответствовало рассказу старого чабана. Длиной змея была почти в мой рост, толщиной – в мою руку. На голове - крестообразный рисунок, который можно принять за силуэт летящей птицы. Во рту торчали загнутые назад два зуба, величиной с когти котёнка. Ядовитая железа была величиной с фалангу моего мизинца. Когда я воткнул нож в железу, по лезвию обильно потёк яд. Это была сильная и красивая змея с нерастраченным боекомплектом. Мне стало жаль её. Зачем я убил её? Ведь она не собиралась нападать на меня; ей хотелось уйти от столкновения. Прошло много лет, но чувства вины и сожаления остались.
Теперь я всё знаю о ней. Это была эфа. «Род змей семейства гадюк... На голове светлый крестообразный рисунок... Распространены в пустынях и полупустынях Северной Африки, Южной и Средней Азии. Яйцеживородящие. Эфы способны к стремительным броскам при защите и нападении, обладают высокотоксичным ядом. Это делает их одними из наиболее опасных змей». (Большая иллюстрированная энциклопедия АИФ, т. 31, стр. 403. - М.,: Астрель; 2010). Теперь мне стало понятно, почему у нас мало кто видел эфу: её основное место обитания – жаркие пески Прикаспия, а у нас она – случайный гость.
Подобрав пустую бутылку, и, взглянув в последний раз на змею, я тронулся в обратный путь. Солнце висело в зените. Стояла неимоверная жара. Я брёл по песку, страдая от жажды. У меня пересохло горло, язык казался деревянной колодой. В голову лезли воспоминания, ничтожные по значению и давным-давно забытые мною. Но в них было одно: «вода!» Припоминал случаи, когда мне предлагали перейти улицу и попить воды из колодца, а мне было лень, и я отказывался. И вот теперь меня мучила мысль: «Эх, дурак! Надо было пойти и попить! Пить... пить... пить!» Потом мне стало мерещиться, что иду по колено в воде. Она шумит (это, наверное, шумела в ушах загустевшая кровь). И что же я мучаюсь?! Надо наклониться и попить! Наклоняюсь, теряю равновесие, падаю лицом в горячий песок. От удара прихожу в себя, поднимаюсь и снова бреду. В голове – одна мысль: дойти... дойти... надо дойти до колодца! Особенно трудно было, когда за полкилометра с горки увидел внизу колодец, а сил уже совсем не было. И всё-таки я дошёл, дополз! У первых порций воды не чувствовал вкуса. Что-то холодное лилось по пищеводу, который мне казался сделанным из картона. Я знал, что воду надо пить с расстановкой, но не было сил остановиться. Потом немного утолив жажду, вытащил пару литров воды, облился ею и пришёл в себя. Только потом почувствовал голод: с утра во рту не было ни крошки хлеба. Но что значит голод по сравнению с жаждой воды?!
Позже, став студентом Таганрогского радиотехнического института, и вспоминая свои безводные миражи, я думал: надо же! Оказывается наш мозг всё услышанное и увиденное запоминает, хранит в каких-то ячейках памяти. Мы забываем эту информацию, несущественную в данный момент. Я уверен, что в обычных условиях никогда не смог бы вспомнить ничтожнейшие по смыслу эпизоды из моей жизни. Но в стрессовых условиях мозг вытащил их из глубин памяти! Но ведь объём слуховой и зрительной памяти колоссален! Как происходит сортировка её по значимости, где она храниться, и как извлекается из памяти? По какой программе, кто её создал, кто вложил в головы людей: Бог, Высший разум или Дарвин (естественный отбор)? Я и теперь не знаю ответов на эти, казалось бы, простые вопросы.
ОГОНЬ, БАТАРЕЯ, ОГОНЬ
Среди ночи грянули колокола громкого боя, заквакал ревун. Боевая тревога! Ещё не проснувшись, я сваливаюсь со второго этажа койки кому–то на плечи. Получив лёгкую затрещину, лихорадочно напяливаю брюки, робу, втискиваюсь в ботинки и, схватив бескозырку, бегу вместе с группой к первому орудию береговой батареи. Там уже стоит старшина и кричит «дедам» зычным командирским голосом:
– Батарея, к бою! По местам стоять! – а потом нам – А вы, салаги, в погреба! Катать боекомплект!
Топая ботинками, мы бежим к погребам. В южной ночи в росистой траве ярко горят светлячки. У них в эту пору свадьбы, вот и развесили фонари. Но нам некогда любоваться этой иллюминацией. Мы спускаемся в подземные хранилища, грузим на вагонетки тяжёлые снаряды, мешки с порохом и катим их по рельсам к орудиям, укладываем в бетонные ниши. Старшина, молча, смотрит на нашу суету и не орёт, как обычно. Он видит, что и без погонялки мы шуруем в поте лица своего. Батарея к бою готова. Снаряд и два мешка с порохом уже в каморе каждого орудия. Команды стоят по местам. Длинные, как колодезный журавль, толстые стволы орудий, поднимаясь, синхронно плывут по горизонту, как бы принюхиваясь к запахам моря.
Там, невидимый в темноте, не отвечая на кодовый запрос «свой – чужой», движется к нашей границе военный корабль. Идёт очередная война Египта с Израилем, и регулярно в 4–5 часов утра (моряки такое время называют собачьей вахтой) чей–то корабль портит наши сновидения. Поэтому нет у нас большего желания, чем пустить к крабам эту проклятую консервную банку. Тем более, что у командира есть приказ, простой как огурец: «В случае нарушения государственной границы СССР батарее открыть огонь на поражение». И мы ждём «с томленьем упованья», молясь: «Ну, ещё, ещё немного, ну, подойди ближе»! И тогда управляющий огнем вдавит кнопку. Рявкнет ревун, слепящие простыни разорвут темноту, горячая волна воздуха ударит по барабанным перепонкам, и тяжелые снаряды с гулом улетят в темень ночного неба. Принимайте подарок, гости дорогие! А через 10 секунд – новый залп, а потом ещё плеснем в рюмочку! А там, глядишь, придётся вам наше угощенье запивать морской минералкой! Но нет, покрутившись до утра вблизи нашей границы, нарушитель покоя. как обычно, уходит восвояси. Всё, отбой боевой тревоги. «Старики» уходят досыпать, а мы, проклиная этого гада, начинаем, не спеша, развозить боекомплект по погребам. Спешить некуда, до утреннего подъёма остаётся всего ничего.
Но вот наступают очередные учебные стрельбы. В такие дни вечернее небо озаряется огнями. Гремят залпы береговых батарей, резко лязгают в море башенные «сотки» эсминцев. Перед стрельбами нас вызвал командир батареи и сказал:
– Вот что ребята, вечером эсминец потащит щит, по которому мы должны дать три залпа. Если будет «накрытие» и «поражение», я прикажу заколоть кабанчика. Макароны по–флотски со свежей свининкой – это, ребята, пальчики оближете. Только у нас вот какая незадача: вышла из строя радиостанция связи с эсминцем. Оно вроде бы и не первый раз стреляем, да без связи как-то непривычно. Надо её отремонтировать. Наши специалисты не смогли. Попробуйте вы, будущие радиоинженеры, а может быть и командиры БЧ – 5. Времени у вас три часа.
Мы с азартом принялись за дело, нисколько не сомневаясь в успехе. Ведь, кроме теории, каждый студент радиофака считал своей священной обязанностью что–то спаять, начиная от примитивных приёмников и до устройств, которые промышленность будет выпускать много лет спустя, например телевизоры с сенсорным переключением каналов. И действительно, часа через полтора мы доложили командиру о выполнении задания.
Наступила ночь, гремят выстрелы, сполохи огня вспыхивают над морем. Скоро и наш черёд. Мы сидим на смотровой площадке сорокаметровой башни из железобетона. На самом верху крутится антенна радиолокационной станции обнаружения и целеуказания, ниже её расположен оптический дальномер. Когда работает радиолокатор, дальномер для боевой работы не нужен. В свободное время он используется для более важной цели: выискивать на побережье купающихся девушек. Часто, соблазнённые видимой безлюдностью берега, девушки предпочитают купаться в костюме Евы. Тогда на дальномере раздаётся свист и крик: «полундра», и свободные от вахты матросы грохочут ботинками по железным ступеням башни, сбегаясь к дальномеру с цейсовской оптикой.
Обычно, или как говорят военные, в штатном режиме стрельба батареи ведется так. Оператор радиолокационной станции следит за обстановкой по экрану морского индикатора корректур, на котором в виде ярких отметок отражаются все объекты на море. Найдя среди них нашу цель, он подводит под неё электронные визиры. Всё, цель поймана, её координаты в электронном виде известны и непрерывно отслеживаются. Перед офицером – управляющим огнём – стоит планшет с обстановкой. Офицер её оценивает и даёт команду: «Выдать целеуказания!» Оператор нажимает кнопку, и с этого момента координаты цели непрерывным потоком идут в подземный центральный пост, где стоит вычислительная машина, решающая задачу встречи снаряда с целью. Решая её, машина непрерывно выдаёт данные горизонтальным и вертикальным наводчикам в виде вращающихся стрелочек. Задача наводчиков заключается в одном – вращая маховики, совмещать свои стрелочки со стрелочками машины. По какой цели стреляют – по военному кораблю, по рыбацкой шхуне или по детскому садику – могут видеть и знать только два человека: управляющий огнём и оператор станции.
