Путешествия в горах

Путешествия в горах
Василий Громов vtgromov@mail.ru г. Снежинск Челябинской обл.
Фрагменты повествования "Записки инженера-физика"

ПО ГОРНОЙ КИРГИЗИИ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Предисловие

Летом 1983 года так уж случилось, что пойти в отпуск я смог только в сентябре, и альпинистский сезон для меня сгорел. В горах - лавинная опасность, надёжные, проверенные ребята свои отпуска уже отмотали, а идти в турпоход с кем попало, не хотелось. Вот я и решил не искать сомнительной компании, а отправиться в одиночное путешествие. Объектом похода выбрал горную Киргизию, а средством передвижения – велосипед.
Традиционно сведения о стране начинаются с указания её географических координат. Однако в наш просвещённый век без этих сведений вполне можно обойтись. Если вы в Свердловске сядете на поезд № 592, (год 1983!) то через пару суток, оставив позади унылые равнины Казахстана и изумрудные волны Балхаша, попадёте в город Фрунзе, столицу Киргизии, расположенную вблизи старой крепости Биш-Кек, построенной кокандскими ханами во времена оные. В центре столицы, как и положено на Востоке, находится  рынок – место, откуда начинается Азия. А горы начинаются сразу за вокзалом. Их снежные вершины и пыльные склоны хорошо видны лишь ранним утром, а днём весь горизонт затянут дымкой, пылью и зноем. За этими горами лежат котловины Внутренней Киргизии, расположенные на высоте около трёх тысяч метров. Они представляют собой серые и пыльные сковородки, окаймлённые такими же серыми и пыльными горами со снежными шапками вершин. Господь Бог с утра ставит эти сковородки на огонь, а к вечеру убирает в холодильник. Котловины также похожи друг на друга, как и лики жителей этой страны. Лишь одна заполненная водой котловина, озеро Иссык-Куль, представляет собой воистину голубую жемчужину Киргизии.
Лес в Киргизии растёт либо вдоль дорог и около посёлков, либо в виде узкой полосы высоко в горах. Вдоль дорог растут яблони, груши, алыча, и «плоды оных никто не ворует», кроме меня. Я же не брезговал ими, несмотря на то, что, в основном, это были дички с их простеньким вкусом. В горах же лес такой колючий, что гулять в нём лучше в рыцарских доспехах. Что касается предгорий, то в большинстве своём это горные степи, в которых в неисчислимом количестве летают, бегают, ползают кеклики, лошади, овцы, и змеи. В общем, в Киргизии есть всякая живность: от снежного барса до снежного человека. Говорят, что в Киргизии живут сто пятьдесят национальностей. Лично я встречал русских, украинцев «с пид Полтавы», карачаевцев, немцев («мы быль петный немец»). «Петными» были кабардинцы и карачаевцы, ибо их, как и немцев, выслали в Киргизию во время войны. А кто в России во все времена не был «петным»? Может быть русские, которых не высылали в места, не столь отдалённые, а отправляли на фронт? Встретил я в поезде даже одного турецкого подданного. На мой вопрос «Вы, случайно, не Остап Бендер?» – турок обиделся, достал паспорт и объяснил, что его зовут не Остапом, а Энвером, что он имеет двухэтажный дом, две жены и дядю с «фордом». Когда дядя на «форде» наехал на зазевавшегося пешехода, его не могли судить, как турецкого подданного, и ждали разрешения из Анкары.
– Ну, и как?
– Нормально, ответ пришёл, дядя сидит.
Однако весь этот Вавилон проживает в узкой полосе земли обетованной – в долине реки Чу вдоль дороги Фрунзе – Кара-Балты. Во Внутренней же Киргизии, на горных сковородках, где резкое движение с непривычки вызывает отдышку, живут истинные хозяева этой земли – киргизы. А случайная встреча в таких условиях с русским несказанно радует обоих. Они бегут навстречу друг другу и радостно кричат:
– Здорово, земляк!! – хотя один «земляк» может быть из Калининграда, а второй – из Владивостока. Ну, а если попадался выходец поближе, например, с Оренбурга, то тут уж тебя непременно возводили в ранг родственника, где-то между двоюродным деверем и троюродным дядей. В знак этого родства категорически требовали хлопнуть стаканчик «нашей, уральской» и закусить, опять же «нашими» беляшами. Чтобы увильнуть от угощения, надо иметь стойкость самурая.
– Да я не пью!
– И мы тоже! – радостно сообщал земляк, доставая бутылку, размером с огнетушитель.
– Да я за рулём!
– Да и мы тоже!
– Да я по чуть-чуть! – начинал я выбрасывать белый флаг.
– Да и мы по капельке! – добродушно соглашался земляк, наливая мне и себе полные кружки.
Социальный строй в Киргизии был таким же, как и у нас - «развитой социализм». Однако в некоторых местах, особенно в горах, ему были присущи черты феодализма. Здесь председатель колхоза, скорее, бай, чем советский служащий. Невест крадут. Правда, увозят их не на лихих скакунах, а в тривиальных «Жигулях». Обычай, общественное мнение и мулла требуют возведение для покойников настоящих каменных дворцов, хотя живые потомки зачастую вынуждены прозябать в глиняных хибарах. И вот высятся вдоль дорог целые галереи мавзолеев, фотографирование которых запрещено обычаем. Когда меня поймали за этим недозволенным занятием, мне пришлось откупаться фотосъёмкой разгневанных родственников на фоне тех же «секретных» мавзолеев с клятвенным заверением выслать им фотографии.
Надо сказать, что горные скотоводческие племена не отличаются гостеприимством, во всяком случае, по отношению к русским. Можно пройти сотни кибиток и стойбищ и не получить традиционного приглашения на чай. Киргизы же, сменившие повод коня на баранку машины, миролюбивы и гостеприимны. Обгоняя меня на дорогах, шоферы весело кричали:
– Здорово! Мы тебя видели на перевале Нарын. Да что ты мучаешься? Давай мы тебя подбросим.
От такого отношения мне было очень приятно. Благодаря и отбиваясь от их искренних предложений, я чувствовал себя ужасно неловко, как человек, вложивший камень в протянутую руку.
Велосипед как средство передвижения во Внутренней Киргизии, по-видимому, был в диковинку. Во всяком случае, лошади и мальчики приходили в экстаз и бежали за мной следом. Чёрные бесенята орали: «Эй, гяур, эй, урус!» и бросали в меня камни и яблоки, выражая тем самым свой восторг. А мне в этом топоте, гомоне и пыли слышались вопли: «Газават! Газават! Режь гяура!», и виделось зелёное знамя Пророка. Когда по возвращению домой я захотел опубликовать в нашей многотиражке путевые заметки, то эту сценку по требованию бдительного «партайгеноссе» (так мы, за глаза, называли парторга отделения) пришлось убрать, как противоречащую догмату дружбы народов. О будущей межнациональной резне мы и не подозревали. О местных же дорогах можно слагать оды на языке одесских биндюжников. Когда на перевале Кызарт я спросил бледнолицего брата своего, шофёра грузовика, про дорогу, тот покачал головой и сказал:
– Земляк, душегубка эта, а не дорога!
Впрочем, про наши российские дороги благостные песни тоже не споёшь.
После краткого описания удивительного и по-своему красивого края, я расскажу о некоторых обстоятельствах своего путешествия. Начну «ab ovo», что в переводе с благородной латыни означает «от яйца», т.е. сначала. Пассажирский поезд Свердловск - Фрунзе неспешно катил по бескрайним степям Казахстана. В соседнем купе ехала пожилая женщина с дочерью десятиклассницей. Они русские, живут в Киргизии, в старинной казачьей станице. Девочка рассказывала «ужасные» истории из пионерской жизни, а мать вспоминала те годы, когда свирепствовали басмачи. Врываясь в русские сёла, они убивали захваченных мужчин, насиловали женщин, потом запирали их в сарай и сжигали. Была она тогда привлекательной девушкой, и чтоб не глянуться басмачам, мазала лицо коровьим навозом. С басмачами покончили только тогда, когда в край вступила Конная Армия. Конноармейцы с ними не церемонились. Женщина доверительно сообщала:
– Они до сих пор своих детей усами Будённого стращают!
Разволновавшись от воспоминаний, она стала кричать:
– Все они и сейчас…басмачи проклятые! Притаились, ждут. Говорят: «Вот придут китайцы, мы вас всех вырежем».
Приехав во Фрунзе и собрав велосипед, я тронулся в путь. Пробираясь по бездорожью, обнаружил два явления, которые меня не обрадовали. Во-первых, в горной степи полно змей. У них на конце хвоста есть нарост, типа муфточки. Потревоженная змея свивается в кольцо и трясёт хвостом, издавая лёгкий, сухой треск. Это щитомордник, родственник американской гремучей змеи. Во-вторых, долины ущелий густо заселены отарами овец и их пастухами, киргизами. Киргизы оказались негостеприимными, на чай не приглашали, что повсеместно в Азии, и не только в ней, считается крайне неприличным. Про тропы и дороги не рассказывают, своих четвероногих пастухов, настоящих собак Баскервилей, не отзывают, оставляя меня наедине с ними. Но, вспоминая вопли попутчицы, я радовался тому, что меня хотя бы не режут. А собаки были добрее и вежливее своих хозяев. Подбежав и обнюхав меня, они сопровождали меня до стойбища, дружелюбно помахивая хвостами.
Только один раз я услышал от подошедшего пастуха приглашение на чай. Подняв голову, я увидел, как сейчас принято говорить, лицо кавказской национальности. Это был карачаевец с Теберды. Его звали Юнусом. Западный Кавказ, Теберда, Домбай были для меня первыми горами. К тому же я родился и вырос в Донском крае. Когда это выяснилось, нашей радости не было предела. Мы долго сидели, ели мясо, пили айран и чай и вели неспешную беседу «за жизнь». Вот что он мне рассказал. «Однажды я возвращался домой из Сокулукского ущелья. И вот в пыли я увидел странные следы. Они были похожи на человеческие, только узкие, как будто существо наступало на внешнюю сторону ступни. Длина ступни была как мой сапог сорок третьего размера. Я слез с лошади и прошёл рядом, стараясь шагать также широко, как и «он». Мне пришлось прыгать, хотя мой рост – метр девяносто, Значит «он» был ещё выше. Я ещё раз внимательно осмотрелся, нет ли других следов. Может, кто-то ехал на лошади и чем-то ставил следы шутки ради, скажем, прикладом ружья. Но нет, других следов не было. Следы вели в сторону села, вышли на камни, и там я их потерял. Кто это был - зверь или человек – до сих пор не знаю. Спрашивал пастухов-киргизов, они только рты от удивления раскрывали, но ничего сказать не могли. А больше я никому не рассказывал – боялся, смеяться будут». А ещё Юнус сообщил мне, что в Сокулуке водится снежный барс. Он сам видел и следы его и живого.
В начале долины Сокулук стоит утопающее в садах деревня Белогорка. В ней живут с 1912 года выходцы с Украины, «с пид Полтавы». Почему деревня называется Белогоркой – мне неведомо, так как окрестные холмы и горы красного цвета. Через два дня после мучительного продвижения по завалам камней, после трудных переправ реки, уже высоко в горах меня накрыл мокрый, снегопад. Колёса велосипеда, забитые липким снегом, не вращались, и мне пришлось продвигаться челноком, перетаскивая по очереди рюкзак и велосипед. К ночи метель разыгралась вовсю. В редких просветах снежной круговерти я увидел, что ущелье впереди уходит в каньон и запирается, казалось, непроходимой двадцатиметровой стеной. Я окончательно выбился из сил и решил заночевать на крутом склоне в пещерке под огромным камнем, надеясь на его защиту от лавины и камнепада.

