На Семипалатинском ядерном полигоне Василий Громов

На Семипалатинском ядерном полигоне
Василий Громов
Фрагменты повествования "Записки инженера-физика"

Мгновенье страшного суда

Если блеск тысяч солнц разом вспыхнет на небе, человек станет смертью, угрозой Земле.
Индийский эпос Бхагавагита,
2000 лет до Рождества Христова.
Год 1962 от Рождества Христова. Карибский кризис. Мир стоит на пороге третьей мировой войны. Наши и американские вояки лихорадочно взрывают ядерные и термоядерные заряды. Мы, физики, тоже очень спешим. На 21 площадке идёт круглосуточная подготовка к опытному взрыву. Но рано или поздно всему приходит конец. И вот в один летний день из аэропорта Кольцово стартует транспортный самолёт АН-12, на языке диспетчера «борт стопятый». На борту груз экспедиции, в маленьком пассажирском отсеке 6 человек: три физика и три офицера КГБ: полковник и два майора. После старта взлетают четыре истребителя, берут наш самолёт в «коробочку»: сверху, снизу, справа и слева. Это наша охрана. Через 30 лет я узнал, что у лётчиков истребителей была ещё вторая задача. Приказ гласил: «В случае отклонения борта стопятого от заданного курса и невозврата по требованию на прежний – борт стопятый уничтожить». Оказывается, кроме труб, приборов, сапогов и портянок на борту находился наш ядерный заряд. По инструкции перевозка ядерного оружия разрешалось только железнодорожным транспортом. Но что поделаешь, на пороге – третья мировая ядерная война! К счастью, ничего не случилось, и самолёт благополучно приземлился на военном аэродроме «Половинка» под Семипалатинском.
Несколько дней мы жили в Городе (теперь Курчатов) в центральной гостинице. Однажды вечером командировочный люд собрался в фойе, где стояло пианино. За ним сидел парень, играл знакомые мелодии. Тут кто-то вбежал в комнату и крикнул:
- Ребята, сейчас будет ночной взрыв. Айда смотреть!
Мы выбежали на улицу. Минут через пять в ночном небе вспыхнул яркий шар, похожий на солнце. Стало светло как днём, на земле появились тени людей и домов. Потом «солнце» в тишине погасло. До точки взрыва 200 километров. Мы вернулись в гостиницу. Парень сел за пианино, снова стал перебирать клавиши. Потом заиграл мелодию песни «В лесу прифронтовом». На душе стало грустно и тревожно. Что будет со всеми нами и со мной? Вернусь ли я домой живым и невредимым? Или как в песне: «А коль придётся в землю лечь, так это ж только раз»?
После оформления документов нас увезли на пункт «Ш» поближе к испытательным полям. В гостинице пункта на чистых простынях за ночь набегало до 20 миллирентген – предельно допустимая суточная доза. Работали на поле, где в1953 году была взорвана первая водородная бомба. Даже спустя 9 лет проехать безопасно можно было только по дорогам со снятым верхним слоем грунта. В ста метрах от нашего подземного каземата стояла «виселица» – устройство, состоящее из двух металлических ферм с перекладиной между ними. Оно было предназначено для подвешивания ядерного заряда. После подвески заряда «виселица» охранялась офицерами. С утра на полевом пропускном пункте мы полностью переодевались в защитную одежду, садились в автобус, надевали респираторы и не снимали их до возвращения на пункт
И вот пришел день первого для меня ядерного взрыва. Утром в гостинице захрипел динамик: «Внимание, внимание! Командование гарнизона приказывает погасить топки печей! Выключить электронагревательные приборы! Выставить окна и двери! Личному составу покинуть помещение и выйти на ВР!». ВР (выжидательный район) – это горка, на которой стоит столб с мощным динамиком. Мы стоим на ВРе, на глазах – самодельное сооружение из четырех стёкол для электросварки. Через них солнца не видно. Внизу под нами на земле лицом вниз лежат солдаты. Грузовики и бронетранспортёры стоят рядом с работающими двигателями, чтобы, если что, можно было удрать!
Над нами кружатся три самолёта, в одном из них бомба. Три круга. Первые два – пристрелочные. Штурманы рассчитывают точку сброса. Если у всех точки сходятся, то третий – боевой! Самолеты, как жуки, медленно ползут по голубому небу. На душе тревожно и страшно. Вчера в гостинице один парень мне говорил:
– Слышал про опыт «Луна»? Так вот, там штурманцы немного промахнулись, и от площадки остались только бетонные тротуары.
– А люди?
– Так я ж говорю: только бетонные тротуары.
Боже! Что сейчас будет?!.. Что будет?!.. Голос в динамике монотонно бубнит: «Осталось пять минут…одна минута». И вдруг вскрик: «Тридцать секунд!» Всё! Это сброс! Бомба пошла вниз! Теперь её не вернёшь назад! Если штурманы промахнулись …если штурманы промахнулись, через 30 секунд я превращусь в пар!
Лётчики врубают двигателям форсаж, самолёты, как с цепи сорвавшись, уходят из зоны взрыва. Сердце стучит в груди так, что больно рёбрам. Мне стыдно за свой страх. Хочу отодвинуться от других, чтобы они не слышали, как оно бьётся, но ноги как будто приросли к земле, и нет сил сдвинуться с места. А голос в динамике кричит; он напряжён, как гитарная струна, и кажется, что вот-вот лопнет: «Три…два…одна секунда!!» Вспышка! Через четыре сварочных стекла она ослепляет меня. На лицо полыхнуло жаром, как будто открыли дверцу печки и тут же закрыли. Это световая вспышка ядерного взрыва. В воздухе, испуская нестерпимый свет, бешено кувыркается чудовищный огненный шар рыжего цвета. Рыжий цвет от окислов азота. Часть атмосферы сгорела, кислород соединился с азотом. Как-никак, температура взрыва 20 миллионов градусов. Яркость шара начинает падать. Поочерёдно сбрасываю стёкла очков и вижу всё картину во времени. Расставляю шире ноги, открываю рот. Сейчас придет взрывная волна. Резкий удар! Кажется, хрустальное голубое небо лопнуло, и куски его с грохотом падают на нас. Рычат и подскакивают горы, корчится в судорогах земля. От неё к шару, вращаясь, поднимается ножка ядерного гриба. Она мне кажется прахом миллионов людей, сгоревших в третьей мировой войне, которая уже стоит за дверью. По лицу текут слёзы, в голове – кощунственные слова: «Боже, Боже! Если ты есть, зачем создал нас такими жестокими». Недавно я прочитал описания «отца» атомной бомбы США Роберта Оппенгеймера картины первого ядерного взрыва в пустыне Аламогордо. «Некоторые не двигались и стояли молча. Другие смеялись или плакали» Всё это очень похоже, как у нас.
Погасли печи, окна, двери
Солдаты сняли без труда.
Мы ждём с тоскою на ВРе
Мгновенья Страшного Суда.

Внизу за нами гренадёры
Рядами пали на песок.
Машины, бронетранспортёры
Стоят, готовы наутёк.

А там, вдали за кромкой синей,
Под небом северных светил
Стоит за нами вся Россия
От Закарпатья до Курил.

Броня очков, ни зги не видно,
Как страшно мне о, Боже мой!
Стоять открыто, беззащитно
Перед капризною судьбой.

Вот повернули самолёты,
Легли на третий, боевой.
В бездонной сини неба что-то
Уже висит над головой.

О, если б знали вы, как трудно
Вот в этот миг шагнуть вперёд,
Когда оставшимся секундам
Уже дают обратный счёт.

И воздух стал каким-то серым,
Секунды длятся как года.
Мы ждём с тоскою на ВРе
Мгновенья Страшного Суда.

Потом начали сбрасывать по две бомбы за день, а иногда и за ночь. Перед очередным взрывом нас и солдат вывозили на пункт «Ш». Тогда наше поле по периметру охраняли танковые патрули. Со временем я привык, и в момент очередного взрыва уже не было так страшно. Человек ко всему привыкает. Привыкает видеть в автобусе не лица, а маски, слышать не голоса, а сипение фильтров и хрипы клапанов респираторов. Только одно не складывалось. Мы не могли привыкнуть к тому, что где-то там, за горизонтом, может быть навсегда, остался далёкий лунный мир. Мы жили как в резервации и даже в Город не могли проехать. На дорогах нас останавливали контрольные радиационные посты – солдаты с автоматами и дозиметрами. Померив, они говорили: «В Город мы вас не пустим. Вы «звените». Идите туда, откуда пришли».
Вечерами мы возвращались с поля на пункт «Ш». Не всегда на полевом пункте из кранов текла вода. Мы приходили в столовую, а потом в гостиницу «грязными». Поэтому было нерушимое правило: в столовой то, что взял в руки, ешь, но не до пальцев. Остаток выбрасывай в урну. В гостинице лёг спать – руки под подушку, чтобы во сне по детской привычке пальцы не попали в рот. Не все соблюдали эти добытые опытным путём правила. Но не все и возвращались благополучно домой. Разгильдяев укладывали в госпиталь с лучевой болезнью.
Пили по-чёрному. Надравшись, я с тоской пел жалостливые украинские песни, а начальник лаборатории, хохол, плакал, положив голову на моё плечо. Собственно говоря, там у нас не было старших и младших. Все были равны перед Господом Богом. Просто кто-то был мастером, а кто-то подмастерьем. Это потом, когда мы вернёмся в нормальный мир, появится разделение на больших и малых. Это потом кто-то получит Ленинскую премию или орден, кто-то грамоту или повышенную квартальную премию, а кого-то нечаянно забудут. «Слава – нас учили дым, свет – судья лукавый» (Пушкин).
Однажды удалось отыскать сухой лог, где не было солдат, и мы прорвались в Город. Ребята побежали за спиртом, а я отправился в гостиницу «Центральная» к нашему майору КГБ поставить «птичку» – шифр в пропуск. Войдя в незапертый номер, увидел там картину «Утро гусара». На полу валялись пустые бутылки «Москва нын арака», на столе лежали куски хлеба, колечки колбасы, в банках из-под шпрот плавали окурки. Поперёк кровати в мундире, в ботинках спал мой майор. С трудом растолкав его, объяснил проблему. Майор стал медленно и сосредоточено перебирать штампики. Я испугался, вдруг он с похмелья влепит не тот шифр. Но майор меня утешил:
- Не боись. Не первый год замужем. – Не боись, не первый год замужем!
Через тридцать лет военные из Министерства обороны и КГБ как участники воздушных испытаний, получили «чернобыльские» льготы. Нам, гражданским, в этом было отказано.