И вот мы, довольные собой, сидим на смотровой площадке, уцепившись за поручни, чтобы нас не сбросило воздушной волной при залпе батареи. Тихо гудят двигатели сопровождения цели, цокают потенциометры индикатора, слышны команды офицера. И вот залп! Хотя батарея всегда стреляла на «отлично», но с первого залпа редко бывало «поражение», чаще всего – «накрытие», т. е. равномерное распределение упавших снарядов на некоторой площади вокруг цели. Существует же случайное рассеяние снарядов, и чтобы добиться «поражения», предусмотрены регламентом ещё два залпа. А тут такая удача, с первого залпа – «накрытие» и «поражение»! Мы радостно заорали и запрыгали на смотровой площадке, уже ощущая во рту вкус макарон по–флотски. Но вдруг эфир взорвался криками. Обычно по соображениям секретности во время стрельб переговоры по радио ведутся иносказательно: по инструкции требовалось «косить» под мирных рыбаков. А тут командир эсминца, забыв все наставления, кричит так, что хрипят мембраны телефонов:
– Куда стреляете, мать вашу…!! У вас что, глаза повылазили?!
Оказывается, оператор станции по ошибке подвёл крестик визиров не под отметку щита, а под отметку эсминца. Ну, а дальше всё пошло как по расписанию, и бедный эсминец мы пробили насквозь. Хорошо, что стреляли болванками. И хорошо, что работала связь, и не было двух остальных залпов, иначе мы бы потопили эсминец.
После «разборки полётов» командир вернулся на батарею сумрачным, но нас не забыл, вызвал и сказал:
– Ребята, я вижу, что вы веников не вяжете. Занимайтесь, чем хотите. Когда что–то сломается, я вас вызову.
С той поры для нас наступила райская жизнь. Старшина нас не трогал, и мы до одури играли с пограничниками в футбол. И вот как–то раз в самый разгар потасовки с пограничниками прибежал испуганный старшина и обратился к нам с совершенно необычными словами:
– Хлопцы, бегом на построение! Явился инспектор, какой–то контр–адмирал, чёрт бы его побрал, и требует вас.
Мы, конечно, побежали, пытаясь на бегу сообразить, кому это мы понадобились, а главное, чем мы здесь до того занимались. Не скажешь же контр–адмиралу, кем бы он ни был, что гоняли футбол. Старшина подсказывает:
– Прорабатывали устав караульной службы.
Идея хорошая, но нам она не подходит, потому что ни один из нас не мог вспомнить ни одной строчки из этого устава, из других – тоже. А, будь что будет! И любопытство гложет: кого же чёрт принёс? Прибежали, построились, ждём. Выходит из штаба высокий, тощий контр–адмирал и идёт к нашему строю. Ба, да ведь это наш «контра», начальник спецкафедры! За рост, худобу и вредность мы его между собой называли «глистой». А вот с преподавателями кавторангами (капитанами второго ранга) и с каперангами (капитанами первого ранга) у нас были хорошие отношения. Мы их уважали за то, что они были классными специалистами, и за то, что они уважали нас как будущих радиоинженеров. Каперанги в неформальной обстановке обращались к нам по старомодной, но очень приятной форме. Когда я, выполняя курсовое задание, сделал ошибку в расчётах и получил размеры антенны корабельного радиолокатора (40 на 140) метров, то капитан первого ранга мягко мне сказал: «Батенька Вы мои! Так она же перевернёт крейсер! Идите, подумайте». Те офицеры, которые были моложе, удивляли нас знанием английского языка (все лоции внешних морей и океанов написаны на английском), способностью играть на гитаре и петь романсы, иногда фривольного содержания.
После положенного приветствия «контра» обводит строй суровым взглядом. Мы замерли по стойке «смирно», ожидая от него какого–нибудь нагоняя. Недаром «деды» учили нас неэвклидовой геометрии: «Всякая кривая, обходящая начальство, короче прямой, проходящей вблизи оного». Рост у меня, как говориться, метр с кепкой, и потому я спокойно стою на левом фланге: «кому он нужен, этот Васька». Но вот те раз! Взор контр–адмирала упирается в меня, а палец его манит к себе. Я выхожу из строя, и лихо по–старшински отдаю честь. А по–старшински отдавать честь – это когда рука вначале плавно идёт вверх, а в конце, задрожав, резко бросается к виску. Докладываю:
– Товарищ контр–адмирал! Матрос Громов по Вашему приказанию явился!
– Матрос Громов – грозно спрашивает «контра», – почему матрос?
Про себя думаю: «Почему я матрос? Что за дурацкий вопрос! Да потому, что призвали меня, одели в матросскую форму, отправили на береговую батарею. Ну, не папа же я римский»! Однако козыряю и вежливо сообщаю тривиальную истину:
– Потому, что звание «контр–адмирал», товарищ контр–адмирал, мне ещё не присвоено.
В строю лёгкое «хи–хи–хи». Контр–адмирал полосонул строй суровым взглядом. Ребята вздрогнули и снова замерли, не без удовольствия наблюдая за схваткой «Давида и Голиафа».
– Стать в строй и доложить, как следует! – режет Голиаф.
– Есть стать в строй и доложить, как следует – репетирую команду, чтобы выиграть время на опознание самого себя. Цейтнот жестокий: 3 шага в строй, 3 шага из строя – вот и всё время для размышлений, кто ты такой. А кто я такой, так никак не могу сообразить. Э…, была не была! Бросок руки к бескозырке:
– Товарищ контр–адмирал! Студент Громов…
Боже! Что стало с моим «контриком!» Лицо его побагровело, он затопал ногами и закричал, брызгая слюной:
– Что!! На флоте штатские завелись!!
Как будто штатские – это какие–то вши или тараканы. Контр–адмирал ещё долго возмущался этим прискорбным фактом, но потом к нашей вящей радости убрался в штаб, так и не выяснив, чем же занимались эти «штатские». А мне влепили наряд вне очереди. Оказывается, я был курсантом. Вообще–то на кафедре капитаны нас иногда так называли, но редко, и от привычного «студент» не шарахались как чёрт от ладана. Но с перепуга, да и в спешке я всё забыл.
А наряд вне очереди – так это сущий пустяк. Я его чуть ли не каждый день зарабатывал. Вот, к примеру. В полном соответствии с армейским фольклором: «если узбек – то на камбузе, если еврей – то в медсанбате, а если хохол – то старшина», наш старшина тоже был хохлом. А, как известно, хохлы – народ музыкальный и певучий. Поэтому любил старшина гонять нас до одури «с песня;ми». И если штатный запевала из «дедов» отсутствовал, то старшина командовал:
– Громов, запевай!
Я хоть и не хохол, но горло у меня лужёное, как–никак родился и вырос в донской степи, и обычно с удовольствием драл глотку, а тут, видать, шлея под хвост попала.
– Не поётся что–то, товарищ старшина. Вдохновения нету!
В строю смех, а я с ехидцей думаю: «Ну, что, товарищ старшина, скушал? Я, все-таки, без пяти минут офицер, а ты, поди, три класса на пару с братом кончил, и слова такого «вдохновение», наверное, и не знаешь!»
Старшина, глазом не моргнув, спокойно командует:
– Батарея, стой! Налево! Выйдь из строя.
Выхожу. Старшина:
– Ложись! Встать! Ложись! Встать! – и так раз двадцать в ускоренном темпе. А когда я, запыхавшись, встаю на двадцать первый раз, он ласково спрашивает меня:
– Ну, шо? Появилось вдохновение, чи ще лягать будешь?
«Ще лягать» у меня не было никакого желания, и поэтому тяну уныло:
– Появилось, товарищ старшина.
–Ну, то-то же! – удовлетворённо подводит итог воспитательной работы старшина. – Становись в строй и запевай, а вечером – на камбуз, картошечки почистить.
– А что запевать, товарищ старшина? Про Марусю?
– Та хай ей грець! Про Марусю, так про Марусю!
Откашлявшись, начинаю орать любимую строевую песню старшины: «Распрягайте, хлопцы коней, тай лягайте спидчивать». Батарея с молодецким посвистом подхватывает её, а когда приходит черёд припева, тут уж и старшина не выдерживает и зычно во всё старшинское горло помогает нам: «Маруся, раз – два – три, калина, чернявая дивчина в саду ягодку брала!» На перекурах пою украинские жалостливые песни: «Посияла огирочки, низько над водою, сама буду полива..а..аты дрибную…ю…у слезо..о ю! и до того стараюсь, что аж самого слеза прошибает. Задумается старшина, пригорюнится, а потом мне говорит:
– Громов, ты вот что. Нэ ходы сёдни на камбуз, бо картошки нэма. Ну, як шо будэ, то тоди.