Следы на снегу

В два часа ночи метель стихла. Было тихо, только изредка где-то погромыхивали камнепады. Утром, осмотрев стену, я нашёл в ней проход и поднялся лазанием наверх. Рюкзак и велосипед поднял с помощью верёвки. На прощанье решил сфотографировать место ночлега, подошёл к краю обрыва и тут я увидел на снегу следы! Они выглядели так, как рассказывал Юнус: узкий след, размером с мой ботинок сорок третьего размера (на снимке справа мой след). Несмотря на лёгкую позёмку, были заметны контур и пальцы стопы, выемка между пяткой и пальцами как у человека. Впоследствии, различные люди выдвигали различные версии: снежный барс, медведь, снежный человек (йети). Я неоднократно видел следы снежного барса и медведя, но чей это след - не знаю. Буду, как и Юнус, называть неизвестное мне существо неопределённым словом «он». «Он» появился у края обрыва не ранее двух часов ночи, когда прекратился снегопад, долго стоял и смотрел в мою сторону. Следы в этом месте были глубокими и слегка подтаявшими. Наверное, у него было ночное зрение. Потом «он» покрутился на месте, как собака, которая хочет схватить свой хвост. А вот хвоста–то у него, скорее всего, не было, иначе бы остались следы на заснеженных камнях, окружавших забором тесную смотровую площадку. Оставив на снегу помёт, «он» ушёл в сторону лабиринта разрушенных скал. Не знаю, какой помёт у барса и снежного человека, но то, что он не медвежий, в этом у меня не было сомнений. Я попытался идти по следу, но путь был тяжёлым. Мои ноги постоянно проваливались в невидимые под снегом ямы между камнями. Это было не только тяжело, но и опасно: неожиданно потеряв равновесие, можно было вывихнуть или сломать ногу. В этом случае помочь мне мог только «он», если он снежный человек, а не зверь. Кроме того, я испытывал странный психологический дискомфорт: мне почему-то не хотелось идти по следам. Почему у меня возникло это странное ощущение, объяснить не могу, а придумывать ходульные версии – не хочу.
Оставив попытку догнать его, я вернулся на тропу. Идти было тяжело из-за полуметрового снега. Вдобавок пошли уже вторые сутки, как у меня не было горячей еды и чая, так как я легкомысленно не запасся топливом, а добывать его среди скал из-под полуметрового слоя снега – затея безнадёжная. В довершении ко всему, тропа исчезла. Поэтому когда впереди меня и выше метров на двадцать неведомо откуда появилась собака или волк, то я страшно обрадовался. Дело в том, что и волк, и собака даже под снегом чуют тропу. Из последних сил я стал карабкаться наверх. Поднявшись, убедился, что она – собака, а не волк, хотя и странная: ни разу не посмотрела на меня, как будто меня и не было вовсе. Так невежливо даже волк не поступает. Второе открытие меня обрадовало: там, где бежала собака, действительно была тропа!
Собака легкой трусцой бежала впереди меня, я плёлся сзади. Вдруг от того места, куда ушёл мой «друг», раздался свист. Собака остановилась и повернула голову, как бы прислушиваясь. Свист повторился. Собака развернулась и побежала на свист. Вот это новость! Значит, мой «друг» идёт рядом со мной, хоронясь в скальных разломах, и у него собака, которую он, как и человек, подзывает свистом. Эта история повторялась дважды. Дважды я терял тропу, и снова впереди как чёрт из табакерки возникала собака. Некоторое время она бежала впереди меня, потом её снова высвистывал хозяин. Все свои манипуляции собака совершала, молча, как немая, не обращая на меня никакого внимания. В последний раз мы встретились в узком проходе. Справа была скала, слева – обрыв, нам надо было как-то разойтись. Собака притиснулась к скале, освобождая, сколько можно, место для прохода, оскалила зубы, прижала уши и присела на задние лапы, показывая тем самым, что готова постоять за себя. Я подошёл к ней и обратился со словами Киплинга:
– Мы с тобой одной стаи, ты и я. Иди ко мне!
Собака поняла, что ей предлагают мирный исход, и подала знак о согласии. Она  закрыла зубы, подняла уши и выпрямилась, оказывая тем самым мне полное доверие. Пройдя мимо неё, я заметил, что она – мать кормящая, её набухшие соски свисали почти до снега. Значит, у неё был хозяин, гнездо и щенки. Близилась ночь. Страха не было, но я решил, что если я на русском языке смог договориться о мире с «глухонемой» собакой, то не грешно было бы попробовать сделать это и с её хозяином. Тем более, что его поведение показалось мне не лишённым разума и доброго отношения ко мне. Сняв с пояса нож и став на большой камень, я произнес следующие слова:
– В моих руках нет оружия, я мирный человек и иду с миром. Мы с тобой одной стаи, – и при этом периодически скрещивал и разводил руки над головой. В ответ услышал свист, тон которого отличался от тона прежнего, которым он подзывал собаку. Я слез с камня в глубочайшей уверенности в том, что мы договорились.
Делая последнюю ходку челноком, я вымотался так, что не смог сходить за велосипедом
и он остался внизу. С трудом, ползая на коленках, я поставил палатку и заполз в неё. Очень хотелось пить. В высокогорье организм человека обезвоживается, наверное, так же, как в пустыне Сахара. Мой приятель, турист–горник из Челябинска, по этому случаю любил говорить, пародируя официальные наставления: «Организм человека в горах обезводкивается и обезбабкивается». Я достал неприкосновенный запас горючего – таблетку сухого спирта – разжёг его на лезвии ножа и растопил в кружке снег. Выпив тёплой водицы, вскрыл банку тушёнки и немного поел. Сердцу сразу стало лучше.
Во всех известных мне сведениях о снежном человеке сообщалось, что при контакте с ним люди испытывали панический страх. Может быть оттого, что я вымотался до предела, но никакого страха у меня не было. Более того, в душе я надеялся, что «он» принесёт мне велосипед. Ведь «он» же, посылая собаку, показывал мне тропу! Ведь «он» же видит, как мне тяжело! С этими благостными мыслями я уснул беспробудным сном. Утром, увидев, что велосипед стоит внизу на прежнем месте, даже обиделся. Ну, как же так? Ну, почему ты мне не помог?

