Ой, да вспомним, братцы

Ой, да вспомним, братцы
Василий Громов
Фрагменты повествования "Записки инженера-физика"

Ещё одно, последнее сказание –
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем господь меня поставил
И книжному искусству вразумил...
А. С. Пушкин

Пролог

Когда меня спрашивают: «Кто я такой?» отвечаю: «Я донской, хуторской». Родился в 38 году прошлого века десятым ребенком в семье на хуторе в ковыльной степи нижнего Дона. Хуторок лежал на старинном тракте между станицей Великокняжеской (Пролетарской) и Платовской (Будённовской) в долине Западного Маныча, восточного притока Дона.
В 17 лет я покинул отчий дом, сел на катер и уплыл в Ростов-на Дону, а потом в Таганрог, в несостоявшуюся столицу Российской империи. Выдержав жёсткий конкурс, поступил в Таганрогский радиотехнический институт. Перед защитой дипломной работы в институте появился «дядя» из Москвы, и я согласился поехать «туда – не знаю куда», чтобы заниматься «тем, не знаю чем», т. е. в город Челябинск-50, на предприятие почтовый ящик 150, или, как тогда говорили, «в хозяйство Васильева». Там я стал участником испытаний противоракет, участником воздушных и подземных испытаний ядерного оружия. Увлекался альпинизмом, туризмом, лыжными гонками, биатлоном. Первая книга стихов появилась в 2006 году, книга прозы – в 2008 году. Член Союза писателей России. Но об этом – в следующий раз. Далее хочу рассказать о моих учителях жизни, с которыми меня свела судьба. Эта память о них. Рассказы и очерки написаны, в основном, по воспоминаниям вчерашнего студента.

ВОВЧЕНКО ДМИТРИЙ ФИЛИППОВИЧ
(07.11.1921 – 31.03.1971)

Родился в с. Межиречка Одесской области. В 1939 г. поступил в Одесский индустриальный институт, в ноябре того же года был призван в армию. В годы войны служил механиком авиавооружений в авиации Краснознаменного Балтийского флота. В 1947 г. продолжил образование в Одесском электротехническом институте, который закончил с отличием в 1952 г. Был направлен в КБ-11, (позже КБ-11 будет называться Всероссийским научно-исследовательским институтом экспериментальной физики, город Саров) где работал в отделе разработки контрольной аппаратуры инженером, старшим инженером. Во ВНИИ-1011 (Челябинск-50) с 06. 06 1955 г. руководил группой, потом отделом, с 1956 г. – отделом. С 1961 – начальник сектора 9 (потом сектора в НИИ-1011 будут называться отделениями). С 1964 г. по 1971 г. – начальник сектора 8, с 1968  по 1971 г. – первый заместитель главного конструктора. Дмитрий Филиппович Вовченко стал моим первым начальником и учителем. Это была противоречивая фигура. С одной стороны, он многим, особенно женщинам, казался грубым человеком. С другой стороны, я не знаю другого руководителя, который был бы таким же внимательным человеком к жизни своих сотрудников. Вот как о нём пишет Щербина Александр Николаевич, доктор технических наук, лауреат Государственной премии СССР и премии правительства РФ, Почётный гражданин г. Снежинска.
«Ведущим инженером РД (радио-датчиков), для которых я выполнял схемы бросковых изделий, был Дмитрий Филиппович Вовченко будущий первый заместитель Главного конструктора КБ–2 нашего предприятия на Урале. Я познакомился с ним по совместной работе фактически через месяц после поступления к Родионову, начальнику отдела в КБ-11, и эта работа продолжалась до нашего перехода на «новый объект». Вовченко в тот период пребывал в челночном режиме между фирмой – разработчиком прибора и отделом РД, где он работал (начальником отдела был Владимир Григорьевич Алексеев).
Отдел РД располагался в здании, похожем на детский садик или ясли недалеко от ж/д станции. По прибытии из командировки Д.Ф. звонил мне и сообщал, что необходимо провести  изменения в схеме стыковки РД с пультом штурмана. Иногда это следовало делать очень срочно, поскольку изделие было уже в цеху на сборке. В конце телефонного предупреждения он обычно добавлял: «Саша, я уже иду к тебе».  Железнодорожная платформа и площадь хорошо просматривались из окон комнаты нашей группы, и, когда Вовченко с портфелем  документов оказывался в поле зрения, ироничная Маргарита Сергеевна Татаринцева, как правило, мне говорила: «Вон твой колобок уже катится».
После разговора с Д.Ф. иногда приходилось немедленно звонить в цех, останавливать монтаж, затем туда идти делать запись в журнале изменений и по необходимости готовить приказ на изменение схемы. Здесь следует вспомнить и конструкторов компоновщиков штатных и бросковых изделий Пал Палыча Додонова и молодого инженера Володю Котова – моего соседа по общежитию, которым также приходилось проводить изменения в документации. Оба, как и я, были переведены на «новый объект», с Пал Палычем мы и сейчас раскланиваемся при встрече, а Котов очень давно в 1958 году уехал из Снежинска домой в Наро – Фоминск, хотя, на мой взгляд, у него были неплохие перспективы служебного роста. Как компоновщик Котов общался с теоретиками, в том числе с Е.И.Забабахиным, который даже приглашал его на застолье по случаю награждения (какого - Володя не распространялся).
В житейском плане ближе познакомиться с Д.Ф.Вовченко помогла поездка с ним и его супругой Зоей Михайловной в одном купе из Сарова в Москву летом 1955 года. Я ехал в свой первый отпуск к родителям в Киев, а молодожены Вовченко ехали в Москву представиться родителям Зои Михайловны, а затем в Одессу к родителям и большой родне Дмитрия Филипповича.
 В первые годы нашего предприятия, когда Д.Ф. возглавлял полигонный отдел, а затем сектор внешних испытаний КБ–2, мы с ним почти не пересекались, я больше взаимодействовал с его заместителями. Когда остро стал вопрос срочного доведения конструкции прибора исполнительного срабатывания нерадиолокационного принципа действия для боеголовок ракет, который был разработан в недрах нашего 8 сектора, Главный конструктор А.Д.Захаренков назначил Д.Ф. начальником 8 сектора и поставил задачу срочно довести прибор до серии.
С приходом Вовченко в 8 сектор он сразу вызвал меня к себе и сказал: «Готовься, будешь профоргом сектора». Я стал отказываться, на что услышал: «…ты что, не хочешь помочь мне вписаться в новый коллектив?» Много лет нет Дмитрия Филипповича с нами, но я хочу в память о нем сказать, что мне больше не довелось работать с таким заботливым к своему коллективу руководителем.
Каждый понедельник недели он до обеда никого не принимал. Если вызывал, то было известно, вызов связан или с перемещением по службе, повышением, либо переездом в другое помещение. На столе у Д.Ф. в понедельник лежала открытая бухгалтерская книга со списочным составом сектора (под четыре сотни человек) и против каждой фамилии были только ему известные значки. Книгу он держал в своем портфеле для закрытых документов и, возможно, его значки остались не расшифрованными. Например, я, молодой начальник отдела, обращаюсь с ходатайством повысить того или иного сотрудника. А в ответ слышу -  «…потерпит, я добился выделения ему квартиры», или помог устроить жену на работу (это больше, чем повышение), или устроить ребенка в детсад, или сделал еще какое либо благо.
Меня поражало его знание бытовых и сугубо житейских забот своих сотрудников. Например, вызывает меня как профорга и предлагает посмотреть цепочку переселения нескольких семей. Просит  переговорить с тем или иным сотрудником на предмет смогут ли две семьи прожить некоторое время вместе в одной квартире, пока пройдет ремонт освобождаемой квартиры. Или вызывает и говорит: «…в 14-00 тебя примет директор Г.П.Ломинский по квартирному вопросу. Я обратился к Георгию Павловичу, что пора расширить твое жилье». Таков был Дмитрий Филиппович Вовченко. Вечная ему память».
О Дмитрии Филипповиче, о нашей работе я написал несколько рассказов в своей книге «Записки инженера-физика», Снежинск,2015 г. Привожу один из них.