– Есть, тоди, товарищ старшина! – браво, но не очень весело отвечаю я. У самого на душе тоже что-то кошки скребутся. А старшина потом про картошку забывает. Наверное, с памятью его «что-то стало».
ПРОПАВШЕЕ ПИСЬМО
Эту старую деревянную рамку с выцвевшими фотографиями бородатых и безбородых людей в военной форме, с петличками, погонами и без них я давно хотел разобрать и сменить на новую. Уж больно дряхлой она выглядела. И вот, сняв рамку со стены и отодрав трухлявый картон, я увидел пожелтевшие листочки, исписанные аккуратным женским почерком. Это было старое письмо военного времени. О его существовании я знал с детства, но потом оно затерялось. Внимательно рассмотрев картон, я понял причину исчезновения письма: листочки незаметно провалились в трещину. Потом картон был подклеен старой газетой, и вот письмо на долгие годы исчезло. Я стал разбирать пожелтевшие от времени листочки, и на меня снова пахнуло марево прошедшей войны.
«29.11.1945г.
Добрый день!
Дорогие родные Мама! Папа! Ася! Нина! Маша! Лида! Вася!
Привет из Берлина!
Целую крепко, крепко и много раз.
Поздравляю Вас с наступающим праздником 1 января 1946 года. С Новым Годом, с новым счастьем!
Долгое мое молчание необъяснимо, за 4 года я написала Вам всего 4 письма. Но и от Вас получила только одно. Наверное, во всем виновата война. Мне Ася писала о том, что Папу после сорок второго взяли на фронт сапёром, что на Днепре его ранило. Что потом он был на Первом Украинском фронте и дошёл до Будапешта. А где теперь – не знаю, Ася мне его адрес не сообщила, и писать ему я не могла.
О Степе и по сей день ничего не слышно, запрашивала Москву три раза. Она отвечала: «В списках убитых и пропавших без вести не значится», а больше я не знаю, кому и куда писать. Он о себе не дал знать никому. Мне почему-то кажется, что он жив. И если он боится мне признаться в своем грехе... А может быть он и не виноват ни в чем. Говорить зря не хочу и заранее обвинять не собираюсь. Об одном скажу: многое мне пришлось пережить за время войны. Папу моего, как пишет мама, расстреляли немцы, дочь умерла, Степа пропал без вести. Наш дом разрушен, мать живет очень трудно. Лёва ушел учиться в школу юнгов. Галя ходит в детский сад. Мама дома, в Сталинграде, живет в землянке, а я в Берлине в каких-то царских развалинах. Живу только потому, что здесь легче прожить, чем в России.
Как-то Ася спрашивала меня, имею ли я друга сердца? Нет, не было и не будет. Если не верите, уверять не буду, да и вряд ли я теперь такой нужна буду мужу. Постарела жутко, кое-где седина в белокурых локонах, да и глаза потускнели, и очень бледная. Жуткое малокровие и расшатана нервная система. Живу здесь неплохо, есть что покушать, попить, одеться, обуться – но жизнь безынтересна. Живу для матери с детьми, помочь я им обязана, они мои родные. Побуду еще год и уеду в Россию, или куда-нибудь на Украину. Жить там легче.
Мне говорил знакомый офицер, что он встречал в одном городе лётчика по имени Степан Громов. Года его рождения он не знает, но по описанию очень похож на моего Стёпочку. А еще говорил, что есть у него жена беленькая, худенькая, вроде тоже как бы похожа на меня. И мне почему-то кажется, что Степа жив, может, нашел лучше меня и хочет жениться. Если это так, то счастливо ему. Только пусть развод возьмет, чтобы было официально, а я вставать на его пути не буду. Я понимаю, что такое жизнь. Война многим жизнь разбила. Но все-таки я очень хочу встретиться с ним, ведь он когда-то любил меня. Но если ему с ней лучше – не обидно, и желаю счастья...
Но если он погиб, то очень жалко и обидно, особенно мне, за что меня Господь так наказывает?! Ко всем приезжают жены, и у многих семьи сохранились, а мне куда ехать, кого встречать?! Но как ни трудно, а жить так хочется, и хочется жить хорошо, семейно, тепло и уютно. Я высылаю Вам фото. Меня Вы не узнаете, а если бы посмотрели в натуре, то показалась бы женщиной лет тридцати, а мне всего двадцать шесть. Адрес Ваш точный не знаю, шлю на старый, а где вы теперь живете – то мне не ведомо. Мама и Папа, если Степан у Вас с новой женой, то вы не говорите жене обо мне. А Степе скажите, что получили письмо от моей мамы, а обо мне – ни звука. Не уговаривайте его, чтоб он вернулся обратно, я ему все равно никогда, никогда не прощу. Я не верю, что его нет, он жив и здоров, мое сердце так чувствует. Пишите, мой адрес: Полевая почта 32575 «Ж», Громовой Зое Алексеевне.
До свидания, целую крепко, крепко, Зоя».
Станица Пролетарская. Год 2005. В центре станицы аллея Памяти и Славы, обсаженная вечнозеленой туей. Каменные плиты, как ступеньки бесконечной лестницы, уходят далеко-далеко, как будто в небо. На одной из плит неловкой рукой станичного гравёра вырезано: «Громов Стефан Тихонович, погиб в 1943 году».
ДОРОГА НА УРАЛ
Августовской ночью 1960 года, стукнув сцепками, поезд «Тихий Дон» остановился под аркой Павелецкого вокзала. Подхватив чемоданчик, купленный после первой студенческой целины, я прошёл в зал ожидания. Прибытие поезда среди ночи несколько омрачало моё настроение, так как комнаты длительного отдыха на вокзале были переполнены. Кроме того, лишних денег у вчерашнего студента не было. Предстояла бессонная ночь. Пробормотав «селяви», я купил в буфете два пирожка с капустой, стакан чая и сел за столик. Уплетая скромную снедь, стал вспоминать, как началась эта странная история. Начиная с четвёртого курса, по вечерам я работал в отраслевой научно-исследовательской лаборатории на кафедре микроэлектроники. За два года стал здесь своим человеком, а то, чем занимался, естественным образом перетекло в тему дипломной работы. Поэтому, когда товарищи укатили по городам и весям на преддипломную практику, я остался на кафедре.
И вот однажды в лаборатории раздался телефонный звонок. Марат, лаборант кафедры, снял трубку.
– О, Ольга Николаевна! Рад слышать ваш прелестный голосок! Сколько лет, сколько зим! Что, только неделя? Олечка, для меня неделя без Вашего голоска кажется вечностью. Куда делся наш вундеркинд? Да никуда, вон он сидит в углу, парится за осциллографом. Передать ему трубку? Ладно, я ему скажу.
Положив трубку, Марат крикнул:
–Василий, дуй в деканат. Там тебя ждёт какой-то дядя из Москвы. Чувствую, неспроста это. Но ты не тушуйся.
Выключив осциллограф, я вышел из комнаты. Марат почему-то выделял меня среди других сотрудников, наверное, за молодость и житейскую неопытность. Сам же Марат раньше летал на МИГе, воевал в Корее. Там из-за своей восточной внешности он числился китайским добровольцем. Как-то под Пхеньяном его МИГ был сбит, а сам он, что называется, разбился вдребезги. Врачи, наши и китайские, полагали, что он не жилец на этом свете. К счастью, нашёлся старик китаец, который взял его к себе и выходил древними средствами. С той поры Марат считает китайцев мудрейшими людьми на Земле. По возвращению в Россию из авиации был списан вчистую, и с той поры пристроился в институт лаборантом.
В деканате меня встретил мужчина средних лет. Представившись, он сказал:
– Я сотрудник очень солидной организации, название которой и место расположения пока не могу сказать. Те анкетные данные, которые Вы сообщили при поступлении в институт, данные мандатной комиссии, а также Ваши успехи в обучении нас вполне устраивают. Если согласны работать у нас, то после защиты дипломной работы и положенного отпуска Вам надлежит явиться в Москву по адресу, который я Вам сообщу позже.
В растерянности я заметил:
– Как можно решать, если не знаю, где и чем буду заниматься?
– Судя по отзывам преподавателей, Вы склонны к исследовательской работе. Поверьте, это – передний фронт науки, ядерной физики. Если согласитесь, не пожалеете об этом. А расположение объекта примерно здесь.
Мужчина подошел к карте, висевшей на стене, и нарисовал круг, включавший в себя Урал и Поволжье. Я молчал. Мысль моя металась в голове, как лошадь в загоне. Наконец решился.
– Я согласен.
– Хорошо, вот адрес в Москве, куда необходимо явиться: Большая Ордынка 24/26. Там Вам скажут, что делать дальше. Без нужды никому не говорите этот адрес, в том числе и руководству института. Необходимые сведения о Вашем распределении я сообщу сам. До свидания! Желаю успешной защиты дипломной работы.