Послесловие

Вернувшись домой, я стал читать литературу, а в своих странствиях расспрашивать старых людей о леших, водяных, домовых и снежных человеках. Как-то раз, в Восточных Саянах к нашему костру подсел старик бурят. Он был очень разговорчив, спрашивал нас и сам много рассказывал, хотя с русским языком у него не всё ладилось. Когда я спросил его о снежном человеке, то он вначале не понял меня. Мои же попытки объяснить с помощью, как мне казалось, невинных синонимов: «волосатый, дикий человек» привели к неожиданному результату. Старик замкнулся и только минут через пять, глядя на костёр, нехотя буркнул:
– Старики говорили – жили они когда-то тут, на Сенце.
Это так местная река называется. Потом бурят поднялся и ушёл, не прощаясь, оставив меня в полном неведении. Может быть мои слова: «волосатый, дикий человек» он отнёс к своим далёким родственником и счёл их оскорбительными. Может быть, у бурятов эта тема есть табу, и говорить о ней, нехорошо, тем более на ночь глядя. Ведь существует и у русских старинное поверье: «не поминай имя нечистого к ночи, а то он придёт». Так или не так – этого я теперь не узнаю. Видимо, чтобы понять другого, надо знать не только язык, но и его душу.
В своё время было известно об американских поисках снежного человека в Гималаях. Официально это мероприятие объяснялось происками империалистов, их желанием подобраться поближе к границам Соцлагеря. Но в народе ходили слухи о том, что и у нас тоже была организована секретная экспедиция по обнаружению и поимке снежного человека на Памире. Я скептически относился к этим слухам, относя их к категории ОБС – «одна баба сказала», но в который раз мой скепсис был посрамлён, а «телеграфное агентство» ОБС показало свою компетентность. Несколько лет спустя после велопробега по Киргизии, на перевале в Фанских горах мы, альпинисты сборной Челябинской области общества «Труд», встретили группу геоботаников. Вначале они приняли нас недружелюбно, считая нас истребителями арчи. После того, как их заверили, что мы арчу не рубим, не пилим, даже сухую, ибо у нас есть примуса, геоботаники смягчились и подобрели. А когда в ответ на их возмущения по поводу истребления арчи местными жителями, мы посоветовали для охраны поставить на перевале счетверённый пулемёт, то тут же получили полное отпущение грехов:
– Ребята, идёмте к нам пить чай.
И вот за чаем они нам рассказали, что, действительно, в своё время, в Академию наук поступило предложение об организации экспедиции. А самое главное, поступили деньги.
– Мы страшно обрадовались такой оказии. Были сформированы отряды по видам растений, выехали в летний сезон и неплохо поработали.
– Ну, а что со снежным человеком?
– Да я как-то не в курсе. Вроде бы существовала засекреченная группа, которая должна была ловить этого бедолагу, но нам их проблемы были по барабану, у нас своих забот хватало. Знаю только, что они никого не поймали. Так это и хорошо! Пусть гуляет, если он есть. Ведь без него нам под наши пестики и тычинки столько денег ни в жизнь бы не отвалили. Я скажу тебе почти по Вольтеру, когда он говорил про Бога: «Если снежного человека нет – то его следовало бы выдумать».
Ещё через пару лет в Забайкалье встречаю охотника. Разговорились у костра за чаем, и - на тебе! Оказывается, он был участником группы поиска в качестве проводника и охотника с задачей: «найти, поймать или отстрелить для науки экземпляр». (Тут я поверил, что мир тесен).
– Иван, ну и как?
– Я даже следа не видел.
– Но может, ты плохо смотрел?
Иван обиделся:
– Ты чё, паря?! Я ведь профессионал. Если бы след был - он от меня никуда б не делся.
Сейчас в печати и телевидении немало пишут и говорят о снежном человеке, большеноге, йети, неандертальце. Там есть всё: pro и contra. В одном из несерьёзных журналов, с точки зрения серьёзных учёных, вроде тех мэтров французской Академии, которые запретили в своё время публикацию в журналах Академии статей, сообщавших «о камнях, падающих с неба», я нашёл интересную статью. Автор утверждал, что снежный человек потомок некогда владык Земли неандертальцев. Действительно, двухметровые гиганты, покрытые шерстью, защищающей их от непогоды, знавшие орудия труда и оружие, пусть примитивные, а значит, обладавшие разумом, в стае были непобедимы. И вот, примерно пятьдесят тысяч лет назад, внезапно появился «голенький» Маугли, наш с вами пра-пра-предок. Не исключено, что его звали Адамом, что в переводе со многих языков мира означает «человек». Кто были его родители: естественный отбор, инопланетяне, Высший разум, Господь Бог? В спорах о происхождении человека немало было сломано копий и написано диссертаций. Это - увлекательный момент истории, но меня заинтересовала другая интрига. Появившись на Белый Свет, Маугли-кроманьонец с помощью своего ума или потусторонних сил смог истребить неандертальцев, занимавших с ним общую нишу среды обитания. Но не всех. Немногочисленные особи выжили в «нечеловеческих» условиях. Они развили у себя исключительные способности, которые были в зачаточном состоянии и у наших предков, но которые мы, их потомки, полностью утратили, разорвав связь с Природой, «покорив» её. Современный, «цивилизованный» человек благоденствует. Но что он будет делать, когда кончатся нефть и газ? Когда по тем или иным причинам наступит «ядерная зима», придёт ледниковый период? Когда, кроме СПИДа и птичьего гриппа, появятся десятки и сотни видов других смертоносных вирусов? Он-то, снежный человек, выживет. А мы с вами?

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КРЫШЕ МИРА
Хроника восхождения на безымянный шеститысячник
Северо-Западного Памира

Вступление

В 1987 году произошло одно незаурядное событие: исполнилось 70 лет Советской власти. По этой причине летом в горы потекли орды туристов и альпинистов, неся в рюкзаках памятные таблички, призванные увековечить знаменательную дату на горных склонах и вершинах великой империи. Одно такое путешествие было организовано туристами Сибирской зоны, «гвоздем» которого должно было стать восхождение на безымянный и не пройденный шеститысячник в отрогах Ванчского хребта на Памире. Предполагалось на правах первопроходцев назвать вершину «Пик внуков Революции» в надежде получить за это от комсомола и профсоюзов некоторую сумму для закупки билетов и харчей. Сибиряки пригласили меня разделить с ними «хлеб–соль», чему я был несказанно рад. К лету и началу отпусков договорились о точке встречи в аэропорту города Душанбе.

13 июля 1987
Вот уже трое суток мы стоим табором у забора некой товарной базы в Душанбе, где должны грузиться машины с вожделенными для нас буквами ГБЛ, означающими принадлежность к Горно-Бадахшанской Автономной области. В группе десять человек. Среди нас две женщины: Ирина, мать-командирша, руководитель похода, и Танечка, наше «дитё». В аэропорту масса народа с рюкзаками и палатками. Всем нужен Ванч, Рушан, Хорог. Середина лета, но там, в горах, нелётная погода. По единственной дороге – знаменитому Памирскому тракту – идут только грузовые машины, объект нашей охоты.
– В Ванч?
– Туда.
– Нас возьмёте?
– Как поедем, возьмём.
– А когда поедете?
– Как погрузимся.
– А когда погрузитесь?
– Как груз придёт.
– А когда груз придёт?
Шофёр широко раздвигает руки, пожимает плечами, шепчет не то строку из Корана, не то матерное слово и добавляет по-русски:
– Бывает, и неделю ждём.
Ночуем тут же у забора в пыли, постелив полиэтилен, благо сухо и тепло. Как-то поздно вечером к нам явился товаровед базы и начал толкать стандартную пьяную речь о том, что он человек хороший и уважаемый, может нас устроить на машину (а без него мы никуда не уедем), но надо, чтобы его уважали. Я пытался перевести разговор на деловые рельсы и уяснить, почём нынче «уважение», но товаровед, не слушая меня, продолжал нести ахинею, пока, наконец, не выдержал самый терпеливый и молчаливый из нас, Юра Шипицын. Он кратко, но внятно послал нашего благодетеля в места не столь отдалённые. Всего три слова, но эффект от них был поразительным. Благодетель часа два орал как недорезанный ишак, слал на наши головы все ведомые ему проклятья, клялся бородой Пророка и своим честным именем, что мы никуда не уедем и сгниём здесь под забором.