Перехват

Пройдя бесконечные проверки и контрольные циклы в сборочном цехе, мы, наконец, прикатили на полигон Сары-Шаган. Начались испытания особого этапа, который на эзоповском языке, чтобы враг не догадался, назывался «ТБ», т. е. тренировочно-боевой. Это означало, что на ракете есть все, кроме ядерного заряда. Вместо него стоит осколочная «голова». Кстати, враг, поставив в Турции и Пакистане стратегические радиолокационные станции, прекрасно все видел и не забывал по радио поздравлять нас с успешными пусками или выражать соболезнования в случае неудачных с перечислением имён и фамилий руководителей. Было это всем известно, кроме, безусловно, очень проницательных сотрудников КГБ. Но когда я по-молодости изумлялся этому, «аксакалы» меня вразумляли:
– Вася, у них тоже есть дети, и их тоже надо кормить.
Так или иначе, но чтобы не разглашать секреты Министерства иностранных дел, мы числились офицерами Н-ской воинской части, что привело к некоторой трагикомической ситуации. Дело в том, что рабочим помещением на охраняемой территории, называемой площадкой МСМ, нам служил громадный ангар из оцинкованного стального листа. Командовал всей площадкой полковник Бисярин. Когда мы, разгружая экспедиционный груз, потащили бронекассеты с детонаторами, то у полковника глаза сделались большими и круглыми, как у артиста Киркорова. Однако, ничего не сказав, он ушёл в командирскую комнату. Быстро управившись с разгрузкой, я предложил лейтенантам до прихода автобуса погонять в ангаре мяч. К несчастью, в один момент мяч так ловко лёг на мою ногу, что, взлетев к потолку, он выбил двойное стекло оконной рамы. Раздался грохот, сработала сигнализация. Завыла сирена! Караул в ружьё! Бежит наряд солдат с автоматами и задыхающимся полковником! Как же! В ангаре МСМ – взрыв! Но когда полковник, вместо руин и трупов, увидел этого странного лейтенанта в штатском с футбольным мячом в руках, он, скрипнув зубами, простонал:
- Как жаль, что Вы - не мой офицер!
Я горестно подумал: «Да, теперь мне с ним кашу не сварить». Ну, как накаркал!
Через неделю был назначен день стыковки «головы» с ракетой. И тут ко мне подошёл Евгений Иванов, настоящий офицер из военной бригады, и попросил отпустить его домой для сдачи очередных экзаменов в МИФИ-6 – филиале московского МИФИ. Я ещё не забыл студенческие страсти перед экзаменами, особенно когда ты стоишь один перед оравой преподавателей, посочувствовал ему, но вначале отправился посоветоваться с народом. Народ дружно заявил:
- Женька - нормальный парень, никогда не отказывался быть первым номером при работе с детонаторами. Пусть едет.
- А справимся без него?
- Да не вопрос. Не первый год замужем!
Дмитрий Филиппович вначале засомневался, но после моего объяснения дал «добро». Женя уехал на стартовую позицию, а меня попросил подписать «бегунок», что за ним войскового имущества не числится. Вместе с Константином Беседином, теоретиком, специалистом по траекторным нагрузкам, я отправился к нашим полковникам – командиру части и его замполиту. Но командир заявил, что он не подпишет «бегунок».
- На завтра назначена стыковка, а вы отправляете человека домой.
- Вопрос согласован с сотрудниками и с руководителем экспедиции, - сдержанно ответил я.
- А я не подпишу, - повысил голос полковник.
- А вот это, Иван Михайлович, самодурство! - небрежно заявил мой товарищ. Константин, как теоретик, был у нас «белой костью», и не очень-то считался с чинами и званиями собеседников, особенно военных. Я полагал, что полковник обидится на такое обращение. Но нет! Бисярин рассмеялся и даже с гордостью ответил:
- Да, я самодур!
Я вспомнил, что во времена Пушкина в титуле шаха Персии стояли такие почётные слова «железоед» и «кровопроливец». Мне неведомо, почему первое звание подчёркивает значимость его носителя. Но второе – понятно. «Кровопроливец» означает, что носитель его наделён исключительной властью, не спрашивая никого, казнить и миловать ближних. Вероятно, наш полковник полагал, что титул «самодур» означает возможность, не спрашивая никого, поступать по собственному произволу.
Минут пять, обращаясь к логике, я тщетно пытался уговорить полковника подписать «бегунок». Наконец, Бисярину надоела дискуссия и он заорал:
- Вон отсюда! Мальчишка, молокосос! Я не позволю, чтобы меня считали дураком!
Я повернулся к нему и... О, Боже правый! Язык мой – враг мой - спокойно и вежливо ответил:
- Товарищ полковник! Я не считал Вас дураком, но теперь я раскаиваюсь в своём заблуждении.
Тут поднялась буря, и грянул гром. Меня обвинили в неслыханном оскорблении двух старших офицеров, объявили офицерский суд чести, отвели в комнату, усадили на табуретку, вызвали шефа Дмитрия Филипповича. Рассказывая о моём грехопадении, требовали в 24 часа удалить меня с полигона. Филиппыч кругами ходил по комнате, лицо его багровело и наливалось кровью. Я сидел, сжавшись на табуретке, и думал: «Пропала моя бедная головушка». Как вдруг, шеф, прервав на полуслове гневную речь полковника и ткнув в меня пальцем, заорал во всю Ивановскую:
- Вы знаете, кто пред вами сидит?! Вы знаете, кто пред вами сидит?!
Полковники опешили, а Дмитрий Филиппович продолжил:
- Пред вами сидит мой заместитель по научно-технической части, ведущий инженер по испытанию головной части ракеты, руководитель контрольного цикла, ответственный представитель МСМ на старте, утверждённый Главком министерства! Как вы посмели предложить удалить его с полигона?! А кто будет руководить испытаниями, кто будет отвечать за результаты испытаний?! Что касается офицера Иванова, то он уедет, так как я уже подписал его командировку. И вообще, товарищ полковник, я бы попросил Вас воздержаться от вмешательства во внутренние дела экспедиции МСМ!
На этом суд чести кончился. Полковники удалились. Дмитрий Филиппович, схватив меня за грудь и тряся как грушу, закричал:
- Если ты, мать твою... если ты мать твою... ещё раз свяжешься с этими солдафонами!..
Услышав такое обращение, я обрадовался, ибо было известно, что если шеф обращается на «ты», то он тобой доволен, а крик - это эмоции, акустика!
И вот первый старт! Грохот. Кажется, он сотрясает небо. Противоракета срывается с пусковой, но после отработки первой ступени клюет носом и плюхается в десяти километрах от столовой. Разобрали осколки, увидели, что автопилот сгорел. Ну, значит, ракета упала потому, что автопилот был бракованный. Уж на следующую ракету поставим самый лучший. Поставили, пульнули и снова попали в ту же точку.
На следующее утро мы сидим на нашей техпозиции, а на душе кошки скребутся. Особенно угнетает то, что мы не знаем причины отказов. А ведь остался последний пуск. Если он будет тоже неудачным – последуют «разборки полетов». Дай Бог, чтобы они кончились только потерей квартальной премии, а то могут и в трибунал попросить.
Тут появляется газик. Из него выходит заместитель генерального конструктора системы полковник Бондзик, чех по национальности, но наш чех. Наверное, папа его в Гражданскую вместе с Колчаком гулял по Сибири да потом и остался у нас. По–русски полковник говорит лучше меня, лишь едва уловимый акцент украшает его речь.
– Дмитрий Филиппович! – сказал он нашему шефу, – наши теоретики всю ночь считали траектории полетов этих двух ракет и пришли к выводу, что они движутся так, как если бы были на сто килограммов легче.
У нас камень с души свалился. Слава Богу, есть причина, и она не наша! Это ракетчики потеряли сто килограммов! Все же лучше, когда не у тебя, а у соседа корова откинула копыта. У шефа от этой новости случился приступ веселья:
– Ай да, молодцы, ай да, мудрецы! Потерять сто килограммов!
Дальше шла морская ненормативная лексика. Шеф во время войны служил старшиной во флотской авиации и этой лексикой владел виртуозно. Мы смеялись до слез, а полковник Бондзик невозмутимо слушал радостные вопли нашего руководителя. Только когда Дмитрий Филиппович выдохся и перестал метать перед ним бисер своего красноречия, он сказал:
– Дмитрий Филиппович! Мы перевесили все свои отсеки. У них веса и центры тяжести в норме. Остался ваш отсек. Пожалуйста, взвесьте его.
Мне стало дурно, а шеф пока что не врубился в ситуацию и заблажил:
– Да зачем? Мы – Минсредмаш. В нашей фирме веников не вяжут!
– Я согласен, действительно у вас такого быть не может, – кротко ответил полковник. – И все же давайте, для очистки совести, взвесим.
– Ну ладно, – недовольно сказал шеф, – тащите «голову» на весы.
Мы плюхнули отсек на какие-то амбарные весы. И что ж вы думаете? Тютелька в тютельку – нет ста килограммов! Если бы перед нами возник Змей Горыныч или Никита Хрущёв, мы поразились бы меньше, чем в этот момент! Полковник не стал слушать извинений шефа, но напомнил:
– Будьте готовы. Завтра с утра – стыковка и пуск. Послезавтра, в связи с осенним перегоном скота, район финиша будет закрыт и надолго.
Бондзик сел в газик и уехал, оставив нас с головной болью: как такое могло случиться, и что нам надо делать.
Срочно по ВЧ (высокочастотная закодированная связь) запросили разъяснений у наших конструкторов. Далее, как в песне: «Тут нам истопник и открыл глаза про ужасную историю, про Москву и про Париж…». А история была простой как огурец. Головной отсек ракеты не блин, быстро не печется, разработка его идет не один год. И вот пока она шла, разработчики узлов тоже мух не ловили, так что к концу срока их приборы похудели и потеряли вес. Чтобы не нарушить вес и центровку, конструкторы нарисовали груз из железа, весом в сто килограммов. Почему эти изменения не дошли до завода-изготовителя корпусов, мне и сейчас неведомо. Делать нечего. Всю ночь инженеры-механики ножовками выпиливали из стальных листов проклятые «блины», набирали вес. Там еще в «блинах» должна быть прорезь. Зачем она, никто не знал, но на всякий случай её тоже вырезали.
Утром следующего дня на «телеге», на транспортно-стыковочном полуприцепе, нам подали полностью заправленную ракету. Остается только привинтить нашу «голову» и носовой отсек ракетчиков. Минут за тридцать инженеры–механики прикрутили наш отсек, ракетчики принялись за носовой. Крутят и так, и этак, а он, почему-то, не становится как надо, где-то, что-то заедает. Не лезет? Ну, а кувалда, она для чего стоит здесь рядом? Слегка тюкнули, стукнули – влез отсек как миленький. Вот только внутри ракеты что-то хрустнуло. Сняли носовой отсек – а, мать твою... В отсеке сломан Г-образный разъем. Так вот для чего нужна была прорезь в грузе! В нее должна была входить загогулина разъема. Но для этого разъем должен быть собран так, чтобы загогулина вошла вдоль прорези, а не поперек, как оказалось на самом деле.
Перебрать разъем – плевое дело, перепаять четыре «сухих» (без напряжения) контакта и того проще. Да только в ракете – восемь тонн пороха первой ступени, ЖРД второй ступени с горючкой и окислителем да наш отсек со взрывчаткой и кучей детонаторов. По инструкции, прежде чем делать перепайки, всё это хозяйство требуется отстыковать. Свой отсек мы тут же, не сходя с места, снимем за полчаса. А вот чтобы отвинтить ступени, ракету нужно возить по двум площадкам. За день с этим не управиться. А ежели еще при этом потребуется слив и перезаправка горючки и окислителя, то это удовольствие растянется на пару суток.
Шеф с суровым видом обращается ко мне:
– Ведущий инженер, что будем делать?
– Дмитрий Филиппович, я понимаю, что ничего страшного нет, и ничего не случится от перепайки четырех «сухих» контактов. Но инструкция, она и в Африке инструкция. Надо ее обойти.
– А как?
– Мы примем «дополнительные меры безопасности, которые позволят провести работу», – отвечаю я для убедительности сугубо канцелярским языком. – «Напишем необходимое распоряжение, а три ответственных исполнителя его подпишут: от Минсредмаша – руководитель экспедиции и ведущий инженер, от Минобщемаша – зам. генерального конструктора или по его указанию».
– Какое решение ты предлагаешь? – уже слегка расслабившись, спрашивает шеф.
– Поставить между корпусом ракеты и паяльником дополнительную защиту – тепловой экран.
– А что это такое, и где его взять?
– Да это лист дюраля – вон он валяется в углу.
Шеф и полковник от такого нахальства рассмеялись, но согласились.
Монтажница Таня, юная особа, садится паять, а перед ней стоит парень и держит лист дюраля. Девушка спрашивает:
– Юра, а это для чего?
Юра сдуру решил пошутить:
– Радиация, рожать не будешь.
Таня бросает паяльник и плачет:
– Не буду паять, я еще рожать хочу.
Подошел полковник.
– В чем дело?
Парень объяснил.
– Кто сказал? – рявкнул полковник.
– Я – смущенно сознался Юра.
– Садись и паяй!
Кажется, дальше судьба решила не испытывать нас. Полностью собранную ракету отвезли на стартовую позицию и водрузили на пусковую. Мы спустились в стартовый бункер, я встал за лодочный перископ, чтобы видеть момент старта. После мучительного ожидания, отрывая разъемы, грохнули пантографы пусковой. Все! До старта – четыре секунды! Радиолокаторы точной наводки уже поймали в космосе боеголовку и ведут ее. Вспышка, зарево, протяженный по времени гром. Горят восемь тонн пороха первой ступени. Через две секунды – повторный удар грома, звуковой барьер пройден. В синеве неба кувыркается отработанная первая ступень, а ракета уже в стратосфере тянет инверсионный след. Через пару секунд она сделает разворот и ляжет на встречный курс для перехвата боеголовки. И вот кино-фото-теодолиты фиксируют резкий кумулятивный взрыв. Есть перехват! Первый перехват в Советском Союзе, а, может быть, и в мире!! От радости мы прыгаем в пультовой как дети и орем нашу песню, антипод известной, патриотической песни Владимира Трошина: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут»... Но наш гимн, сочинённый безвестным ракетчиком, звучит иначе:

Заправлены ракеты, конечно, не водою,
И кнопку пусковую пора уж нажимать.
Давай-ка, друг, с тобою мы отойдем в сторонку,
Скорей бы улетела, не дай Бог вновь сливать.

Я верю, друзья, что пройдет много лет,
И мир позабудет про наши труды,
Но в виде обломков различных ракет
Останутся наши следы.

Пусть завтра с перепоя не слушаются ноги,
Ракета улетела, налей еще стакан.
Мы кончили работу, и нам пора в дорогу,
А завтра пусть охрипнет товарищ Левитан.

Гостиницы с клопами, и дальние дороги -
Всё это, друг с тобою, пришлось нам испытать.
И пусть в газетах пишут, что мы живем, как боги,
А мы помнем газету и сходим «погулять».

Прошло много лет, и вот в Интернете я прочитал материал из Википедии: «4 марта 1961 года запущенная с Кап-Яра баллистическая ракета Р-12 была полностью штатно перехвачена противоракетой В-1000... Этот случай является первым в мировой истории полностью успешным перехватом баллистической ракеты такой дальности».

ШЕМБЕЛЬ БОРИС КОНСТАНТИНОВИЧ
(3.12 1900 – 14.08.1987)

Борис Константинович Шембель родился в деревне Тараканово (ныне Псковской области) в семье помещика. В 1920 – 1922 г. служил в РККА. В 1930 г. окончил Ленинградский политехнический институт. В 1926 – 1946 годах работал в Государственном физико-техническом институте
Ещё студентом, я был знаком с так называемой «схемой Шембеля», широко известным электронным устройством - двухконтурным электронным генератором на тетроде или пентоде. Изобретатель этой схемы Шембель Борис Константинович казался мне далёкой и фантастической личностью, как, скажем фигура Александра Попова или Николы Тесла. И каково же было моё изумление, когда узнал, что «Шембель» не фантом из книги, а реальный человек, руководитель сектора 10 на площадке ПТ-500! Конечно, мне захотелось попасть к нему. Но в отделе кадров мне разъяснили, что у Шембеля «все штатные единицы заняты», и предложили заняться испытаниями ядерных боеголовок противоракеты В-1000 в секторе 9. За два года я сделал неплохую карьеру: стал старшим инженером, потом ведущим.
Но тут грянул Карибский кризис. Наши и американские вояки стали лихорадочно сбрасывать ядерные и термоядерные бомбы. Мир оказался на пороге третьей мировой войны. Меня, как радиоинженера, направили в сектор 5 для участия в проведении исследований на Семипалатинском ядерном полигоне. К счастью для человечества, противостояние двух систем кончилось миром, и я вернулся в alma mater относительно здоровым, но с изменённым мировоззрением. Вкусив запретного плода, мне захотелось продолжить трудовую деятельность не на ниве испытаний кем-то созданных объектов, а на пахоте собственных разработок и исследований. Мой грозный шеф, Дмитрий Филиппович Вовченко, с точки зрения земных бывалых людей, был большим оригиналом. Когда ему, бывшему во время войны старшиной в авиации Краснознамённого Балтийского флота, предложили в Министерстве обороны стать генерал-майором и возглавить некий Центральный научно-исследовательский институт, то Дмитрий Филиппович отказался. Он был романтиком своей изначальной профессии выпускника Одесского электротехнического института по специальности радиоинженер. Он понял меня, и мы вместе стали рассматривать подходящие для меня варианты. В конце концов, Дмитрий Филиппович счёл, что лучших условий работы для меня, чем у Шембеля, мне не найти. И вот, после трёх лет работы на ракетном полигоне Сары-Шаган, участия в воздушных испытаниях ядерного оружия в условиях жёсткой дисциплины (ежели что – военный трибунал), я появляюсь на площадке ПТ-500 в секторе 10. Что меня удивило в первую очередь, так это атмосфера отношений между новичками и старослужащими (по-армейски – между «салагами» и «дедами»), между старшими по возрасту и должности. Она здорово отличалась от прежней («кабешной») и была похожа на семейную. Конечно, как во всякой семье, были старшие и младшие. Но не было жёсткой табели о рангах, и правила: «я – начальник, ты – дурак, ты – начальник, я – дурак». Не надо было, как на площадке 9, каждый рабочий день перевешивать на доске свой жетон с прихода на уход и обратно. Старослужащий («дед»), приехавший вместе с Шембелем из Института химической физики Академии наук СССР, растолковал мне, что Борис Константинович полагает, что учёные работают не по приказу, а по велению души, и жёсткий контроль над ними не «комильфо», как считают французы, или «западло», как говорят «урки». Я не поверил логике такого подхода. Известно, что в каждом стаде есть своя паршивая овца. И что тогда делать с ней? «А ничего - ответил «дед», - «овца либо излечивалась, либо уходила в другой сектор». Ну, это правильно! Когда я увлёкся альпинизмом, то нечто похожее услышал от председателя областной федерации альпинизма общества «Труд» Владимира Тарханова»: «Ты плохой альпинист, но хороший человек. Иди к нам, мы тебя научим альпинизму. Ты блестящий альпинист, но плохой человек. Не ходи к нам – мы не умеем из плохого человека делать хорошего». Вот так Тарханов и подбирал команду – по зёрнышку! Так же поступал Борис Константинович и его «старая гвардия» - начальники отделов. Ну, да, «старая» – так нам, вчерашним студентам, казалось.
Однажды я пришёл к своему начальнику отдела Федотову Аркадию Павловичу с заявлением: «Прошу предоставить мне административный отпуск (без оплаты) на 3 дня». Аркадий Павлович обеспокоено спросил:
- Вася, а что случилось?
Я честно сознался:
- Да ничего, Просто я очень устал и хочу отдохнуть, походить на лыжах.
Федотов облегчённо вздохнул и сказал:
- Вот и хорошо! Иди и гуляй на лыжах, и не три дня, а столько, сколько, надо. Пока не почувствуешь, что отдохнул. А это – и он смял мой листок – ни к чему.
Припоминаю другой случай. Прошло время, и мне уже стали поручать отдельные самостоятельные задачи. Одно время я участвовал вместе с Геннадием Анисимовым, нашим талантливым теоретиком, в эскизной проработке мощного линейного ускорителя ионов. Гена взял себе самую трудную часть: начало ускорителя, когда энергия (скорость) ионов ещё невелика, и проблема фокусировки и удержания пучка достаточно сложна. Мне досталась более лёгкая задача: протащить пучок при энергии ионов свыше 1 МэВ. Такая постановка работы означала, что выходные данные расчёта Гены являются для меня исходными параметрами. А Гены на работе нет, и я отправился к начальнику теоретического отдела Владимиру Александровичу Теплякову с вопросом: «Где Гена?» На что Тепляков ответил совершенно спокойным тоном: «А у Гены сейчас запой. Приходите дня через три». Действительно, у Гены случались запои. Но когда он выходил из них, у него появлялась потрясающая работоспособность, а главное, обострённый ум, и ему всё прощали. Что делать! Талантливые учёные, художники, композиторы и другие гении имели свои причуды.
