На ракетном полигоне Сары-Шаган

На ракетном полигоне Сары-Шаган Василий Громов
Фрагменты повествования "Записки инженера-физика"


Mein kampf

Год 1961. В это время Рейган, будущий президент США, еще играл ковбоев и любовников и не помышлял о звездных войнах, а в Советском Союзе уже полным ходом шла отработка экспериментального противоракетного комплекса В-1000. Расположен он был в казахстанской степи километров в двухстах от железнодорожной станции Сары–Шаган и в обиходе также назывался Сары–Шаганом. Место это было глухое, к тому же ещё до горбачевской борьбы с алкоголизмом там был установлен «сухой закон». Поэтому лейтенанты полигона, говорили, что в России существуют три города с ласковым словом «мать»: Одесса–мама, Москва–матушка и Сары–Шаган–мать её ….
Бороться с «зеленым змием» я начал ещё в детстве, когда на летних каникулах работал прицепщиком на тракторе, а старшие по такому случаю пытались «благословить» меня стаканчиком первача. Вскоре после моего приезда на Урал в город Челябинск-50 на предприятии п/я 150 (теперь ВНИИ технической физики) случилось ЧП. Сборщикам, работавшим в ночную смену, в конце работы захотелось «поправить здоровье». И они приняли грамм по сто, как они думали, спирта, а оказалось какого-то растворителя. Спасти всех не удалось.
Под влиянием случившегося, да тут еще избрали меня комсоргом, развернул я борьбу с «зеленым змием» на полную катушку. Вскоре мои сверстники ревели белугой и клялись больше на «нею», проклятую и не смотреть. Но старые, кондовые испытатели хлопали меня по плечу и ласково говорили: «Хорошо поёшь Вася, высоко летаешь! Где только завтра сядешь?». Я возмущался, фыркал и не подозревал, что моё грехопадение так близко и так низко.
Будучи инженером-испытателем, мне приходилось непрерывно мотаться по воинским частям, где вероятность встретиться и познакомиться с девушкой была «одна дивизионная» – на дивизию одна женщина, и та жена командира. В нашем городе женщин тогда тоже было раз–два, и обчелся. Так что в городе я почти никого не знал, и потому не любил праздники, когда приходилось в общаге оставаться одному.
И вот как-то раз лежу в общежитии на коечке, а на душе как кошки нагадили. На календаре – восьмое марта, народ гуляет, одному мне податься некуда, да и не с кем. Общежитие наше мужское имело номер четыре и называлось у нас «четвертым рейхом», в отличие от мужского общежития номер пять, которое имело более благозвучное название – «Бастилия». Наш комендант был суровым и строгим мужчиной в годах в скрипучих хромовых сапогах, всегда надраенных до блеска, в брюках галифе и в белой рубашке навыпуск до колен. В таких рубашках ходили довоенные милиционеры. Мы его называли фюрером четвертого рейха.
Я уже стал засыпать, как вдруг открылась дверь, и в комнату вошел мой знакомый Юра и спрашивает:
–Ты что делаешь?
–Ничего,– мрачно ответил я.
–Хватит киснуть, пойдём со мной.
Я замялся, так как Юрасик имел скандальную репутацию. Всякое существо женского рода, было ли оно незнакомой женщиной или же женой кого–то из присутствующих, всех их он считал своей законной добычей. За эту привычку Юру называли половым гангстером и частенько били на вечерах.
– Юра, ты же знаешь…мне недосуг…
–Да брось ты! Мне тоже не до них. Не переживай, никаких баб, чисто мужская компания. Отличные ребята!
В то время город начинался у входного светофора и заканчивался метров через сто у кинотеатра «Космос», так что в мужское общежитие квартирного типа для особо одаренных молодых ученых мы дошли минут за десять. За общежитейским овальным столом, уставленном бесчисленными салатами и бутылками, восседало человек пять, уже слегка поддатых. Встретили они нас с восторгом.
Сели за стол, дернули раз за нечаянную встречу, второй раз по случаю женского дня, как тут раздается звонок. Открываем дверь, и вот те раз! На пороге стоят парень и девушка! Парни загалдели, загоготали как гуси, видать знакомые прибыли, и начались тары–бары, растабары. Мне, памятуя о свойствах Юрасика, надо было бы смыться, но я уже был слегка на взводе и потому потерял бдительность и силу воли. Пока мы снова рассаживались за стол, как-то так получилось, что Юра и девушка оказались не за столом, а на кухне. Мы на это не обратили внимания и, ухватившись за рюмки, продолжили приятную беседу.
Но тут вдруг из кухни донесся женский визг. Мы ринулись туда, и тут нам открылась картина, достойная кисти великого живописца: луна, она и Юрасик, трудолюбиво пытающийся стащить с неё трусики. Тут началось то, что и должно быть в таких случаях. Юра бегает вокруг стола, а пьяная когорта талантливых ученых пытается его догнать и отлупить. Я тоже бегаю с ними и никак не могу понять, а что же мне надо делать. С одной стороны, Юра, конечно, сукин сын, и ежели его не побить, то и на твоей душе грех будет. С другой стороны, это же наш сукин сын, с которым я пришел, и мне вроде бы положено защищать его. Я вмешивался в эти разборки, но очень вяло, отпихивая их, не делая резких движений. Парни тоже беззлобно отмахивались от меня как от осенней мухи.
Минуты через три это столовращение мне как-то наскучило. В конце концов, придет же им в головы простая мысль: разделиться на две группы и зажать нас с двух сторон. И я подумал: «А не пора ли поблагодарить хозяев за теплый прием и откланяться»? И вот когда мы оказались за столом напротив друг друга, я перевернул на них стол. Пока Юрины друзья выбирались из «шубы», салатов и тортов, мы дали тягу. Юра на лестничной площадке, хлюпая носом (все таки ему успели пустить юшку!) и поправляя порванную рубашку, сказал мне:
– Ну и черт с ними! Посмотри, что у меня есть! – и он распахнул полы пиджака. Непостижимо! Бегая вокруг стола, Юрасик, умудрился стащить две бутылки водки!
– Пойдем ко мне. Тяпнем с горя.
Никакого горя у меня не было, но я малодушно согласился.
Как всегда отъезд из города был назначен на три часа ночи, чтобы враг об этом не догадался. Бедное начальство сбилось с ног, собирая загулявших испытателей ядерного оружия. Наконец в четыре утра из общежития вынесли комсорга, положили на пол автобуса и мы поехали на нашу железнодорожную станцию. Проснулся я уже днем под стук колес далеко от Свердловска. От стыда был готов провалиться сквозь землю, а «старички», отмачиваясь пивком, ржали от души и были мной довольны. Они по–отечески жалели меня и утешали:
– Ничего, Вася, с кем не бывает! Не переживай! Мы ведь тоже когда-то по–молодости боролись. Да мы и сейчас боремся. Ну-ка тяпни стопарик, ей богу полегчает.
Я содрогался от отвращения и думал, что никогда больше в рот не возьму даже капли водки. Я и сейчас иногда так думаю. А про Юрасика недавно услышал, что стал он крутым генеральным директором какой–то фирмы. Ну, что ж, бывает.