14 июля 1987.
Несмотря на оптимистический прогноз товароведа – «сгниёте здесь под забором» – мы всё-таки выехали и, кстати, не без его помощи. Он даже пришёл нас провожать, снова пьяный, слегка смущённый и настроенный миролюбиво. Грузились вечером, яко тати во нощи, перебегая по одиночке освещённую улицу, чтобы не привлечь внимание недремлющего ока милиции, призванной бороться с нетрудовыми доходами шофёрской братии. Нас накрыли брезентом, строго наказав не шевелиться и не подавать голос, и повезли по ночному Душанбе. Красноярцы ехали ещё оригинальнее: их набили в кузов, как сельдей, накрыли брезентом и заколотили гвоздями. Словом, нас везли, как невольников во времена запрещённой работорговли. Стоило это удовольствие по десять рэ с носа. Цена божеская, бывает и в два раза больше, хотя самолётом до Ванча тринадцать рублей, да только где тот самолёт?!
После Файзобада, проехав развилку Гарм – Хорог, шофёр объявил о поломке машины. Мы разбились на «двойки» - так легче попасть на гружёные машины – и началась охота за попутками. Я был в связке с Валерой, молодым парнем из Новосибирска. Долго нам не везло. Где-то к вечеру «оттуда» подкатил газик. Из кабины выскочил майор, похожий, как две капли воды, на артиста Ланового, и направился в чайхану перекусить. Скуки ради, я пристал к нему:
– Шеф, поехали назад, подбрось до Ванча!
Майор принял предложение всерьёз, но тут же разъяснил его неуместность. Оказывается, он получил недельный отпуск и едет в Душанбе «оттянуться на полную катушку». От этой мысли он так радостно смеялся, что мне стало неловко за свою неудачную шутку. На прощанье, глядя на наши унылые лица, майор подсластил пилюлю:
– Ребята, через неделю я поеду назад. Если вы ещё будете здесь – заберу и увезу хоть к чёрту!
Наконец показался бензовоз с прицепом, в кабине которого, кроме шофёра, никого не было. Валера кинулся к нему, но вернулся огорчённым:
– Он едет в Хорог, но нас не берёт.
Я спросил:
– Где он сейчас?
– В чайхане чай пьёт.
– Валера, Восток – дело тонкое, пойдём пить чай.
Мы подсели к шофёру, целый час гоняли чаи, говорили за жизнь и ни разу не обмолвились о нашей проблеме. Наконец наш шофёр перевернул пиалушку вверх дном и сказал:
– Хоп! Грузитесь, сейчас поедем.
На радостях нам подбросили ещё один рюкзак: «Вы же всё равно едете!» Мы пристроили рюкзаки на прицепе, а сами сели в кабину.
Дорога втягивается в скальный каньон. Где-то внизу беснуется река, а чтобы увидеть вершины гор, надо пригибаться к ветровому стеклу, заглядывая вверх. Но что это? Впереди сплошная вертикальная стена без начала и без конца. Дальше дороги нет. Сейчас доедем до выступа и упадём вниз. Я испуганно хватаюсь за ручку, как вдруг дорога резко поворачивает влево, потом вправо. Та ниточка, издали похожая на пилу, и есть продолжение дороги. Мы въезжаем в галерею, вырубленную в скале, предупредив возможную встречную машину продолжительным гудком. Савелий, так зовут шофёра, ведёт машину аккуратно, вписывая её и прицеп во все извилины дороги. Собственно говоря, имя Савелий придумал я. Когда мы знакомились, шофёр сказал, что его имя на таджикском языке русским трудно произносить, а в переводе оно означает «Соловей». Я искоса глянул на него. Ничего себе, Соловей! Да с такой бандитской рожей на Мосфильме только басмачей играть! А вслух сказал:
– Ну, какой же ты Соловей?! Разве что Соловей-разбойник. Давай мы тебя будем Савелием звать. Шофёр благодушно согласился.
Перед нами как на цветном широкоформатном экране развёртываются фантастические картины.
– Савелий, – кричу я, – посмотри направо, вершина горы, как агат, вся в цветных кольцах, а налево стоит гора и вершина её тоже в таких кольцах!
Савелий смотрит направо и пропускает момент, когда из-за поворота прямо в лоб вылетает встречный зилок. Визг тормозов, машины останавливаются. Водители радостно орут друг другу:
– Солом алейкум!
– Валейкум ассолом!
Я сижу в кабине с краю и вижу, как переднее колесо нашей машины висит над обрывом, продолжая медленно вращаться. Поговорив о чём-то своём и хрустнув шестерёнками сцеплений, шофёры спокойно разъезжаются, по-видимому, даже не заметив такого пустяка, как колесо, висящее над пропастью.
– Ничего, – успокаивает Савелий, – сзади прицеп, он нас, как якорь, держит.
Оно, конечно, так, но дальше мы сидели смирно и не кричали: «Посмотри направо, посмотри налево». А что касается картины двух вершин, то Савелий поведал нам старинную легенду.
Жили-были парень и девушка, и они любили друг друга. Но приглянулась девушка старому, злому хану. Тогда они решили бежать. Но хан устроил жестокую погоню, которая настигла их в этом ущелье. Девушку схватили, а над головой её жениха засверкали ножи. Кровь ещё стекала из перерезанного горла суженого, когда, вырвавшись из рук своих мучителей, девушка бросила в горный поток паранджу, золотое кольцо, подаренное женихом, и крикнула: «О Небо! О Мать Земля! Сделайте так, чтобы я никогда не разлучалась со своим милым!» Вспыхнули на небе тысяча солнц, грянул гром, дрогнула земля, и влюблённые обратились в две вершины по обе стороны долины с одинаковыми цветными рисунками на их вершинах. А стражники и сам хан превратились в ничтожные обломки у подножья этих вершин.
Перед Калай-Хумбом дорога крутым серпантином полезла вверх, набирая полтора километра по вертикали. Это – проход через Дарвазский хребет, и выглядит он так, что вниз лучше не смотреть. На поворотах серпантина часто попадаются пирамидки с рулевым колесом вместо звезды. На одной из них я прочитал эпитафию: «А Серёжа поехал прямо». «Прямо» - это метров двести по вертикали. С перевала спустились глухой ночью, проехали Калай-Хумбскую заставу. Проверив наши пропуска, погранцы занесли нас в свой гросс-бух. На обратном пути будут из него вычёркивать, и надо, чтобы количество голов, прибывших в погранзону, совпадало с количеством убывших. Ночевали в кишлаке Калай-Хумб в чайхане на столах.