Могут сказать «Так это же не работа, а анархия!» Ну, нет, у нас была работа, была цель! Мы думали, мы верили, что если удастся стационарным мощным пучком ускоренных ионов подогреть и удержать дейтерий-тритиевую плазму газового разряда, то осуществим мечту человечества – «мирный термояд». Аббревиатуру ПТ-500 мы расшифровывали так: «Плазменное торможение 500 миллиампер в непрерывном режиме», а в одном новогоднем выпуске стенной газеты написали лозунг: «Даёшь термояд в четвёртом квартале!» Наши научно-технические конференции проходили очень оживлённо, в горячих спорах, иногда комических. Особенно горячились теоретики. Вспоминаю курьёзную сценку. Между нашим теоретиком Юрием Колесниковым и коллегой с теоретического сектора разгорелась дискуссия: «Можно ли инжектировать электрон в магнитную ловушку (на нашем жаргоне «в бутылку») и там его удержать». Оппоненты азартно спорили, сыпали сумасшедшими формулами. Кстати, Юрий имел рыжую бороду, наверное, «косил» под Курчатова, и был очень «заводным». Исчерпав все научные аргументы, он выкрикнул простой довод, неопровержимый, как неловленный «мизер» в преферансе. «Так что, по-твоему, электрон дурак, и полезет в бутылку?!» Поправив очки, оппонент спокойно возразил: «Электрон, конечно, не дурак, но...» и тут последовал очередной залп формул. Скажете - наивно, смешно? Да! Но мы верили, что после создания атомной и водородной бомбы, после полёта Гагарина нам всё будет по плечу! Как жаль, что нашего журавля подстрелили точно, влёт!
Борис Константинович приехал в Челябинск-50, или, как тогда говорили клерки: «в хозяйство Васильева» с женой, балериной Ливеровской Татьяной Алексеевной и младшим сыном Никитой. Кстати, Никита был ровесником моей будущей жены и ходил с ней в первую школу города номер 124. Между собой мы называли старших БК и ТА. На берегу озера Синара уже существовал городской парк, и в нём среди прочего находился аттракцион: «Возьми быка за рога». Это была бетонная тумба с металлической головой могучего быка на торсионной пружине. К голове была приделана стрелка, которая показывала по шкале, на какой угол удалось повернуть голову, преодолевая сопротивление пружины. Этот аттракцион был особенно популярен у «старой гвардии» Шембеля. Начальники отделов, собираясь на совещание к шефу, на вопрос, куда идёте, хихикали и отвечали: «Брать БК за рога!»
В 1934 – 1937 годах Б.К. Шембель в военном институте НИИ-9 руководил исследованиями в области радиолокации, в результате которых возрос его авторитет, как учёного-радиотехника, а в СССР появились первые образцы аппаратуры для радиообнаружения самолётов. Но вдруг ситуация резко изменилась. Вот как об этом написал ветеран сектора 10 и РФЯЦ-ВНИИТФ Волошин Геннадий Николаевич. «Летом (Шембель) взял отпуск и впервые с женой поехал отдыхать на море. Когда вернулся, пошёл на работу, на проходной ему сказали, что он уволен, и пропуск изъят. Оказалось разработку «радаров» прикрыли. Конечно, расстроился. Через день уехал в своё родовое селение в Псковской области отдыхать на озере. Через неделю сел за стол и стал по памяти писать диссертацию, которую и защитил». Дорогой читатель! Если ты читаешь эти строчки, то, наверное, удивляешься – как же так, работник поехал в законный отпуск, а его уволили без объяснения следствий и причин. Когда я узнал об этом, то тоже удивился, но другому: почему уволили, а не «посадили»? Это же был 1937 год! Тогда чаще всего не только увольняли даже известных миру персон, а расстреливали или отправляли в места не столь отдаленные, но достаточно прохладные. А тут – всего-то отправили отдыхать на родовое озеро! Правда, пока Б.К. Шембель отдыхал на озере и писал диссертацию, жить ему пришлось на зарплату балерины Ливеровской. Сведения об этом периоде жизни Б.К. Шембеля, начиная от официальных источников и кончая интернетом, очень ограничены. Но, к счастью или горю, испокон веков существует ещё одна информационная система ОБС («одна баба сказала»). Так вот, мне эта «баба» нашептала в курилке, что был в лаборатории у Шембеля «лучший друг», и пока Борис Константинович загорал на берегу Чёрного моря, этот «друг» написал донос в НКВД. По-видимому, он (это мои домыслы) указал на непролетарское происхождение БК и на связи с иностранцами, учёными-радиотехниками, особенно с немецкими, что было естественно. В то время в Германии уделялось много внимания работам по радиолокации и не только по радиолокации. Проходили практику в СССР танкисты Гудериана, лётчики Геринга. Был командирован в Германию радиобиолог Тимофеев-Ресовский, работал в городишке Буш директором Института мозга. Альпинисты, будущие егеря дивизии «Эдельвейс», тоже тренировались у нас на Кавказе. Как писал Владимир Высоцкий: «А до войны вот этот склон немецкий парень брал с тобою, Он падал вниз, но был спасён, а вот теперь, быть может, он свой автомат готовит к бою».
Но я до сих пор не знаю, кто «прикрыл» БК. Подозреваю, что это смог сделать его шеф, академик Михаил Алексеевич Бонч-Бруевич, который в двадцатых годах организовал знаменитую Нижегородскую радиолабораторию, создал первую в мире мощную радиовещательную станцию им. Коминтерна в Москве. Фамилию предполагаемого «друга» я узнал позже (ОБС) и предпринял собственное «расследование». У нас на 21 площадке была прекрасная техническая библиотека, организованная вначале для пленных немецких физиков, а потом для радиобиологов Тимофеева-Ресовского (Лаборатория Б), Для начала я просмотрел технические журналы прошлых лет, а потом стал регулярно знакомиться с текущей литературой на русском и немецком языках, благо тогда немецкий знал неплохо. Да, мелькала его фамилия в статьях по радиолокации, начиная с 1934 года, и не исчезла после отставки Б.К. Шембеля. Но БК никогда не упоминал фамилию «друга», как будто его и не существовало. Я тоже тогда не называл эту фамилию, не назову и теперь из глубочайшего уважения к БК.
Татьяна Алексеевна к нам, молодым, относилась по-матерински, устраивала вечера у себя на квартире непременно с чаем, музыкой и стихами. У неё был граммофон с рупором, большой выбор пластинок с классической музыкой, и мы с удовольствием являлись в гостеприимный дом. А когда случались какие-то жизненные коллизии, искали у БК и ТА совета. Однажды произошла, можно сказать, семейная драма. Мужчина клялся женщине в вечной любви, а потом раздумал. Женщина приняла изрядную порцию снотворных таблеток. Её откачали, спасли, а я поссорился со своим другом – мы разошлись в оценке события, решая классический вопрос: «кто виноват». Поостыв немного после ссоры, мы решили обратиться к третейскому судье. К кому? Конечно же, к Борису Константиновичу! И он нас помирил! Когда я сдавал аспирантский экзамен Научному Совету сектора 10 («старой гвардии») и иногда путался в ответах, то «гвардейцы» предложили мне ещё немного подучиться. Выступил Борис Константинович и, отметив все мои промахи, предложил: «А давайте всё-таки примем его сейчас, ведь он так любит и знает математику. Вспомните его аналитические решения резонансного электронного пробоя в коаксиальных резонаторах и оценки параметров мощных ускорителей ионов»... Меня приняли.
Прошли годы. Давно уже нет с нами Бориса Константиновича, многих «старых гвардейцев». По жизни разошлись мы по Матушке-России и заграницам. Но когда наша «диаспора» в Снежинске собирается на какие-нибудь юбилеи, мы по-прежнему называем себя так: «мы - шембелята».
Именем Бориса Константиновича Шембеля названа улица в городе Протвино.