Госпиталь

Семипалатинский ядерный полигон. Провожали товарища на «Большую Землю», так мы называем тот далёкий подлунный мир, где земля не корчится в судорогах ядерных взрывов, где можно дышать без респиратора и ходить в чем попало. На проводах мне не повезло: то ли портвейн оказался с изъяном, то ли бараньи языки, сизые от плесени, были плохо проварены. Но, так или иначе, но загремел я в госпиталь с подозрением, извините, на дизентерию. В инфекционной палате меня радостно встретили двое солдат.
– Парня встретила весело фронтовая семья, – пропел я невольным сослуживцам старую песню. Жильцы палаты приняли её с восторгом. Видимо, долго сидят взаперти, вот и обрадовались новому постояльцу. Мы познакомились. Они – стройбатовцы. Сержанта-увальня звали Андреем, был он родом из Фрязино, выглядел человеком спокойным и уверенным. Второй, Виктор, рядовой из Тулы, порывистый, нервный. Наперебой начали рассказывать мне про местные порядки. Особенно старался туляк.
– Дядя, Вам просто повезло, что сейчас весна. А было б лето, то могли бы загреметь вон в тот барак, обнесённый колючей проволокой. Он из окна виден. Летом у нас начинается повальная дизентерия, и на всех мест в госпитале не хватает. Вот для такого случая и построили это заведение, человек на четыреста. А чтоб задранцы не бегали в самоволку, натянули колючку. Мы это лечебное учреждение называем крематорием. Ну а здесь – просто курорт! И нам отсюда уходить не хочется. Вот мы и катаем их таблетки в унитаз.
– Ребята, зачем вы это делаете?
– Дядя, но здесь всё же лучше, чем в стройбате с лопатой и старшиной.
– Оно конечно. Да только подумайте сами. Вот вы не лечитесь, дизентерия запустится; станете хрониками, вечными задранцами. Кончится служба, и поедите вы домой к папам и мамам, а главное, к вашим теперешним или будущим девушкам. Ну, и как вы будете выступать перед ними с вашими проблемами? Нет, ребятки! Конечно, стройбат и старшина не сахар. Но это ж не вечно. А хроническая дизентерия – до скончания века. Так что, выбирайте.
Парни опешили и долго молчали. Потом Андрей, стесняясь меня, сказал:
– Витя, посмотри в тумбочке. Там, наверное, «колёса» остались. Дай их мне.
Виктор достал пачку таблеток, высыпал половину на ладонь и подал другу.
– А эти я тоже проглочу.
Тут открылось окошко, и кто-то закричал:
– Эй, дизентерики, задранцы! Принимайте ужин!
Загремели больничные судки. Виктор, забирая их, закричал:
– Погоди, остряк! Вот выйдем из этой камеры предварительного заключения, мы с тобой разберёмся!
– Да вы что, ребята, – стушевался солдат-разносчик, – я ведь пошутил!
– Шути, да знай меру! А то у нас физик сидит. Он тебе в задницу фитиль ядерный вставит. То-то тогда попрыгаешь!
– Где? – изумился разносчик и всунул голову в окошко. Мои хлопцы только этого и ждали. Ухватив за уши, они начали щёлкать его по лбу, приговаривая:
– Это тебе за «дизентериков», это тебе за «задранцев», а это тебе от дяди-физика!
После лёгкой потасовки они дружелюбно расстались.
Узнав, что я не курю, солдаты приуныли.
– С куревом у нас плохо, – пояснил Виктор.
– Наверное, и со спичками плохо?
– Не, со спичками хорошо, – сказал Виктор, доставая помятую сигарету. – Андрюха, курнём! Открой форточку и заткни дырку в двери подушкой, чтоб дым в коридор не шёл.
Потом он обратился ко мне:
– Сейчас, дядя, я покажу Вам наши «спички».
Виктор достал из тумбочки кусачки, моток тонкой медной проволочки, откусил кусочек, согнул его буквой П. Потом на перекладину намотал немного ватки и, надев на руку медицинскую перчатку, сунул проволочку в розетку. Хлопнул щелчёк, в госпитале погас свет, а ватка задымилась. Виктор от ватки прикурил сигарету, и, довольный произведённым эффектом, спросил:
– Ну, как?
– Витя, но ведь весь корпус остался без света.
- Ну и что? Там стоят автоматы, скоро врубят свет. А нам что делать? Заперли нас как прокажённых в этой камере. К нам никто не приходит, никто не спрашивает, что нам надо, спичек или сигарет. Так что приходится выкручиваться самим.
– А где ты достал проволоку, перчатку?
– Я в стройбате монтажником был, и когда меня забирали в госпиталь, прихватил с собой на всякий случай немного монтажных проводов, пассатижи и кусачки. А перчатку я стырил с поста. Мы ночью, когда все спят, вылезаем в дырку и гуляем по коридору. Однажды я заглянул на дежурный пост, смотрю, сестричка спит. Ну, я не стал её будить, просто стащил одну резиновую перчатку. Мне, монтажнику, без неё неудобно, как нормальному человеку выйти на улицу без штанов. Нет, дядя, когда выйду отсюда «на свободу с чистой совестью», перчатку верну.
– Витя, ты, наверное, хулиганом был?
– Почему был? – засмеялся Виктор. – Я и теперь хулиган, из нарядов вне очереди не вылезаю.
– А на «губе» сидел?
– Один раз. В стройбате надо не сидеть, а работать. К тому ж я – классный монтажник. Им без меня туго приходится. А дома и не то откалывал. Бывало, в воскресенье иду в городской парк на танцульки. Ну, кто танцует, а я лезу на дерево, да и давай из мелкашки пижонам шляпы сбивать!
– Витёк! Да ты с ума сошёл! Ты же мог человека убить!
– Дядя, да ни за что! У меня глаз-алмаз, первый разряд по пулевой стрельбе. И рука крепкая, я на гражданке кузнецом работал.
– А если бы ветка качнулась, комар укусил? Чуть дрогнула рука и готово! Человека хлопнешь и свою жизнь загубишь. Эх, ты, Робин Гуд!
– Ну, вот, – отозвался молчаливый Андрей, – а я тебе, дураку, сколько раз толковал? Вот и дядя говорит…
– Да ну вас! – обиделся Виктор, лёг на койку, отвернулся к стенке. Я, было, встал, чтобы подойти к нему, но Андрей взмахом руки остановил меня, мол, пусть погорюет, подумает, может в голове посветлеет.
Прошла неделя. Однажды вечером в окошке появился разносчик и весело закричал:
– Эй, дизентерики! Почта приехала!
Парни бросились к окну. Я остался сидеть на стуле. Выхватив у солдата конвертики, ребята повернулись ко мне.
– Дядя, а Вам?
– А нам переписка запрещена, – с досадой буркнул я, – разве что с оказией, когда кто-то из наших приезжает или уезжает. Такая вот наша «почта полевая».
Посочувствовав мне, ребята сели по углам, зашелестели письмами. Минут через пять Андрей, довольный, лёг на койку. Виктор повернулся, на нём не было лица.
– Андрюха, есть курево? – спросил он хриплым голосом.
Андрей молча выгреб из пачки последнюю сигарету.
– Я тебе оставлю.
– Не надо, кури сам. Я не хочу.
– Витёк, что случилось?
Парень, молча, махнул рукой и ушёл курить в туалет.
- Дома у него неладно, - тихо сказал Андрей, - но Вы, дядя, сейчас не трогайте его. Надо будет, сам расскажет.
Ночью я проснулся от скрипа больничной койки.
– Витя, – шепотом спросил я, – ты чего не спишь?
Виктор подсел ко мне.
– Не спится, дядя. Письмо получил из дома. Сестрёнка пишет: отец опять запил, бьёт маму, – всхлипнул Виктор. – Я ему уже писал: «Будешь бить маму, вернусь домой, убью». Он, было, притих, а сейчас снова за старое взялся.
– Витёк, что ты говоришь! Он же тебе отец!
– Да какой он отец! Как родились мы с Анечкой, мы с ней двойняшки, так он смылся куда-то на Север, как он сказал, на заработки. Не знаю, какие у него были там заработки, но нам ни копейки не прислал. Даже писем не писал. А когда мы выросли, вдруг нате, заявился: «Здравствуйте, я ваш отец. На Севере здоровье потерял, примите меня». Ну, мама его и пожалела. Нет, пока он трезвый, то всё нормально, а как напьётся, так и устраивает дебош.
Виктор привалился к моему плечу и тихонько заплакал. Передо мной был уже не хулиган, а мальчик, обиженный жизнью и людьми
– Тише, Витёк, тише, Андрея разбудишь.
– Да Андрюха всё обо мне знает, – шмыгая носом, отозвался Виктор. – После дембеля не знаю, как я без него буду…
– Что поделаешь, Витёк, жизнь – сложная штука. Мама мне часто говорила: «Сынок, жизнь прожить – не поле перейти».
– Вот и я ему толкую: – прогудел Андрей, – никогда не было так, чтоб никак не было. Всё перемелется, и что-нибудь да будет.
Поговорив ещё полчаса, мы уснули.
Через неделю я был «реабилитирован» и отправлен на выписку, Тревога оказалась ложной. Уходя, сказал:
– Парни, не прощаюсь. Приду с подарком. К окну подойду, свисну.
Закупив в магазине целую авоську сигарет и спичек, я вступил в госпитальный двор. Ребята уже торчали в окне, так что свистеть не пришлось. Наша палата находилась на втором этаже, а заходить в приёмную мне не хотелось. К счастью, на уровне первого этажа находилась крыша какой-то пристройки. Виктор вылез в форточку и, стоя на крыше, поймал мою упаковку. Радости их не было предела. На прощанье дружно кричали:
– Дядя! До свидания! Дядя! Гора с горой не сходится… Может быть, встретимся!


Завхоз и спирт

С библейских времен известно, что не все наши благие деяния приносят людям пользу. Эту аксиому и классическую фразу Черномырдина: «Хотели как лучше, получилось как всегда» я вспомнил, слушая рассказ приятеля о мелком происшествии на пути технического прогресса в Обнинском Институте физической химии. В этом институте начали вводить новую систему охраны. В коридорах зданий поставили видеокамеры. Оператор камеры мог не только следить за порядком, но с помощью громкоговорящей связи направлять этот порядок в нужное русло.
И вот однажды тащил младший научный сотрудник по пустынному коридору десятилитровую бутыль со спиртом. В конце коридора стоял стол. Учёный решил передохнуть, а заодно обсудить со своим другом проблемы российского футбола. Он поставил бутыль на стол и нырнул в комнату с надписью на двери «Посторонним вход воспрещён». А в это время в коридоре появился завхоз, ещё не знавший о некоторых особенностях технического прогресса. Обнаружив объект с жидкостью и определив по запаху, что содержимое – это «оно», он наложил на бутыль руки. Как вдруг услышал голос свыше: «Поставь на место». Завхоз вздрогнул, оглянулся, но никого не увидев, решил, что ему померещилось. И хотя, некстати, вспомнил недовольное ворчание жены: «Пил бы ты, Сеня, поменьше, а то, как бы чего не вышло», решил повторить попытку. К ужасу, сверху, как ему показалось, с неба грохнуло: «Я ж тебе русским языком сказал – поставь на место». Бедолага чуть не свихнулся. Пришлось его приводить в чувство с помощь того же спирта, а оператору объявить выговор за хулиганство.

Утечка вакуума

Когда у сантехников случается беда, они сокрушенно вздыхают и говорят: «А что поделаешь, вода дырочку найдёт». У нас, у физиков, случается и того хуже. Дырочку в вакуумной системе воздух находит куда быстрее воды. Бывает, что дырочки вроде вовсе нет, а вакуума в системе тоже нет. И вот как-то молодые физики ФИАНа (Физического института Академии Наук ещё Советского Союза) заполучили новенький гелиевый течеискатель ПТИ-4. По студенческой привычке всему и всем давать прозвища они назвали его «птичкой». Принцип обнаружения дырки был прост. Прибор подключается к испытуемой системе и начинает откачивать из неё воздух. В это время подозрительные места обдувают тонкой струйкой гелия, солнечного газа, которого в атмосфере практически нет. Если струйка попадает на дырку, то гелий проникает в объём, затем во чрево «птички». А там стоит настроенный на линию гелия масс-спектрограф. Его индикатор стрелкой и звуком извещает о наличии гелия, т. е. дыры.
Случай этот произошел вскоре после того, как кибернетика перестала быть «лженаукой». Молодые физики с упоением кинулись читать книги закордонных кибернетиков и издеваться над простодушным населением института. Наши вундеркинды выдрали индикатор из «птички» и перетащили его в соседнюю комнату за дверь, а к динамику прибора подключили микрофон, расположенный за той же дверью. Человек, сидящий за дверью, по индикатору мог судить о наличии дыры, а по микрофону – сообщать об этом. Выполнив тайно эту операцию, ребята распустили по институту слух: новая «птичка» – кибернетическая, соображает и говорит человеческим голосом!
Вначале это известие ученый народ воспринял как бред сивой кобылы. Первого Фому-неверующего пришлось тащить силком. Кстати, по паспорту он был Фомченко, но для краткости его звали Фомой. Фоме вручили баллончик с гелием и сапожный нож делать дырки в резиновом шланге там, где он захочет – чтоб всё было без обмана. Потрясённый Фома убедился, что когда он дует на целенький шланг, то «птичка» монотонным человеческим голосом вещает: «Не там…не там… не там…». Но стоило ему подуть на им же сделанную дыру, как голос радостно объявлял: «Дыра»! Через десять минут добросовестных исследований библейский Фома-неверующий превратился в верующего Фомченко.
Невероятный слух прокатился по институту, и в лаборатории возникла очередь людей, страждущих прикоснуться к научному чуду. Началось массовое обращение нахальных скептиков-еретиков в скромных сотрудников, свято верующих в торжество науки и мощь советской техники. Не избежал искушения и Сергей Михайлович Р., профессор из дореволюционного прошлого и видный специалист по статистической физике. Он приступил к изучению феномена со всей профессорской тщательностью и долго водил «пистолетом» баллончика по местам, где не было дырок. А младший научный сотрудник сидел за дверью, не ведая, кто водит «пистолетом», и монотонно говорил:
– Не там… не там… не там.
Наконец ему надоело, и он крикнул:
– Да не там же, дурак!!
Сергей Михайлович вздрогнул, замер, потом аккуратно положил баллончик на стол и, молча, вышел. Он понял, что его грубо разыграли. Впоследствии, несмотря на извинения, Сергей Михайлович никогда не приходил в эту лабораторию.