15 июля 1987.
Ранний подъём, и мы снова в пути. Дорога идёт вдоль реки. На другой стороне к скалам лепятся какие-то невзрачные халупы.
– Так это же Афганистан, – отвечает на мой вопрос Савелий, – уже полчаса, как едем вдоль границы.
Вот это да! Граница рядом! Там, где река Пяндж уходит в каньон, до Афганистана можно добросить камень!
– Ой, как близко! Можно и вплавь попасть на ту сторону!
– И думать не моги! – советует Савелий, – с живого шкуру сдерут. Нынче уж очень наших там не любят.
На афганской стороне дорог нет. Вдоль Пянджа идёт старая тропа с ветхими оврингами, взбегая вверх на немыслимую крутизну и снова спускаясь к реке. Глядя на неё, вспоминаешь старинное памирское наставление: «Путник, помни! Ты здесь, как слеза на ресницах»! А овринг – это балкон на скале, сделанный из стволов арчи, чтобы можно было бы пройти отвесный скальный прижим на реке. Овринги из-за войны висят полуразрушенными, с зияющими дырами настилов, которые держатся, кажется, на честном слове. Ходить по таким оврингам страшно, да я и не видел, чтобы по ним ходили. На той стороне идиллическая картина: бегают ребятишки, мирные дехкане косят ячмень.
– Ага, мирные, днём, – уточняет Савелий, – а ночью они стреляют. Потому и не ездим ночью.
Промелькнул пограничный столб. За ним стенка, сложенная из камней, похожая на загон для скота. Только вместо мирной скотины там стоит танк с пушкой, наведённой на афганскую сторону. На камнях у амбразур лежат пограничники в камуфляже с автоматами и пулемётами. Идет война.
Дорога снова упирается в скалы. Особенно неприятны стены, сложенные из глины и песка, в которых, как изюм в булке, торчат камни. Иные бульники, величиной с лошадь, держатся над нами на честном слове, попирая закон всемирного тяготения. До развилки Ванч – Хорог оставалось ещё километров двадцать, когда косяком пошли встречные машины. Шофёры весело скалили зубы и показывали руками крест. Обвал, дорога закрыта. Мы подъехали. Колонна машин. Обвал уже расчищен, но хуже другое: участок дороги метров двести провалился на полтора метра и сполз в Пяндж. Вездесущий инспектор ГАИ уже здесь и уже поставил «кирпич», опасаясь, что под весом машин дорога начнёт и далее сползать в речку. Инспектор советует:
– Возвращайтесь в Душанбе. Не волнуйтесь, я сделаю отметку в документах.
А на кой ляд нам его отметка?! Савелий спокоен и невозмутим:
– Не вечно же он будет стоять. Спать захочет и уйдёт, а я проеду.
Мы прошлись вдоль реки. На той стороне кишлак. И хотя днём «они» вроде не стреляют, стоять открыто было как-то неуютно. Кажется, что тебя уже взяли на мушку. Пограничник-таджик снисходительно подтверждает:
– Они днём не стреляют. Правда, один раз стрельнули.
– Ну и что?
– Да так, ерунда. Попали в женщину.
– Ну, спасибо, утешил!
В колонне нашёлся бывший солдат-афганец. На службе он возил керосин. А надо сказать, что керосин в этом первобытном мире, да к тому ж ещё разрушенном войной, был в большом дефиците. Так вот, наш друг всегда ездил с набором деревянных затычек под калибр автоматных пуль. Когда он нарывался на засаду, «духи» стреляли по цистерне, не задевая кабину с шофёром. Машина уходила за поворот, солдат быстренько выскакивал и затыкал пробоины пробками. Потом заворачивал в ближайший кишлак и продавал керосин по самую нижнюю пробоину. Платили долларами.
– Так ты, наверное, сам подставлялся, да ещё и просил, чтобы пониже стреляли?
Солдат весело смеялся, мотал головой, но от разъяснений отказывался.
Часа через два явилось большое начальство: секретарь райкома и начальник милиции района. После долгих разговоров на таджикском языке и почёсывания по-русски пятернёй в бритых затылках решили машины пропускать, но только не нагруженные. Совсем по-нашему: нельзя, но если очень хочется, то можно. А что делать? Вот и Савелий нам шепчет:
– Не могу я тут торчать. Там ждут бензин. Идите на ту сторону провала. Я всё равно проеду.
Делая вид, что просто гуляем, мы перебрались на ту сторону. Выбрав момент, когда начальство отвлеклось, Савелий сполз на провал. Теперь ему с прицепом ни сдать назад, ни развернуться. Его крепко «обложили» по-нашему и по-ихнему, но пропустили. Радостные мы ввалились в кабину.
– Савелий! Да ты не Соловей! Ты настоящий Орёл!
Вот и развилка. Ему прямо в Хорог, а нам налево в Ванч.
– Спасибо, Савелий! Сколько с нас?
– Ничего не надо. Удачи вам.
– И тебе тоже. Рохи сафэт, Соловушка!
(Рохи сафэт - светлой дороги, счастливого пути). Пока ждем попутку, Валера снимает на кинокамеру горы на той стороне Пянджа, а я спрашиваю солдат в камуфляже:
– Ребята, вас фотографировать можно?
– А кто его знает!
– Ну, раз не знаете, значит можно, - философски замечаю я и снимаю погранцов на фоне реки и тех же гор. Поймав минут через пятнадцать попутку, мы двигаемся дальше вверх по долине Ванча.
Снова погранзастава. Колючая проволока, бетонные стены с амбразурами, во дворе заставы стоит БМП. У пограничников разговор: «Вчера наши вертолётчики в каньоне накрыли дивизию «духов» на марше. Ударили по голове и хвосту колонны, закупорили, а потом пошли чесать. Тысяч пять положили».
Из казармы выскакивает капитан и к нам.
– Кто снимал сопредельную территорию?!
Ну и лопухи же мы! Хоть бы камеры спрятали! Так нет же, болтаются на шеях! Валера горестно сознаётся.
– Засветить пленку! - требует капитан.
– Товарищ капитан! Да знаете, сколько она стоит? – уныло спрашивает Валера. Капитан неумолимо режет:
– Не знаю, и знать не хочу! Засветить плёнку! – и для убедительности добавляет пару непереводимых слов.
– Товарищ капитан! Да знаете, сколько я получаю?!
Минут десять таких переговоров, и, наконец, капитан смягчается:
– Ну, ладно! Но чтоб в последний раз!
Мы радостно орём:
– Есть, товарищ капитан, в последний раз!
Появляется патруль. Я спрашиваю:
– Товарищ капитан, можно сфотографировать?
Товарищ капитан приходит в ужас, как будто ему предложили изменить Родине или жене.
– Ни в коем случае!! Старшина, проследить!
– Что Вы, товарищ капитан, я же понимаю, – смиренно отвечаю я, а сам думаю:
– Да ладно, капитан! Они у меня уже на плёнке!
Оказывается, у реки, наверху, в скалах прятался сторожевой пикет. Вот солдаты и сообщили на заставу о съёмке «сопредельной территории». А о фотографировании патруля на фоне той же территории умолчали. Своих закладывать, вроде бы, не резон! Небольшие, привычные для нас процедуры, и вот мы уже катим в райцентр, кишлак Ванч. Ночевали в садике около аэропорта. Нас предупредили быть поаккуратней с сангигиеной: в кишлаке недавно закончился карантин по малярии. Случается также в этих местах и гепатит.

16 июля 1987.
Наконец-то вся группа в сборе. Живём в кишлаке Сед у молодого парня. Должность у него высокая – заведующий магазином, нечто вроде нашего зам директора, а, может быть, и выше. Восточное гостеприимство. Райская жизнь. Вчера делали заброску – поднялись с частью продуктов и бензина на высоту четыре тысячи метров. Без акклиматизации было тяжело. Некоторых тошнило, не могли есть. Эта горная болезнь, или как её называют альпинисты – горняшка, возникает из-за недостатка кислорода в воздухе, а значит и в крови. Наступает слабость, отдышка, головная боль, рвота, расстройство сознания. Граница проявления горняшки определяется не только высотой, но и другими факторами: широтой местности, состоянием атмосферы. Конечно, многое зависит и от человека, от его предрасположенности к высотам, его тренированности. Мы не можем изменить содержание кислорода в воздухе, но можем увеличить его содержание в организме за счёт повышения гемоглобина в крови. Достигается это специальной тренировкой, называемой «акклиматизацией». Сущность её заключается в периодических нагрузках, в подъёмах на всё возрастающие высоты с последующими спусками. Если в экспедиции есть толковый врач, то дополнительно альпинистов пичкают таблетками, в основном, витаминами. Но это бывает редко. Обычно ограничиваются дедовским способом: «Тяжело в учении – легко в бою». К счастью, эта процедура хорошо согласуется с организацией забросок продуктов и снаряжения на маршрут, с устройством промежуточных штурмовых лагерей, а потому не кажется обременительной и ненужной. Сегодня выход на маршрут.