ВСТРЕЧА С ДАНИИЛОМ ГРАНИНЫМ

От автора

Георгий Павлович Ломинский (23.04. 1918 – 17.06.1988)  – директор Российского федерального ядерного центра– Всероссийского научно-исследовательского института технической физики (РФЯЦ-ВНИИТФ), генерал-лейтенант.
Гранин (настоящая фамилия Герман) Даниил Алексеевич (01.01.1919 - 04.07.2017) - известный русский писатель, участник ВОВ, Герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии СССР, Государственной премии РФ, лауреат премии Президента России, Почётный гражданин Санкт-Петербурга, автор повести «Зубр» о судьбе биолога-генетика Н. В. Тимофеева-Ресовского.
Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, (07.[20] 1900 – 28.03.1981), «Зубр» – выдающийся учёный, автор фундаментальных исследований по радиобиологии, генетике, теории видообразования. Его идеи о природе вещества наследственности были использовании лауреатом Нобелевской премии по физике Эрнстом Шредингером в книге «Что такое жизнь с точки зрения физика».
Судьба Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского неординарна. В 1925 году был командирован Совнаркомом на работу в Германию, где стал руководителем отдела в Институте мозга в городке Бух. После начала войны он не смог вернуться в Россию и продолжал работать в Институте. В 1945 году был арестован СМЕРШем, осуждён, как «невозвращенец», и отправлен в лагерь для «врагов народа». После взрыва первой советской атомной бомбы Л. П. Берия понял, что наступает эра атомной энергии. Вопреки неприятию генетики («лженаука!») ведущими биологами СССР (Т. Д. Лысенко), он приказал развернуть работы по радиационной генетике. Они были начаты в Челябинской области на полуострове Мендаркин, разделяющем озёра Сунгуль и Силач, на площадке 21, где ранее работали пленные немецкие физики. Руководителем этих работ назначили заключённого Н. В. Тимофеева-Ресовского.
Когда работы по радиационной генетике перевели в Миасово Челябинской области, на 21 площадке поселились первые подразделения организации п/я 975, будущего РФЯЦ-ВНИИТФ. После 1964 года Тимофеев-Ресовский работал в институте медицинской радиобиологии в Обнинске. Умер в 1981 году, реабилитирован в 1992 посмертно. Имя его россиянам оставалось неизвестным. И только после публикации повести Даниила Гранина «Зубр» в 1987 году многие из нас впервые услышали фамилию Тимофеева-Ресовского, узнали его судьбу.
В том же году 11 ноября писатель, узнав о неизвестном ему начальном периоде работы «Зубра» на Урале, решил приехать в закрытый город Челябинск-70 (позже Снежинск). Высшими инстанциями ему в этом было отказано. Тогда Г. П. Ломинский, обладая широким кругозором и здравым умом, на свой страх и риск организовал встречу жителей города с писателем на 21 площадке. Зал клуба «Химик» не мог вместить всех желающих. Мне повезло. Я сидел в первых рядах и лихорадочно конспектировал наши вопросы и ответы Гранина.
Прошло 22 года. Много воды утекло с тех пор, многое забылось. Давно уже нет с нами незабвенного Георгия Павловича. Разбирая на досуге старые тетради и блокноты, я обнаружил конспект той встречи. Мне показалось, что, несмотря на давний срок, многие мысли Д. Гранина будут интересны и в наше время. Приведя в некоторую систему наши сумбурные вопросы, я решился изложить ответы писателя. То, что не доставало в записях, дополнял, вступая на зыбкую почву своих воспоминаний.
В повести Д. Гранина нет портрета «Зубра». Поэтому мне показалось уместным привести его фотографию, снятую С.Э. Шнолем во время лекции на физическом факультете МГУ в 1973 году, а также снимок Г. П. Ломинского и Д А. Гранина, сделанный В. А. Видякиным в ноябре 1987 года.