Орёл – решка

Должен признаться, что во студенчестве был я человеком, свято убежденным в том, что Бога и Госпожи Удачи нет, а есть марксистко-ленинский расклад, в котором каждый является кузнецом собственной доли. И если что-то получается не так, то кроме своей дурости и пенять-то не на кого и не на что. «Каждый - кузнец своего счастья». Со временем ореол непогрешимости этой аксиомы потускнел, и я стал задумываться: что есть наша жизнь: закономерность или случайность. Пушкинский Герман утверждал: «Что наша жизнь – игра». А что такое – игра? Случайный процесс. Тогда почему так говорят: «Пришла беда – открывай ворота», «Наша жизнь – как шкура у зебры – в полоску, то везуха, то непруха», а картежники частенько вздыхают: «Ну не идёт сегодня фишка, хоть умри, не идёт». Только вот откуда берутся эти полосы в карточной игре и в жизни? А может быть наша жизнь не случайна? Была же у древних греков Ариадна, которая пряла нити нашей жизни. Потом обозначились другие законодатели: Бог, Судьба, Политбюро и т. д.
Короче говоря, от этих мыслей у меня слегка поехала «крыша», захотелось всё проверить на опыте. И вот однажды на службе, после обеда, я решил поиграть с Судьбой в простейшую игру: вбрасывание монеты. Если монета выпадает орлом кверху, то мой выигрыш – условная единица, если решкой – проигрыш, тоже ценой в единицу. А дальше остаётся только после каждого броска подбивать бабки.
Я бросил монету шестьсот раз. Потом построил график зависимости этой суммы от порядкового номера броска. Вы, наверное, думаете, что должна быть какая–то чересполосица от броска к броску, ведь вероятности выброса орла и решки равны! Я тоже так думал. Но нет! Ничего подобного! Вначале я выигрывал, потом удача отвернулась от меня. Сумма выигрыша с каждым броском уменьшалась, стала равной нулю и покатилась далее в проигрыш. Потом снова появилась полоса везения. На графике получилась почти точная синусоида. И таких полос при шестистах бросках оказалось четыре.
Конечно, для чистоты эксперимента я бросал бы и дальше, по крайней мере, до конца рабочего дня. Но, как на грех, на шестьсот первом броске монета ценой в двадцать копеек закатилась под книжный шкаф. Двадцать копеек по тем благословенным временам тоже были, не Бог весть, какое состояние. Но всё же где-то на юге, например, в Сочи, бросив её в автомат, можно было вознаградить себя стаканчиком прохладительного напитка (сока или сухого вина). Так что мне показалось обидным терять эту монету, и я полез под шкаф. От неосторожного толчка старенький шкаф покачнулся, дверца со стеклянными вставками вывалилась и упала мне на голову. Одна из вставок, треснув меня по голове, разлетелась вдребезги. А в это время в комнату вошел пожилой лаборант, из каслинских умельцев, и видит такую картину. На полу на четвереньках находится старший научный сотрудник, кандидат физико–математических наук, будущая надёжа советской науки, а на шее надёжи висит дверца от шкафа, между прочим, книжного, а не от буфета с напитками. Лаборант вначале оторопел, но потом справился с волненьем и, покрутив пальцами около виска, молча, вышел.
Когда я обнародовал свои достижения, то ученый народ обозвал меня фокусником по разумной причине: «Этого не может быть потому, что не может быть». Конечно, они были глубоко правы. Как были правы «бессмертные» – члены Парижской Академии наук, запретившие во времена оные публиковать еретические сообщения о падении камней с неба, ибо тогда даже последнему дебилу было известно, что в небе камней нет и быть не может. Только когда в закордонном журнале были опубликованы результаты игры математиков с компьютером, я был реабилитирован, хорошо, что не посмертно, как Джордано Бруно. Мне заявили:
– Это же очевидно, мы тоже…где-то…когда-то…ещё раньше….
Ну, это нормально. У нас стырить чужую идею за грех не считается.

Непруха

Однажды со мной произошло то, что студенты называют непрухой, а простые смертные - невезением. Случилось это давно, в те времена, когда женщины в автобусе вместо привычного теперь: «Мужчина! Ну что Вы стоите как столб, дайте пройти», говорили мне ласково: «Молодой человек, на следующей остановке Вы сходите?». На этот вопрос я обычно отвечал:
– Схожу… с ума от такой красавицы!
Так вот, выпала мне командировка в город Обнинск к химикам на конференцию. Вместе со мной до Москвы ехали мои коллеги. Видимо, все мы попали в полосу невезения. Неприятности начались сразу же за вокзалом. Автобус, который нам подали, вероятно, раньше развозил пингвинов, в нём было холодно, как в Антарктиде летом. В аэропорту мы просидели до вечера «по метеоусловиям», а когда явились в нашу московскую гостиницу, то оказалось, что там нас не ждали, и что мест нет. Мы бросились к администрации «качать права».
Директор гостиницы принадлежала к женщинам, про которых Некрасов писал: «Коня на скаку остановит», а болгарский писатель Богомил Райнов выразился более определённо: «внушительный бюст, опережавший владелицу сантиметров на пятнадцать». Она быстро разъяснила нам, кто мы такие есть, и где наше место, но под конец смягчилась, «вошла в положение» и определила места временного проживания в телевизионной комнате. В ней на обширном столе стоял телевизор величиной с бабушкин сундук. Мы быстренько бросили жребий, и удача улыбнулась мне. Я устроился на столе, под столом всю ночь тяжело ворочался член комиссии Виталий Иванович, прочие члены улеглись вдоль стен. Владимир Валентинович, наш пижон, чтобы не помять манжеты, спал, стоя в углу.
На следующий день я решил скоротать время до вечерней электрички и, несмотря на мерзкую погоду, пройтись по улице Горького. Совершая моцион, я увидел афишу. В ней сообщалось, что в концертном зале филармонии им. Чайковского состоится концерт органной музыки. Исполняются произведения Баха, Генделя и других авторов. Мне нравилась органная музыка, но до этого как-то не доводилось слушать орган «вживую». Я обрадовался и отправился на поиски филармонии. Оказалось, что она находится здесь же, на улице Горького. С трудом, открыв огромные тяжёлые двери, протиснулся внутрь. В фойе ожесточённо спорили двое мужчин. Выбрав момент, я вклинился в их разговор.
– Скажите, пожалуйста…
– Молодой человек, – оборвал меня высокий – приходите наниматься завтра!
– Вот это да! Никогда не думал, что на концерт надо наниматься. Но я не против. Почём нынче Бах с Генделем?
Высокий посмотрел на меня, как на идиота. Но нет, он был воспитанным человеком и выругался про себя (это я определил по шевелению губ), а вслух сказал, нажимая на первые слова.
– Молодой человек! Касса за углом. Закройте дверь с той стороны и прочтите объявление!
Я последовал мудрому совету и снаружи на двери обнаружил бумажку, на которой чёрным по белому было написано: «Требуется дворник». Просто уму непостижимо, почему я не заметил её раньше. А касса действительно была за углом, и в ней сидела женщина как две капли воды похожая на нашу «королеву Марго» с площадки Семипалатинского ядерного полигона. Надо сказать, что полигон имел множество площадок с буквенными обозначениями на весь алфавит русского языка, исключая, конечно, неудобные для произношения буквы. Центральная площадка, расположенная около единственной в округе, не взорванной нами горы, обозначалась буквой «Г». Одноэтажные бараки, построенные во времена взрыва первой атомной бомбы, служили горнякам и нам гостиницей, столовой, дворцом культуры, баней и прочими бытовками. Обслуживалось всё это хозяйство солдатами.
Когда наметилась совместная работа с американскими физиками, сотрудник МИДа, увидев наши «апартаменты», испытал тихий ужас. Разразился лёгкий «скандал в благородном семействе». Бараки срочно убрали, а взамен их возвели кирпичные двухэтажки, унылые и нескладные, как собачья песня. Наверное, деньги сэкономили…или стырили. Вот тогда-то на площадке и появилась первая женщина по имени Маргарита. Сидела она в ларьке с армейской бижутерией, мылом и зубным порошком. По меркам «Большой Земли» её трудно было назвать красавицей. Некоторые мужчины утверждали, что она страшнее атомной войны. Но мы не были такими привередливыми и между собой единственную женщину в радиусе двухсот километров называли королевой Марго.
Так вот, когда, дождавшись очереди, я всунул голову в окошко, то чуть не обалдел. В кассе сидела она, королева Марго! Так мне вначале показалось. Придя в себя, не стал вдаваться в её родословную на предмет двойняшек и спросил билет на концерт органной музыки. В помещении не было зеркала, и мне трудно было судить, как я выглядел после ночлега на телевизионном столе. Но королева Марго, наклонившись вперёд, закрыла грудью кассу и сказала:
– Молодой человек! У нас самые дешевые билеты по рупь пятьдесят!
Я обиделся и тихо сказал:
– Дайте мне самый дорогой билет! – а про себя подумал: «Они, что, эти москвичи, меня за бомжа принимают?»
В зале меня ожидала новая неприятность: место, куда я протискивался, уже было занято молодой симпатичной особой московского розлива. На мои робкие намёки особа, бесцеремонно взяв мой билет, ответила кратко, но доходчиво:
– У Вас билет в партер, а Вы прётесь в амфитеатр!
Я смутился, но ни вслух, ни про себя не стал привязываться к ней, потому, что в ответ она могла бы спросить:
– А ты-то сам откуда?
А я бы ответил:
– Да я с Урала.
А она бы, наверное, умерла от смеха.
Повернувшись, я поплыл против течения в свой этот распроклятый партер. Являюсь и, о Боже! Шестое место есть, восьмое – тоже, а моего – седьмого – нет! То есть, кресло есть, а вот номерка на нём нет. Пока я ломал голову, куда он делся, и нет ли здесь какой-нибудь московской каверзы, на меня зашикали, затопали, и я – э…была, не была – сел в безымянное кресло. Рядом со мной устроились абсолютно седые старушки, ну, совсем по Райкину: («…белая мышь, в греческом зале, в греческом зале…»).
Вышел органист, заграничная знаменитость, в черном фраке, делавшим его похожим на жука, сел за пульт, взмахнув руками и... Проснулся под негодующий шёпот старушек: «Боже мой, какой ужас, какой ужас…». Сказалась бессонная ночь, и я, видимо, всхрапнул громче органа. Решив, что Баха дослушаю в следующий раз, дождавшись антракта, я шмыгнул за дверь, бормоча: «Вот тебе, блин, и Бах в греческом зале, в греческом зале»!
Явившись в Обнинске в гостиницу и узнав, что в списках брони не значусь, удивляться и качать права не стал. Против природы не попрёшь, идёт полоса невезения. Усевшись в холле на диванчик, решил дождаться конца этой невезухи, ибо знал, что полоса невезения не вечная, рано или поздно она сменится полосой везения. Как бы то ни было, но так оно и случилось. Не прошло и пару часов, как всё изменилось, и ветер удачи стал дуть в мои паруса. Институтские друзья добыли мне гостиничную индульгенцию. Дальше всё поехало по накатанной дороге: конференция, доклад, дружеский ужин в ресторане. За столом сидели светила химии, по чьим книгам вы, возможно, грызли твердь этой науки. На столе скромно стояло несколько бутылок с сухим вином, а под столом – громадная химическая бутыль со спиртом. Учёный секретарь втайне от официанток под столом наливал по булькам и не промахивался. Что делать! Во все времена учёным и инженерам платили жалкие гроши, и надо было выкручиваться. Как пел Высоцкий: «А гадость пьём из экономии, хоть по утру, да на свои».
Так что, друзья мои, не падайте духом, когда у вас что-то не ладится, ибо в жизни всё переменчиво. Недавно я отыскал старинное изречение: «Не горюй и не печалься. Жизнь разрешает самые сложные проблемы, если ей дать достаточно времени на это».