Перевал Владимира Высоцкого

22 июля 1987.
Пройден первый перевал. Дался он нам нелегко. Шли четыре дня. Попали в мощный ледопад. Одна связка, в которой идёт мой ровесник Герасим со своим сыном Димой,  сильно отстаёт. Вдобавок с ними вечно что-нибудь случается. На заброске Герасим сорвался на крутом льду. Благо была страховка, отделался лёгким испугом и небольшими царапинами. По имени лидера мы называем связку Героической. Остальные, кроме меня и Геры, молодёжь двадцати с лишним лет, идут шустро. На подходе к ледопаду уткнулись в широкую и глубокую трещину. Наладив перила, стали проходить её по тонкому, как нож, ледовому мостику. Героическая связка и здесь отличилась. При переходе, потеряв равновесие, Дима полетел в трещину. Страховочные ледорубы не выдержали рывка и вылетели из снега. Валера в падении поймал их. Я упал на него, кто-то навалился сверху. Нас подтащило к самому краю трещины, и здесь нам удалось зацепиться. Через час вытащили Диму целого и невредимого. Верёвка, на которой он повис, оказалась наполовину перекушенной зубьями жумара – приспособления, облегчающего подъём по верёвке.
Кажется, мы окончательно заблудились в лабиринте ледопада. Над нами нависают голубые ледовые стены, под ногами – тёмные, бездонные трещины, и выхода из этого хаоса нет. А с правой стены, освещённой солнцем, каждые десять минут сходят лавины. Зарождаясь высоко в горах, они падают со стометровой скалы с рёвом реактивной турбины. Рядом рушится ледовая стена, и мимо нас, сметая всё на своём пути, летит невообразимое месиво изо льда и снега. Грохот такой, что от него дрожат стены, под которыми мы стоим. Стучат по каске мелкие куски льда, льётся вода за воротник. Слава Богу, наша сторона ледопада остаётся в тени. На передних зубьях кошек, забивая клювики ледорубов и айсфифи (серпообразные ледовые крюки для рук), завинчивая крючья, мы карабкаемся по ледовым кручам, прыгаем через трещины, и кажется, нет им ни конца, ни края. Только уже в темноте мы вышли из лабиринта и отыскали небольшую площадку с ложбинкой для ночлега. Сил еле хватило на то, чтобы поставить палатку и вскипятить чай.
Ночью проснулись от пушечного грохота.
– Лавина! – заорал Гера, – Идёт на нас, все из палатки!
Мы вскочили, но выбегать не стали. Поздно, да и куда бежать? Иншалла, на всё воля Аллаха! Грохот стих. Всё-таки ложбинка прикрыла нас. Ударившись о её склон, лавина изменила направление, и борт ее прошел метров в двадцати от нашей палатки.
До седловины остаётся сотня метров по вертикали. После трёх дней непогоды появилось солнце. Ноги у нас мокрые до колен от кислого снега, а головы печёт как в духовке. На лицах маски из марли - защита от солнца. Осенними мухами мы ползём по склону, часто падая на ледоруб, а то и просто в снег, чтобы разгрузить плечи и восстановить дыхание. Адская работа, но без неё нет хода на шесть тысяч метров. С перевала открывается вид на окрестные горы.  Я бывал в горах Полярного Урала, Кавказа, Алтая, Саян, в Фанских горах. Но нигде передо мной не открывалась такая грандиозная и безрадостная картина. На сотни километров вокруг  тянутся застывшие волны хребтов с заснеженными остроконечными пиками. Везде преобладает белый цвет: белые облака, белые скалы, «белый как смерть Чалаат» (Н.Тихонов). Нигде нет ни признаков жизни. Только иногда внизу снег от наших ног становится красным, когда мы проходим по колониям снежных бактерий. Мёртвая тишина изредка нарушается порывами ветра, да грохотом лавин и камнепадов. После перевала на спуске снова упёрлись в ледопад. И началось всё сначала: стены, трещины, лавины. И снова нас терзает непогода Часто идет мокрый, липкий снег. Палатка течёт, и под утро мы просыпаемся в мокрых спальниках. Но особенно неприятно ходить с мокрыми ногами. У меня ботинки магнитогорского производства. Подошвы у них сносные, а верх сделан как из бумаги: быстро рвётся и ещё быстрее промокает.
– Как же ты пойдёшь в этих лаптях на шесть тысяч? Неужели твой спортивный клуб так беден, что приличной обуви не имеет? – спрашивают меня сибиряки. Я молчу, мне нечего сказать, и только с завистью посматриваю на их двойной горный «вибрам». И ботинки у них есть, и снаряжение казённое и деньги тоже. Один я иду в «лаптях», с личным снаряжением и за наличные. Как говорил Владимир Высоцкий: «А гадость пьём из экономии, хоть поутру, да на свои».
Потом уже внизу узнали, что мы просто заблудились и вместо своего лёгкого, тренировочного перевала попали на перевал Владимира Высоцкого, который классифицирован как непроходимый. Но мы–то его прошли!

31 июля 1987.
Пройден последний перевал. Две недели мы «жили» на высоте пять тысяч метров. Только два раза спускались до 4000 метров за забросками продуктов. Как мы там радовались редким кустикам зелени! Теперь спускаемся в долину Ванча, чтобы потом подойти к нашему шеститысячнику. Подготовка к восхождению закончена. Гемоглобина в крови пропасть. Теперь для нас высота четыре тысячи метров – как берег Крыма. Внизу просматривается долина Ванча, до неё метров триста по вертикали. Но эти триста метров мы делали шесть часов и лишь в темноте вышли к Ванчу. Переправлялись по тросу, натянутому через реку. Как «рак» по зодиаку, я не боюсь воды. Поэтому прошёл первым. Последним, отправив рюкзаки, переправился Игорь, завхоз. Когда подцепили мой рюкзак и поволокли, он перевернулся. Я обомлел. Только сейчас вспомнил, что в рюкзаке документы, и стал раздеваться.
– Ты куда?
– Если рюкзак упадёт в воду, я прыгну за ним, там документы, жетон.
– С ума сошёл! Посмотри на реку! Какие документы, какой ещё жетон?
Я прикусил язык и промычал что-то нечленораздельное. Живут же люди, не знают, что такое жетон. А я не могу даже объяснить им, что без этой картонки не попаду домой.
После переправы вверх пошли семь человек. Ещё раньше заболел Гера, и мы его спустили вниз, а вот сейчас от нас ушли в посёлок Ванч Юра и Дима. Молчун Юра произнёс речь. Надо сказать, что за весь поход он выступил только дважды, оба раза кратко, но ёмко. Первый раз, когда «послал» товароведа, и вот сейчас:
– Больше в горы я не пойду!
В верховьях Ванча и на его притоке Дустироза расположены участки самого высокогорного рудника Союза. В штольнях, пробитых в граните, добывают самые качественные кристаллы пьезокварца. Говорят, что лучше только бразильский кварц. Здесь, как и за Полярным кругом, самый высокий районный коэффициент к зарплате – две целых и две десятых. Когда мы проходили базу, геологи устроили нам настоящую баню – роскошь, немыслимая в горах.

1 августа 1987.
По пути к вершине мы пересекли ледник Медвежий, ставший знаменитым с 1963 года, когда он вдруг начал двигаться с неслыханной для ледников скоростью – до пятидесяти метров в сутки. Ледник перегородил речку Дустироз и оборвал связь с рудником. Когда вода промыла ледяную запруду, возникший селевой поток снёс все мосты в долине Ванча. Вот почему в верховьях Ванча мы переправлялись по тросу. Сейчас ледник успокоился и медленно отступает назад. Через его язык проложена дорога, по которой может проехать только один шофёр из горняков. Обычно в горах, чем выше, тем больше с тебя берут за проезд. Но этот шофёр так гордился своим искусством, что, при случае, демонстрировал его бесплатно.
После ледника Медвежий встретили группу москвичей, тащивших дощечку с надписью: «Пик Крыленко». Николай Васильевич Крыленко, тот самый, что вначале Октябрьской Революции был Главковерхом, сменив расстрелянного им Духонина, тоже увлекался горами. В его честь, как это было тогда принято, одна из вершин Памира была названа его именем. Кажется, это был пик Гарм. Потом Крыленко стал Генеральным прокурором, требовал смертных приговоров политзаключённым. Когда в тридцатые годы его самого поставили к стенке, на карте Памира исчезло название пика с его именем. И вот теперь идёт группа с задачей «Восстановить прежнее название пика». Кто их финансировал - общество «Память» или родственники Крыленко – я так и не узнал. Вид у этих «первопроходцев» был явно не спортивный. На вопрос Ирины, смогут ли они подняться на вершину, руководитель простодушно ответил:
– Да нет, на вершину мы не пойдём. Прибьём доску где-нибудь на скалах. Да и кто будет проверять, где прибили.
– Устами младенца глаголет истина – ввернул словцо Валера.
На подходе к базовому лагерю тропа идёт по мореной ложбине. Правее от неё трёхсотметровой блестящей горой высится язык ледника Абдукагор. Громадные каменные глыбы, нагревшись на солнце, начинают сползать по языку вниз, вначале медленно, не спеша, потом всё быстрее и быстрее, и, наконец, летят почти в прямом падении. Внизу, ударяясь о борт ложбины, разрываются на тысячи осколков, пролетающих с противным визгом над нашими головами. Мы идём как под артобстрелом, и только глубина ложбины спасает нас от этой каменной шрапнели.
Базовый лагерь сибиряков. Он расположен на высоте четыре тысячи метров на поляне эдельвейсов. Поляна, как проходной двор: верх и вниз снуют толпы туристов и альпинистов. Здесь есть радиосвязь с Большой Землёй. Узнаём: у сибиряков печальные новости, утонула девушка на переправе, в лавине погиб парень и ещё один, врач по профессии, умер на перевале Абдукагор (высота перевала 5400 метров). На перевал идёт хорошая тропа, однако трое суток бушевала пурга, и группа не смогла его спустить вниз. А это – лучшее средство от всех болезней и особенно от «горняшки». Подошедшие альпинисты спасотряда с помощью кислорода привели больного в чувство, начали спускать с перевала, но кончился в баллоне кислород – кончилась и жизнь.
До нас на пик ходили две группы. Первая, не дойдя сто метров до вершины, была остановлена лавиной. Вторая взошла, затащила памятную доску. Где-то в первом штурмовом лагере на высоте пять тысяч метров, готовится к восхождению группа Говора. Завтра наш выход. Задача группы – затащить вымпелы, шлямбуры и прибить доску к скале на вершине.