Вася и маршал

Год 1961. В Советском Союзе шла полным ходом отработка экспериментального противоракетного комплекса В-1000. Требовалось показать на практике возможность перехвата головного отсека баллистической ракеты дальнего действия. Комплекс был расположен на полигоне в казахстанской степи километров в двухстах от железнодорожной станции Сары–Шаган.
Через год после института я был назначен ведущим инженером по испытанию головной части противоракеты. Как мушкетеру положены были шляпа и шпага, так и ведущему инженеру на полигоне прилагались еще две должности: руководитель контрольного цикла и ответственный представитель Минсредмаша на старте, чтобы было кому от имени МСМ подписывать протоколы: «Пуск разрешаю». Должности эти были хлопотными, а иногда и очень нервными, судите сами. Как-то раз за 7 минут до старта с телеметрии в бункер позвонил руководитель группы радиоконтроля Владимир Маньков и сообщил:
– Василий, 49 канал на «земле».
– Ну и хрен с ним! Что у нас мало каналов!
– Да ты чё, да ты чё!! – кричит Маньков. – Посмотри по кроссировке, что это значит!!
Я открываю «бумагу» и прихожу в ужас. Сорок девятый канал на «земле» – это значит, что все ступени предохранения в цепи самоликвидации сняты, кроме одной. А она снимется после отработки первой ступени, и ракета будет уничтожена. На стартовом пульте есть большая чёрная кнопка с надписью: «ПБР» – «Прекращение Боевой Работы». Как представитель МСМ имею право нажать эту кнопку. По этой команде сработают пироножи и вырубят все источники питания. Что будет потом? Потом отстыковка нашей головной части, слив горючки и окислителя второй ступени, отстыковка пороховика первой ступени, устранения неисправности, «разборка полётов». С другой стороны, стоимость ракеты не малая, и за её зряшную гибель по головке не погладят. Всё бы ничего, но на стартовом пульте идёт релейный контроль состояния ступеней предохранения, и он сообщает, что все ступени в порядке. Чему верить? Давить кнопку «ПБР» или нет? Спрашивать некогда, да и не у кого. До старта – 7 минут!
Владимир на полу фургона телеметрии раскрывает планшет со схемами контроля. На полу бункера расстилаю эти же схемы. Схемы «головы» нет, она – «сов секретно особая важность», но я её помню наизусть. Мы ползаем на коленях и по телефону пытаемся решить эту шараду. За две минуты до старта приходим к мысли, что, скорее всего, это закоротка в измерительном кабеле радиоканала, истина – на стартовом пульте. Принимаю решение: кнопку не нажимать. Над бункером – многометровый слой бетона; в качестве окошка – перископ подводной лодки. Подхожу к нему и направляю перекрестие на ракету, чтобы первому увидеть, что будет на самом деле. Мелькнула мысль: «Жаль, нет пистолета, застрелиться, если ракета взорвётся». Старт! Грохот пороховика, потом удар – звуковой барьер пройден, первая ступень отработала, ракета в ионосфере! Решение оказалось правильным! Да, но, сколько адреналина в крови! И подобных заморочек было не мало. Зарплату же мне платили просто как ведущему инженеру. Поэтому друзья говорили:
– Василий, твои должности это все равно, что «любить» медведицу. Страха – много, а удовольствия – никакого.
Или вот ещё случай. Уж не знаю, в чем я провинился, но однажды шеф выпер меня на полигон «Сары–шаган» со специфическим заданием. Мне вменялось в обязанность к приезду нашей бригады испытателей забронировать места в гостинице, а для шефа заказать в воинской части газик. Через пару дней, девятого февраля я появился в военном городке ракетчиков. Он стоял на берегу Балхаша. Жители и приезжие называли его Берегом или Городом.
Гостиница, как и все дома в Городе, была обыкновенным бараком. Но в ней было тепло и чисто, и после студенческого общежития она казалась мне райской обителью. Первую задачу – забить места в гостинице – удалось решить легко и быстро. Дело в том, что в нашу бригаду вчерашних студентов входила группа офицеров. По женской части они были опытнее нас, горничных не обижали. Да и у женщин где–то в подсознании сидело особое чувство к воинам, как к защитникам. Помните у Грибоедова: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали». Поэтому когда я изложил свою проблему, то заведующая гостиницей мне сказала:
– Местов нету, но вам, конечно, будут.
Очень воодушевленный таким исходом, я наивно полагал, что и вторую задачу смогу также быстро решить. Как говорят шахматисты, поставить мат в три хода. Впоследствии оказалось, что мата было много, а ходов мало. Вначале все шло хорошо. Когда на второй день службы я явился в Управление и вошел в кабинет начальника штаба, меня встретил приятный интеллигентный полковник. Он ласково говорил со мной с интонациями, совсем не похожими на те, с которыми ко мне, матросу береговой батареи, обращался старшина:
– Батенька Вы мои, да Вы не волнуйтесь. Будет вам машина. Ведь мы вас любим. Куда же мы денемся без вашей головной части!
И тут же написал записку: «Командиру взвода легковых машин, старшему лейтенанту А.В. Гончаренко. Выдать подателю сего легковой автомобиль». Такой поворот судьбы меня совсем обрадовал. Решив по простоте душевной, что все уже сделано, я сунул полученную от полковника драгоценную индульгенцию в карман и отправился на берег Балхаша любоваться зимним пейзажем. Был безветренный день, по–весеннему пригревало солнце. Степь в округе, как невеста, сверкала белой пелеринкой. Эта картина напомнила мою Восточную Задонщину, и я долго бродил по берегу озера.
На следующий день я отправился на площадку первой ступени ракеты. Начальник цеха сборки полковник Иван Иванович, услышав моё желание узнать особенности конструкции отрывного разъема, посоветовал:
– Обратитесь к Славику, – и, увидев мое недоуменное лицо, немного смутившись, добавил – к старшему лейтенанту Святославу Игоревичу.
– А маму лейтенанта зовут Ольгой? – поинтересовался я.
– Почему? – удивился Иван Иванович.
– Ну, как же! «Князь Игорь и Ольга на холме сидят, дружина пирует у брега».
Иван Иванович рассмеялся, хотел что–то сказать, но в это время заскрипел козловый кран, и первая ступень плавно поплыла по цеху. И вдруг рвутся такелажные стропы, и ступень с пятиметровой высоты грохается на «телегу» – транспортно–стыковочный полуприцеп (ТСПП), который, к счастью оказался под ней. Мы инстинктивно присели. Выпрямившись, полковник заорал солдату-крановщику:
– Слезай, мать твою…! На «губу»!!
– Иван Иванович! Да причем…
– Какой я тебе Иван Иванович?! – вспомнил полковник свое звание.
– Товарищ полковник! Ну, причем тут я! Стропы недавно освидетельствованы. Вон и клейма висят.
– Слезай, мать твою…! На «губу»! – по–прежнему ярится полковник.
– Иван Иванович.…Тьфу, черт, товарищ полковник! А кто ж тогда будет работать? Я ведь единственный аттестованный крановщик!
– На « губу»!! – ничего не слыша, кричит, полковник.
– Ну, на « губу», так на « губу».
Обиженно сопя носом, крановщик спустился с крана, а я подумал: «Не пора ли мне откланяться? Сейчас начнутся семейные разборки, и гости тут лишние». Пообещав забежать в следующий раз, и наскоро попрощавшись, я отправился ловить попутку до города.
На следующий день полный оптимизма и радужных мыслей о скором возвращении в родные пенаты я двинулся к моему ангелу хранителю, лейтенанту А.В. Гончаренко.
– Как насчет машины, товарищ старший лейтенант? – бодро спросил я. Гончаренко повертел в руках записку полковника, вернул ее мне и сухо сказал:
– У меня нет свободных машин.
Я опешил. После службы на флоте мне казалось невозможным, чтобы полковник говорил «да», а лейтенант отвечал «нет». Думая, что ослышался, я повторил вопрос. Лейтенант тоже повторил ответ, слегка его отредактировав:
– Я тебе русским языком сказал: у меня нет свободных машин!
– А кто в доме старший, – поинтересовался я – офицер с тремя маленькими звездочками или с тремя большими?
Вопрос лейтенанту показался неуместным и даже оскорбительным. Он побагровел и закричал:
– Ну и катись на фиг к своему полковнику! Пусть он тебе и даёт машину. А у меня для тебя машины нет!! И. вообще, пошёл вон, щенок!!
Делать было нечего, и я снова кинулся к начальнику штаба. Полковник встретил меня дружелюбно, но посетовал, что ничего сделать не может.
– Батенька Вы мои, Гончаренко – офицер ответственный, и если он говорит, что свободной машины нет, так, значит, так оно и есть.
Возражать доброму полковнику мне не хотелось, и я ушел. Самое разумное было бы на всё наплевать и забыть. Пусть шеф своей мощной фигурой ломает этот материковый лед. Но, припомнив «ответственного офицера» (морда сытая и довольная, глаза навыкате, наверное, одессит и прохиндей), я завелся и начал бегать по инстанциям. Но, как говорится, из этого рая; не вышло «нечего». Все меня «посылали», кто вежливо, а большинство не очень, но результат был один и тот же.