Приём у психиатра

Раньше, в шестидесятые годы каждое утро нас проверял врач на предмет устойчивости психики по причине тривиальной выпивки или из-за того, что «крыша» поехала. И это не было пустой формальностью. Дело в том, что наши «крыши» в отделении экспериментальной ядерной физики почему-то ехали чаще, чем у сотрудников других подразделений. Да и по онкологии и сердечно-сосудистым мы тоже лидировали. Ну, а допускать пьяного или психа к ООР (особо опасным работам), сами понимаете, не резон.
Нашим «смотрящим» был психиатр Юрий Жихарев, царство ему небесное, хороший был человек, хотя и со странностями, присущими людям его профессии. Обычно он ставил нас в шеренгу около стенки, ходил вдоль строя, пронзительно взглядывая в глаза каждому. Потом резко останавливался, тыкал пальцем и кричал:
– Ты…ты…и ты – остаться! Остальные – в сторону!
Для оставшихся начинался «техосмотр», особенно неприятный по понедельникам и после праздников.
Однажды летом Юрий Жихарев остался за главного терапевта нашей медсанчасти. А, как на грех, мне надо было подписать у главного терапевта коллективную заявку на участие наших ребят в альпинистской экспедиции. Жихарев с недоумением долго рассматривал предъявленную бумагу, а потом вдруг спросил::
– Альпинизм – это спорт или болезнь?
Не задумываясь, я ляпнул:
– Конечно болезнь, вроде наркомании.
– А, ну тогда нормально – облегчённо вздохнул психиатр и незамедлительно подписал заявку. До сих пор не знаю, почему это нормально, и что было, если бы я ответил:
– Нет, нет, что Вы! Конечно спорт!
А спросить уже не у кого.

На медосмотре

Идёт очередной медосмотр. Народу в поликлинике не протолкнуться, как в советские времена в магазине, когда что-то «дают». И также как в магазине возникают лёгкие скандалы на предмет очереди. Женщина сокрушается, а может только делает вид:
– Я занимала очередь за мужчиной в красном, а он куда-то делся.
–Да Вы не переживайте, он пошел пивка попить, скоро придёт, – тут же отзывается очередной шутник в очереди.
Захожу в кабинет невропатолога.
– Садитесь! – командует женщина, строго смотрит на меня и молчит. Я – тоже. Да и о чём мне с ней говорить на медосмотре, где основная задача у врачей «выявить» и «вывести» клиента, как не соответствующего по состоянию здоровья условиям труда. А куда вывести, если человек полвека вкалывал, не догадываясь о «несоответствии»?
- Вы взрывник? – резко спрашивает врач.
- Нет.
- А кто Вы?
- Если сообщу, что я – Вася, то Вам это, наверное, по барабану. Но если речь идёт о работе, то она связана с радиацией.
– А, ну хорошо. На что жалуетесь?
– Ни на что! – сообщаю кратко эту огорчительную новость, а сам думаю: «Я же не стукнулся головой об землю, чтобы на официальном медосмотре жаловаться, хлопот потом не оберешься»!
– А как с памятью? – пытается меня расколоть Несмеяна.
– Нормально! – бодро рапортую ей.
– Неужели? Как в молодости? – с ехидством замечает доктор.
– Ну, не совсем, – замялся я, – но всё равно хорошая.
– Юля, – обращается она к медсестре, – запиши – склероз первой степени.
Тут я не выдерживаю:
– Ну, Вы хотя бы молоточком по коленкам постучали, прежде чем ставить такой диагноз.
– Да Вы не волнуйтесь, первая степень – это не страшно. Идите и скажите, пусть заходит следующий.
Выхожу в коридор, рассказываю, народ веселится. Потом один мужчина с добродушным лицом, аккуратной бородой и усами под Чапаева тоже делится своей историей.
– Я захожу, сажусь, а она молчит и смотрит, как следователь на допросе. Потом вдруг спрашивает, чуть ли не в крик, «Злоупотребляете»?! и тычет в меня пальцем. Я поправляю усы и отвечаю ей ласково: «Ну, почему же зло? Я – доброупотребляю»!

Операция

Памяти хирурга-десантника
Охлобыстина Виктора Сергеевича
За день до операции на пороге возникло приятное видение: молоденькая рыженькая медсестра. Она весело закричала:
– Табуреткин, на выход!
Табуреткин – это я. Наградил же кто-то моих предков такой фамилией! Когда кому-то приспичит вспомнить ходовые русские фамилии, то обычно склоняют: «Иванов, Петров, Сидоров», а в конце добавляют с усмешкой: «и Табуреткин». Хотя, по-моему, Табуреткин – это редкость, в школе и в институте, кроме меня, с такой фамилией никого не было. Поэтому холодно интересуюсь у этой рыжей пигалицы:
– С вещами?
– Ещё чего! Собирайся бриться и по-быстрому, а то мне ещё трёх таких обслужить надо: Иванова, Петрова и Сидорова. А тебя, Табуреткин, – хихикнула она – в первую очередь.
Про Иванова, Петрова и Сидорова врёт, конечно. Поэтому, потрогав подбородок, заявляю нахальной девице:
– Бритьё откладывается до лучших времён. Я утром брился.
Рыжая с интересом посмотрела на меня и деловито спросила:
– Ты всегда такой, или придуряешся? У кого завтра операция на животе, у Табуреткина или у Пушкина?
Народ в палате развеселился и стал давать ей советы:
– Олечка, ты там поакуратней, а то обстрогаешь как кочерыжку. А он ишо молодой, может ещё и тебе сгодиться.
– Очень мне нужны такие недомерки, – фыркнула Олечка, – карманные любовники!
– Не скажи, Олечка, мал золотник, да дорог. И потом такие малыши в корень растут.
Тут посыпались такие шутки, что Оля, покраснев, выскочила из палаты. Поддёрнув полосатые штаны, я последовал за ней. Вернувшись в палату очень смущённым, не стал слушать весёлых расспросов соседей и завалился спать.
Наступило утро следующего дня. Рыжая Оля сделала мне укол. Потом явились две санитарки бальзаковского возраста и, несмотря на мои протесты: «я сам, я сам», раздели меня, взяли на руки, бережно положили на каталку, укрыли простыней и потащили в операционную. Там быстро и сноровисто переложили на операционный стол, привязали к поручням мои руки и ноги и исчезли. Около стола, подняв руки в позе «хенде хох», стояли хирурги, молодой и пожилой. В пожилом я сразу узнал Рябинина Виктора Сергеевича, легенду нашего города. Во время войны он был в морском десанте на Малой Земле под Новороссийском. Ну, а молодой эскулап, наверное, ассистент. С Виктором Сергеевичем приходилось встречаться на медосмотрах от военкомата. Там мы бегали по кабинетам среди медсестёр голые и смущённые. Рябинин, как бывший военный хирург, командовал своим трубным голосом:
– Присесть, встать, согнись, разогнись, – а потом кричал медсестре:
– Маша, запиши: ходовая в порядке!
Осмотрев меня, хирурги приступили к работе. Ассистент оказался разговорчивым:
– Ну, как, не больно?
– Ерунда, гнус в тайге сильней донимает. Вот только хруст этот, когда вы режете, мне не нравится. Включили б музыку, что ли.
– Счас, музыку ему включи! Ты что, на дискотеку пришёл? – обрадовался ассистент. – Ты вот вместо музыки поговори со мной. И тебе станет хорошо, про хруст забудешь, и нам будет радостно знать, что ты ещё не помер.
– Анатолий, – слышу я женский голос, это подошла операционная медсестра, – что ты плетёшь? Как тебе не стыдно пугать мальчика?
Тут в нашу милую беседу вмешивается Рябинин.
– Ира, это не мальчик, а офицер хотя и запаса, а всё равно офицер. К тому же турист.
– И альпинист тоже, – с гордостью добавляю я.
– Ну, вот видишь, Ира: офицер, турист и альпинист. А такие не плачут и не боятся, – льёт бальзам на моё сердце старый десантник. – Таких только и надо в десантуру запихивать. Уж это я точно знаю. А ты, Анатоль, чем языком попусту молоть, подай зажим и осуши разрез. Видишь, немного кровит.
Хирурги забрякали инструментами, а меня почему-то потянуло на разговор.
– А скажите, пожалуйста, господа эскулапы, отчего вы так бедно живёте?
– Как это бедно? – с готовностью обижается ассистент.
– А так. Отчего в терапии в палатах цветные телики стоят, а у нас в хирургии и конь не валялся? На всю палату один градусник, да и тот треснутый.
– А это от того, господин офицер, – ласково, как дитяти неразумному, отвечает ассистент, – что в терапии лежат люди солидные и почтенные: директор института, научный руководитель, главные конструкторы тоже мелькают. А у нас в хирургии – одна шелупень вроде тебя. Что с вас взять! Только на градусник и хватает.
От обиды я поднимаю очи горе и тут замечаю на блестящем ободе бестеневой лампы чёрные точки. Обрадовавшись, сообщаю эту новость Анатолию.
– Вон на вашем прожекторе чёрные точки. Как ты думаешь, откуда они?
– Не знаю.
– А я знаю. Это мухи накапали на вашу лампу.
– Да ты с ума сошёл! – бурно возмущается ассистент. – Какие мухи?! Здесь операционная, абсолютная стерильность!
– Стерильность? А тогда откуда точки?
– Наверное, это ржавчина, – смущённо предполагает ассистент. Э, нет брат, внутренне ликую я. Так просто ты от меня не отделаешься!
– А вон там, на ободе написаны четыре буквы: «нерж». Что это такое?
Ассистент молчит, а я торжествую:
– «Нерж» – значит нержавейка, и ржаветь она не должна по определению. Так что это мухи обкакали ваше бестеневое светило!
Рябинин прерывает дискуссию на самом интересном месте.
– Ну,…кажись всё, можно ушивать, – вздыхает он облегчённо. – Ира, кетгут!
В ответ – тишина.
– Ира!! – кричит старый хирург. – Кетгут!!
– Сергеич! Ну, что поделаешь, – смущённо напоминает ассистент, – она одна, а операционных две. Ира сейчас там, во второй.
Рябинин чертыхается и заворачивает пару морских словечек, которые и на суше в ходу.
– Анатоль, присмотри за этим туристом, чтоб в лес не убежал. Уж больно он разговорчив. А я пойду, перекурю, пока Ира не освободится.
– Ага! – ехидно замечаю я, – значит, как в анекдоте: то смолы нет, то дров нет, то черти пьяные. Тайм - аут?
Анатолий не отзывается
– Ну, ты хотя бы простынёй меня закрыл. Зайдет медсестра, а я голый, и живот нараспашку. Неудобно как-то.
Ассистент хмыкнул, видимо, хотел что-то сказать по поводу неудобства, но потом передумал и, молча, укрыл меня.
Проснулся оттого, что ассистент трясёт меня за плечо.
– Ты чего молчишь? Помер, что ли?
– Да нет, просто согрелся, в сон потянуло.
– Анатоль! – это говорит подошедший Рябинин, – скажешь девушке…
– Рыжей! – вставляю я.
– Не перебивай старших! – строго замечает хирург, – Скажешь рыжей…тьфу, чёрт! Скажешь Олечке, чтоб уменьшила дозу для таких вот гавриков. Нечего им тут спать в операционной. А ты, голубчик, лучше помоги мне, напряги живот…вот так… молодец…давай ещё…Больно?
– Не без того-с, – морщусь я, – но терпимо.
– Вот и хорошо. Анатоль, заканчивай, а я пойду, передохну перед следующей.
Прошло несколько дней. На мне всё зажило, как на собаке. Сегодня у меня радостный день – вечером «дембель». С утра в нашей палате посетители. Вначале привезли парня с острым приступом аппендицита. Нужна срочная операция, а парню страшно, и он не соглашается. Все его дружно уговаривают.
– Парень, с перитонитом не шути!
Но ни в какую. Позвали Рябинина. Виктор Сергеевич к уговорам приступил по-военному.
– Что такое острый аппендицит? Представь себе, что у тебя в животе граната, и она может взорваться. Тогда что? Конечно, Бог милостив, может на это раз и не взорвётся. Поболит, поболит, поваляешься пару деньков у нас, да и на выписку. Ну, а если лопнет отросток, и вся эта дрянь разольётся у тебя в животе? Тогда что? Тогда это будет серьёзная операция с неизвестным концом.
Парень сопит, но молчит.
– Ну, так что, будем делать? Согласен на операцию?
– Согласен, но только завтра.
– Завтра? – деланно изумляется хирург. – Завтра согласен, а сегодня нет?
– А сегодня нет, – затравленно говорит парень.
Рябинин, делая простодушное лицо, ласково спрашивает:
– А сегодня у тебя что, менструация?
Такой обидный вопрос, хохот палаты добивают парня, и он выбрасывает белый флаг.
Вскоре после того, как парня укатили на срочную операцию, в палате появилась грозная и очень полная сестра-хозяйка. Таким в ателье на примерке закройщики говорят: «Сто двадцать, сто двадцать, сто двадцать. Где талию делать будем?» Начался повальный шмон. Вскрывались все тумбочки, проверялись сумки и пакеты на предмет нахождения в них запрещённых продуктов: колбас, солений, копчений, словом, всего того, что запрещено уставом внутренней медицинской службы. Я со страхом наблюдал за этой операцией и думал, нагнётся или не нагнётся сестра-хозяйка около моей кровати? А если нагнётся, то увидит или не увидит, что под моей кроватью стоит бутылка «Столичной»? Но нет, Бог миловал, не нагнулась, живот не позволил. А бутылку мне притащили друзья, узнав, что иду на выписку. Когда я им объявил, что хочу хирургам преподнести, как водится, букет алых, алых роз, меня подняли на смех.
– Лёша, да ты сдурел! Кто ж хирургу-десантнику подносит траву?! Вручи ему бутылку «Столичной».
– Да удобно ли? – засомневался я.
– И не думай, в самый раз!
– А как вы её пронесёте? Ведь на входе сумки проверяют на предмет колбас и прочего.
– Не бери в голову. Это не твоя проблема.
И вот она, родимая, стоит у меня под кроватью.
На пороге палаты, «как мимолётное виденье»,
возникает Олечка.
– Табуреткин, на выход…с вещами!
О, да она симпатюшка! Как это я раньше не замечал! Ну, да ладно, выйду на «свободу», там разберёмся. После лёгких сборов, держа руки со «Столичной» за спиной, иду в ординаторскую, а в голову сомнения лезут. Вот приду к хирургам, а они и скажут: «Это что такое!! Это же взятка!! Как Вы посмели!!». Господи, да я же раньше никому и ничего не давал! От этих грустных мыслей иду и виляю задом, как собачка хвостом. Тут открывается дверь ординаторской и появляется Рябинин. Поняв мои терзания, он закричал:
– Ага!… Нормально!… Порядок!… Пациент дело знает!… Рецидива не будет!… Давай её сюда!
И точно, как в воду смотрел: с той поры проблем с медициной у меня не было. Тьфу, тьфу, тьфу! Где тут сухое дерево, чтоб постучать?!