Первый штурмовой лагерь

2 августа 1987.
Форсированный подъём в первый штурмовой лагерь. Вес рюкзаков приличный – кроме своего груза мы несём продукты для тех, кто наверху. К вечеру поднялись, измотанные до предела. Отдыхать некогда, надо рыть в снегу площадку для палатки. Непогода, идёт снег. Апатия, болит затылок, звук собственного голоса кажется странным, как будто говорит кто-то другой, или как будто говоришь через шарик с гелием. Плохая координация движений, путаются мысли. И слабость, страшная слабость, хочется лечь в снег, не шевелиться и ни о чём не думать. Это – «горняшка». Она возникла из-за непогоды за счёт снижения содержания кислорода в воздухе. Мы внезапно оказались на эффективной высоте, существенно выше физической. Из-за непогоды уже на спуске с пика Ленина погибла «Метелица», блестящая женская сборная Союза. Три группы мужчин, одна японская и две другие русские, пытались пробиться к ним, но не смогли. Женщины умирали одна за другой. Руководитель «Метелицы» Эльвира Шатаева всё время была на радиосвязи с «Землёй» и умерла после всех. Её последние слова были: «Все девочки умерли… Я тоже умираю... Прощайте… Прощайте». Среди них была и наша уральская альпинистка из Миасса Галина Переходюк. Бывалые мужики, радисты контрольно–спасательной службы, плакали, принимая её «репортаж».
Сверху спустилась группа. На вершину смог подняться только один человек – Валерий Говор. Не было смысла спрашивать их – как дела. Всё и так ясно. Измождённые, серые лица, прерывистое хриплое дыхание – явные признаки гипоксии (кислородного голодания) и сердечной недостаточности. А ведь в группе - одни мастера и кандидаты в мастера спорта, да и возраст их самый боевой: тридцать – тридцать пять лет. А что с нами будет, а тем более со мной? Сомнение и тревога мучают меня.
– Ништяк, - крякает Игорь (завхоз), – главное – поесть.

Восхождение

3 августа 1987.
Подъём в два часа ночи. Холодно, не хочется вылезать из тёплого спальника. Горячее какао взбадривает и поднимает настроение. От «горняшки» нет и следа. Видимо, организм «прокашлялся». Это хорошо. Ключевой участок подъёма – двести метров крутого, до семидесяти градусов, ледового взлёта, прикрытого тонким слоем снега. Ледовый взлёт лежит на высоте пять тысяч двести - пять тысяч пятьсот метров. Идём в кошках, в связках, но без попеременной страховки. Отдельные участки чистого льда проходим на передних зубьях кошек. Днём этот взлёт станет сложнее: снег раскиснет и будет забивать кошки.
Наверху мелькают фонарики. Это спускается вышедшая раньше тройка. На седле стал задыхаться один из участников, и его срочно спускают вниз. От нашей помощи отказались:
– Сами дотараканим, потом выйдем снова, ждите нас наверху.
К рассвету поднялись на седло. Здесь устроили отдых и завтрак. На высоте седла (пять тысяч пятьсот метров) наши примуса отказались работать. Из консервной банки и тряпок, смоченных бензином, соорудили некий очаг. Растопили снег и в тёплой водице разболтали пеммикан (обжаренная смесь говяжьего и свиного фарша). Варево получилось тошнотворным, но мы его съели. Как сказал завхоз, главное – поесть.
Подъём с седла до вершины несложный, но крутой и тяжёлый. Сказывается высота. Высотный снег сыпуч, как песок, местами в него проваливаемся по пояс, а главное – высота. Идём без связок, каждый сам по себе, и сам по себе выбирает темп движения. Я стараюсь идти в размеренном ритме: втыкаю в снег ледоруб, делаю шаг, топчу ступеньку, два глубоких вдоха – два выдоха, перебрасываю ледоруб, снова шаг и так далее. Когда обламывается ступенька, и, зарубаясь ледорубом, делаю резкое движение, приходится делать больше вдохов и выдохов, чтобы восстановить дыхание. Медленно, ох, как медленно приближается вершина!
Последний предвершинный взлёт. Обхожу упавших в снег ребят, они хохочут. Это – высотная эйфория, «завихрение» в мозгах от кислородного голодания. А вершина почти рядом, скрывается в тумане. Снег плохо держит, и от наших ног вниз с шипением уходят снежные доски. Где-то внизу они превратятся в лавины. Только бы не пошла такая лавина сверху, иначе она сбросит нас с узкого снежного гребня. Незаметно я выбился в лидирующую группу. Впереди маячат только три фигуры. Можно догнать и их, но я не спешу, и даже нет желания спешить. Но вот и вершина! Неизъяснимое облегчение и радость охватывает меня. Не надо больше топтать снег, экономя каждый вдох, не надо лезть вверх. Цель достигнута, и хотя она более чем скромна – не Эверест и даже не пик Коммунизма - но для моих пятидесяти лет и шеститысячник подарок. И даже дело не в высоте. Просто, цель была поставлена и она достигнута. Это главное. Подошли остальные. Я оглядываюсь. Даже через слой защитной штукатурки видны весёлые красные рожи. Достали сигареты. Когда кто–то задыхается на седловине, мы на высоте шесть тысяч метров можем даже курить! Значить, недаром мы две недели месили снег и били крючья на высоте пять тысяч метров! Фотографируемся, устанавливаем доску, и – вниз. Вниз не вверх, мы идём, бежим, иногда едем на "пятой точке". Начинается состязание с солнцем, кто быстрее: либо мы по холодку пройдём ключевой участок, либо солнце успеет на нём расквасить снег.
Прошли ледовый склон. Снег успел раскиснуть, были срывы, но шли со страховкой, и всё обошлось. Снимаем штурмовой лагерь, навьючиваем рюкзаки и снова вниз, в базовый лагерь. На морене ледника прошли место, сплошь усеянное кристаллами кварца. Жаль, что все они разбиты, целые где-то наверху, но лезть туда уже нет времени, да, честно говоря, и сил. Набив рюкзаки наиболее товарными образцами, «полетели» вниз. К вечеру спустились в базовый лагерь. Из ста участников на вершину поднялось только двадцать пять человек, семь из них – наша группа.
На следующий день – построение. Руководители восхождения поздравляют нас. Под звуки Государственного Гимна (для этого не поленились затащить магнитофон) спустили флаг восхождения. Всё! Прощайте горы! До следующего сезона!
В Душанбе возвращались машиной. Дорога была та же, но крутизна уже не пугала и не волновала. Всё стало привычным и обыденным. Вернувшись домой, я узнал, что Валера заболел гепатитом и месяц провалялся в больнице. Остальные живы и здоровы.