Наконец я решил добраться до верхних ступенек служебной лестницы и попасть в кабинет к полковнику, главному инженеру полигона. Главный инженер особой любовью у лейтенантов не пользовался. Мне рассказали историю его грехопадения. На самый первый пуск ПВО-ракеты полковник пригласил своих друзей посмотреть это зрелище. Стартовая площадка была, как и положено, окружена двумя рядами колючей проволоки. Когда вывешивался на штоке красный флаг (часовая готовность к старту), то находиться во второй зоне за двумя рядами проволоки можно было только в бункере. А в первой зоне между рядами заграждения вначале разрешалось присутствовать. Вот в ней и расположились хозяин и гости в предвкушении красивого зрелища. Дали старт. Как сказал бы теперь Черномырдин: «Хотели как лучше – получилось как всегда.». Вместо того, чтобы лететь, ракета упала с пусковой и стала ползти как уж по земле. Зрители закричали: «На нас, на нас!» и стали срочно покидать амфитеатр. Гости удачно вписались в открытые ворота в первой зоне, а хозяин, второпях, их не заметил, бросился на проволоку, преодолел ее и убежал в степь, оставив часть репутации и полковничьих штанов на полосе препятствий. После этого при наличии красного флага находиться в амфитеатре не разрешалось никому, даже генеральному конструктору.
А нынче у главного инженера для головной боли были еще две причины. Первая случилась, когда нашему полковнику присвоили звание генерал–майора. По этому случаю пригласил он своих московских друзей в Метрополь обмыть генеральские звездочки, почему–то позабыв, что гулять в ресторанах с большим содержанием иностранцев служивому народу категорически воспрещалось. В зале ресторана их встретил метрдотель и сообщил, что свободных столиков нет.
– Как нет? А этот?
– А этот заказан иностранной делегацией.
– Кто такие?
– Арабы.
– Да хрен с ними. Садись, ребята.
Сели – рюмки зазвенели; первая – колом, вторая – соколом, остальные – мелкими пташками. Когда появилась делегация, «ребята» были уже на взводе. Радостно закричав:
– А братья–арабы! – полезли обниматься. На следующий день фотография братания появилась в «органах», и генеральская звезда, как слеза с ресницы, тут же скатилась с погона виновника торжества.
Вторая причина была банальной, как ссора с женой, но, тем не менее, чувствительной. Ожидался приезд Министра обороны, Родиона Яковлевича Малиновского собственной персоной с раздачей пирогов и шишек. И вот тринадцатого февраля, воистину в этот несчастливый день, я появился в кабинете главного инженера. Бедный полковник никак не мог врубиться, что мне нужно, а когда до него дошло, перебил меня и закричал:
– Вон к генералу Никифорову!
Никифоров, хотя и генерал, был ниже полковника по должности и командовал административно–хозяйственной частью, или, выражаясь штатским языком, был завхозом. Я встал и пошел к выходу, довольный результатом: меня послали в нужное место и к нужному человеку. Ну, а на слово «вон» я уже перестал обижаться. У порога услышал бормотание полковника:
– Ходят тут всякие…
Эти слова показались мне такими обидными, что, повернувшись к нему, я закричал:
– Позвольте… Я не всякий… Я представитель фирмы, и попрошу Вас…
Полковник словно ждал моего выступления. Видимо, ему хотелось на ком-то разрядится. Он вскочил и с упоением заорал:
– Мальчишка!! Молокосос!! Я тебя сейчас в двадцать четыре часа выставлю с полигона!!
Был бы пистолет – застрелил бы его! Хлопнув дверью так, что в шкафу что–то стеклянное зазвенело, я выскочил в коридор, напрочь забыв о генерале Никифорове. Подойдя к выходной стеклянной двери, увидел, что солдаты спешно метут двор, посыпают дорогу песком. Вдруг они, как воробьи, фыркнули и разлетелись в разные стороны. Один, бедолага, не успев убежать, упал за парапет забора и закрылся метлой, чтобы его не было видно.
Во двор въехал кортеж черных машин. Из машин выскочили генералы. Один из них подбежал к первой «Чайке» и почтительно открыл дверь. Из машины с трудом вылез старый грузный мужчина высокого роста в маршальском мундире. Его лицо показались мне длиной в полметра, и такой же длины была его папаха. Это был Министр обороны, маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский.
И вот в этот момент пинком ноги открывается дверь и на пороге возникает нечто, то есть я. Рост у меня – 168 сантиметров, вес – 56 килограммов, шуба казенная – 52 размер, часть пуговиц оторвана, и висит она на мне, как на вешалке. На голове – казенная шапка неприглядного вида. Одним словом, босяк – босяком. И дорогу загородил, не даю маршалу пройти. Увидев такое чучело, генералы просто остолбенели и не знали, что делать. Привычное: «Пошел вон… в 24 часа…» в присутствии маршала им казалось неуместным, а другого они не знали. Генералы ели меня глазами, в душе, наверное, крестились и шептали «Изыйди сотана». Я стоял и тоже не знал, что делать. Мелькнула мысль: бухнуться в ножки маршалу и пожаловаться на обидчиков, но вспомнив стихи Некрасова: «Под влиянием прошедшего, в грудь ударив кулаком, взвыл я вроде сумасшедшего пред сиятельным лицом», от этой мысли благоразумно отказался.
Наконец маршал находит выход. Он вопросительно гмыкает густым басом, как бы говоря: «Ну, что стоишь как пень. Дай пройти». Я прихожу в себя, поворачиваюсь, делаю шаг в сторону и медленно ухожу. Генералам не до меня, они смотрят на маршала, ловя каждое его движение. Немного успокоившись, я понял, что сегодня генералу Никифорову не до меня, и делать мне в штабе нечего. Выйдя на бетонку и поймав попутку, уехал на площадку первой ступени ракеты. Там я увидел домашнюю мирную картину: солдат сидел не на «губе» а на кране под потолком, полковник Иван Иванович, бегал в хлопотах по цеху, а лейтенант Славик уже ожидал меня с чертежами и с «живым» разъёмом на столе. Обсудив на своём «птичьем» языке все нюансы будущей работы, мы расстались, довольные друг другом. Я не стал ждать вечернего армейского автобуса и отправился на поиски попутки.
Долго мне не везло, и я уже совсем задубел на морозном ветру, как вдруг вдали показалась знакомая колонна легковых машин. Обида снова влезла в мою душу. Ах, гаврики! Катаются на машинах, а я тут при исполнении служебных обязанностей должен, как ямщик, замерзать в степи! И когда машины поравнялись со мной, в знак протеста поднимаю руку и голосую. Последняя машина, скромный армейский газик, останавливается, открывается дверца. Оттуда высовывается рука, и палец незнакомого полковника манит меня. Подхожу, полковник спрашивает:
– В Город?
– Да.
– Садитесь.
Забираюсь в газик и думаю: «А куда ты меня отвезешь, полковник, в гостиницу или за хулиганские действия сдашь в комендатуру»? Дело в том, что в целях конспирации мы числились офицерами Н–ской части. Следовательно, все армейские законы распространялись и на нас, так что можно было «за оскорбление вышестоящего начальства» кое что и схлопотать. Но нет, полковник доставил меня к гостинице и, пожелав спокойного отдыха, уехал восвояси.
На следующий день я явился в приемную генерального конструктора Григория Васильевича Кисунько. Его адъютант, полковник Остапенко, клятвенно заверил, что к приезду экспедиции машина будет, и просил Григория Васильевича не отвлекать от работы Мне страшно захотелось посмотреть на генерального конструктора, человека, первым в Советском Союзе защитившего кандидатскую диссертацию на тему «Электродинамика полых сред». Тем более что я держал в руках его книгу «Волноводы и резонаторы». Полковника Остапенко я попросил разрешения взглянуть на Кисунько.
- Зачем? - изумился полковник.
- Хочу посмотреть на автора, - сказал я и показал книгу. Полковник засмеялся:        - Хорошо, только тихонько.
- Хорошо, только тихонько!
Я осторожно приоткрыл дверь и увидел удивительную картину. На полу были расстелены схемы электроники ракеты. Несколько инженеров моего возраста и генеральный конструктор в генеральском мундире ползали на коленках и что-то увлечённо обсуждали. Восхитившись увиденным, я прикрыл дверь, кивком головы поблагодарил полковника и вышел. Потом вспомнив командира взвода легковых машин и главного инженера полигона, испытал легкое злорадство: «Вот так–то, господа офицеры! Я вам не всякий, я солдат великой державы – Министерства среднего машиностроения!»
А к маршалу у меня особое отношение. Мой отец в войну, будучи сапёром, прошёл путь от станицы Семикаракорской на Дону до Будапешта на Дунае. И воевал в войсках, которым командовал Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский. Такое не забывается.

