Парадигма Времен года Джеймса Томсона

Парадигма «Времен года» Джеймса  Томсона в творчестве поэтов предромантической и романтической поры

Поэтический цикл Дж. Томсона (James Thomson, 1700 – 1748) «Времена года» вызвал волну «лирики природы» во Франции предромантической и романтической поры. Многие  мифопоэтические образы «Времен года» составили  структурную основу лирических произведений Руссо, Делиля, Парни, Мильвуа, Ламартина, Гюго, Виньи, Нерваля. Циклически организованный текст цикла Томсона повторял идею динамического развития мира в духе «Георгик» Вергилия, своеобразным логико-понятийным каркасом послужила философская антитеза бесконечности времени и бренности человека. 

Английский поэт сопоставил природные циклы с периодами жизненного пути человека. Суровая Зима символизировала смерть, божественно прекрасная Весна – возрождение и расцвет, Лето – изобилие и созревание, Осень – закат жизни. Поэт сравнил особенности времен года с человеческим темпераментом и характером, используя принцип психологического параллелизма и взяв за основу античный концепт циклического времени. В сознании английского просветителя персонификация Зимы несет в себе идею трагичности и печали бытия, завершения пути; Весна означает радость рождения, детство и жизнеутверждающую юность; пламенное Лето воплощает мысль о здоровом созревании; осенняя пора, самая благоприятная для созерцания, размышлений и меланхолии, сопутствует творческой зрелости и плодотворному труду.
 
При этом автор «Времен года» не вникал в детали «местного колорита», не ограничивал описания географическими пределами и топонимическими указаниями, но разделил природу по вертикали и горизонтали в библейской мыслительной традиции.

В такой пространственно-временной парадигме человеку выделено скромное место как  частицы природы, всего лишь детали на фоне одухотворенного пейзажа, размещенного в горизонтальной плоскости. Вертикаль составляют недосягаемые небо и солнце – вечные прародители, образы божественного воплощения. Человеческий удел – лишь драматический эпизод, мимолетный фрагмент бесконечного бытия, неизбывного круговорота стихий, в котором смерть человека - неизбежная дань времени. Рассказы о гибели пастуха в горах во время снежного бурана и о смерти Амелии в летнюю грозу  - всего лишь малозаметные фрагменты в календарном круговращении бесконечного мироздания. В символической картине смены сезонов трагедия человека - это аллегорическая иллюстрация печального, но естественного конца. Идея беззащитности и бесприютности человека лежит на поверхности: и жарким летом, и холодной зимой человека подстерегают опасности. Ему, как существу слабому и ранимому, противопоставлена стихия - всесильная и решительная, безжалостная и своевольная: в любое время года она проявляет свой нрав и характер, которому не может противостоять одинокий путник.

Во «Временах года» отчетливо вырисовывается традиционный христианский мотив отшельничества («Я по лугам скитаюсь», «одинокий в созерцаньях, в грезах…»). Свойственный «лирике природы» параллелизм увядания, украшенный привычными пейзажными метафорами, элегическими образами опавшей листвы, «печальной рощи» и др., усилен образом «леденеющей души», рожденным в мечтательном уединении.
 
Психология доромантического и романтического творчества благоприятствовала двуплановому восприятию идей томсоновского поэтического цикла, особенно его «осенней» части. Идея общения с природой была понята как лирико-философский концепт, как многозначная мифологема и средство описания поэтической метаморфозы, семантической и когнитивной трансформации поэтического словообраза. Эта особенность проявляется в мотивах, идеях и картинах, давших пейзажной лирике времен Томсона определение «кладбищенская поэзия», в которой складывалась мифопоэтическая парадигма «угасающей жизни», поднималась полузабытая элегическая тема «любви к умершей», возрождались мотивы средневекового мистического пантеизма. Все в целом подводило читателя к мысли о трагической несовместимости человека и «духа» природы, их короткого взаимодействия и длительного драматического противостояния.

В более позднем созерцательно-медитативном тексте на этой основе широко разрабатывается тема слияния и растворения в природе одинокого странника, несчастного любовника, мечтающего о смерти Поэта-скитальца. Голос неприкаянного одиночки особенно отчетливо звучит во французском лирико-философском дискурсе, растворяется, растекается и собирается, сублимируется в творческом «Я», в его многочисленных типажах, образах и мотивах, зеркально преломленных в поэтических клише «чаши жизни», увядшего цветка, уносимого ветром листа, заходящего солнца - необходимых структурных элементов пейзажей увядания, картин запустения, уединения, символизирующих «внутренний» и «внешний» миры.

В новой редакции.

В основу положен доклад, тезисы которого были опубликованы в сб.: Актуальні проблеми вивчення та викладання зарубіжної літератури. ХІ Шрейдеревські читання. Дн-вск: ДНУ, 2011. С. 34–35 (первая редакция).