Моя семья

Мне снова снится папа. Со дня его похорон прошло уже долгих пятнадцать лет, целая жизнь. Скажу честно, как есть: я никогда не любил отца. Слишком много боли и хаоса было вокруг него. Но его внезапный уход я пережил с огромным трудом, эта рана до сих пор затягивается скрежетом.

Отец был заядлым, прирожденным шофёром и одновременно с этим — последним, горьким пьяницей. Его погубил собственный характер: крайне неуравновешенный, взрывной, не знающий полутонов. Помнится, папа без конца курил ядреную «Приму» без фильтра — очень любил эти дешевые, крепкие сигареты. Бывало, он сидел на кухне, окутанный сизым едким дымом, над чем-то громко смеялся, но вдруг в самую секунду веселья тоска внезапно наезжала на его грудь тяжелым бетонным катком. Глаза поникали. И он мгновенно уходил в очередное крутое, беспросветное пике.

Из простых житейских радостей он безумно любил мамины пирожки с капустой. А еще, если отец не работал и не пил, он целыми сутками напролет смотрел кино. Наш дядя Андрей стабильно привозил ему огромную сумку — кассет пятнадцать формата VHS на неделю. Но папа, устроившись перед экраном, умудрялся одержимо просмотреть их все за пару дней. У него определенно было хорошее чувство юмора, зычное и острое, но над самим собой он совершенно не умел смеяться — сразу багровел и замыкался. При всей своей сложности это был человек безумной, животной храбрости. Он мог, не раздумывая, влезть в жестокую драку, даже если против него одного стояло десять человек. С ним рядом никогда не было страшно. Он защищал свой мир до последнего вздоха.

Тот день я помню до мельчайших подробностей. Утром папа и мама крупно поругались из-за какой-то глупой, бытовой мелочи — обычное дело для нашего дома. А уже в обед он неподвижно лежал на полу открытого балкона, прямо рядом с тяжелым лодочным мотором, который в очередной раз отказался работать. Сердце. Ему было всего тридцать девять лет.

Мама после этого много и тяжело трудилась, в одиночку тащила на себе дом и следила за хозяйством. У нас с ней очень долго были натянутые, холодные отношения, мы словно говорили на разных языках. Но в один переломный момент все обиды растаяли, и между нами возникло редкое, стопроцентное понимание.

Про родного брата я не могу сказать ничего выдающегося или громкого. Он не ищет звезд с неба. Это просто очень скромный, тихий и по-своему жизнелюбивый человек, который держит этот мир в равновесии.

От папы мне по наследству досталась эта проклятая, крайняя неуравновешенность и ворох вредных привычек. Но в отличие от него, я нашел свой клапан — стараюсь эманировать всю эту внутреннюю бурю в поэзию. Хотя, признаться, черная, глухая меланхолия все равно регулярно случается. В такие моменты я вспоминаю один старый, экзистенциальный анекдот.

У мужика случилась тяжелейшая депрессия, лежит лицом к стене, выть хочется. Приходит к нему старый товарищ, оценивает масштабы катастрофы и говорит:— Будем выводить тебя из этого состояния по бразильской системе.— Это еще как? — глухо отзывается несчастный.— Представь, что ты одноногий футболист. Прямо сейчас вставай, доскачи на одной ноге через весь двор до магазина, купи бутылку водки, вернись и выпей.

Делать нечего, мужик кое-как поднялся. Доскакал на одной ноге по гравию до магазина, матерясь про себя, купил бутылку водки, вернулся, засадил ее в один присест. Кое-как приковылял обратно к товарищу и спрашивает:— Слушай, ну выпил. А в чём, собственно, заключается система?— А ты когда-нибудь видел в Бразилии пьяного и при этом одноногого футболиста?— Нет, не видел...— Вот и депрессия таких клинических случаев отродясь не знавала.

Мои стихи даже имели некоторый успех: я три раза печатался в толстом поэтическом альманахе и один раз мои строки опубликовала местная городская газета. Сейчас я в основном сижу в сети. Зарабатываю фрилансом — доход, конечно, маленький, но зато стабильный, на жизнь хватает.

Когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что институт — это, пожалуй, лучшее и самое светлое, что было в моей жизни до сегодняшнего дня. Помнится, я мог целый месяц напролет нагло прогуливать занятия, писать стихи и бродить по улицам, но потом приходил на сессию и сдавал самые сложные экзамены строго на пятёрки. Там были невероятно скучные, тягучие пары, но в самих коридорах и курилках царила какая-то удивительная, теплая и глубоко свойская атмосфера, которой мне сейчас так не хватает.

Вот такая у меня семья. Далеко не идеальный образец, конечно. Но другой у меня никогда не было, и эту я уже ни на что не променяю.