Инерция мышления

Скрипнула железная дверь, и в ангар вошел шеф. Лицо его светилось радостью. Увидев нас, он объявил:
– Я был у телеметристов. Пленки расшифрованы, все в полном ажуре: автоматика сработала в штатном режиме, импульсы спецконтроля в норме. Баллистики утверждают, что ракета вышла в нужную точку. Поздравляю всех….
Дмитрий Филиппович хотел еще что–то сказать, но тут его взгляд уперся в угол ангара, где лежала покореженная головная часть противоракеты, привезенная с финиша для уничтожения. Казалось, шефа хватил удар. Он то открывал, то закрывал рот как рыба, выброшенная на берег. Наконец он справился с волненьем и закричал:
– Кто это сделал, черт бы вас побрал?! Кто?!
Мы переглянулись и промолчали, ещё не до конца осознавая степень нашего грехопадения, а шеф продолжал неистовать:
– Кто эта сделал?! Становись к стенке! Военный трибунал!
Тут только до нас дошло! Дело в том, что нынешние пуски ракет были контрольными. Они нужны для проверки траекторных нагрузок в полете, для контроля работы всех бортовых систем, в том числе и головной части ракеты. При этом наша «голова» не имела взрывчатки и ядерных материалов. Они были заменены пассивными муляжами. Но конструкция боевого блока сохраняла все очертания будущего штатного изделия и имела статус «совершенно секретно, особой важности». Реальной цели для боеголовки баллистической ракеты, в подобных пусках тоже не было. Противоракета выводилась в виртуальную точку в космосе, задаваемую вычислительной машиной и радиолокатором. Когда на флоте впервые вводили этот метод стрельбы, называемый пристрелкой по фиктивному реперу, случались казусы.
С одним из них мне довелось столкнуться во время службы на флоте. Эсминец проводил учебные стрельбы по новому методу. И надо же было случиться, что кроме этого фиктивного репера в море болтался реальный буй, расположенный ближе к эсминцу. Когда дали залп из башенных «соток», снаряды, подняв при падении сорокаметровые столбы воды, упали между удаленной компьютерной точкой и более близким к кораблю буем. Оператор радиолокатора, ориентируясь на положение фиктивного репера, докладывает:
– Недолет полкабельтова! – и дает поправку в центральный пост. А в это время на командном мостике с биноклем в руках стоит старый адмирал, не подозревающий о существовании новомодных заморочек электронной техники. Видя падение снарядов с перелетом от буя и слыша доклад: «недолет….», адмирал возмущенно говорит командиру эсминца:
– Безобразие, капитан второго ранга! Чему вы учите матросов, если даже простым глазом видно, что был перелет?!
Кавторанг почтительно пытается объяснить адмиралу, но тот не может понять и от этого сердится еще больше. Наконец, замечая плохо скрываемые снисходительные улыбки лейтенантов, адмирал начинает догадываться, что здесь что–то не то, что здесь нечто такое, чего не было не только в Гражданскую, но и во Вторую мировую. Круто повернувшись, он спускается в свою каюту, кляня старость, больные коленки и нахальных лейтенантиков. Придя в каюту, адмирал от огорчения выдувает бутылку коньяка и больше во время учений на командном мостике не появляется.
Ну, так вот, мы тоже стреляли ракетой по компьютерной точке в небе. Потом ракета падала на финише. Инженеры–механики отыскивали её, отвинчивали «голову» и привозили ее в наш ангар для последующего уничтожения. Нечего и говорить, что и район финиша и перевозка тщательно охранялись. Так было и в этот раз. Когда привезли «голову» Дмитрий Филиппович, как человек хозяйственный, предложил нам открутить и отпаять кое–какие элементы (не пропадать же добру!) и уехал в штаб. Ребята вошли в азарт и открутили то, что по режимным соображениям откручивать ни в коем случае нельзя было. И вот расплата: «К стенке! Военный трибунал!». Повесив головы, испытатели по очереди выстраивались у стены ангара, и вскоре возле злополучной «головы» остались два человека: Дмитрий Филиппович, руководитель экспедиции и я, ведущий инженер.
Наступила пауза. Ребята стояли понуро у стены и молчали. Дмитрий Филиппович тоже замолчал, раздумывал, что ему делать дальше. Как южанин был он человеком горячим, но добрым. Вот и сейчас он начал жалеть о своей вспышке. Какой там трибунал, с кем останется, кто будет работать! Специалисты – не грибы, за день не вырастут. Но слово не воробей, сказанного не вернешь.
Я молча иду к стене, поворачиваюсь и обращаюсь к шефу:
– Дмитрий Филиппович, во всех вопросах Вы самый знающий из нас. Вы лучше нас знаете, что можно разбирать, а что нельзя. Отдавая распоряжение, Вы должны были, во–первых, сделать его в письменной форме, а во–вторых, указать в распоряжении требуемые условия и ограничения разборки. Вы этого не сделали, так что тоже становитесь к стенке рядом со мной.
Такой выходки от меня шеф не ожидал и слегка растерялся. Вообще–то он был превосходной умницей, но слегка с замедленной реакцией. Я же по молодости неплохо играл в шахматы, и пока шеф выстраивал стенку, успел просчитать ситуацию на несколько ходов вперед.
– Василий Тихонович! Что ты предлагаешь?
Я обрадовался. Обращение на «ты» означало, что шеф успокоился, не сердится на меня и намерен искать выход.
– Дмитрий Филиппович, а ведь ничего страшного не произошло. Как испытатели мы допущены к работе с головной частью, посторонних не было. Так что остается формальный вопрос: сорванные пломбы на отдельных узлах. Но ведь изделие все равно будет уничтожено взрывом вместе с пломбами или  без них.
–Да, но могут прийти офицеры части, инспекция! – засомневался шеф.
– Вон там, в углу ангара стоит контейнер. Мы загрузим «голову» в контейнер, закроем и опечатаем двумя печатями, моей и Вашей, и поставим охрану. Порядок хранения и вскрытия контейнера будет определен инструкцией с непременной фразой: «Контейнер может быть вскрыт только при наличии носителей двух печатей». Если вдруг появится контроль, то меня почему–то не будет в ангаре. Вы потом объявите мне выговор за прогул, но контейнер не будет вскрыт.