Неудача
29. 09. 79.
Наполовину опустевшая гостиница наполнена звуками музыки, пьяными возбуждёнными голосами, храпом, запахами гниющих отбросов в умывальнике, заполнившими весь угол и похоронившими под собой железные бачки. Снова прочитан «Последний костёр». Не спится. Душа в смятении и тоске, хотя боль в сердце прошла, и оно как бы разжалось.
Взрыв пришёл неожиданно. Я просчитался во времени, а вспыхнувших за три секунды до взрыва магниевых реперов над эпицентром взрыва не заметил. Дрогнула земля под ногами. Наша гора подскочила, покрылась пылью и дымом. Из соседних долин как из одеяла выбилась пыль. Потом хлынул грохот обвала. Всё. Кончился мучительный труд с утра до ночи.
Долго кружится самолёт. Долго нет команды на «снятие фотоплёнок». Колонна автобусов и машин вытянутой змеёй замерла на ВРе (выжидательном районе). Над колонной поползли тревожные слухи: «Выброс, «снятия» не будет». Наконец передняя машина дозиметристов поехала к устью штольни. Принимаем иодные таблетки (мы их называем противозачаточными пилюлями), надеваем перчатки, респираторы и трогаемся в неизвестность. Военные дозиметристы говорят: «Ребята, работайте, но если услышите сирену, бросайте всё и дёру против ветра».
В каждом автобусе лежит двадцатилитровая канистра со спиртом. Если «очко» играет – пей, сколько хочешь. Поэтому в автобусе все под градусом, кроме меня – на опасных работах предпочитаю быть трезвым. Проезжаем КПА (командный пункт автоматики подрыва). Лёгкая заминка, часовые проверяют списки. Вот и фургоны. На ходу выпрыгиваем, бежим каждый к своему фургону. Я вскакиваю в свой многострадальный «Таджик». Но что это?! Затвор первого фотоаппарата не пущен. Лихорадочно хватаюсь за второй, третий – то же самое. Ещё разумом не осознав, сердцем чувствую – катастрофа! И точно, все затворы не сработали!
Вылез из фургона, отрешенно глядя на белый свет. Забегали военные «автоматчики», которые выдают нам «команды поля». Ещё бы! ЧП – фургон не сработал! Контрольные проверки – ну, надо же, всё срабатывает, как и сто раз на ГРе (генеральной репетиции). А на «Ч» (час подрыва) – отказ! На вопрос подполковника: «Претензии к автоматике есть?», несмотря на мимику подошедшего начальника отделения и собственное гнусное желание после минутного колебания отвечаю:
– Нет!
А в голове горькая мысль: «может я последний физик, но не последняя сука, чтобы свои ошибки сваливать на других». Начальник отделения горестно всплескивает руками, уходит, а добряк-майор, («автоматчик») огорчённо крякает, сочувствует, но в глубине души доволен оттого, что претензий нет, и он не виноват. Я не обижаюсь. Что делать – каждый умирает в одиночку. Но знаю, что в следующий раз майор для меня всё сделает, и аккумуляторы поддержки даст, и стандартные команды поля перекрутит так, как я захочу, ибо на Руси принято друга не выдавать, а добро помнить. Подполковник, спеша закрепить позицию, суёт мне какой-то журнал.
– Распишитесь!
Не читая, молча, расписываюсь. Даже если б было написано: «Подателя сего – расстрелять», расписался бы.
Всё дальнейшее воспринимается, как в кошмарном сне. Мужики, разгорячённые удачей – как же, у них всё окей – пьют спирт. Прошло немало времени, но никто не вспоминает слова дозиметриста: «полрентгена в час», у всех эйфория, бродят взад-вперёд, шум, гам, смех, сняты респираторы. Не выдерживаю, прошу спирта. Все уже знают про мою беду и предупредительно кидаются к канистре. «Да, да, налейте Васе» Отношение – как будто у меня умер родственник. И то сказать, год работы волу под хвост! А в прошлом году картина была обратная. Все соблазнились только что созданной цифровой регистрацией. «Сели» на Фому-разработчика и пролетели: траверса с головками записи почему-то не опустилась на магнитный барабан. Я и мой друг Веня Зубов тоже встряли к Фоме, но, будучи слабонервными, подключили параллельно обычные осциллографы. В результате у нас, хоть и с неважной точностью, но запись получилась. Как в таких случаях любил говаривать начальник отдела: «Что делать! За неимением барыни, пользуемся горничной». Но то было «вчера»! А сегодня – ни «барыни», ни «горничной». Выпиваю три колпачка от канистры, не чувствуя ничего, кроме смертельной тоски и стыда.
Вечером в гостинице на «Г» требую снова, и снова спирта, который не оказывает никакого действия, не может преодолеть нервного возбуждения.
– Вася, – спрашивают друзья, «пулю» распишем?
Мотнув головой, усаживаюсь за стол, беру карты и…проваливаюсь в небытие.

30.09.79.
Утром меня тормошит Радик Касымович (между собой мы его называем Радием Кобальтовичем).
- Вставай, надо ехать.
– На «извлечение»?
– Почти что. На Берег в фотолабораторию за плёнками.
– А мне не надо.
– Тебе не надо, другим надо, – сурово режет Радий, – вставай! Что с того, что не получилось! Не раскисай! Будь мужчиной, а не тряпкой!
Радий Кобальтович – стреляный воробей. Он знает, как вывести человека из меланхолии по случаю провала.
– Надо, так надо – бурчу я и собираюсь.
Гостиница опустела. Фургоны ушли на Берег, на рампу. Остались те, кому надо идти на «извлечение». «Извлечение» – это когда через пару дней после взрыва горняки отбойными молотками пробивают гермоввод, чтобы мы смогли проникнуть в штольню и вытащить из боковых рассечек аппаратуру. Иначе на следующий опыт будет нечего ставить – мы бедны как церковные крысы. Уральцы идут первыми, потом «приволжане» – Арзамас-16 (теперь Саров). Так уж издавна повелось. Однажды нечаянно подслушал разговор.
– Нет, сегодня нам делать нечего, сегодня работают «египтяне»; а мы – завтра.
«Египтяне» – это мы, уральцы, а Снежинск – это «Египет». Так они нас прозвали за беззаботность, неорганизованность и большую беспечность при проведении ООР – особо опасных работ. Вот и на «извлечение», не задумываясь, мы идём первыми. В свою очередь мы Саров называем «Израилем», а их генеральскую столовую, где прилично кормят, «Синагогой». Женщины же полигона из сонма командировочных почему-то выделяют уральцев. Когда мы в служебных серо-голубых лавсановых костюмах, в ботинках и чёрных беретах появляемся в Городе, они открывают окна и радостно кричат: «Мобутовцы приехали, мобутовцы!». Почему «мобутовцы» – не ведаю.
Просмотрел результаты регистрации на медленных шлейфных осциллографах. Там всё в ажуре. Хотя наизусть не помню – потрясённый случившимся, я забыл тетрадь в фургоне, но уверен, что с точностью до двойки результат соответствует расчёту. Пропало только начало событий. Я твержу себе: « Ну, что ты страдаешь? Опыт рекламный, для диссертации, ничего нового с точки зрения науки не даёт; да и большая часть данных получена в другом опыте». Но никакие уговоры не помогают войти в сделку со своей совестью. Остаётся ждать, время излечит.
Ребята квасят с вынужденными перерывами из-за нехватки «горючего». Надо снять стресс годовой сумасшедшей работы, связанной с риском «пролететь» в один миг. Как говорил Наполеон: «От великого до смешного только один шаг». Я завидую им. Спирт снимает тоску, сжимающую сердце до боли, но больше двух попоек я не выдержу. Двенадцать часов ночи. Спит сном праведника мой лаборант, давно мощно, без пауз храпит выпивший начальник отдела испытательного отделения, утихомирилась гитара за стеной. Только мне не спится.

1.10.79.
Сегодня «извлечение». Картина та же, что и на «снятии» плёнок: неразбериха, спирт. Штольня, по крайней мере, до отметки 250 метров, в хорошем состоянии, завалов нет, только небольшие камни валяются под ногами. Всё покрыто толстым слоем пыли. Конечно, она зверски «звенит». Наши счётчики просто захлёбываются. На отметке 260 метров попался пьяный саровец. Респиратор на плече, блаженно улыбаясь, он нёс какой-то диск и пел: «Куда идём мы с Пятачком – большой секрет, большой секрет…» Потом видел его с ободранной физиономией. Мужики ухмылялись: «Асфальтотерапия!» Но я думаю, что он грохнулся, когда проходил гермоввод. Там убраны рельсы и шпалы, а сверху положены две доски, упасть с которых немудрено даже трезвому. Часа два мыл коммутатор. Три раза подходил к дозиметристу, и только на четвёртый он сказал: «Чисто». Вечером спирт. Наши мужики собрались, дружно ругали начальника лаборатории. Даже монтажники и лаборанты резко отзывались о нём. Противоречивая фигура. Общее мнение: любит физику, а она его нет. Во взаимодействии с подчинёнными – нуль, а перед начальством ведёт себя как проститутка.

3.10.79.
Улетаем домой. Всё надоело. Хочу покоя. Летели три часа в транспортном самолёте. Когда пошли на посадку, увидел зелёное поле. Стало как-то странно видеть эту зелень после унылых, пыльных полей полигона.