И вот сижу на Павелецком вокзале и ломаю голову, что всё это значит, и не дурак ли я, купив кота в мешке. В зале было душно и скучно, и я вышел на задворки вокзала. Оказалось, что, несмотря на середину ночи, жизнь там не стихала. В мертвящем свете ртутных ламп роились толпы людей, странной внешности и поведения. Сновали личности, про которых обычно пишут: «Их разыскивает милиция»; женщины открыто и азартно торговались с клиентами. Для меня, хуторского мальчика и студента провинциального института, эта московская привокзальная жизнь показалась дном. И вот на этом дне меня принимали за своего. Когда я присел отдохнуть на ступеньки привокзальной лестницы рядом со стоящим армейским лейтенантом, подбежал задрипанный мужичок и шёпотом спросил:
- Ты сел?
- Да,- ответил я, вкладывая в ответ обычное понятие. Мужичок исчез, через мгновенье набежала толпа женщин, которые стали приставать к лейтенанту, что-то говорить, предлагать. Как чёрт из табакерки появился мужичок, дёрнул меня за рукав и прошептал:
– Беги!
Только теперь я понял ситуацию, и чтобы не выходить из случайно навязанной роли, побежал за угол вокзала. Там тоже были ступеньки, на которые я и устроился. Вскоре подошёл слегка выпивший парень, примерно моего возраста. Он сел рядом, запанибратски хлопнул меня по колену и спросил:
– Здорово, мужик! Как жизнь?
Мне не нравились подобные знакомства, но, помня, что в чужой монастырь не ходят со своим уставом, тоже хлопнул его по колену и кратко ответил:
– Нормально, а у тебя как?
– Ой-ёй! – закричал парень. – Что ж ты, гад, делаешь? Зачем меня ударил?
– Да не ударил, – опешил я, – просто хлопнул тебя по колену. Ты ведь меня тоже хлопнул. Мне же не было больно... А ты, почему заорал?
Парень неожиданно успокоился, минуту промолчал, а потом с тоской сказал:
– Да, когда-то и мне было не больно. А сейчас больно. У меня на этой ноге протез, – и он задрал штанину.
– Ну, извини, брат. Я не знал.
Несколько минут мы молчали. Потом парень протянул руку и спросил:
– Тебя как зовут?
– Василий.
– Ну а я Игорь. А ты приехал издалека из какой-то Тмутаракани, на наших непохож.
– Во-первых, не из Тмутаракани, а из Таганрога, – обиделся я, – а во-вторых, меня тут за своего принимают.
– Кто? Это шобло? Да они дураки. А я вижу, что глаза у тебя чистые, деревенские. У москвичей они другие. У меня ведь глаз намётан, раньше со многими людьми встречался.
– А кем ты был раньше?
– Артистом, артистом Большого театра. – Игорь при этом даже выпрямился, потом потускнел и долго молчал.
– Знаешь, Вася, глупость большую я сделал, жизнь свою поломал. Был я хорошим певцом. Зрители меня любили, и главреж отмечал. И катился по жизни как на санках с горки, с музыкой и с песнями. Только однажды после премьеры затащили меня друзья и поклонницы на чью-то хату, где и гудели там до рассвета. А утром друг повёз меня домой на своей тачке да и врезался на повороте в фонарный столб. Пьяный был. Ну, сам он отделался синяками. А этот проклятый столб въехал прямо в меня. Ногу мне отрезали, ты сам видел. Только это полбеды. Ребра мне поломало и лёгкое порвало. Хирург говорил, что еле залатал, из кусков сшивал. Какой теперь из меня певец?!
Я растерялся, не зная верить или не верить этой истории. После минутного колебания решил проверить.
– Игорь, ты кем был в театре?
– Тенором.
– Пой арию Надира, – заказал я, будучи в полной уверенности, что Игорь откажется. Но Игорь запел. На задворках вокзала среди мусора и помоек, среди роящихся воров, жуликов, проституток зазвенел чудесный голос: «В сияньи ночи лунной её я увидал…». Игорь задыхался, лихорадочно хватал воздух израненными лёгкими, но голос был чистым и светлым, как майский восход солнца. «И вот она без покрывала вдруг предстала предо мной…».
Когда измученный певец, задыхаясь, закончил арию, я отвернулся, вытер невольную слезу и спросил:
– Игорёк, а теперь ты как?
– А никак. С работы уволили, из общаги выперли, теперь я бомж.
– Что ж домой не едешь?
– Детдомовский я, Вася, и ехать мне некуда... Приютила меня тут одна женщина. Она из этих, но добрая, ласковая. Меня жалеет. Должна сюда прийти. Да вон она идёт. Так что прощай, нечаянный друг. Удачи тебе.
Раннее утро в Москве в начале августа выдалось превосходным. Деревья стояли в зелёном уборе, а кое-где мелькавший жёлтый листок не омрачал летнего настроения, как не портили красоты несколько сединок в жгучей копне волос сорокалетней красавицы. С реки Москвы тянул водяной ветерок, и в воздухе почти не ощущалась гарь редких машин. Выйдя из метро «Новокузнецкая» и вздрагивая от утренней свежести, я отправился на поиски таинственного адреса: «Большая Ордынка – 24/26», указанного представителем из Москвы при найме на работу неизвестно куда и зачем. Словом, как в сказке про Иванушку-дурачка: «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что».
Нужный объект отыскался с помощью женщин. Они не так спешили как мужчины и были более ласковы с явной деревенщиной. Увидев на улице Большая Ордынка внушительное сооружение, я свистнул и пробормотал: «Вот эта улица, вот этот дом. Большой, однако, дом». Подойдя к парадному подъезду, увидел, что по обе стороны громадных дверей стоят в строгой полувоенной форме без погон молодые мужчины. Их подтянутые спортивные фигуры показывали, что они не дворники и не случайные посетители. Выслушав меня, один из них, видимо, старший вежливо и обстоятельно разъяснил, что вначале следует получить пропуск в бюро пропусков, расположенного в торце здания.
Получив пропуск, мне захотелось вначале перекусить в ближайшем кафе, так как от пирожков, съеденных на Павелецком вокзале, остались только смутные воспоминания. Уже подходя к кафе, случайно обнаружил на бланке надпись, сделанную мелким шрифтом: «Через 15 минут после выдачи пропуск недействителен». Взглянув на часы, я тихо выругался и бросился бежать к парадному подъезду.
Разговор с сотрудником «Большого дома» не отличался оригинальностью, и был похож на прежний в деканате радиофака Таганрогского радиотехнического института.
– Куда направляюсь?
– В хозяйство Васильева.
– Чем буду там заниматься?
– Передний фронт науки.
– А где расположен этот передний фронт?
В ответ сотрудник рисует на карте СССР овал от Свердловска до Челябинска и говорит:
– Где-то здесь. Подробности узнаете в нашей свердловской конторе в Пионерском посёлке у Либанова. Вот сведения, как с вокзала попасть к Либанову. Подпишите эти бумаги. Деньги за проезд от места жительства до Москвы и от Москвы до Свердловска получите в кассе на первом этаже, комната 121.
Когда оформление документов было закончено, сотрудник снял очки и стал похож на доброго старого знакомого. Сказав несколько напутственных слов, он пожал мне руку:
– Счастливого пути юноша! Впереди у тебя Урал и целая жизнь! Удачи тебе!
Через двое суток я оказался на вокзале города Свердловск и, не теряя времени, отправился на поиски Пионерского посёлка. В деревянном доме меня встретил Либанов, пожилой мужчина. Кашляя и проклиная грипп, он стал разбирать мои «верительные грамоты».
– Вы, Василий Тихонович, направляетесь на предприятие почтовый ящик 150. Чем будете заниматься, узнаете по месту службы, – сказал Либанов, передавая мне пакет с новыми документами.
– А где находится этот ящик? На чём можно доехать? – спросил я, надеясь услышать номер нужного трамвая или троллейбуса. Либанов, чихнув в очередной раз, вытер нос и равнодушно сказал:
– Сейчас позвоню в аэропорт. Если погода лётная, то полетите. Если нет – поедите на автобусе. Часа через четыре будете на месте.
– Как на самолёте, как четыре часа? – закричал я, – мы так не договаривались! Я хочу остаться в Свердловске!
– Ничего не знаю, у тебя направление в хозяйство Васильева, – перешёл на «ты» Либанов». – Да ты, Василий, не переживай. Там лучше, чем в Свердловске. А потом жизнь длинная, может, ещё и в Москве служить будешь.
Положив трубку телефона, он продолжил.
– Ну вот, погода нелётная. Кстати, автобус отправится через сорок минут, ты ещё успеешь. Автобус львовский, стоит около Главпочтамта. На нём надпись «Служебный». Не перепутай с другим автобусом с надписью «Заказной». Тот тебе без надобности. Не спрашивай у пассажиров, куда едет автобус – никто тебе не ответит. Скажи водителю, что тебе надо в хозяйство Васильева устраиваться на работу.