Шеф обрадовался. Он уже подумывал о подобном исходе, но после первоначальной вспышке гнева ему было неудобно самому идти на попятную.
– Василий Тихонович, действуй! Инструкцию я напишу сам, и чтоб завтра изделие было уничтожено при твоем личном участии.
Довольный исходом, я позволил себе слегка поерничать:
– Дмитрий Филиппович, все будет тип–топ, как в лучших домах «П;рижа и Лонд;на».
И вот наступило утро следующего дня. Часам к девяти к ангару подкатили два газика. Из одного выпрыгнул лейтенант–взрывник. На нем был полушубок, а на ногах – валенки с галошами. Был декабрь месяц, и в казахстанской степи по–зимнему гуляли свирепые ветры. В другом газике сидели автоматчики – наша охрана в пути и охрана периметра площадки взрывных работ, чтобы случайные люди не пострадали при взрывах. Сунув мне руку, лейтенант представился:
– Георгий.
– Победоносец? – встрепенулся я.
– Да нет, взрывник. Ну, а ты, гой еси, добрый молодец, кем зовёшься? ёшься?
– Василием.
– Блаженным? – обрадовался лейтенант.
– Аз есмъ – смиренно ответил я и почувствовал симпатию к лейтенанту. Люблю людей с юмором.
Сняв печати и погрузив контейнер, мы сели на деревянные ящики с толовыми шашками и поехали на площадку подрыва. Мне было интересно, а лейтенант, для которого всё это было рутиной, достал пачку папирос и обратился ко мне:
– Раб божий Васятко, куришь?
–.Злоупотребляю дымом поганым и вонючим.
– А какой марки дым жалуешь?
– Марки «Стрела» – мрачно ответил я. Лейтенант удивился:
– Это что за марка такая? Я и не слыхал.
–Обыкновенная, стреляю, у меня сигареты кончились.
– Беломор примешь?
– А что ж не принять, – смущенно ответил я.
Похлопав по карманам, Георгий достал коробку и, пробормотав:
– А чёрт, детонаторы, – сунул ее обратно. Я протянул ему коробок спичек. Молча кивнув головой, лейтенант дал мне прикурить и закурил сам.
Приехав на площадку, мы расставили часовых так, чтобы они видели все подходы и сами были в безопасности. Недалеко от ямы, в которой нам следовало подорвать «голову», стояло небольшое сооружение из бетона, где можно было укрыться при взрыве. Раскрыв контейнер, мы вывалили «голову» в яму и обложили ее взрывчаткой. Вставляя шнур в гильзу детонатора, лейтенант, подняв палец вверх, назидательно сказал:
– Вот это бикфордов шнур, горит со скоростью сантиметр в секунду. Понял?
– Не бином Ньютона, понять можно.
Лейтенант поморщился, но сказал сдержанно:
– Оно конечно, не велика наука. Да только со шнуром у нас напряжёнка. Так что я отрезаю десять сантиметров. Соображаешь?
– Соображаю, я с детства у мамы был понятливым.
– Вот и хорошо,и если, Вася, хочешь маму ещё видеть, то клювом не щелкай а бегай шустро вон до той будочки, потому как лишнего времени у нас с тобой не будет.
Лейтенант от папиросы поджег шнур, мы выскочили из ямы и побежали в укрытие. Грохнул взрыв. Когда дым и пыль рассеялись, мы подошли к «лобному месту». «Голова» была раздроблена на мельчайшие осколки, по которым никакой враг не смог бы восстановить конструкцию. На этом можно было и закончить работу, да вот только шар из нержавейки, имитирующий шар из ядерных материалов, остался целым и невредимым. Увидев эту картину, лейтенант выругался и сказал:
– Ни хрена мы этот шар не расколем. Надо было его автогеном резать.
– Надо, – согласился я, – но хорошая мысля приходит опосля, да к тому ж существует инструкция, в которой написано про взрывчатку, а про автоген ничего не сказано.
Лейтенант вздохнул и сказал:
– Давай во второй раз положим больше шашек.
Положили, бабахнули, подбежали к яме. Лейтенант радостно закричал:
– Смотри, яма пустая.
Я спустился в яму, начал ковырять землю и на небольшой глубине обнаружил проклятый шар. Разозлившись, мы выложили всю взрывчатку, килограммов восемь, подожгли шнур и выпрыгнули из ямы. Выскакивая, лейтенант зацепился валенком за край ямы. Галоша соскочила с валенка и упала в яму. Я бездумно стал спускаться за ней, как тут лейтенант схватил меня за плечо и закричал:
– Ты с ума сошел! Бежим скорее!
Мы еле успели забежать за стенку укрытия и упали на землю. Лезть в укрытие времени уже не было. После взрыва, разглядывая, пустую яму – ни галоши, ни остатков «головы»- лейтенант предложил:
– Слушай, давай не будем копать. Пусть этот чертов шар, если он цел, сидит там, на глубине до скончания века. Кто об этом будет знать? К тому же у нас и взрывчатки больше нет.
Так и порешили.
В дороге Георгия потянуло на философию.
– Знаешь, Василий, есть такая штука – инерция мышления. Живет человек, делает одно и то же дело. И до того он к нему привыкает, что когда вдруг меняются условия, то он не сразу это замечает, не сразу перестраивается. Вот это и есть инерция мышления. Наверное, у всех в жизни такое случается. Но если жизнь протекает на кухне, то от этой инерции никому ни холодно, ни жарко. А вот для нашей специальности инерция мышления страшная штука. Ведь если бы я тебя тогда не тормознул, гонял бы ты сейчас чаи с ангелами или с чертями, это уж смотря как, по твоим прегрешениям перед Господом Богом.
А самые упертые в привычках, так это женщины. Вот, например, моя половина на кухне все пережаривает и пересаливает. А когда я возникаю, ответ один: «Моя мама всегда так делала». И она так делает, и дочка, наверное, так же будет делать. Может это и хорошо. А то если все будут искать новое да ломать старое, то, что из этого выйдет? Ты, кстати, женат?
– Нет, Жора, как–то не сподобился. Да и где в этих командировках можно найти жену?
– Это верно, в воинских частях насчет женщин особенно не разгонишься. Поэтому мы, служивые, думаем об этом еще в училище, заранее ищем подругу. А то ведь запрут в такую Тмутаракань, в которой из женских существ только одни козы бродят…. Ага, вот мы и приехали! Ну, Вася, давай, будь здоров! – и он на прощанье стиснул мне руку. – А со взрывчаткой будь аккуратней. Помни, мы ошибаемся раз в жизни!