Последний опыт
07.07.1989.
Я опять на Берегу. Прошло 10 лет с тех пор, когда был здесь в последний раз, и 27 со дня первого приезда на воздушные испытания. Вчера около 8 часов были в пути: автобус (Снежинск – аэропорт Кольцово), самолёт Ан-26 (Кольцово - аэропорт Половинка), потом снова автобус до Берега, он же Семипалатинск - 21. В город прибыли глубокой ночью. Поселили в филиале центральной гостиницы. Как руководитель методики, получил одиночный номер. Ночью было душно. Комары не давали спать. Утром прошёлся по городу. Я всё забыл, всё перепуталось в моей голове: Сороковка, Приволжск, Берег.
На улице жара. Полно молоденьких женщин с детьми. Жёны офицеров. Работы здесь для них нет, кроме одной: любить и рожать. Глубокая тоска. депрессия овладела мной. Всё так, как 27 лет назад: Иртыш, город, женщины. Только вот тополя поднялись в небо. Да и я не тот. «Тот» был полон надежд, энергии. А сейчас я, как выжатый лимон. Иду, смотрю на лейтенантов, и завидую им. Завидую не потому, что они молоды, а я стар. Завидую их энтузиазму, вере, жажде жить. Мне же ничего не хочется. Мне на всё наплевать. Жизнь кончилась, всё в тумане, и не имеет продолжения, а может быть, и смысла. Где-то я прочитал рассуждения литературного героя: «После 40 лет живут одни кретины». Мне через три дня будет 51 – кретин в квадрате.
Вчера перед отъездом встретился с Милой, передал ей часть фотографий со сплава. По паспорту она – Людмила, но требовала, чтобы её называли Милой. На сплаве она была «гвоздём» программы, возбуждающим средством. Эта девушка, (ей, вероятно, 22 – 23 года) заставила мужскую часть команды подтянуть животы, выпрямить спины, разгладить морщины, словом, распустить хвосты. С азартом пели песни, дурачились, вели себя, как будто нам тоже 22 – 23 года. Распрощавшись с ней, я с ужасом обнаружил, что мне ничего не хочется. Тоска, хандра, безразличие. И это притом, что она мне нравится. Но я смотрю на неё, как на красивую женщину с обложки роскошного журнала, как на недоступную женщину из другого мира. Впрочем, так оно и есть.

08.07.1989.
Сижу в гостинице на Берегу, глотаю жидкую бурду под названием чай. Утром бегал на Иртыш. Купался. Возвращаясь, на стадионе увидел толпу офицеров моего возраста. Гоняют мяч. Дворовый футбол. Прислонился к забору, стал смотреть. Один из офицеров, глянув на меня, предложил: «Заходи за энтих». Упрашивать себя не заставил, зашёл, с удовольствием бегал часов до одиннадцати. Был рад за приглашение. Подумал: как здорово, что «ворон ворону глаз не выклюет», ты вроде не чужой и в обойме. Пообедал, стал шлифовать стихи. Расчувствовался снова, опять хандра. Хорошо, что в гостинице один. Никто не мешает «чувствовать», никто не пристаёт с неудобными вопросами.

09.07.1989.
Ночью не мог уснуть. Душно. Тело горит. Кажется, я перекупался. Переплыл Иртыш, погулял на левом, свободном берегу без проволоки и часовых. Страшно стало на фарватере, особенно когда услышал звон моторов «Ракеты». Течение на фарватере мощное. Уцепившись за бакен, пытался достать дно. Но тело невозможно опустить, течение отбивает от дна, и оно полощется горизонтально как тряпка. Отцепляясь от бакена, летишь по течению как с горки на санках. Особенно неприятно было пересекать фарватер «туда» - течение бьёт к нашему берегу, затаскивает на стрежень. Только успел пересечь, как прошли две «Ракеты». Под правым берегом пошла мель с острыми камешками на дне. На берегу стоял молодой казах с удочкой. Это мне страшно не понравилось. Дело в том, что пару месяцев назад несколько русских солдат, хвативши какой-то дури, вломились в юрту и изнасиловали молодую казашку. Бедняга еле успела вытолкнуть малого ребёнка за полог юрты, чтобы не на его глазах это было. В степи пошла буза: «Русские аскеры насилуют казашек». Чтобы её пресечь, военно-полевой трибунал состоялся в ауле в присутствии всех жителей. Насильников приговорили к расстрелу. Детей и женщин вывели из аула. Приговор был проведён в исполнение в присутствии мужчин аула. Несмотря на суровость и открытость суда, аксакалы пообещали резать русских, если они появятся в аулах. История эта не имела огласки, но перед отъездом на полигон полковник КГБ рассказал нам о ней и настоятельно рекомендовал не появляться в одиночку вне территории полигона. Ну вот, а я взял да и сбежал из охраняемой зоны, переплыв бурный Иртыш. Казаха я приметил сразу. Он был в отдалении ниже по течению, но пока я барахтался на фарватере, меня снесло прямо к нему. Я вылез на берег с некоторой дрожью в душе: чем закончится встреча? Казах сердито спросил:
- С того берега?
- Да.
- Ну и дурак, ведь тебе могло голову оторвать крыльями «Ракеты»! И как ты теперь назад попадёшь? Ведь ниже проволока и часовые. Да скоро и очередная «Ракета» пойдёт, что делать будешь?
Эти суровые слова показались мне райской музыкой. Он не собирается резать, он даже жалеет меня!
- Я поднимусь по берегу до наших садов на том берегу и переплыву Иртыш. Обратный путь легче, течение само затащит на фарватер, а там мне уже всё знакомо. Расписание «Ракет» знаю, успею.
Поговорив ещё немного мы дружелюбно расстались. После переправы, несмотря на порезанные камнями ноги, у меня поднялось настроение. Всё-таки есть добрые люди на Свете! Может быть, кончится моя хандра? Вспоминаю стихи Есенина: «Улеглась моя былая рана - пьяный бред не гложет душу мне. Синими цветами Тегерана я лечу их нынче в чайхане». А, вообще, это синдром Мартина Идена. Добившись цели, достигнов того, что может достич обыкновенный человек, теряется смысл и вкус жизни. Поставить новую цель? Какую? Докторская? На кой ляд она нужна в 60 лет, а раньше никак не получится. Что они, диссертации, дают вообще, кроме некоторого щекотания самолюбия и прибавки к зарплате? Карьера? Надо ждать, когда уйдут «старшие». Да только поздно, время ушло. Книга? Попробуй пробиться в одиночку сквозь тесные ряды мафии. Завести любовницу, как многие заводят кошек или собак? Женщины моего возраста обрюзгли душой и телом, на уме у них не любовь, а житейские заботы: где взять мыло, туалетную бумагу и т. д. Девушки? Я то им зачем? Денег хороших у меня нет, славы тоже, а для любовных утех им молодых хватает. Спорт, походы? А с кем ходить? Моего возраста уже не ходят, а с молодыми ходить – себя и их мучить. Да, ещё работа? Как таковая надоела, скучно в мелочах барахтаться в условиях нищеты приборов и материалов. А то, что есть, такого низкого качества, что хоть пой, хоть плач. Есть идеи, но мне говорят: «нет, нам это не надо». Ну прямо по Есенину: «А теперь я милой ничего не значу, под чужую песню и смеюсь и плачу». Так может Мартин Иден (он же Джек Лондон), был прав?

10.07.89.
Сегодня у меня день рождения, а я не взял ни капли спиртного, да и радости никакой нет. Работали на рампе – стащили с платформ фургоны с аппаратурой и нашим имуществом: от одежды, до дефицитных продуктов, в том числе и тушенки. Завтра будем разгружать фургоны. Потом уедем на площадку «Г».
Жара. Донимает мошка, лезет в глаза. Вспоминаю строчки  моих стихов: «А когда по утрам мошкара и песок забивают мне рот, вспоминаю я блики костра и холодный весенний поход».
Прошло три дня, а тетрадь уже рассыпалась. Ну и качество! А что будет к концу командировки?

11.07.89.
Отправили фургоны. Грузили ящики. В 1400 уехали на «Г». Там снова разгрузка в СЛК – специализированный лабораторный комплекс. Название громкое, суть мерзопакостная: грязные комнаты с обшарпанными стенами. Розеток только две, обе в плачевном состоянии, страшно даже паяльник включать. Ни столов, ни стульев, а по полу мыши бегают. А ещё утверждают, что мыши боятся радиации! Может быть, нормальные боятся, а эти, наверное, мутанты. Им радиация по барабану. Вообще, мы плохо знаем, что нравится, а что нет нашим меньшим братьям. Мой сосед по саду, чтобы отпугивать ворон от ягоды по совету учёных биологов поставил ветрячок. Как-то приходит он ко мне и говорит: «Поди, посмотри, как ветряк отпугивает ворон». Я вышел, глянул и чуть не умер от смеха: у ворон очередь, кому кататься на горизонтальной палке ветряка, которую туда – сюда качает ветром. Вороны даже ссорятся за очередь, ну, совсем как мы.
На такелажных работах я перегрузился, болит левый бок. На «Г» прохладно, нет обещанной тучи комаров, мошки и изнуряющей жары. Вечером даже шел дождик. Впервые я спал всю ночь.

12.07.89.
Утром устроил пробежку на гору к телевизионной вышке. Хорошо! Выехали на штольню. Она имеет два канала вывода излучения из концевого бокса, где будет стоять экспериментальный термоядерный заряд: гелиевый канал излучения (ГКВИ) и вакуумный канал вывода излучения ВКВИ. Наши образцы стоят в ГКВИ на входе в штольню, а скоростные осциллографы СРГ-6 с блоком запоминания, блоком переброски сигналов в фургон расположены в бетонном боксе в 8 метрах ниже образцов. Такая схема позволит зарегистрировать сигналы с минимальной ошибкой. Для её реализации я стащил в отделении экспериментальной ядерной физики чуть ли не все скоростные осциллографы СРГ-6, клятвенно пообещав коллегам после опыта всё вернуть. Наверху рядом с образцами будут стоять двигатели первой ступени БРДД (баллистической ракеты дальнего действия) морского базирования, а в 300 метров далее – полностью заправленная ракета, конечно, без ядерного заряда. Но пока что на ГКВИ и конь не валялся. Кроме голых бетонных коробок ничего не было. А жаль! Мне нравилась командировка. Здесь я отдыхаю от домашних и рабочих дел, а главное, от всех проблем.
В столовой кормят не очень вкусно, но как на убой: порции в два раза больше обычных (при обычных ценах). На кассе молодая женщина, мусоля мой талон, спрашивает:
- Две копейки не дадите?
Изнывая в очереди, радостно отвечаю:
- Девушка, для Вас не то, что две копейки, две жизни отдать не жалко!
В очереди - смех, девушка благосклонно улыбается, а у меня возникает замысел рифмоплётства.

На кассе гордо восседая
Среди военных и иных,
Меня в упор не замечаешь
В толпе поклонников своих.

К чему слова, к чему присловья?
На что надеюсь, грешный я,
Когда здесь нашего сословья,
Как на болоте комарья?

Но всё ж попытки не бесспорны.
Припомнив Пушкина совет:
«Любви все возрасты покорны»,
Решаюсь сочинить сонет.

Пришпорив бедного Пегаса,
Веду рифмованную рать.
Что, если лейтенант запаса
Майора сможет обскакать?!
Я прочитал девушке эти вирши. Она оценила их так:
- Стихи, конечно, хороши, но майор – лучше.
В ответ «выстрелил» второй раз:
Признаться, я не ожидал
От Вас восторгов, умиленья,
Но это скрытое презренье
Меня сразило наповал.

Наверно, это не беда,
Что Вы поклонника Парнаса
К числу обычных ловеласов.
Увы, причислили тогда.

Но если в мире есть причины,
К стихам зовущие мужчину,
То Вы найдёте их в себе.
А я же, рифмою гонимый,
Лишь слепо следую судьбе.