Я нашёл автобус за четверть часа до отправления и после краткого разговора с водителем устроился на свободном месте около окна, чтобы обозревать окрестности во время поездки. Подошла старушка и спросила:
– Автобус до Бабушкино?
– Нет, – кратко ответил один из пассажиров.
– А куда?
– А Вам куда?
– А мне до Бабушкино, – ласково ответила старушка.
– Автобус не до Бабушкино, – любезно разъяснил пассажир.
– А куда? – не унималась старушка.
– А Вам куда? – невозмутимо спросил пассажир.
– А мне до Бабушкино, – громко крикнула старушка.
– Автобус не до Бабушкино, – отчётливо произнёс пассажир.
Бабушка что-то пробормотала, плюнула и ушла. Я удивился такому диалогу, но, вспомнив предупреждение Либанова не спрашивать, куда идёт автобус, смолчал.
Выехав из города, автобус покатил по дороге, выложенной тёсаными камнями. «Демидовская дорога аж до Челябинска» – пояснил попутчик. Дорога была сносной, но трясло изрядно. Вид придорожных деревень удивил меня. Вместо беленьких южных хат чернели скособоченные избы, сложенные из брёвен. Вместо палисадников с цветами и плодовыми деревьями тянулись унылые картофельные насаждения. Глядя на эту безрадостную для южного глаза картину, мрачно думал: «Боже, куда я попал!»
Часа через два автобус остановился. Мужики на поляне развели костёр, выпили, закусили. Потом сели в автобус, снова выпили. Автобус тронулся, народ запел. Пели хорошо, на голоса, раньше умели петь. Только песни были не про любовь. «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах… ». От песен я ещё больше загоревал. А когда в сумерках увидел два ряда колючей проволоки, солдат с автоматами, услышал яростный лай овчарок, то совсем пал духом.
Утром проснулся в общежитии под грохот взрывов. Подойдя к окну, увидел, что солдаты стройбата в каменистом грунте делают траншею под фундамент нового дома. Город строился. Так я попал на Урал в закрытый город Снежинск, расположенный на берегу озера Синара.
Потом я увлёкся туризмом и начал осваивать Урал. Оказалось, что на западе в 25 километрах от города западнее озера Иткуль находится водораздельная гора Долгая. С восточного склона горы вода попадает в бассейн Оби и Ледовитого океана. С западных склонов вода стекает в Волгу и в Каспий. Условную границу между Европой и Азией проводят по водоразделу Уральских гор и Мугоджар, реке Эмба, по северному берегу Каспия, по Кумо-Манычской впадине. Значит, я родился в Европе в семи километрах от границы Европа – Азия (от реки Маныч), а служба проходит теперь в Азии в двадцати пяти километрах опять же от границы Европа - Азия. Что это - каприз случая или перст судьбы?
А судьба хутора сложилась так. При Хрущёве разогнали неперспективные хутора и деревни. Потом пришли шагающие экскаваторы, и на месте кургана возникла река – Донской магистральный оросительный канал. Скифскую каменную бабу с необъятным животом и титьками до колен утащили в Ростовский краеведческий музей, а кладбище дедов нечаянно запахали во время освоения «новых» земель. Так исчезла с карты России моя маленькая Родина. Сегодня нет Мамая и нет Гитлера. Но рушатся деревни, поля зарастают травой и лесом. Исчезают чьи-то малые Родины, а может быть, целиком Русская Деревня.
НОВОЧЕРКАССК – 62
«Отбарабанив» смену в альплагере «Джайлык», я возвращался в родные пенаты навестить родителей. В клубах пыли мой автобус неспешно катил по выгоревшей под солнцем степи. На одной из остановок в автобус ввалился крепко сбитый парень с круглым добродушным лицом. Завидев около меня свободное место, стал протискиваться по проходу, заставленном сумками и мешками. Подойдя поближе, он радостно улыбнулся и сказал:
– Здравствуйте, дядя Вася!
Я сдержанно кивнул в ответ.
– Вы меня не узнаёте?
– Лицо вроде знакомое, а вот имени не припомню, – смутился я.
– Мы вместе учились в Буденновской школе, только я был на три класса моложе. Вы, конечно, не очень обращали внимание на «малышей», а мы старших помним, особенно Вас, лучшего ученика школы.
– А может, оттого помнишь, что меня в девятом классе чуть не выперли из школы за хулиганство? Ну, да ладно, давай знакомиться.
Парень плюхнулся на сиденье и протянул руку:
– Алексей.
– Вот что, Алёша. Раз у нас одна Альма матер, зови меня просто Василием. Расскажи, где ты служишь, как живёшь.
Обычно при нечаянных встречах я старался первым навязать эти вопросы, надеясь, что товарищ увлечётся рассказом про себя и забудет или не успеет задать их мне. Дело в том, что житейские вопросы не были простыми для меня. Что я мог сказать, если правду нам не разрешалось говорить даже папе с мамой; если выехать за «зону» можно было только в командировку, в отпуск или на похороны ближайших родственников, записанных в анкете. Названия улиц и номера домов у нас имели дублёров в Большом Челябинске. Из-за этого случались курьёзные случаи. Однажды получаю от сокурсника разгневанное письмо: «Узнал твой адрес у сестры. Был проездом в Челябинске, решил тебя разыскать. Нашёл твою улицу, твой дом, нашёл твою квартиру, только тебя там не нашёл! Это что, юмор висельника?!»
На этот раз мне особенно и не надо было стараться. Алексею просто не терпелось поделиться какими-то проблемами или новостями.
– Василий, нет, дядя Вася, извините, но мы привыкли Вас так называть.
– Ладно, Алёша, дедовщина, она и в школе дедовщина. Так что называй меня, как язык повернётся.
Через минуту Алексей стал рассказывать.
– После десятого класса была армия. Сейчас я на третьем курсе Новочеркасского политеха. Слышали про расстрел в Новочеркасске в прошлом году?
– Алёша, о чём ты говоришь, какой расстрел?!
– Дядя Вася, когда подняли цены на продукты, а на заводе электровозов повысили нормы выработки, рабочие забастовали. К ним вышел директор, спросил: «В чём дело? Прочему не работаете?». Из толпы крикнули; «А чем детей кормить будем?». Как на грех, в это время подъехала лотошница с пирожками, и директор, ткнув пальцами в лоток, крикнул: «Жрите пирожки!» Народ взъярился: «Ах, так!!» Посадили директора на тачку и спустили с горки – старинный русский обычай объявлять начальника персоной нон грата. Но старинному обычаю был противопоставлен новейший: начались аресты «зачинщиков». Эти деяния возмутили и без того возбуждённых людей. Толпа ворвалась в здание горкома партии и начала выбрасывать со второго этажа из столов документы партийных чиновников вместе с их владельцами. На площади Ленина собралась толпа рабочих, женщин с детьми. Вызвали солдат для их разгона, приказали, в крайнем случае, применить оружие. Полковник, командир отряда, перед строем сказал:
– Солдаты! Я в женщин и детей не стреляю.
Достал пистолет и застрелился. Солдаты отказались стрелять в толпу. Тогда вызвали курсантов училища МВД...
– Алёшка, не могу представить, что такое возможно через 45 лет Советской власти! Ты сам это видел?!
– Дядя Вася, – задыхаясь, выкрикнул Алексей, – этого я не видел, мне рассказывали... Но я видел другое… Когда я пришёл на площадь, то увидел…дядя Вася! Дядя Вася! Я увидел… напротив толпы стоит строй курсантов. Кто-то кричит по рупору, что-то приказывает. Толпа тоже кричит, женщины плачут. У меня был фотоаппарат «Ленинград», знаете, тот, который позволяет делать несколько снимков подряд. Я навёл фотоаппарат на людей. И тут услышал треск винтовочного залпа и увидел в видоискателе, как начали падать люди! Женщина с двумя детьми на руках пошатнулась. И снова залп! Ребенок падает из её рук на землю! Она наклоняется за ним. Снова залп! Она падает со вторым ребёнком на землю! Ошарашенный, я машинально нажимал и нажимал на затвор фотоаппарата... Не помню, как прибежал в общагу. А там, в комнате сидят ребята и спокойно гоняют преферанс. Они ничего не слышали и ничего не знали. Увидев меня, стали смеяться и спрашивать, отчего я такой взъерошенный. Я стал рассказывать. Они подняли меня на смех, спрашивая, где это я так надрался. Не выдержав, я заплакал. Парни испугались, закричали: «Лёшка, что с тобой?» На улице раздался грохот. Мы бросились к окнам... В город входили танки.
Захлебнувшись, как будто ему не хватило воздуха, Алексей замолчал.
– Лёша, неужели это правда? – тихо спросил я.
- Дядя Вася, У меня ведь есть фотографии, те, которые я нечаянно снял. Я их никому не показывал и никому о них не рассказывал… вот только Вам.
–Лёшка, моих хуторян называют «прокурорами» потому, что и в 30 и в 37 годах с хутора никого не взяли. А не взяли потому, что не писали доносов друг на друга. А в случае наветов со стороны даже под угрозой расстрела дружно стояли и своих не выдавали.