Перехват

Пройдя бесконечные проверки и контрольные циклы в сборочном цехе, мы, наконец, прикатили на полигон Сары-Шаган. Начались испытания особого этапа, который на эзоповском языке, чтобы враг не догадался, назывался «ТБ», т. е. тренировочно-боевой. Это означало, что на ракете есть все, кроме ядерного заряда. Вместо него стоит осколочная «голова». Кстати, враг, поставив в Турции и Пакистане стратегические радиолокационные станции, прекрасно все видел и не забывал по радио поздравлять нас с успешными пусками или выражать соболезнования в случае неудачных с перечислением имён и фамилий руководителей. Было это всем известно, кроме, безусловно, очень проницательных сотрудников КГБ. Но когда я по-молодости изумлялся этому, «аксакалы» меня вразумляли:
– Вася, у них тоже есть дети, и их тоже надо кормить.
Так или иначе, но чтобы не разглашать секреты Министерства иностранных дел, мы числились офицерами Н-ской воинской части, что привело к некоторой трагикомической ситуации. Дело в том, что рабочим помещением на охраняемой территории, называемой площадкой МСМ, нам служил громадный ангар из оцинкованного стального листа. Командовал всей площадкой полковник Бисярин. Когда мы, разгружая экспедиционный груз, потащили бронекассеты с детонаторами, то у полковника глаза сделались большими и круглыми, как у артиста Киркорова. Однако, ничего не сказав, он ушёл в командирскую комнату. Быстро управившись с разгрузкой, я предложил лейтенантам до прихода автобуса погонять в ангаре мяч. К несчастью, в один момент мяч так ловко лёг на мою ногу, что, взлетев к потолку, он выбил двойное стекло оконной рамы. Раздался грохот, сработала сигнализация. Завыла сирена! Караул в ружьё! Бежит наряд солдат с автоматами и задыхающимся полковником! Как же! В ангаре МСМ – взрыв! Но когда полковник, вместо руин и трупов, увидел этого странного лейтенанта в штатском с футбольным мячом в руках, он, скрипнув зубами, простонал:
- Как жаль, что Вы - не мой офицер!
Я горестно подумал: «Да, теперь мне с ним кашу не сварить». Ну, как накаркал!
Через неделю был назначен день стыковки «головы» с ракетой. И тут ко мне подошёл Евгений Иванов, настоящий офицер из военной бригады, и попросил отпустить его домой для сдачи очередных экзаменов в МИФИ-6 – филиале московского МИФИ. Я ещё не забыл студенческие страсти перед экзаменами, особенно когда ты стоишь один перед оравой преподавателей, посочувствовал ему, но вначале отправился посоветоваться с народом. Народ дружно заявил:
- Женька - нормальный парень, никогда не отказывался быть первым номером при работе с детонаторами. Пусть едет.
- А справимся без него?
- Да не вопрос. Не первый год замужем!
Дмитрий Филиппович вначале засомневался, но после моего объяснения дал «добро». Женя уехал на стартовую позицию, а меня попросил подписать «бегунок», что за ним войскового имущества не числится.
Вместе с Константином Беседином, теоретиком, специалистом по траекторным нагрузкам, я отправился к нашим полковникам – командиру части и его замполиту. Но командир заявил, что он не подпишет «бегунок».
- На завтра назначена стыковка, а вы отправляете человека домой.
- Вопрос согласован с сотрудниками и с руководителем экспедиции, - сдержанно ответил я.
- А я не подпишу, - повысил голос полковник.
- А вот это, Иван Михайлович, самодурство! - небрежно заявил мой товарищ. Константин, как теоретик, был у нас «белой костью», и не очень-то считался с чинами и званиями собеседников, особенно военных. Я полагал, что полковник обидится на такое обращение. Но нет! Бисярин рассмеялся и даже с гордостью ответил:
- Да, я самодур!
Я вспомнил, что во времена Пушкина в титуле шаха Персии стояли такие почётные слова «железоед» и «кровопроливец». Мне неведомо, почему первое звание подчёркивает значимость его носителя. Но второе – понятно. «Кровопроливец» означает, что носитель его наделён исключительной властью, не спрашивая никого, казнить и миловать ближних. Вероятно, наш полковник полагал, что титул «самодур» означает возможность, не спрашивая никого, поступать по собственному произволу.
Минут пять, обращаясь к логике, я тщетно пытался уговорить полковника подписать «бегунок». Наконец, Бисярину надоела дискуссия и он, вспомнив свой титул (самодур), заорал:
- Вон отсюда! Мальчишка, молокосос! Я не позволю, чтобы меня считали дураком!
Я повернулся к нему и... О, Боже правый! Язык мой – враг мой, спокойно и вежливо ответил:
- Товарищ полковник! Я не считал Вас дураком, но теперь я раскаиваюсь в своём заблуждении.
Тут поднялась буря, и грянул гром. Меня обвинили в неслыханном оскорблении двух старших офицеров, объявили офицерский суд чести, отвели в комнату, усадили на табуретку, вызвали шефа Дмитрия Филипповича. Рассказывая о моём грехопадении, требовали в 24 часа удалить меня с полигона. Филиппыч кругами ходил по комнате, лицо его багровело и наливалось кровью. Я сидел, сжавшись на табуретке, и думал: «Пропала моя бедная головушка». Как вдруг, шеф, прервав на полуслове гневную речь полковника и ткнув в меня пальцем, заорал во всю Ивановскую:
- Вы знаете, кто пред вами сидит?! Вы знаете, кто пред вами сидит?!
Полковники опешили, а Дмитрий Филиппович продолжил:
- Пред вами сидит мой заместитель по научно-технической части, ведущий инженер по испытанию головной части ракеты, руководитель контрольного цикла, ответственный представитель МСМ на старте, утверждённый Главком министерства! Как вы посмели предложить удалить его с полигона?! А кто будет руководить испытаниями, кто будет отвечать за результаты испытаний?! Что касается офицера Иванова, то он уедет, так как я уже подписал его командировку. И вообще, товарищ полковник, я бы попросил Вас воздержаться от вмешательства во внутренние дела экспедиции МСМ!
На этом суд чести кончился. Полковники удалились. Дмитрий Филиппович, схватив меня за грудь и тряся как грушу, закричал:
- Если ты, мать твою... если ты мать твою... ещё раз свяжешься с этими солдафонами!..
Услышав такое обращение, я обрадовался, ибо было известно, что если шеф обращается на «ты», то он тобой доволен, а крик - это эмоции, акустика!
И вот первый старт! Грохот. Кажется, он сотрясает небо. Противоракета срывается с пусковой, но после отработки первой ступени клюет носом и плюхается в десяти километрах от столовой. Разобрали осколки, увидели, что автопилот сгорел. Ну, значит, ракета упала потому, что автопилот был бракованный. Уж на следующую ракету поставим самый лучший. Поставили, пульнули и снова попали в ту же точку.
На следующее утро мы сидим на нашей техпозиции, а на душе кошки скребутся. Особенно угнетает то, что мы не знаем причины отказов. А ведь остался последний пуск. Если он будет тоже неудачным – последуют «разборки полетов». Дай Бог, чтобы они кончились только потерей квартальной премии, а то могут и в трибунал попросить!
