Зырь, какие шкуры

                омерзительной тройке
     Тыпрдя изменившимся лицом бежит пруду, пруду осинных сосен вперевалку, лимонным бризом оглушен, таща мешком и самосвалом еврейский зельц протухшего говна, жуя шалишь, грозя балуй, топча из ветхих орденов все тот же привкус из жидья, поганого семени, проклятого племени, будто сговорившегося мировым сообществом пережевывать дерьмо и верблюжий навоз, пуча рачьи зенки, собирая гармошкой морщины на пожухлых жопах потомственных часовых дел мастеров, вылезших скользкими телами из недооформленной Валаамовой ослицы, пукнувшей  " Пургеном " в центре врат Пилигримов, где так и застрял водимый сибирским трактом павловский слон в николаевской шинели с богатым бобровым воротником, прямо тысячная шинелка - то, Башмачкин ноги свои отгрыз, неся бочку апельсинов к латунному всаднику. А там, у пьедестала, вокруг по площади бурлят, кипят, кумарят, дохают народы, гневные и из ПТУ, шуршат хвостами, рычат приглушенным трактором  " Беларусь ", машут пыльными шлемами Гагарину, летящему вверх тормашками из царь - пушки, бабахнувшей спросонья тухлой и блевотной познеровщиной. Кряк ! Твою ж ты мать, каков пассаж, бля. Леонов ушами ловит фотоны, дует пузо неохватное, кочегарит маленько. Герман Титов, молодой и красивый, в форме штурмовика Рема бредет джунглями Трейси Лордс, ища клитор, находит и урчит, вгрызаясь в волшебную шишечку носом, вбирает, пидарас, ароматы осеннего леса, дрочит наждачкой хер неимоверный, гадает : а когда жа по полкила в руки ? Эвон, раздают.
     - А вот налима кому, налима, - прет шершавый и тоже жид, всовывая Машке Шараповой лопату назема в раскрытую скворешником пасть, - на, сука, жри !
     Давится и скрипит крысиным голосом паскуда, глотает и хрюкает тварь, щерит рыло и волосенками обматывает шею удавленного святого Альфреда Розенберга, ставшего снегом. Его слепил на ЕГЭ Фассбиндер, воткнул головяшку вместо х...я и завербовал на север, где олени поют.
     - Уууууу, - поет олень, надевая пыжиковую шапку Навального, - уууууу.
     - Е...й в рот, - хватает голову руками Гагарин, обнаружив себя крачкой Галковским и опять же жидом. - Куда ни харкни, обязательно в тепленького в брючках - дудочках угодишь. Где же широкие шкары Маяковского ?
     - Тута, - кажет понизу клеши Папай, шпинатно вышагивая торжественным маршем вдоль по Питерской. - Зырь, какие шкеры.
     Штаны широкие, паспорт в кармане, в паспорте черным по белому : руссиш швайн.
     Собачонка махонькая, но говнистая, рожей заплывшей тявкает. Тяв, тяв, тави тум. И соскакивает из старинного видеомагнитофона тави тум, датская тинка семидесятых. Волосата и нежна, титички при ней и усатый мужик, немец, скорее всего. Дас ист фантастиш. А то. Три тонны фантастиша сыплят конфетти нарядные в желудки бездонные, потребитель рад и счастлив, ему зрачок раскрыли напильником, он же не знал, что говно страна, а народ - сволочь.
    - Атомной бомбой, Шилов ! - визжит петлей на двери мертвый Кайдановский, человек из мебели.
    Шилов тоже чего - то там, мусор ленинградский, из сериала, рвет коррупцию на клочки прокламаций, а в них снова : шалишь, не балуй и рци. Рцу.
     Жабы лезут отовсюду, жабы русские, свои, на х...й жаб, товарищ Ленин, дай кукнар из бомболюка. Самогоном мы наполним, Каролин Возняцки тоже, Шварц в смокинге тыр, пыр и в дамках. В дамках тогда неспокойно было. Смеркалось.
     - Чапай ! - орет Пикачу, сшибая фишку рогом нарвала. - Чапай, блябуду сага.
     Или мне хватает тебя до тошноты.