ОТ ДАНИИЛА ГРАНИНА

«Моя первая встреча с Николаем Владимировичем Тимофеевым-Ресовским, будущим Зубром, состоялась на лекции в ленинградском университете. Общение с людьми, особенно с неординарными личностями – это обычная практика литератора.
Писатель должен «собирать» людей: знакомиться, слушать, не отпускать от себя. Я записывал рассказы Тимофеева-Ресовского впрок, не думая вначале о книге. Решение написать повесть возникло после его смерти.
Почему? Тимофеев-Ресовский был ведущим генетиком, великим учёным, хорошо известным на Западе. Только для нас это – новое имя.
Препятствий публикации не было. Но раздел, связанный с делами Минсредмаша, был изъят, хотя о работе Тимофеева-Ресовского на вашей площадке я и не подозревал. Как не знал, что до 1955 года на площадке работали немецкие учёные: Риль, Циммер, Борн и другие. Почему это надо было скрывать?
Мнение родственников Тимофеева-Ресовского о книге? Они очень довольны. Младший сын Андрей Николаевич работает в Свердловске. Он мне говорил: «Многие со мной не здоровались, а теперь здороваются. Даже дают вне очереди талоны на массаж».
Судьба старшего сына Фомы Николаевича трагична. Мне приходят письма от читателей, в том числе от бывших пленных. Они встречались в лагере с Фомой. Существовала подпольная организация «Берлинский комитет ВКП(б)», руководимый полковником Бушмановым. Член комитета Индутный (ныне покойный) выпустил воспоминания. Там много сведений о работе Фомы в этом комитете. Он был видной фигурой. В конце 1943 года группа была выдана провокатором. Фома вёл себя стойко, никого не выдал. Был брошен в Маутхаузен, где и погиб.
Как мог Тимофеев-Ресовский работать на врага? Наше представление о фашистской Германии основано на военных впечатлениях и антифашистской пропаганде. Но это представление не полное. До 1941 года немецкие лётчики и танкисты обучались в наших лагерях. Немецкие специалисты работали на заводах. Словом, «Сталин и Гитлер слушают нас». Конечно, после начала войны всё изменилось. В 1941 году Зубр был интернирован. Что он мог сделать? Станьте на его место, но не в позу судьи, а в позу участника. Война, сын в Маутхаузене. Он остался в Германии, зная о последствиях. Каких? Царапкин тоже работал в Бухе в советско-германском институте мозга. В 1934 году репрессированы его братья, а в 1937 расстрелян брат жены. Слепков, один из его сотрудников, был отозван из Буха в Москву и расстрелян.
Наше КГБ вменило в вину Тимофееву-Ресовскому только «невозвращение». Можно ли судить тех, кто уехал за границу? Возьмите судьбу таких людей, ушедших в эмиграцию, как Куприн, Бунин. После войны вынуждены были уехать многие литераторы: режиссёр театра на Таганке Любимов, Андрей Михалков, Виктор Некрасов. Это большая потеря для нашей литературы. И, вообще, не беру на себя право осуждать человека за подобные дела. Век человека такой короткий, что он имеет право жить там, где он хочет.
Делали ли немцы радиационные опыты на людях? В Бухе это было невозможно, что видно по оборудованию и по всей документации Бухского института.
Почему Тимофеев-Ресовский не стал публично доказывать свою невиновность? «Докажите, что Вы не виноваты, докажите, что Вы не кретин» – это система тридцатых годов, система Вышинского. Но есть ведь презумпция невиновности. Немцы никак не могут понять наших нападок на Тимофеева-Ресовского, а также наших афоризмов: «В период гласности надо молчать», «Выживает только тот, кто молчит».
Моё отношение к СМИ? Экранизация литературных произведений – неизбежное зло. Телевидение – это здорово, телефонные звонки, сто миллионов зрителей! К написанному не возвращаюсь и не перечитываю, ибо тогда возникает желание всё переделать. Лучше не трогать. Повесть не документ, а историческое исследование. Издательство проверяет только элементарные вещи: цитаты, годы, даты, фамилии, имена и т. д. Можно ли дорабатывать? Лучше это не делать – нельзя нарушать ритм произведения.
В каких обстоятельствах человек может нарушить своё слово? Ни в каких. Нам надо определить своё отношение к доносчикам, к мучителям и исполнителям. У нас не было ни одного суда над этими людьми. Но как это сделать? Кого судить? Это не просто. Мы с тайным облегчением готовы всё свалить на Сталина, Берия, Ежова, забывая, что в этом деле участвовали тысячи и десятки тысяч людей - и не исполнители! Но виноваты не только они, но и миллионы других. У нас нет ощущения собственной вины! А надо её чувствовать! Почему у нас в России никто не вышел и не сказал: «Люди, я виноват, я истязал… ». Раньше люди каялись, признавались в своей вине, а сейчас никто не кается. Усыпление совести – страшное явление нашей жизни. Чтобы каяться, надо иметь чёткие понятия добра и зла. После 17 года у нас эти понятия размыты. Судить инакомыслящих перестало считаться преступлением.
Лысенко – он кто, учёный или ставленник администрации? Лысенко расправлялся со своими оппонентами, используя власть. Как он жил последние годы? Грустно, генетика победно шла по миру. Весь его труд – напрасный. Что было больше – фанатизма и веры или шарлатанства? Это интересно, но как мы узнаем? Учёный должен, прежде всего, быть гражданином, но никому не дано право указывать ему, заниматься политикой или нет. Вернадский, став президентом украинской Академии наук, вышел из кадетской партии, считая, что президент Академии наук обязан быть вне партий. Учёные за последнее время очень сильно подорвали свой авторитет, особенно в вопросах экологии (поворот рек, ленинградская дамба др.). Ради должностей, премий и званий учёные идут на недостойные компромиссы (Арал, Севан, Ладога и др.).
Виноваты ли учёные в экологических ошибках или администраторы? Проекты выдвигают учёные. Экспертизу проектов дают тоже учёные. И они дают ответ, угодный министру. Романов, первый секретарь ленинградского обкома, вопрошал: «Дамба вредна? Нет, это мнение не годится. А есть ли другие мнения? Есть? Эти годятся».
О воспитании детей. В начальных классах учит ли кто-нибудь детей, что нельзя воровать, врать, обижать младших? Школа учит только математике, физике и другим наукам. Дети знают рычаги первого и второго рода, но берут эти рычаги, если они чужие. Существуют «социалистическая» собственность и частная. Первую брать нельзя, а вторую вроде бы можно. Понятие «чужое – не твоё» надо не воспитывать, а вдалбливать на уровне инстинктов. Хотя, строго говоря, учит детей и родителей не школа, а жизнь. Она всему учит, и хорошему и плохому. В жизнь надо идти с готовой концепцией, с «чем-то», с какими-то установками. Мы сейчас расплачиваемся за то, что десятилетиями у нас не было нравственного воспитания. Стало не зазорно «выносить» (тащить), врать, от рядового до руководителя. Разве у нас был хоть один руководитель, который, не сдержав слово, покрылся краской стыда и сказал: «Прошу отставки?»
Мне встречались в жизни разные люди. Одних я любил, других нет. Но положительные герои не попадались. Положительный герой и любимый – это разные персонажи в литературе. Счастье писателя, если удастся создать любимого героя. Попытки создать положительного кончались крахом, ибо такой герой – ходульная схема.
Какие книги мне нравятся? Их много. Но Библия – величайшее произведение мировой литературы. На протяжении двух тысячелетий она питала и питает художников, поэтов, литераторов. Библию надо читать, надо знать. Плохого в ней нет. Жалко, что Библия для нас практически закрыта.
О романе Рыбакова? Роман нужный, но с образом Сталина не согласен. Рыбаков преувеличивает и делает из Сталина гениального злодея. Гениальности не было. «Вопросы ленинизма», «Краткий курс партии» – это примитивно. Съезд писателей СССР принял серьёзные и значительные шаги. Были решены вопросы публикации ранее запрещённых работ: Булгакова, Пастернака и других. После съезда появилась новая обстановка в литературе, новые лица журналов».
Перечитывая высказывания Д. Гранина, начинаешь понимать, как глубоко мы пали в нравственном отношении за годы разгула «демократии», за время неслыханного воровства и бандитизма. Куда там до «рычагов первого и второго рода»!