Тут появляется газик. Из него выходит заместитель генерального конструктора системы полковник Бондзик, чех по национальности, но наш чех. Наверное, папа его в Гражданскую вместе с Колчаком гулял по Сибири да потом и остался у нас. По–русски полковник говорит лучше меня, лишь едва уловимый акцент украшает его речь.
– Дмитрий Филиппович! – сказал он нашему шефу, – наши теоретики всю ночь считали траектории полетов этих двух ракет и пришли к выводу, что они движутся так, как если бы были на сто килограммов легче.
У нас камень с души свалился. Слава Богу, есть причина, и она не наша! Это ракетчики потеряли сто килограммов! Все же лучше, когда не у тебя, а у соседа корова откинула копыта. У шефа от этой новости случился приступ веселья:
– Ай да, молодцы, ай да, мудрецы! Потерять сто килограммов!
Дальше шла морская ненормативная лексика. Шеф во время войны служил старшиной во флотской авиации и этой лексикой владел виртуозно. Мы смеялись до слез, а полковник Бондзик невозмутимо слушал радостные вопли нашего руководителя. Только когда Дмитрий Филиппович выдохся и перестал метать перед ним бисер своего красноречия, он сказал:
– Дмитрий Филиппович! Мы перевесили все свои отсеки. У них веса и центры тяжести в норме. Остался ваш отсек. Пожалуйста, взвесьте его.
Мне стало дурно, а шеф пока что не врубился в ситуацию и заблажил:
– Да зачем? Мы – Минсредмаш. В нашей фирме веников не вяжут!
– Я согласен, действительно у вас такого быть не может, – кротко ответил полковник. – И все же давайте, для очистки совести, взвесим.
– Ну ладно, – недовольно сказал шеф, – тащите «голову» на весы.
Мы плюхнули отсек на какие-то амбарные весы. И что ж вы думаете? Тютелька в тютельку – нет ста килограммов! Если бы перед нами возник Змей Горыныч или Никита Хрущёв, мы поразились бы меньше, чем в этот момент! Полковник не стал слушать извинений шефа, но напомнил:
– Будьте готовы. Завтра с утра – стыковка и пуск. Послезавтра, в связи с осенним перегоном скота, район финиша будет закрыт и надолго.
Бондзик сел в газик и уехал, оставив нас с головной болью: как такое могло случиться, и что нам надо делать.
Срочно по ВЧ (высокочастотная закодированная связь) запросили разъяснений у наших конструкторов. Далее, как в песне: «Тут нам истопник и открыл глаза про ужасную историю, про Москву и про Париж…». А история была простой как огурец. Головной отсек ракеты не блин, быстро не печется, разработка его идет не один год. И вот пока она шла, разработчики узлов тоже мух не ловили, так что к концу срока их приборы похудели и потеряли вес. Чтобы не нарушить вес и центровку, конструкторы нарисовали груз из железа, весом в сто килограммов. Почему эти изменения не дошли до завода-изготовителя корпусов, мне и сейчас неведомо. Делать нечего. Всю ночь инженеры-механики ножовками выпиливали из стальных листов проклятые «блины», набирали вес. Там еще в «блинах» должна быть прорезь. Зачем она, никто не знал, но на всякий случай её тоже вырезали.
Утром следующего дня на «телеге», на транспортно-стыковочном полуприцепе, нам подали полностью заправленную ракету. Остается только привинтить нашу «голову» и носовой отсек ракетчиков. Минут за тридцать инженеры–механики прикрутили наш отсек, ракетчики принялись за носовой. Крутят и так, и этак, а он, почему-то, не становится как надо, где-то, что-то заедает. Не лезет? Ну, а кувалда, она для чего стоит здесь рядом? Слегка тюкнули, стукнули – влез отсек как миленький. Вот только внутри ракеты что-то хрустнуло. Сняли носовой отсек – а, мать твою... В отсеке сломан Г-образный разъем. Так вот для чего нужна была прорезь в грузе! В нее должна была входить загогулина разъема. Но для этого разъем должен быть собран так, чтобы загогулина вошла вдоль прорези, а не поперек, как оказалось на самом деле.
Перебрать разъем – плевое дело, перепаять четыре «сухих» (без напряжения) контакта и того проще. Да только в ракете – восемь тонн пороха первой ступени, ЖРД второй ступени с горючкой и окислителем да наш отсек со взрывчаткой и кучей детонаторов. По инструкции, прежде чем делать перепайки, всё это хозяйство требуется отстыковать. Свой отсек мы тут же, не сходя с места, снимем за полчаса. А вот чтобы отвинтить ступени, ракету нужно возить по двум площадкам. За день с этим не управиться. А ежели еще при этом потребуется слив и перезаправка горючки и окислителя, то это удовольствие растянется на пару суток.
Шеф с суровым видом обращается ко мне:
– Ведущий инженер, что будем делать?
– Дмитрий Филиппович, я понимаю, что ничего страшного нет, и ничего не случится от перепайки четырех «сухих» контактов. Но инструкция, она и в Африке инструкция. Надо ее обойти.
– А как?
– Мы примем «дополнительные меры безопасности, которые позволят провести работу», – отвечаю я для убедительности сугубо канцелярским языком. – «Напишем необходимое распоряжение, а три ответственных исполнителя его подпишут: от Минсредмаша – руководитель экспедиции и ведущий инженер, от Минобщемаша – зам. генерального конструктора или по его указанию».
– Какое решение ты предлагаешь? – уже слегка расслабившись, спрашивает шеф.
– Поставить между корпусом ракеты и паяльником дополнительную защиту – тепловой экран.
– А что это такое, и где его взять?
– Да это лист дюраля – вон он валяется в углу.
Шеф и полковник от такого нахальства рассмеялись, но согласились.
Монтажница Таня, юная особа, садится паять, а перед ней стоит парень и держит лист дюраля. Девушка спрашивает:
– Юра, а это для чего?
Юра сдуру решил пошутить:
– Радиация, рожать не будешь.
Таня бросает паяльник и плачет:
– Не буду паять, я еще рожать хочу.
Подошел полковник.
– В чем дело?
Парень объяснил.
– Кто сказал? – рявкнул полковник.
– Я – смущенно сознался Юра.
– Садись и паяй!
Кажется, дальше судьба решила не испытывать нас. Полностью собранную ракету отвезли на стартовую позицию и водрузили на пусковую. Мы спустились в стартовый бункер, я встал за лодочный перископ, чтобы видеть момент старта. После мучительного ожидания, отрывая разъемы, грохнули пантографы пусковой. Все! До старта – четыре секунды! Радиолокаторы точной наводки уже поймали в космосе боеголовку и ведут ее. Вспышка, зарево, протяженный по времени гром. Горят восемь тонн пороха первой ступени. Через две секунды – повторный удар грома, звуковой барьер пройден. В синеве неба кувыркается отработанная первая ступень, а ракета уже в стратосфере тянет инверсионный след. Через пару секунд она сделает разворот и ляжет на встречный курс для перехвата боеголовки. И вот кино-фото-теодолиты фиксируют резкий кумулятивный взрыв. Есть перехват! Первый перехват в Советском Союзе, а, может быть, и в мире!! От радости мы прыгаем в пультовой как дети и орем нашу песню, антипод известной, патриотической песни Владимира Трошина: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут»... Но наш гимн, сочинённый безвестным ракетчиком, звучит иначе:
Заправлены ракеты, конечно, не водою,
И кнопку пусковую пора уж нажимать.
Давай-ка, друг, с тобою мы отойдем в сторонку,
Скорей бы улетела, не дай Бог вновь сливать.