15. 07. 89.
Кончилась моя работа на площадке «Г». Промерены расстояния от датчиков до стеллажей, проверены осциллографы. Когда и чем уезжать домой? Вчера слегка «поддали» по случаю приезда на Берег. Можно сказать: «тараканьи» посиделки, хотя, строго говоря, они были чуть раньше на площадке «Г» после отправки фургонов на штольню. Надо сказать, что наши скромные выпивки строго расписаны. Первая задача для экспедиции - разгрузка железнодорожных платформ и транспортировки фургонов тракторами на площадку перед входом в штольню. Как правило, такая операция длится двое суток. Я не помню ни одного случая, чтобы она проходила без ЧП, без поломок ходовой части фургонов.
Поэтому первая выдача, означающая окончание этой мучительной операции, называется «тараканьи». Потом неделя уходит на поиски высокочастотных кабелей, идущих от наших образцов до осциллографов фургонов. Их «воруют», т. е., перетаскивают к своим фургонам, особенно военные. Они ещё более нищие, чем мы. Все кабели пронумерованы, и когда хозяева их находят, отдают с извинениями: «Мы думали, вдруг вы не приедете». Мы «входили в положение» и с офицерами всегда дружески договаривались. А вот с монтажниками полигона, которые прокладывали эти кабели, зачастую, приходилось после уговоров переходить на басовые ноты. Дело в том, что кабели были длиной в километр и более и были сращены из отдельных кусков. Качество и расстояние до стыков легко проверялось по отражённому короткому видеоимпульсу. На просьбу переделать неудачный стык монтажники всегда пытались доказать, что лучше не сделать (кому охота делать лишнюю работу). Тогда руководитель методики переходил на «шаляпинский бас»: «Я не подпишу кабельный журнал, пока отражённый сигнал от стыка не станет меньше такой-то величины». Тут уж монтажникам деваться некуда, ибо без этих подписей они не получат зарплату. Когда кабели будут проверены и приняты, объявляется следующая выдача: «кобеляж». Потом пойдут еженедельные выдачи: «банные», для чего необходимо организовать поездку с площадки Г в городскую баню за 150 километров.
До полчетвёртого был разговор с нашими лаборантами: Фридрихом Рябининым и Сергеем Бациенко. Если слить пьяную накипь, то у них тоже проблемы. У Рябинина зрение идёт на ноль, как дальше работать по высокому разряду? Бациенко, кроме своей личной драмы, тоже предъявляет счёт: упёрся в потолок, работа не интересна. Мне эта проблема понятна. Вот только как её решить? Где взять интересную работу, и кто должен грести на галере?
Но постановка вопроса справедлива. Любой человек не должен упираться в потолок, должен видеть перспективу. Иначе – синдром Мартина Идена. Кстати, моя хандра, она от чего? А если сейчас предложили бы мне лабораторию, пошла бы она мне впрок? Или я - «кошка Киплинга, которая предпочитает гулять сама по себе?» Я более склоняюсь ко второй версии. Рябинин ведёт откровенные «подрывные» разговоры о том, что надо (а он и будет) голосовать за меня, если будут выборы начальника лаборатории. Мне неудобно слушать эти рассуждения особенно в присутствии других соискателей «жемчуга». Да и перспектива эта восторга у меня не вызывает. Меня тяготит административная работа, власть. Как писал Омар Хайям: «Власть – насилие над душой». Интересно, что в случае выборов перед моей группой возникнет не простой вопрос: а кто будет руководить группой. На мой взгляд, есть три человека, способные это делать: Крушинская, Стряхнин и Шукайло. Вот мнение Сергея: «Крушинская – женщина, а их не принято посылать на полигон. Стряхнин – исполнитель и пороха не выдумает. Шукайло... жестковат». Это мнение разделяют и другие в группе. Тоже - проблема. Кстати, на мой вопрос, а чего вы хотите от меня, как от начальника лаборатории, ведь льготы, разряды определяются не начлабом. Ответ Рябинина меня слегка озадачил: надоело спать на работе. Надо чтоб лаборатория встряхнулась, перестала катиться к моральному развалу. Вот так! А я то, грешным делом, полагал, что для лаборантов главное сачкануть и заработать. Ну что ж, век живи – век учись.
Из ночного разговора мне показалось, что Сергей прочёл записи в этой тетради, хотя я её прятал. Да куда спрячешь? Уточнять и что-то говорить не стал, а решил купить новую тонкую, но прочную тетрадь, переписать в неё стихи, а остальное сжечь. Но перечитав, передумал. Записи нужны мне и только мне. Они хоть и слабое, но всё же лекарство от хандры. Написав, излив частичку хандры, я чувствую облегчение. Конечно, когда проходит «блажь», некоторые мысли мне стыдно читать. Собственно говоря, «по трезвому» я их не разделяю, и выскакивают они в минуты отчаяния и тоски. Но проблема остаётся. И дальше будет существовать угроза чужого вторжения, ибо джентльмены, не читающие чужих писем, вымерли, как мамонты. Писать с учётом чужого взгляда, т.е. приглажено? Тогда записи не будут лекарством для меня, лучше их совсем не писать.
Встретил много знакомых из ВНИИЭФа, Загорска (ФТИ МО), от «бришат», словом, тех, кто занимается радиационной стойкостью средств вооружений. Сошлись все, как на конференции, вместе играем в футбол. Точилин сказал, что выслал автореферат на отзыв. Я поёжился. Как бы мне не хотелось давать отзыв на эту довольно слабую работу. Обменялся точками зрения с Анатолием Злобиным, Андреем Свиридовым. Официальным оппонентом, вероятно, будет Сбитнев, а реально писать будет кто-то из молодых, возможно, Андрей. Мнение их таково: работа, конечно, слабовата, особенно по части теоретических, модельных представлений. Но 15 лет работы на полигоне – это экспериментальная цифирь, которую в другом месте не добудешь. То есть, все не хотят крови. Я склоняюсь к той же мысли.
Свиридов в марте собирается на пару недель в Хибины. Закинул ему удочку насчёт себя. Получив благожелательный ответ, вспомнил, что Устюгов предлагал в марте Приполярный Урал. Говорить ничего не стал, до марта ещё много воды утечёт. Может два похода в год развеют мой синдром? У Свиридова есть капрон прорезиненный шириной около 98 сантиметров по цене 7 рублей за метр; 15 метров для катамарана обойдутся мне за 105 рублей – многовато! Но Андрей говорит, что качество материала существенно выше зелёного капрона. Договорились, что при случае к 1 сентябрю я ему брякну. Его же интересуют возможности новосибирцев получать любые карты по цене 60 копеек за лист; естественно, горных районов. Обещал разрулить этот вопрос. Как уехать домой? Заказал самолёт из Павлодара. Говорят, раньше 20 – 21 июля самолёта не будет, а когда - известно станет в понедельник после 12 часов. Если ехать поездом и выехать во вторник, то раньше четверга – пятницы домой не попаду.

17. 07. 89.
Проводил наших ребят на площадку «Г». К двенадцати пойду в кассу. Если будет билет на самолёт в четверг или в пятницу, улечу самолётом. Тогда у меня будет 3 – 4 дня к отпуску. Если нет – завтра уплываю «Ракетой» до Павлодара, а дальше – что Бог пошлёт. Наказы коллег: Степовик – напомнить жене о колорадском жуке, чтобы не съел картошку; Ахлюстин – купить и привезти «Шипр»; Леви – купить и привезти 2 палки брауншвейгской колбасы. Жёнам передать письма и радостную весть – разрешена переписка, адрес: 490060, г. Семипалатинск – 60, Олимпийская 19а. Занял Сергею 50 рублей.
«Улеглась моя былая рана». Улеглась! Прочитал записи – это бред сумасшедшего! Снова возникло желание всё сжечь. Я понял, что нужно следующее: Первое - «В здоровом теле – здоровый дух», А второе, главное – найти цель в жизни, точнее, на остаток жизни. Нужна переоценка ценностей, постановка новых задач. Вот только каких? Прежде всего, необходимо стабилизировать психику. А для этого - тренировки, тренировки и ещё раз тренировки и не во имя спорта, а для поддержки здорового духа. Тогда и цель появится. Нужно пробудить в себе вкус к жизни. Видимо, я очень устал, измотан не столько физически, сколько морально.
Итак, ставлю первоочередную задачу: сбросить вес; делать пробежки как минимум по 70 километров в неделю без ущербного состояния; 10 раз подтягиваться, 20 раз делать «пистолетик» на обеих ногах, 30 раз отжиматься, на скалах проходить все маршруты Лысой, траверсы Большого Камня и Шихана без страховки. Такую форму надо держать постоянно. Купаться в озере до заморозков, а если сбоя не будет, то и после. Мне кажется, что при такой физической форме многие психологические проблемы отойдут на задний план.

18.07.89.
В книжном киоске в конце улицы Первомайской увидел книги Визбора и Ильфа и Петрова. Я обомлел:
- Может эта полка особая?
- Нет, нет – утешила меня продавщица, - обыкновенная, можете брать.
Я взял. Вошёл капитан. Увидев книги в моих руках, кинулся к полке. «Золотой телёнок» ещё был, а Визбора я взял последний экземпляр. Везёт мне! Раньше взял последний экземпляр воспоминания нашего закордонного шпиона Филби «Моя тайная война». Молодая женщина, прочитав по слогам «Визбор», спросила:
- А это про что?
Капитан в замешательстве объяснил:
- Стихи, песни, проза.
Женщина со вздохом (думала вещь) сказала:
- Не, нам не надо.
Я подмигнул капитану:
- Тому, кто при слове «Визбор» просит объяснить, что это такое, это «не надо».
Капитан понимающе усмехнулся, а я подумал: «Как хорошо, что есть люди, спрашивающие, кто такой Визбор, иначе я не успел бы купить этой книги». Сменилась погода. Дует сильный ветер, небо блеклое, солнце неяркое.

19.07.89.
Наши «мудрецы» забыли поставить подпись в моей командировке. Я чуть не «сгорел» Хорошо, что ефрейтор оказался сговорчивым, пропустил меня в вагон местного поезда: (Конечная – аэропорт Жана Семей). В аэропорту – жара и скука.
Опыт кончился неудачно. Вероятно, рассеиватель (ослабитель) сверхжёстого рентгеновского излучения был поставлен ниже расчетного уровня. Прямой неослабленный пучок рентгена лизнул движки и ракету. Они взорвались. От движков загорелись наши кабели. Пожар проник в бокс. Сгорели мои осциллографы, два фургона «миллионника» свердловчан. Мы их называли «милионниками» потому, что американцы с удовольствием покупали их с аппаратурой за миллион долларов. Взрыв БРДД вызвал образование огненного шара и ножки гриба, хотя существенно меньших размеров, чем при ядерном взрыве. Но он произвёл потрясающий эффект. Офицеры команды подрыва кинулись на машины удирать. Но кто-то сообразил, что гриб не может вырваться из штольни через бетонную забивку, и вовремя погасил панику. По приезду домой коллеги меня чуть не побили, но потом пожалели: ведь я потерял не только осциллографы, но и информацию. Как говорится, год работы – волу под хвост. В главке меня тоже утешили, пообещав в начале нового финансового года выделить фонды и деньги на закупку, замену сгоревшей аппаратуры. Но в новом году началась «перестройка», потом «перестрелка», и всё «накрылось медным тазиком».

Прощай, оружие

5.05.1991 г.
Здравствуй, Город! Я опять здесь. Комната 417 в Филиале на солнечной стороне, что здесь считается крупным недостатком. Зато «Люкс», т.е. одиночка, а для меня - это громадный плюс. Завтра уезжаю на точку «Г».
Внешний вид степи разочаровал меня. Сухо, пыльно. Голимая пустыня. Говорят, вчера было очень холодно. Жмёт аллергия. Тополя здесь с листьями, но распустились недавно. Ночью душит хрип, тяжело дышать. Спал плохо. Тополя? Или тянет из леса, который просматривается на том берегу Иртыша? Народ в городе – женщины – не в пример прежних лет хмуры, озабочены, как и на Большой Земле. Да и есть от чего! В магазинах – пустота, а если есть что, то по талонам, спискам, справкам. Какая-то женщина, пожалев командировочного, дала мне четыре талона на чай. А в командировке ошибочная запись: «Убыл 7.05». Фактически – «6.05». Завтра едем на точку «Г». Завтра – День радио.

7.05.91.
Сейчас дорога на «Г» не то, что раньше - асфальт. Живу в комнате №113 с Шукайло и Степовиком. Одежду получил в СЛК.