МОЙ ГЕНЕРАЛ
(23.04. 1918 – 17.06.1988)

О генерал-лейтенанте Георгии Павловиче Ломинском, некогда «закрытом» директоре закрытого Ядерного Центра на Урале, издана книга «Г. П. Ломинский». Он упоминается в многочисленных мемуарах нынешних и бывших работников Минатома России. Я тоже бывший. Судьба меня свела с Ломинским в то время, когда он занял этот пост после умершего легендарного сталинского директора Дмитрия Ефимовича Васильева. Давно уже нет Георгия Павловича. Много воды утекло с той поры, когда третий директор, Нечай Владимир Зиновьевич, не выдержав вакханалии ельцинской поры, достал пистолет и застрелился в служебном кабинете.
В зимнюю ночь, когда метель шуршит за окнами дачи, мне не спится. Выпив на сон грядущий пару стопок «Столичной», я сижу в кресле при свете ночника, слушаю потрескивание дров в камине и вспоминаю ушедшее время. Передо мной проходят тени моих друзей, сослуживцев, живых и ушедших в лучший мир. Выпив больше нормы, я разговариваю с ними. Вот и Георгий Павлович. Был он родом с Украины, с города Казатин Винницкой области, играл на гармошке, любил петь и уважал юмор. Принимал людей, невзирая на возраст и чин. Мы, молодые инженеры, бывало, подваливали к нему с очередными залихватскими идеями. Ну, как же! Атомную бомбу сделали без нас, водородную – тоже. Зато мы не сегодня-завтра сделаем мирный «термояд»!. Конечно, сделаем! Вон в стенгазете написано: «Даёшь термояд в четвёртом квартале»! Нам бы только трансурановых элементов побольше! Георгий Павлович слушал нас, молча, спрятав глаза за пушистыми бровями. Дав нам выговориться, потом по-отечески вразумлял:
– Ребятки, сушествует тыша способов пустить Россию по миру. Может это - тыша первый. Идите, подумайте!
Однажды приехал к нам очередной молодой специалист с женой. Получил комнату, пошил патронташ, сделал пистолет, бомбочку, поехал в Большой Челябинск брать кассу. Подвернулась ему касса общества то ли глухих, то ли слепых. Выждав момент, парень достал пистолет и приказал:
– Давай кассу!
Кассир, некрасовская женщина, «коня на скаку остановит», суёт ему кукиш под нос со словами:
– А этого не хочешь? – и давит тревожную кнопку. Завыла сирена. Налётчик пустился в бега, погоня за ним. Парень выстрелил, бросил бомбочку, но уйти ему не удалось. В два часа ночи на квартире Ломинского зазвонила «вертушка», кодированная связь. В трубке загремел голос первого секретаря обкома:
– Ты вот там спишь, а ваш человек взорвал бомбу в Челябинске!!
Георгий Павлович спокойно спрашивает:
– Челябинск стоит?
– Стоит, – опешил первый секретарь.
– Тогда это не наш человек!
Эта история уже стала фольклором. Каждый рассказывает её по-своему. Я её изложил так, как слышал от офицера связи.
На Семипалатинском полигоне после закатки ядерного заряда в концевой бокс штольни начинается её забивка бетоном. График забивки жёсткий, контролируется Москвой, чтобы его изменить, нужны чрезвычайные обстоятельства. А когда забивка пройдёт твою отметку, то ты уже не сможешь что-то поправить в измерительной аппаратуре на отметке. Как говорится, «кто не успел – тот опоздал». Поэтому перед отъездом на полигон мы загружаем в фургоны, (кроме аппаратуры), электроплитки, мешки с картошкой, капустой и тушенкой. Причём насчёт тушенки – статья особая. Дело в том, что в те годы тушенку нельзя было пойти в магазин и купить. Вначале надо было её «достать», т. е. получить разрешение на покупку, а потом уже идти в магазин «отовариваться». Вот копия одного такого письма.
Директору ВНИИП. Ломинскому Г. П.
9.02. 88  №  051 – 01/225
О выделении продуктов в экспедицию

Прошу Вас о приобретении за наличный расчёт сотрудниками экспедиции, отъезжающими в пункт 1 для проведения работ по теме 88080 согласно приказу № 14 от 09. 02. 88 г. 120 банок тушёной говядины из расчёта 1 банка на 3 дня на одного человека.
Начальник отделения И. С. Погребов
Когда молодым сотрудникам показали пожелтевший лист бумаги, они никак не могли взять в толк, зачем надо было писать письмо, если речь шла о приобретении за наличный расчёт. Что делать, каждому времени свои песни.
Так уж наша жизнь устроена, что времени почему-то всегда не хватает. И тогда мы работаем круглыми сутками, едим и спим в фургонах. Как-то на полигон приехал Георгий Павлович. Узнав о ночных бдениях, он нас пожурил:
– Ребятки, зачем же вы работаете по ночам. Ведь кто работает ночью – воры, бля.. и ракетчики. А вы, вроде бы, ни то, ни другое, ни третье.
Приехавшие к нам ракетчики от Кучмы (КБ южное), услышав про шутку Ломинского, смеялись и были довольны, что их труд сравнили с работой жриц любви.
Будучи капитаном, Ломинский в 1953 году вставлял детонаторы в гнёзда первого термоядерного устройства. Прочитав эти строчки, молодые сотрудники упрекнули меня в ошибке: «Американцы взорвали первое в мире термоядерное устройство в 1954 году, а мы, стало быть, позже». Мне стало обидно за Россию, за Курчатова, за нас, российских физиков. Прошла только пара десятков лет «демократии», а молодым уже успели «промыть мозги». Что будет с нашей историей через 50 лет?!
Дослужившись до генеральского звания, Георгий Павлович сохранил привязанность к офицерам, особенно к молодым. Приехали к нам на службу два лейтенанта-военпреда. Вечером вышли знакомиться с городом, обошли его минут за двадцать. Город понравился. Присели служивые на скамеечку во дворе какого-то дома, достали бутылку, чтобы выпить за прибытие. Да вот беда, посуды нет, а пить из «горла» в те времена русские офицеры ещё не научились. Глядь, а во дворе какой-то дед ковёр выбивает. Они к нему.
– Слушай, дед. Мы вот тут приехали к вам на службу, первый день здесь. Надо бы это дело отметить, да вот стакан;в нет. Ты бы сгонял за ними.
Дед, молча, повернулся, ушел и через пару минут вернулся со стаканчиками. Офицеры радостно приветствовали его.
– О, дед! Да ты молодец! Тебе плеснуть?
Дед улыбнулся, но отказался:
– Спасибо, ребята! Пейте сами.
– Ну, как знаешь, – обиделись офицеры...Щедра русская душа!
Наутро, нагладив мундиры, наведя блеск на ботинках, офицеры отправились представляться директору Ломинскому по случаю прибытия на службу. Открыв двери кабинета, лейтенанты остолбенели: за столом в мундире генерал-лейтенанта сидел вчерашний дед. Страшно смутившись, офицеры начали что-то лепетать в своё оправдание. Георгий Павлович прервал их:
– Пустое, ребята! Я ведь не всегда был генералом. Когда-то тоже носил лейтенантские погоны.
В камине догорают дрова, близится полночь, но сна нет. Открываю томик Пушкина:

На старости я сызнова живу,
Минувшее проходит предо мною –
Давно ль оно неслось событий полно
Волнуяся, как море-океан?
Теперь оно безмолвно и спокойно,
Немного лиц мне память сохранила,
Немного слов доходят до меня,
А прочее погибло невозвратно…
Но близок день, лампада догорает.

Именем Ломинского названа улица в Снежинске.

ЛИТВИНОВ БОРИС ВАСИЛЬЕВИЧ
(12.11.1929 – 23.04.2010)

Борис Васильевич Литвинов – советский и российский учёный-физик, академик РАН, специалист в области газодинамики, ядерной физики и техники, один из создателей ядерных зарядов, и ядерных взрывных устройств. Моя специальность – экспериментальная радиационная и ядерная физика, и формально я не работал с Литвиновым. Но Борис Васильевич, наш дорогой «Дед», как мы его между собой называли, был такой глыбой, как Юпитер, и невольно втягивал в орбиту своего притяжения пролетавших мимо случайных астероидов, вроде вашего покорного слуги.
Хочу рассказать о некоторых встречах. Однажды, подъехав на велосипеде к контрольно-пропускному пункту, я купил арбуз и стал его запихивать в рюкзак на спину. Но мешал велосипед, рука застряла в рамке рюкзака. И тут вдруг открывается дверца стоящего автомобиля, выскакивает академик и бежит поправлять лямку. Вы скажете: «Ну и что тут такого?» Да ничего! Да только рядом стояла вереница машин, но никто даже не вздрогнул, чтобы помочь мне! Вот то-то и оно! И, кстати, тогда мы с Борисом Васильевичем не были даже знакомы!
Борис Васильевич хорошо знал людей, с которыми работал, особенно руководителей. Мне запомнилось его высказывание, которое, кажется, попало даже в Википедию. Он говорил: «Лучший способ уйти от решения – это спросить у начальства, можно ли так поступать. В 90 случаях из 100 вы получите отрицательный ответ. Поэтому, если вы действительно хотите решить, принимайте решение сами и докладывайте начальству, что вы приняли решение. Сомневаюсь, чтобы оно было отменено начальством». Мы, физики-экспериментаторы, этот тезис сразу приняли на вооружение, переделав известную русскую поговорку «Семь раз отмерь – один раз отрежь», а именно: «Семь раз отмерь – дай отрезать другому». То есть, – дай решать и отвечать другому, начальству. Как правило, руководству «отрезать» не нравилось. Ну, конечно, это правило не всегда срабатывало. Вот пример. Однажды молодой программист сумел на досуге «взломать» самые закрытые производственные компьютеры, доказав тем самым их недостаточную защищённость от вражеской атаки. Конечно, вундеркинд рассчитывал на соответствующее вознаграждение, и оно незамедлительно последовало. За нарушение режимных требований (вероятно, он не имел формального допуска к этим компьютерам) ему было сказано, что он объявлен персоной нон грата, и будут уволен из РФЯЦ-ВНИИТФ. Борис Васильевич счёл, что увольнять вундеркинда просто неразумно. Но разумной логике и громадному авторитету учёному не удалось преодолеть логику чиновников. Через полчаса бесплодных разговоров Борис Васильевич вышел из кабинета и, потирая лысину, огорчённо сказал: «Да, кажется, с этими ребятами каши не сваришь».
Год 1991. Год подземного, но несостоявшегося ядерного взрыва на Семипалатинском полигоне. Боже мой! Что тогда творилось! Прошла закатка заряда в концевой бокс штольни. Прошла генеральная репетиция. Осталось всего ничего: закончить забивку штольни бетоном и нажать кнопку автоматики подрыва. Но уже разваливалась великая держава – Советский Союз. «Зелёные» Казахстана требовали уничтожить ядерный заряд, взорвав накладной обычный заряд. Мы предложили альтернативный вариант: провести стандартный ядерный взрыв, ведь штольня была сдана под ключ. С точки зрения экологии наш вариант лучше тем, что часть радиоактивной гадости сгорит в атомном огне. Кроме того, вариант «зелёных» требовал исполнения более дорогой и опасной операции – проходки в граните обходной штольни, чтобы проникнуть в концевой бокс и заложить взрывчатку. Академик Борис Васильевич, наш главный конструктор, несколько раз ездил в Алма-Ату, пытался достучаться до «глухих» и неразумных политиков, но тщетно. А мы на полигоне маялись, пока не поступил роковой приказ: «Эвакуация», а для меня «Прощай оружие». Пробили обходную штольню. Ядерный заряд уничтожили пассивным взрывом. Это была трагедия, а некий комизм заключался в том, что за разработку экспериментального заряда участники получили Государственную премию, а за его уничтожение выдали премию правительства РФ.
Но вот наступил апогей «Семибоярщины». Зарплату задерживали по полгода, хлеб выдавали в магазине, как нищим, под запись в долговой тетради. Директор наш незабвенный Владимир Зиновьевич Нечай, не выдержав вакханалии ельцинской эпохи, 30 октября 1996 года в служебном кабинете «лёг виском на дуло», как некогда писал Владимир Высоцкий. На его похороны вышел весь город. На них Борис Васильевич сказал: «Такой поступок и не подсуден, и не похвален. Но чтобы совершить его, надо быть человеком мужественным». Согласитесь, в такой ситуации лучше не скажешь.
Мы кинулись зарабатывать гроши через Международный научно-технический центр и выиграли тендер на работу: «Исследование начальной стадии взрывного разложения бризантной взрывчатки». О, взрывчатка! Вот тут-то, к счастью, наши дорожки снова пересеклись. А почему «к счастью?» Дело в том, что мы, физики, работали вместе с химиками и специалистами по газодинамике. Однако у нас с ними были разные языки. Мы плохо понимали друг друга. Но когда на наши посиделки приходил «Дед», всё становилось на круги своя. Борис Васильевич переводил нам с химического языка на физический и наоборот. Жалко только, что из-за болезни он приходил не так часто, как хотелось бы.
Борис Васильевич ковал ядерную независимость России. Вклад его, как конструктора и учёного, трудно переоценить. Но кроме науки, он увлекался литературой: написал несколько книг о своей жизни, о судьбе. Кто знает? Пройдёт много лет, наши изделия устареют, а, может быть, исчезнут совсем. Но слово, произнесённое и написанное, останется, ибо в Библии сказано: «Вначале было слово».

Именем Бориса Васильевича названа в Снежинске школа с углублённым преподаванием физики.