Припев

Я верю, друзья, что пройдет много лет,
И мир позабудет про наши труды,
Но в виде обломков различных ракет
Останутся наши следы.

Пусть завтра с перепоя не слушаются ноги,
Ракета улетела, налей еще стакан.
Мы кончили работу, и нам пора в дорогу,
А завтра пусть охрипнет товарищ Левитан.

Припев

Гостиницы с клопами, и дальние дороги -
Всё это, друг с тобою, пришлось нам испытать.
И пусть в газетах пишут, что мы живем, как боги,
А мы помнем газету и сходим «погулять».

Прошло много лет, и вот в Интернете я прочитал материал из Википедии: «4 марта 1961 года запущенная с Кап-Яра баллистическая ракета Р-12 была полностью штатно перехвачена противоракетой В-1000... Этот случай является первым в мировой истории полностью успешным перехватом баллистической ракеты такой дальности».

АТЫ – БАТЫ ШЛИ СОЛДАТЫ

На полигоне Сары-Шаган все здания на техничках были железными ангарами, а в городке – деревянными бараками, в том числе и ДК (Дворец культуры), где по вечерам крутили замшелые фильмы. И вот однажды в тот момент, когда я досматривал японский фильм про пиратов на необитаемом острове, посредине которого почему-то пролегла дорога, распахнулась дверь, и зычный голос заорал:
– Громов! На выход!
Помянув чью-то мать, я выскочил из зала. У дверей стоял наш командир, Дмитрий Филиппович.
– Василий Тихонович! Василий Тихонович! Мать Вашу…, – и тут я понял, что произошло нечто необычное, ибо шеф так начинал свою речь, когда был чрезвычайно взволнован.
– Василий Тихонович! На старте ЧП, а наших… мать их за ногу, никого нет!
– И не должно быть. У ракетчиков сбой, ракету сняли с пусковой, положили на «телегу» (транспорто-стыковочный полуприцеп). Всё, работа кончилась, и мы уехали на Берег, кто в баню, а я в кино.
– Да знаю, знаю! Вон там стоит наш уазик. Садись и дуй на пусковую. Разберись и позвони мне в гостиницу. До твоего звонка я спать не лягу.
– Дмитрий Филиппович! А что случилось?
– Сам толком не знаю. Позвонили из штаба, ну ты же знаешь этих «чудаков» в погонах! Якобы часовые сообщили, что ракета горит, из неё идёт дым. А часовые – они ж не специалисты, что они могут толкового сказать? Да и боятся подходить к ракете. Так что гони и разберись.
Делать было нечего. Я вытащил из бани прямо тёпленького Ерошу, руководителя группы сборки, и мы покатились в ночь глухую на шестую, стартовую площадку. Подъезжая к ней, в лунном свете мы заметили одиноко лежащую на «телеге» ракету, над которой около нашего отсека действительно курился дымок.
– Коля, – сказал я нашему «главному» инженеру-механику, ну, не может же так долго гореть наша взрывчатка. Там ведь стоят три десятка детонаторов. Давно бы всё к черту разнесло. Давай подойдём, посмотрим.
– Вася, погоди, не горячись. Надо вначале подумать. После нашей «головы» стоит отсек с окислителем ЖРД второй ступени. Окислитель – азотная кислота. Она, наверное, нашла дырочку, вот и дымится. Знаешь, как её пары разъедают лёгкие? У тебя есть изолирующий противогаз? Нет? И у меня тоже нет. Так что заходим с подветренной стороны. И делай так, как будто ныряешь. Вдохни поглубже, и беги смотреть. Да только около ракеты не дыши. Давай на счёт «три, два, один, ноль» и бегом. Договорились?
– Иез, сэр. Начинай свою считалку.
Подбежав к ракете, я чуть не выругался, но вовремя вспомнил, что рот открывать и выпускать воздух из лёгких не следует. В верхней части корпуса бака с окислителем зияла не дырочка, а настоящая дырыща сантиметров на пять в диаметре. Путем нескольких «ныряний» мы обследовали и ракету, и окружающую среду. И вот в этой среде обнаружили свежевырубленную в каменистом грунте траншею. Рядом валялись обрывки оболочки бикфордового шнура.
Мрачное подозрение закралось в наши души. Но мы всё же пошли в караулку к патрулям за расспросами. После разговоров про старшину и дембель солдаты рассказали нам, что на вечерней зорьке проходил тут взвод стройбата, а с ними лейтенант. Они долго крутились недалеко от ракеты, прогремело несколько взрывов, а потом они ушли. Даже без высшего юридического образования картина случившегося нам стала прозрачной. А солдатам-строителям просто повезло. Попади камень в наш отсек, от них остались бы лишь «рожки да ножки».
Связавшись через пару коммутаторов, мы доложили шефу.
– Что с нашей «головой» – обеспокоился шеф.
– Дмитрий Филиппович! – старался я его успокоить. – Внешних повреждений не замечено.
Поколебавшись минуту, добавил
– Но дать гарантии на то, что часть ступеней предохранения не замкнулись, не могу. Завтра с утра сделаем прозвонку.
– Добро! – согласился шеф. – Возвращайтесь и досыпайте, утро вечера мудренее. А я дам команду, чтобы часовые, на всякий случай, держались подальше от ракеты.
Досыпать? Как бы не так, вон уже в небе Венера зажглась, а пока прикатим в город, так и солнце взойдёт. Но что поделаешь, назвался испытателем – полезай в кузов.
На следующий день довелось нам участвовать в «разборке полётов». После допроса нас, как свидетелей, следователь военной прокуратуры взялся за бедного офицера.
– Товарищ лейтенант! Почему Вы начали работы около ракеты?
– Я получил приказ вырыть траншею. Там был скальный грунт, и я приказал заложить взрывчатку.
– Вы видели, что вблизи находится ракета?
– Так точно, видел.
– Почему же Вы произвели взрыв?
– Потому что у меня был приказ вырыть траншею.
– Почему Вы не подумали о возможных последствиях, производя взрыв вблизи заправленной и снаряжённой ракеты? – повысил голос следователь.
– У меня был приказ вырыть траншею. Я его выполнил. Есть претензии к качеству траншеи?
Следователь опешил и машинально ответил:
– Нет, но надо же было думать…
– А думать должен тот, кто отдаёт приказ, – невозмутимо ответил лейтенант.
Вначале мы смеялись над этим эпизодом, и считали офицера недотёпой. Но потом, поразмыслив, пришли к выводу, что он вовсе не дурак. Ведь если каждый офицер, получив приказ, будет думать и решать, умный приказ или глупый, то, как же тогда воевать? Правда, есть в этом деле одна загогулинка. Надо чтобы и тот, кто отдаёт приказы, не был дураком.