Мы помолчали. Потом я спросил:
– Лёшка, а что было дальше?
– А дальше, дядя Вася, только слухи, так как я сидел в общаге и никуда не выходил. Занятия в институте были отменены. По радио кричали, чтобы все сохраняли спокойствие и не выходили на улицы. А у меня после виденного и без их объявлений не было никакого желания выходить. Говорили, что митинги продолжались. Выступали ораторы – «зачинщики». Из толпы раздавались выстрелы, это стреляли переодетые КГБэшники. Говорили, что казачки достали пулемёты времён Гражданской войны, затащили на колокольни церквей и тоже стали стрелять. Я слышал пулемётные очереди, а кто стрелял – не знаю. Из Москвы приезжал член Политбюро Козлов Фрол Романович, к народу не выходил, вещал по радио из охраняемого здания. Ходили слухи, что по суду было расстреляно 70 человек. Сколько убито на площади и на улицах – этого, наверное, никто не знает.
Показался мой хутор. Я спохватился:
– Лёшка, мне пора. Давай, будь здоров, а во мне - не сомневайся.
Пожав мне руку, Алексей сказал:
–А я и не сомневаюсь. Если бы сомневался, не стал бы говорить. О Вашей теперешней жизни я чуть-чуть наслышан. Удачи Вам, дядя Вася!
–Тебе тоже, Лёшка.
По случаю моего приезда к отцу пришли старики, его однополчане. Сели, выпили, поговорили. Я спросил:
– А что было в Новочеркасске в прошлом году?
– Ничего особенного, – ответил отец. – Революция была... И пос;кли наших, и постреляли.
Возвращаясь на Урал в ожидании автобуса, я стоял около навеса, изображавшего станичную автостанцию. Под навесом в тенёчке сидели два седобородых старика, опираясь на посохи двумя руками. Рядом роились женщины, стоял длинный как жердь крепко выпивший парень. Всем своим лицом изображая почтение дедам, он пытался изо всех сил сохранить равновесие, однако тело его изгибалось, как стан персиянки при исполнении танца живота. Один из стариков спросил:
– А хто ж он такой, хохол чи казак?
Услышав эту невинную фразу, парень вздрогнул, как конь, услышавший звук трубы, выпрямился и закричал с надрывом в голосе:
– Какие вы казаки?! Проср... Дон!! Какие вы казаки?! Проср... Дон!!
Женщины всполошились. Ну, как же! Стоит тут рядом в городском костюме чужой человек! Бог его знает, кто такой, может из «органов»? А этот пьяный дуралей… Господи, ещё ж год назад в Новочеркасске… Подхватив парня под руки и раздавая ему тумаки, потащили в сторону. Другие женщины кинулись ко мне, запричитали:
– Да Вы не обращайте внимания... Да он выпимши… Да он человек хороший, только дурной…
Я стал урезонивать женщин:
– Бабоньки! Не шумите попусту! Что с того, что я при галстуке? Я ж тутошний... я свой!
И был этот непутёвый парень мне дорог, а почему – не мог понять. Уже потом знакомый дед из станицы Будённовской, выслушав мой рассказ, и глядя на мои начищенные штиблеты и галстук, объяснил:
– То, сынок, в тебе кровь заговорила. Значит, ты ишо не совсем скурвился.
Рассказ «Новочеркасск - 62 был написан по горячим следам в 1963 г., опубликован в 2011 году в книге автора «Гроздья рябины», изд. ОЛК «Светунец», Челябинск. К настоящему времени появилось много публикаций в интернете, в частности, в городском информационном портале novocherkassk-gorod.ru. Некоторые сведения из Интернета приведены ниже.
«По рассказам некоторых очевидцев, после первых выстрелов в воздух с деревьев посыпались подстреленные дети, которые наблюдали за толпой сверху. Некоторые утверждают, что лично видели на земле трупы девочек и мальчика 8—10 лет. Однако среди официальных документов о детских трупах нет информации. Долгие почти 30 лет родственники погибших 2 июня 1962 года в Новочеркасске не знали, где они и как похоронены. Слухов имелось много, но реальность оказалась далекой от многочисленных предположений. Всех погибших тайно вывезли из города и тайно похоронили в 3-х различных местах Ростовской области без указания места захоронения. Активисты фонда "Новочеркасская трагедия 1962 года" совместно с военной прокуратурой упорными поисками нашли свидетелей и места захоронения погибших... Все участники тайных захоронений давали подписку примерно следующего содержания: «Я оперумолномоченный ....даю расписку в том, что обязуюсь выполнить правительственное спецзадание и обязуюсь выполнение его держать как строгую государственную тайну. В случае нарушения настоящей подписки, я буду привлечен к высшей мере наказания, к расстрелу». ("Новочеркасские Ведомости", © 1, 1991г.)».
Поэтому таким длинным стал путь к открытию мест реального захоронения погибших в Новочеркасской трагедии 2 июня 1962 г. Через несколько лет, а точнее 2 июня 1994г. Новочеркасск проводил в последний путь на городское кладбище 26 одинаковых гробов с останками погибших у здания Новочеркасского Горкома партии и Горисполкома. На месте гибели людей в сквере перед площадью установили памятный знак-камень из белого мрамора с лаконичной надписью: «1962 г.» и православным восьмиконечным крестом. Президент России В. Путин 01.02. 2008 г. возложил цветы к памятнику жертвам расстрела 02.06. 1962 г.
Википедия. (ru.wikipedia.org/wiki/Новочеркасски...) сообщает. «...Информация о Новочеркасских событиях в СССР была засекречена по решению Президиума ЦК КПСС. Первые публикации появились в открытой печати только в конце 1980-х в годы Перестройки. В ходе исследования документов и свидетельств очевидцев было установлено, что часть документов пропала, никаких письменных распоряжений не было обнаружено, а истории болезней многих пострадавших исчезли. Это усложняет установление точной численности убитых и раненых. Многие документы из архивов КГБ, посвященные Новочеркасскому восстанию, остаются до сих пор не рассекреченными». Реабилитация всех осуждённых произошла в 1996 году, после указа Президента РФ от 08.06.1996 г. № 858 «О дополнительных мерах по реабилитации лиц, репрессированных в связи с участием в событиях в г. Новочеркасске в июне 1962 г.. Главная военная прокуратура Российской Федерации в 1992 году возбудила по факту Новочеркасского расстрела уголовное дело против Хрущёва, Козлова, Микояна и ещё восьми человек. Оно было прекращено в связи со смертью фигурантов».
Вероятно, и потому, что вскоре имели место подобные прецеденты уже при «демократическом» правительстве: расстрел «Белого дома» в Москве в1993 году и другие события. Текст рассказа «Новочеркасск – 62», написанного полувека назад и опубликованного в книге автора «На границе Европа – Азия" в 2014 году, оставлен без изменения.
ЛЕГЕНДА О КОМКОРЕ ДУМЕНКО
Пролог
Впервые фамилию Думенко мне довелось услышать в 1982 году при довольно–таки забавных обстоятельствах. В те времена все свои летние отпуска я проводил в альпинистских лагерях Кавказа, в горах Средней Азии, в Саянах. Причём кавказский вариант обычно заканчивался поездкой к матушке, проживавшей в станице Великокняжеской (Пролетарской). Для этого необходимо было из Минеральных Вод долететь до Ростовского аэропорта, там пересесть в маленький двухмоторный чешский самолётик рейсом Ростов – станица Большая Мартыновская, А уж от неё до Великокняжеской было рукой подать.
Появившись в Мартыновской, я отправился на поиски навеса с гордым названием «Автостанция». Там уже стояла толпа страждущих пассажиров, в основном, женщин. Я стоял несколько в стороне, стесняясь своей потрёпанной спортивной формы и трёхдневной щетины. Подошла ещё одна старушка, и начался обычный для Дона ритуал знакомства: кто такой, куда и откуда. Дошла очередь и до меня.
– Ну а ты, сынок, виткиля будешь? – ласково спросила меня старушка.
– Из лагеря, бабушка, – простодушно ответил я, жуя кислое яблоко. И только когда бабушка, схватив кошёлку, шарахнулась в сторону, понял двусмысленность своего ответа.
В клубах пыли, крякая и приседая, подкатил автобус. Началась суматоха и давка. Дав дюжим станичницам затащить свои мешки и телеса, я устроился на заднем сидении рядом с шустрым старичком с круглой лысой головой и длинными усами, делавшими его похожим на кота. На переднем сидении лицом к остальным, как в президиуме, сидела дебёлая женщина с необъятной грудью. Про таких на Дону говорят: «Цыцы як паляницы, берёшь в руки – маешь вещь». (Паляница –круглая булка домашнего хлеба). Рядом с ней стояли два мешка с пустыми банками под варенье, на шее висела связка мотков туалетной бумаги. «Достала у городу!».