8.05.91.
Наш фургон стоит вначале площадки перед проходом к устью штольни рядом с часовым. Гора нетронутая. Наверху штольни нормальные остроконечные и довольно красивые скалы. При случае, я с удовольствием бегаю по ним, тренируюсь. Жаль, что мы превратим их в щебёнку. Днём очень жарко. Кондиционера в фургоне нет, и температура доходит до 400 С. Мучает аллергия, пока только нос. Военные фургоны на площадке есть, а офицеров нет. К вечеру они появились, потом исчезли. Куда - «На парад, вернёмся 12 мая».
- А как же приказ по гарнизону «Работать в три смены, в праздничные и выходные дни?»
- Ничего не знаем,- отвечает майор, - нам приказано 9 мая быть на параде в Городе.
- А если завтра война, вы тоже поедете на парад?
- Мы, офицеры – народ простой. Куда прикажут, туда и поедем: на парад - так на парад, на войну – так на войну.
В столовой на «Г» относительно дёшево. Мы завтракаем и ужинаем в гостинице, обедаем в фургоне, сами готовим еду. Продукты в столовой доброкачественные, но жарят их, вероятно, на солидоле. Изжога. В фургоне и штольне идёт спокойная работа. Все знают, что надо делать. Мои обязанности сводятся к элементарной помощи: изготовление и распайка делителей, протаскивание кабелей, их прозвонка, «мегерение» (проверять электрическую прочность мегомметром), к утряске общих и бытовых вопросов, к смягчению психологического климата в группе. Между сотрудниками идёт скрытая борьба если не за власть, то за суверенитет. В этом случае, как исторически данный руководитель, я являюсь буфером. Кроме того, моё присутствие, опыт, советы позволяют избежать бесплодных дискуссий, особенно в стиле задач «буриданова осла». Это экономит время, ускоряет работу. «Выдачи» или «банные» были 7.05, будут 9.05.

16.05.91.
И вот я уже на Берегу. Что произошло за эти дни? Всё шло своим чередом, как обычно. Собрали контейнер с образцами. Долго ломали голову: ставить его на отметку сейчас или после бетонных работ на нашей отметке. С одной стороны, хотелось контейнер поставить сразу, всё сделать и улететь домой сажать картошку. С другой стороны, как бы не шваркнули лопатой или бетоном по контейнеру, как бы не повредили кабели. Принято решение: бетонные работы на отметке проводить только с нами.
Началась та скверная штука, которую я называю горной горячкой. Примерно через неделю пребывания на «Г» и в штольне начинает першить, а потом гореть горло, бронхи. Появляются хрипы, кашель в лёгких. Типичный грипп или ОРЗ. Только у всех сразу, и ничто не помогает – ни патентованные лекарства, ни домашние средства: водочная настойка на луке, на чесноке, на перце – ну, разве что на порохе не пробовали. Сейчас всё осложнилось аллергией. Спать могу, только приняв таблетку супрастина. Ужасные хрипы в лёгких, лающий кашель. Через неделю эта хвороба бесследно исчезла. Я так думаю, что это реакция на кремнистую пыль, характерную при проходческих работах в гранитных породах.

12.06.91.
И вот мы снова на «Г». Часа через два (около 1500) в гостинице наступил сон-час. Все отсыпаются после изнурительной духоты Берега, после мошки и комаров Иртыша. Здесь намного лучше: с гор веет прохладой, нет комаров и мошки. Степовик заболел, увезли на Берег в медсанчасть. В фургоне «нормальная температура» - 36,7 градусов. Работаем в плавках. Припоминается курьёзный случай. Появился у нас «большой белый человек» - начальник конструкторского отделения на Большой земле, а здесь зам научного руководителя физического опыта, т. е. пятое колесо в телеге, ибо все научные и технические вопросы руководители методик решают на планёрках совместно с научным руководителем опыта и командирами полигона. «Большой белый человек» приехал на полигон, чтобы заработать галочку: «Участие в подземных испытаниях ядерного оружия». Делать ему было нечего, но будучи честным человеком, он хотел быть хоть чем-то полезным. Поэтому заимел привычку с утра обходить фургоны. Рывком открывал дверь и грозно орал: «Почему работаете в плавках!!» Это при сорока градусах жары на улице! Вдобавок в фургонах стоят десятки осциллографов. При работе они пылают, как печки, а кондиционеров у нас нет. И всё было хорошо, пока большой учёный общался с сотрудниками конструкторских отделов, с людьми смирными и понимающими субординацию. Но вот в один нехороший день он наскочил на фургон физиков – испытателей. А день действительно был нехороший: на следующий день- «ГР» (генеральная репетиция), далее «Д» и «Ч» - день и час подрыва заряда. А система автоматики, как на зло, забарахлила. И вот начальник испытательного отдела, сидит злой, как чёрт, уткнувшись головой в тубус осциллографа, лихорадочно крутит ручки настройки. А тут рык: «Почему работаете в плавках?» Ну, тут Лёха и выдаёт ему шаляпинским голосом на полную катушку:
- А пошёл бы ты к «едрёной» матери!!
«Большой белый человек» оторопел, несколько минут стоял, молча, с разинутым ртом, потом закрыл рот, закрыл дверь, удалился и больше не интересовался плавками. Он понял, что на ядерном полигоне нет туристов, есть специалисты, и от указаний больших людей – одна головная боль. Во время войны с Германией молоденькие лейтенанты, выпархивая из училища, заявляли с оптимизмом: «Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». Говорят, что успевали они только три раза сходить в атаку, а потом – госпиталь или могилка с крестом из берёзовых палок. Мы, физики – полигонщики, не были молоденькими, и крест нам светил в будущем от рака, особенно тем, кто работал с плутонием, но из уважения к лейтенантам так говорили: «Глубже штольни не пошлют, меньше группы не дадут», вели себя очень независимо и даже нахально.
Поднялся на вершины остроконечных скал. Приятно было прикоснуться к камням, привычно бросить тренированное тело вверх.

14.06.91.
Возвращаемся на Берег. Получили «банные». Недалеко от Города километров 5 ехали по обочине. Расплавился асфальт. В открытое окно дует встречный ветер горячий, как из печки. Сижу в гостинице в своём номере в мокрых плавках. Пишу, а пот капает с висков крупными каплями. Затянул окно марлей. Вечером купили пару языков, сварили, посидели. Пили спирт. После захотелось петь, вышел на улицу. В соседнем доме пели. Еле удержался, чтобы не зайти. Бог спас. Вернулся в гостиницу. На втором этаже по видику крутили омерзительную порнуху. Показывали женский орган, чьи-то пальцы в нём. Крикнул: «Гусары, стыдно такую пакость смотреть!» и ушёл. Потом было стыдно мне – зачем влез, кто просил? Одна надежда – в коридоре темно, может, не заметили, кто «качал мораль».

15.06.91.
Спал до 10 часов. Ушёл в первую гостиницу, поболтал с кагебешниками на модную тему об НЛО. Предложили «по ниточке». Поблагодарил и отказался. Жарко и неохота. Вспомнил, как в Самарканде в аэропорту в сорокаградусную жару узбек, культурно оттопырив мизинец, пил водку из граненого стакана, закусывая салом. Я изумился – водку в такую жару!! На что узбек резонно заметил: «Что же делать, если у нас всегда жарко». А что? Логично.
Получил талоны, взял ключ и пломбир у Радика Касымовича, которого я за глаза называю Радием Кобальтовичем. После столовой подошёл к киоску попить соку. Там стояла молодая женщина с громадными голубыми глазами. Я даже ахнул от восхищения:
- Извините за нескромный вопрос, кто Вы по национальности?
Она засмущалась, мило улыбнулась и сказала:
- Я русская, а что?
- Да ничего. Просто я хотел узнать, где делают таких красавиц?
Она ещё больше смутилась, но по лицу видно – похвала приятна. С лёгкой грустью отошёл от киоска - у красавицы был муж, товарищ капитан.
Около нашей гостиницы – машина скорой помощи. Скрутило в прямом и переносном смысле Голунова. Судороги, рвота, заплеван пол. Эх, ма! Кто следующий?
Дозвонился до дома. У нас тоже жара, нет дождей. Из ЖТФ (журнал технической физики) пришла корректура моей статьи. Её надо возвращать в трёхдневный срок. Пришла на неверный адрес. Сколько она гуляла? Надо же, как не повезло. Полтора года ждал, а пришла тогда, когда я в командировке.

17.06.91.
Снова уезжаем на «Г». Ночь прошла беспокойно. Душно. Несколько раз вставал, обливался водой. Утром встал разбитым, уставшим. Аппатия.

23.06.91.
Снова Берег. Вчера ездили в Семск. Километров через семьдесят в окно водителя от встречных «жигулей» влетел камень, стекло вдребезги. Поехали дальше. Было холодно. На рынке ничего не купил. Товар есть, но цены кусаются.

28.06.91.
Приехали на Берег. Сногсшибательная новость! Консервация! Через неделю уезжаем домой. Ждём результатов референдума трёх областей. Когда он будет – неизвестно. А как же военные фургоны?

29.06.91.
Ходил с Пилипенко в сектор. Начальства нет. Наш начальник экспедиции (Зырянов) утверждает, что до нашего опыта других опытов не будет, фургоны военных останутся на штольне. Так-то оно так, да что скажут военные? Ведь цена фургона с аппаратурой миллион долларов! Заказал на всякий случай билет до Свердловска на 7, 8, 9 июля или до Омска на 7, 8 июля. Будет или не будет билет и куда, узнаю в понедельник.
Стало известно - будут три самолёта: Первый - эвакуация с Балапана, второй – с 8 по 12 июля – наш, третий – после 15 июля увозит последнюю партию. Забивка и все работы идут до конца. Так сказать, штольня сдаётся на консервацию «под ключ». Весь год кувырком, впустую. В гостинице Ракин (НИИК) ищет желающих улететь пятого июля. Если найдется 50 человек, попытаются заказать самолёт. Желающие есть – будет ли самолёт? Выкупать ли билет, если он будет? Ночью душно, мучают комары. С рассвета за меня принимаются мухи.

7.07.91
В пятницу пили отвальную с усиленной дозой – по 150 на рыло. Потом выпили мою бутылку. Я вспомнил былое. Утром – ничего, только настроение квёлое. Держалось оно до вечера 7.07.91. Собственно говоря, оно и сейчас такое. Впору сыграть полонез Огинского «Прощание с родиной.
Прощай, задумчивый Иртыш,
Прощай и город над рекой,
Ты не Москва и не Париж,
Клянусь своею головой.

Твой быт на «Г» не дар богов
Командировочному люду.
Ты не Марсель и не Ростов,
Но всё ж тебя я не забуду.

Когда-то здесь в твоих краях
Я принял первое крещенье,
Когда испытывал в полях
Безумных физиков творенье.

За тридцать лет я стал другим,
А ты всё тот, без измененья,
Лишь лейтенантов поколенья
Сменились по частям твоим.

Прощай же, город над рекой,
Который Берегом зовётся!
Прощай, Иртыш, но мне сдаётся,
Что снова встречусь я с тобой.
На этом мой полигонный дневник кончается.
«Зелёные» Казахстана потребовали уничтожить ядерный заряд, взорвав обычный заряд. Мы предложили альтернативный вариант: провести стандартный ядерный взрыв, ведь штольня сдана под ключ. Преимущество: всё готово, остаётся только нажать кнопку автоматики подрыва. С точки зрения экологии наш вариант лучше тем, что часть радиоактивной гадости сгорит в ядерном огне. Кроме того, вариант «зелёных» требовал исполнения более дорогой и опасной операции – проходки в граните обходной штольни, чтобы проникнуть в концевой бокс и заложить взрывчатку. Наш Главный конструктор Борис Васильевич Литвинов несколько раз ездил в Алма-Ату, пытался достучаться до «глухих» и неразумных политиков, но тщетно. А мы на полигоне маялись, пока не поступил роковой приказ: «Эвакуация», а для меня «Прощай, оружие». Была пробита обходная штольня. Ядерный заряд уничтожили пассивным взрывом. Это была трагедия, а некоторый комизм происшедшего заключается в том, что за разработку экспериментального заряда участники получили Государственную премию, а за его уничтожение выдали премию правительства РФ.





















































Василий  Громов


 

НА СЕМИПАЛАТИНСКОМ ЯДЕРНОМ ПОЛИГОНЕ