Средневековая легенда о Железной Маске

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛЕГЕНДА О ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ КАК ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНЫЙ ПРЕЦЕДЕНТ.
Введение в проблему.

Средневековая легенда о Железной Маске рассматривается как прецедентный феномен  в контексте литературы 18–19 ст. (Вольтер, Пушкин, Виньи, Дюма-отец). Особое внимание уделяется особенностям интертекстуального функционирования легенды как исторического факта и его художественной интерпретации во французском романтизме.

Интертекстуальный аспект является по замыслу важной составляющей мифопоэтического и сравнительно-исторического анализа литературного произведения. Под интертекстуальностью понимается, по сложившейся традиции, меж- и внутритекстовые соотношения и связи, рассматриваемые как совокупность литературных приемов и форм, в их числе, реминисценции, аллюзии, цитаты, литературные параллели и ссылки в контексте подражательности и пародийности на материале авторских мифов и жанровых переделок, мистификаций, стилизаций, когнитивных трансформаций, интерпретаций и переработок легенд, с использованием различных видов трансфера, метафорического и аллегорического переноса и пр.

Эти связи и межтекстовые соотношения не новы. Их своеобразие заключается как в особенностях прочтения легенды в каждую новую эпоху и каждым новым автором, так и в смысловом наполнении прецедента, в целевых установках, творческих задачах, видах и формах литературной обработки и  реализации (ассимиляции). Многие забытые архетипы, образы и мотивы были заново открыты романтическими авторами в качестве образцов для «подражания», вполне в духе культурной эпохи, когда классицизм был еще силен и не готов уступать романтикам своих позиций. Противники романтизма упрекали поэтов-новаторов в несамостоятельности, уличали их в «плагиате», повторении пройденного, в стилевом подражании предшественникам, в  «заимствованиях» идей и образов у старых поэтов. В доказательство приводились примеры использования знакомых художественных структур и стилевых приемов из литературы доклассицистической эпохи, хотя романтики искали и находили прецеденты также в классицизме. Романтики не отрицали факты обращения к предшествующей литературе, наоборот, обращали особое внимание на интертекстуальные особенности творческого процесса, вносили разъяснения и уточнения. Разумеется, термины  «интертекст» и  «интертекстуальность» в то время не использовались, хотя, по смыслу, речь шла именно о явлении интертекста.

На прецедентный феномен и специфику его функционирования в художественном творчестве указал еще в 1812 г. французский романтик Шарль Нодье в своей книге «Вопросы литературной законности» –  одном из первых сочинений, защищавших авторское право в контексте «диалога культур». Эту книгу Ш. Нодье, содержащую мысли о подражании и его формах, можно считать одной из первых компаративистских работ. Рассмотрев различные формы плагиата, от присвоения чужих призведений до подлога в книжном деле, – Нодье стал на защиту писателей, которые в своих произведениях использовали реминисценции, аллюзии, цитаты, цитации и пр., взятые у предшественников. Шарль Нодье обратил внимание на то, что литературные параллели и повторы имели место в разные эпохи, в разных литературах и жанрах, что поэты «всех времен и народов» заимствовали друг у друга идеи и образы, перерабатывая их и переомысляя на свой лад и вкус.  Французский романтик размышляет: «Подражанием принято называть всякий перевод с мертвого языка, использованный в художественном произведении и не являющийся точной копией оригинала. Вергилий подражал Гомеру, Расин – трагическим поэтам Греции, Мольер – Плавту, Буало – Ювеналу и Горацию, и никому не приходило в голову упрекать их в этом. Эта парадигмальная формула уже сама по себе является образцом использования   интертекста, поскольку подобные мысли и подобные парадигмальные конструкции Нодье мог обнаружить и у Сервантеса, рассуждавшего о наследовании идей и образов, и у Монтеня.

Другое дело – литературные кражи, которые можно обнаружить у прозаиков средней руки. Блестящие мысли, которыми можно поживиться, у них наперечет, но незначительность добычи едва ли не усугубляет тяжесть проступка. Монтень многое почерпнул у Сенеки и Плутарха, но и немало этого не скрывал: «Я хочу, – пишет он о критиках, – чтобы они в моем лице обрушивались на Сенеку. ...К подражаниям относятся также заимствования из иноземной словесности нового времени. Прекраснейшие сцены из трагедий Альфьери и Шекспира были переложены для нашей сцены, философы минувшего столетия обязаны большинством своих рассуждений англичанам – и никто не в праве усмотреть здесь плагиат» [Нодье, с. 82 – 83]. Нодье различает «подражания» (или «невинный плагиат», «узаконенный плагиат»), которые делит на «подражания древним» и «подражания новым», и осознанный плагиат, текстуально-синонимическая и метафорическая парадигма которого вбирает понятия «пиратства», «грабежа», «воровства», «разбоя», «завоевания», отражая негативную морально-этическую суть разных форм «литературного соперничества». Другие виды «подражания» – «стихотворное переложение мысли» и «обращение хорошего писателя к творчеству бездарного». Третий вид подражания отражает парадигма Сенека – Монтень – Корнель – Вольтер – Жан Батист Руссо, которая является образцом интертекстуальности. Примерами «четвертого вида» служат, по мнению Нодье, заимствования Расина и Вольтера у малоизвестных авторов, на основе которых были созданы гениальные образцы поэзии. Одним «из самых оправданных» способов заимствования Нодье считал цитации в виде «ссылки на чужой авторитет» или «высказывания чужими словами», а также аллюзии, обозначающей «умение к месту привести цитату, придав ей смысл, какого она первоначально не имела». Последний риторический прием Нодье комментирует так: «Автор искусно вставляет в свою речь чужую мысль, которая хорошо знакома каждому и не нуждается в подписи, стремясь не столько подкрепить свое мнение ссылкой на авторитет, сколько призвать на помощь память читателя и обратить его внимание на сходство новой ситуации со старой» [218, с. 92]. Таким образом, Нодье защищал право автора в меру цитировать другого. В отличие от тех, кто, боясь обвинения в заимствовании или плагиате, тщательно скрывал от читателей источник поэзии, он не считал нужным это утаивать. Нодье показал, что вся литература строится на взаимосвязях, восхождениях к одним и тем же источникам, «сходстве сюжетов» и «общности идей». Защищая право автора на творческую переработку историко-литературного наследия, французский романтик теоретически обосновал право писателя на использование в своем творчестве известных мифологических и литературных образов, идей и мотивов, ставших общекультурным достоянием. По сути, Нодье говорил о явлениях, называемых сегодня интертекстом и интертекстуальностью.

Интертекстуальность французского романтизма (термин стали употреблять по отношению к романтизму только в конце ХХ в.) проявилась, в частности, в симметрично-асимметричных символических и аллегорических конструкциях, разнообразных параллелизмах, в аллюзивном дискурсе и в иерархии имен – мифологических, библейских и литературных, в повторяющихся мотивах и сюжетах, прямых и косвенных намеках на отдельные эпизоды из истории и культуры, в цитировании других авторов и реминисцентных оборотах, в использовании знакомых риторических фигур и типовых поэтических приемов в качестве структурно-текстуальных элементов, имеющих собственные психологические и семантико-стилистические параметры.

В новой редакции с дополнениями.

Впервые опубликовано в: Класика та сучасність: дискурс діалогу. ХІV Шрейдерівські читання. Міжвуз. наук. конф., Дніпропетр. нац. ун-т ім. Олеся Гончара, Дн-вськ, 4–5 лютого 2016 р. Дн-вск: вид-во ДНУ, 2016. С. 30–32.