Когда автобус тронулся, и посадочный шум затих, женщина осмотрелась по сторонам и вдруг зарыдала в голос. Тут весь автобус всполошился, взорвался криками пассажирок: «Женщина! Та шо случилось?! А Господи! Женщина! Та шо с вами?!». Да-а! Это вам не Седой Урал с тайгой и суровыми кержаками! Здесь степь неоглядная с народом южным, отзывчивым и горластым. И наши казачки, по этой части, пожалуй, итальянкам не уступят. Убедившись в том, что внимание к ней привлечено, женщина мгновенно высушила слёзы и стала рассказывать. Вначале, как водится, сообщила с какого хутора она родом. Тут все с азартом стали выявлять свои родственные связи. При этом оказалось, что все присутствующие, хотя и «через дорогу навприсядки», но всё ж доводятся друг другу родичами. Вдохновлённая этим обстоятельством, женщина продолжила свой рассказ.
– Приехала… агрономша… из городу. Бабоньки, да там же ж поглядеть не на что! Ну, пигалица-пигалицей! Ни грудей, ни мудей, прости, Господи! Подержаться ж не за что! А мой-то старый дурак…о…о…о! – и она вновь заголосила.
Поднялся страшный шум. Женщины кричали, перебивая друг друга, вспоминали аналогичные случаи, свои и соседские. Через полчаса бурных дебатов выносится утешительный вердикт: «Все мужчины одинаковые, одним миром мазанные! Да шоб из-за них ещё и переживать?! Тю! Да хай им грець! Да шоб они все провалились, кобели проклятые!».
Автобус неспешно катил по степной дороге. Дед, сидевший рядом со мной, оказался разговорчивым. Он азартно рассказывал, как в Гражданскую «рубались» с белыми казачками. Я дремал, делая вид, что слушаю его, улавливая сквозь сон отдельные слова: «…мы на курган, а они оттедова…» Но тут кончился асфальт, и мы запрыгали на заднем сидении, как куклы на сцене. Тут уж стало не до сна, и я поневоле стал вслушиваться в рассказ старика.
– Мы поставили подводы рядком, вплотную друг к другу. Сами легли с винтовками под них, а по краям и в центре поставили пулемёты. И тут пошли на нас казачки лавой! А мы как вдарим по ним из винтарей и пулемётов, как вдарим! Первый ряд так и положили как снопы вместе с конями. Задние налетели на передних, получилась мала куча. А тут сбоку Думенко с эскадроном выскочил из балочки, и пошла рубка! Я-то не лежал под подводами, вместе с ним был. Ох, и рубали! Догоняешь казачка, шашкой вжик! И, поверишь ли, голова, как кочан капусты, раз! И летит под копыта, стукается об землю, кувыркается!
Лицо у старика было немного виноватое, но довольное, как у кота, съевшего хозяйскую сметану. Хоть и знает, что нехорошо, и порка будет, а всё равно приятно.
– Да-а! Напластали мы тогда с Думенко станишников, ох, и напластали!
– Дедушка, а кто такой Думенко? – прервал я его воспоминания.
– Так як же ж! – изумился дед, – то ж наш, с хутора Весёлый. Батька у него богатый был, свою мельницу имел. А уж какой рубака был! Пошибче Будённого!
– А куда ж он делся?
– Шлёпнули его…аккурат перед польской войной.
– А кто его шлёпнул?
– Да свои и шлёпнули.
Заинтригованный этой историей, я стал расспрашивать деда, а впоследствии и других стариков. Много интересного мне рассказал земляк, бывший первый секретарь Пролетарского (Великокняжеского) райкома партии Алексей Григорьевич Чепель, хотя вначале к моей затее отнёсся осторожно.
– Слушай, не трогай ты эту тему. На Дону с Гражданской казаки делятся на думенковцев и буденновцев, и между ними неприязнь существует. Только–только страсти улеглись, а ты опять хочешь ворошить прошлое.
– Алексей Григорьевич! Да это ж между стариками счёты есть, а пойдите, спросите у молодых, кто такой Думенко, так и не ответят. Для них расстрел Думенко – такая же древность, как казнь Стеньки Разина. Всё уже давным-давно былью поросло, стало историей. Но ведь историю правдивую, а не придуманную властью предержащей, надо бы знать.
Короче, уговорил я его. Немало интересного рассказала и Зуева Александра Константиновна, бывший директор средней школы станицы Платовской (теперь Буденновская). Во время войны, будучи полевой санитаркой, она прошла путь от Сталинграда до Берлина, а после войны вернулась в Донской край. Выйдя на пенсию, переехала в Великокняжескую, где долгое время работала директором музея воинской славы. Она хорошо знала Иванова, первого командира сводного партизанского отряда, выжившего в крутоверти Гражданской войны и последующих лет. И вот что стало складываться из их рассказов и воспоминаний других стариков.
Первая шашка Республики Советов
Судьба Бориса Думенко была во многом схожа с судьбой его земляка, Семена Будённого, разумеется, кроме конца. Оба они родились в Задонщине, оба относились к иногородним, оба воевали в первой мировой войне, с которой вернулись – Думенко вахмистром, а Будённый – старшим унтер-офицером. Оба показали незаурядную храбрость: Будённый был награждён четырьмя Георгиевскими крестами и четырьмя Георгиевскими медалями. Сведений о наградах Думенко не сохранилось, но все старики в один голос отмечали его удаль и храбрость: «ще дуще, чем у Сэмэна». В 1918 году, после гибели Кривошлыкова и Подтёлкова в Задонщине стали появляться партизанские отряды Никифорова, Думенко, Будённого, Шевкоплясова. Огнёва*. (*Евдоким Огнёв – комендор крейсера «Аврора», выстреливший из шестидюймовки по Зимнему, погиб в бою с белогвардейцами на хуторе Казачий Хомутец). В станице Великокняжеской организовался отряд Иванова. Вскоре отряды объединились, командиром выбрали Иванова. Когда отряд вырос, Иванов на митинге заявил:
– Хлопцы, вас стало много. Выбирайте себе другого командира, бо я не дуже грамотный.
Выбрали Думенко, а в помощники определили Будённого. Время шло. Отряд с боями пробивался к Царицину (Сталинграду), рос, превратился в кавалерийский полк, потом в бригаду, дивизию и, наконец, в корпус. Но всегда было так: командир – Думенко, помощник – Будённый. Кстати, командиром одного из соединений корпуса был легендарный герой Гражданской войны – Олеко Дундич. За бои под Царицыном Думенко, Будённый, командиры других соединений были награждены орденами Красного Знамени – высшей наградой Республики Советов. Для вручения орденов на станцию Котельниково прикатил сам Троцкий. Алексей Чепель рассказывал:
– Троцкий явился со всеми своими причиндалами: штабными вагонами, адъютантами, бабами, вином. Знаешь, и сейчас такое случается, а тогда и не такое было.
Вручив награды, Троцкий по привычке, как это у нас принято, начал учить командиров, как надо воевать. Другие бойцы, умудрённые жизнью, с почтением слушали начальственный бред, а Думенко не стерпел и высунулся:
– Лев Давидович! Як шо хто другой говорил бы, так я бы сказал, шо это глупость. Но Вас-то я не могу дураком обозвать.
Лев Давидович обиделся, не принял участия в банкете по случаю награждения и в тот же день укатил со своим штабом и девочками восвояси. Уехал, но обиды не забыл, не простил и с той поры стал пристально следить за Думенко. Ждал случая.
Под ударами Добровольческой Армии Деникина Красная Армия откатывалась на север в сторону Москвы. Но вот под Воронежем казачьи корпуса Думенко и Миронова* разгромили ударную силу белых – корпуса Мамонтова и Шкуро. После этого Добровольческая Армия необратимо покатилась на юг.
(*Комкор Миронов был обвинён в измене, приговорен Ревтрибуналом к расстрелу. ВЦИК отменил приговор. Однако Миронов был застрелен в Бутырской тюрьме «по ошибке»).
Во время наступательных боёв Думенко со своей любимой кобылицей по кличке «Панорама» на переправе провалился под лёд и попал в госпиталь. Другие старики говорили, что он был тяжело ранен. А в это время из двух корпусов началось формирование конной армии, той самой, которая потом стала называться Первой Конной. Командармом Первой Конной назначили Будённого. Сработал ли здесь фактор болезни Думенко, или сыграла роль злая воля Троцкого, этого мои старики не знали. Когда Думенко вышел из госпиталя, Будённый ему сказал:
– Борис, любой корпус – твой.
Но Думенко не захотел идти в подчинение к своему помощнику и обиженно ответил:
– Не надо мне твоего корпуса, я сам себе наберу корпус.
И, действительно, создал корпус из казаков, который потом стал называться сводным кавалерийским. Деды говорили: «Батька его всё продал, хозяйство, мельницу и купил оружие для корпуса сына». Как воевал корпус? Под Новочеркасском корпус Думенко нанёс такой удар по коннице белых, что Первая Конная заняла Ростов без боя. Это позволило официальным историкам со спокойной совестью приписать взятие Ростова Первой Конной, не упоминая о роли корпуса расстрелянного Думенко. Наверное, постеснялись. Слава Думенко росла. Он мечтал о создании Второй Конной Армии. Но жизнь его внезапно оборвалась.
Надо сказать, что Думенко был горяч и невоздержан на слова. Первый его командир Иванов так говорил Александре Константиновне:
– Если бы Борис меньше бегал по бабам да не пил бы с кем попало и языком не трепался, так и был бы жив до сих пор.
Думенко плохо ладил с комиссарами. Но вот с последним, В. Микеладзе, он не только поладил, но и сдружился, и очень им дорожил. По иронии судьбы именно друг ценой своей смерти невольно стал причиной его гибели. Это было в 1920 году. Корпус Думенко направлялся через донские степи на Польский фронт. Хотя белые и были разгромлены, но по степи ещё гуляли отряды белых казаков, да и просто банды, которым было всё равно кого грабить и убивать. Поэтому когда комиссар собрался под вечер в соседнюю бригаду, Думенко ему предложил:
– Возьми, на всякий случай, эскадрон».
Микеладзе рассмеялся и сказал:
– Зачем мне эскадрон? Бригада – вон она, за курганом.
На утро комиссара нашли зарубленным в балочке под курганом. Думенко плакал, переживая гибель друга, и не сразу понял, чего хотят от него члены Ревтрибунала. Комкора арестовали, предъявив ему обвинение в убийстве комиссара
Был арестован весь его штаб во главе с бывшим прапорщиком Григорием Шевкоплясовым. Их посадили в Ростовскую тюрьму. Когда пришла весть об аресте командиров, корпус в полном составе двинулся к тюрьме. Наверху возникла паника. Позвонили Будённому: «Семён, выручай! Только ты сможешь их остановить!»
Будённый с восемнадцатью казаками поскакал к тюрьме. Когда показался разъярённый корпус, Будённый уже стоял в воротах:
– Хлопцы, только через мой труп!
Хлопцы через труп Будённого идти не захотели, велика была слава командарма Первой Конной.
– Не волнуйтесь. Советская власть разберётся, Советская власть невиновного не осудит.
Корпус поверил Будённому, успокоился и вернулся в казармы. Вскоре он был отправлен на польский фронт.
Председатель Ревтрибунала, непосредственно связанный с Троцким, предъявил Думенко и штабу, кроме убийства комиссара, другие обвинения: антисемитизм и подготовку мятежа. Комкор писал Ленину из тюрьмы: «Да, я часто в горячности говорил чепуху. Но если на одну чашу весов положить мои слова, а на другую – мою шашку, то неужели она не перевесит?!» (Призыв «Бей жидов, спасай Россию» издавна имел хождение на Дону, особенно после расказачивания, когда по директивам Я. Свердлова (председатель ВЦИК) и Л. Троцкого (нарком по военным и морским делам) красные латышские стрелки расстреливали целые станицы. Троцкий писал: «Казачество нужно уничтожить, потому что это единственный народ, способный к самоорганизации»)
Думенко не отрицал, что к нему приходили для переговоров эмиссары генерала Шкуро, но утверждал, что цель переговоров – переход корпуса Шкуро на сторону красных. На письме Думенко председатель Ревтрибунала написал: «Подшить в дело. Вождя не беспокоить». Свидетелями по делу Думенко проходили Ворошилов, Буденный, Щаденко, Городовиков. Ворошилов и Буденный показали, что они знали о переговорах Думенко с генералом Шкуро. Но цель этих переговоров им неизвестна. Алексей Чепель, занимаясь подготовкой документов по реабилитации думенковцев, получил доступ к архивам:
– Я читал протоколы допросов свидетелей. В показаниях Ворошилова и Буденного нет прямых или косвенных обвинений в адрес Думенко. Но нет и чётких, оправдательных слов. Всё как в анекдоте: «может Иван Иванович украл деньги, а может у него украли, неизвестно, но всё равно нехороший он человек». Только один калмык Ока Городовиков горячился и кричал:
– Если Думенко враг Советской власти, то тогда кто ей друг?!
Кстати, Ока Городовиков, впоследствии командарм Второй Конной Армии, родился на хуторе Мокрая Ельмута, что лежит в двенадцати километрах от станицы Платовской (в семи километров от моего хутора). Думенко, Будённый, Городовиков – все они родились в степном краю, на хуторах, удалённых друг от друга всего на несколько десятков километров. А белогвардейский генерал Шкуро был красным командиром, формировал на Кубани казачий корпус. Но появились продотряды и так тряхнули станичников, что весь корпус во главе с командиром перешёл на сторону белых.
Следствие не располагало никакими доказательствами вины Думенко и его штаба, да, по-видимому, их особенно и не искали. Процесс закончили в спешном порядке. Приговор – высшая мера социальной защиты – расстрел. В ту же ночь, не дав возможности апеллировать к ВЦИКу, как тогда было принято, комкор и его штаб были расстреляны. Один из расстрелянных случайно уцелел, выбрался из могилы и ударился в бега. Перед войной дело его было пересмотрено, и расстрел заменили ему вечным поселением в местах не столь отдалённых.
А что же Вторая Конная Армия? Она действительно была создана во время боёв с Польшей, участвовала в разгроме Врангеля, но славы, равной славе Первой Конной, так и не стяжала. Возможно потому, что была создана в конце Гражданской войны, когда народ устал, измучился от пролитой крови и потерял запал? А может быть и потому, что не было второго Будённого. Собственно говоря, он был. И может быть не второй, а первый. Но его расстреляли. В угоду чего: ничтожнейшим человеческим страстям, в силу судебной ошибки или бездарного судопроизводства, или всё-таки «был мальчик»? Можно ли отыскать истину теперь, когда всё это кануло в лету?
Вот что рассказал Алексей Чепель:
– Однажды после очередного «торжественного» собрания на заводе «Красный котельщик» (дело было в Таганроге в 1988 году) ко мне подошёл молодой человек и сказал: «Алексей Григорьевич! Вы справедливый и честный человек. Вы многое знаете о Думенко, но я знаю больше. Я племянник генерала Шкуро, только не говорите никому об этом. Я один знаю правду, у меня есть документы дяди. Дядя не был таким зверем, каким его рисует наша пропаганда. Он много думал, переживал и, в конце концов, решился перейти на сторону наших. А с Думенко они когда-то воевали вместе в Первую мировую войну. Вот он и начал с ним переговоры. Дядя хотел сам перейти и привести корпус. Он не хотел уходить за кордон, не хотел, чтобы станичники, бросая семьи и родную землю, тоже уходили с ним на чужбину. Когда дядя узнал, что Думенко арестован и расстрелян, как он мог тогда поверить в то, что и его не шлёпнут?! И тогда дядя ушёл за границу и увёл корпус». Свою фамилию парень просил не называть, ушёл и исчез. Документов обещанных, естественно, я не видел. Кто знает, может быть, они не пропали и когда-нибудь объявятся.
О судьбе генерала Шкуро. В 1945году он и атаман Краснов были захвачены сотрудниками СМЕРШ в поверженной Германии. В январе 1947 года по приговору Верховного Суда СССР Краснов и Шкуро были приговорены к смертной казни и повешены.
А имя Думенко было предано забвению и стёрто со страниц официальной истории. Не сохранились сведений о судьбе его отца и других родственников. Не сохранились его фотографии, кроме одной, на которой он снят вместе со своим другом и расстрелянным штабом. В центре фото - Б. Думенко, внизу слева - комиссар В. Микеладзе, вверху справа - начальник штаба корпуса Г. Шевкоплясов. Увеличенная и отретушированная копия выставлена в краеведческом музее города Ростов-на Дону
Эпилог
Как ни длинна ночь, но рассвет приходит. Рано или поздно правда всплывает на свет Божий. Секретные архивы сохранили память о Думенко. В 1967 году опубликована первая книга трилогии писателя Владимира Васильевича Карпенко «Красный генерал». В 1982 году, не зная о существовании трилогии, я написал очерк «Легенда о комкоре Думенко», напечатанный в заводской многотиражке и опубликованный на средства автора в 2008 году в книге «Перекати-поле». Очерк основан на рассказах земляков, «думенковцов». Наверное, они не всё знали, не всё вспомнили. Но по основным позициям очерк соответствует историческому исследованию Владимира Карпенко. Поэтому я не стал ничего поправлять в рассказах земляков, ибо это память людей о комкоре Борисе Мокеевиче Думенко, память, какая она есть, несмотря на годы забвения и проклятие его имени.
Станица Великокняжеская. Тихие улицы и переулки, утопающие в зелени садов. Я иду по моей земле, где я родился и вырос. Улица Подтёлкова, улица Кривошлыкова. Они повешены белыми. Улица Думенко, переулок Шевкоплясова. Они расстреляны красными. Есть улицы Будённого, Ворошилова, переулок Огнёв
Край мой донской Василий Громов
© Copyright: Василий Громов, 2018
Свидетельство о публикации №218030201059
Свидетельство о публикации №218030201059
Рецензии