Заключение

Прочтя эти строки, могут спросить: «Боже, зачем всё это?! Какой смысл тратить летние отпуска среди ледников и скал, лезть, карабкаться вверх, выбирать «трудный путь, опасный как военная тропа» (Владимир Высоцкий)? Боюсь, я не смогу дать вразумительный ответ на эти вопросы, ибо, с точки зрения здравого прагматика, все эти бдения лишены смысла. Но вот что писал безвестный летописец в «Королевском зерцале», норвежском литературном памятнике первой половины тринадцатого столетия, о стремлении людей на самый крайний Север, где также одни голые скалы, снега и вечные льды: «Хочешь ты знать, что ищут люди в той стране и почему они туда отправляются, несмотря на большую опасность для жизни? Знай же, что три свойства человеческой натуры побуждают их к тому: во-первых, соревнование и склонность к известности, ибо человеку свойственно устремляться туда, где грозит большая опасность, благодаря чему можно приобрести известность; во-вторых, любознательность, ибо также свойством человеческой натуры является стремление видеть и знать те местности, о которых ему рассказывали; в-третьих, человеку свойственно любостяжание, ибо люди постоянно жаждут денег и добра и идут туда, где, по слухам, можно иметь прибыли, несмотря на грозящую большую опасность».
Только всё ли меряется этими тремя свойствами человеческой натуры, особенно третьей – «любостяжанием»? И почему тогда эвен Джергели, верный спутник арктического геолога Эдуарда Васильевича Толля, на его вопрос, хотел бы тот побывать на Земле Санникова, не раздумывая, кратко ответил: «Раз наступить ногой – и умереть». Они ушли и исчезли в бесконечном белом безмолвии.
Древние инки обожествляли горы. Они совершали восхождения на высочайшие вершины Анд (с высотами свыше 6500 метров) в ритуальных целях для приношения жертв богам. Судя по находкам мумий на вершинах аргентинских Анд, эти жертвоприношения могли быть и человеческими. Юноши поднимались на вершины, сдавая трудный экзамен на мужскую зрелость. Сохранились легенды, одну из которых записал писатель и натуралист Сеттон Томсон.
“Вождь племени послал юношей на вершину. «Идите, пока хватит сил. Кто устанет, может вернуться домой, но пусть каждый принесёт ветку с того места, где он свернул с дороги». Вскоре первый вернулся и протянул лист кактуса. Вождь усмехнулся: «Ты не пересёк пустыню. Ты не был у подножья горы». Второго, принёсшего серебристую ветку полыни, ожидал такой комментарий: «Ты был у подножья, но даже не попытался начать восхождение».
Третий с веткой тополя заслужил даже похвалу: «Неплохо. Ты добрался до родника». Подобное же поощрение последовало и четвёртому, с веткой крушины, и определение, что он поднялся в гору до первой осыпи. Пятому, с веткой кедра, старик одобрительно кивнул: «Ты был на полпути к вершине». Шестой, с веткой сосны, тоже услышал похвалу: «Ты прошёл три четверти пути, молодец!»
А последний пришёл с пустыми руками, но лицо его светилось от радости. Он объяснил, что был там, где не растут деревья, но зато он видел сверкающее море. И вождь не только поверил ему, но и отдал самую большую дань признания: «Тебе не нужна ветка-символ. Победа сияет в твоих глазах, звучит в твоём голосе. Эта одна из вершин твоей жизни. Ты видел гору во всём её величии”.
Так что же сказать читателю? А, ничего! Пусть читатель решает сам. Ибо –

Каждый выбирает для себя:
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить ему, иль Богу –
Каждый выбирает для себя
Расул Гамзатов


БАЙКАЛЬСКИЙ ФЕНИКС

«Феникс, в древнеегипетской мифологии птица, сжигающая себя в старости и снова возрождающаяся из пепла молодой и обновлённой». Бол.иллюстр. энциклопедия, т.28.

Предисловие

Летом 2009 года в РФЯЦ-ВНИИТФ прошли бурные события, связанные с массовым увольнением и выходом на пенсию работников, заложивших основу города Снежинска и института. Эту процедуру в СМИ называют «выходом на заслуженный отдых». Сами «заслуженные» дают другое определение: «На свободу с чистой совестью». Мой покойный друг, поэт, Лев Лелеко, так писал:

Пенсионер я, не тамбовский вор,
Но так сейчас поведаю народу,
Что я рвану в июньский коридор,
Как только урки рвутся на свободу.

Я с честной совестью оставлю этот храм,
Где лучшие мои промчались годы,
Я сдал все книги и какой-то хлам,
И вот теперь отпущен на свободу.

Хоть к НИО-5 я сердцем всем прирос,
Но плохо умещается в рассудке,
Что я, как будто старый дряхлый пёс,
А молодой - в моей уселся будке.

Но как у нас ведётся на Руси:
И если стар и просто неугоден,
Не рви рубаху и не голоси,
А радуйся, ведь ты теперь свободен!

А пуповина, та, что я прирос,
Усохнет, зарастёт и оборвётся,
Лишь только будет жалко мне до слёз
Всех, кто здесь без надежды остаётся.

Помня о том, что гражданин России живёт для себя только 10 лет – 7 лет до школы и три года на пенсии – я решил не терять драгоценного времени, взял велосипед и сел в поезд «Челябинск – Чита». Не прошло и трое суток, как я оказался в точке назначения: станция Татаурово, что расположена на берегу Селенги. Мой путь лежал на север, вдоль реки Итанца, притока Селенги. Далее через перевал дорога выходит в бассейн реки Кики, впадающей непосредственно в Байкал. Все селения от Селенгинска и до Курумкана, кроме Усть-Баргузина и Баргузина, на моей карте обозначены как поселки сельского типа, попросту говоря, деревни. Некоторые из них влачат жалкое существование. Около отдельных поселений на карте напечатаны пять букв: «нежил».
После паромной переправы через Селенгу пошла вполне сносная грунтовая дорога. Через 20 километров появился плохонький асфальт, а возле посёлка Турунтаево показались заграничные машины для укладки асфальта. Приезд Путина, а затем Кудрина вызвал ускоренную реконструкцию дороги Улан-Удэ – Курумкан. Работают одновременно несколько бригад. На некоторых участках полотно блестит разметками, на других ещё дымится асфальт, а кое-где только-только ведётся отсыпка трассы. В народе бытует мнение, что эту дорогу строят на китайские деньги для окончательного разграбления Сибири. Посёлки расположены на тракте, либо вблизи от него. Справа и слева от тракта - горы, и жизнь там теплится только в зимовьях и леспромхозовских строениях. В деревнях немало праздного народа. Мужчины вздыхают: «Нет работы. Вот только дорога и лес выручают». Около селений на магистрали стоят женщины с вёдрами ягод и грибов. На мои расспросы, не сговариваясь, отвечали: «Да если бы у меня была работа, я бы здесь не стояла». А по трассе непрерывным потоком идут КАМАЗы, гружённые брёвнами из сосны и кедра, срубленными, если не в государственном природном заказнике, то уж точно в береговой полосе Байкала. На мой вопрос: «Мужики, - откуда дровишки, из леса вестимо - это я ещё со школы знаю. А вот куда лес гоните, мне неведомо». Потупив глаза, шофёры отвечали: «Вестимо куда, в Китай». Вот так. Извечные русские вопросы: «Что делать», «Кто виноват».
Путешествие на велосипеде по долинам рек не представляет особого интереса. Вы едете по хорошему асфальту (до поры, до времени!) и видите знакомый пейзаж, очень похожий на наш, уральский. Те же сопки, покрытые лесом. Отличие заключается в том, что передвигаться по этому лесу без тропы невозможно не только с велосипедом, но и просто пешком. Лес зарос высоким подлеском, ветки и корни которого образуют настоящую полосу препятствий. Для полного совпадения только колючей проволоки не хватает. Так называемые тропы и лесовозные дороги, предательски заманивающие вас в начале пути, в конце концов, упираются в скалы, гигантские лужи и грязевые болота. Проехать по такой дороге можно только верхом на лошади или на танке.
После посёлка Гурулёво дорога идёт вдоль реки Кика и, пройдя посёлок Гремячинский, наконец-то выходит на берег Байкала. Вблизи Гремячинского находится озеро Котокельское. На южном берегу озера в 2 километрах от тракта стоит село Котокель. На въезде в село я увидел щит. На нём большими красными буквами написано: «Ввиду массового замора рыбы, заболевания людей и скота запрещается купание в озере, использование воды для хозяйственных нужд, ловля рыбы и употребление её в пищу людям и скоту». Жители говорили, что озеро отравили. Кто? Зачем? А Байкал рядом. «Озеро, как бывший залив Байкала, отгорожено от него намытой песчаной грядой, заросшей сосновым лесом. Необычайную красоту придаёт ему окружающая растительность, отражающаяся в его прозрачных водах…. Осенью через систему речек рыба из Котокеля мигрирует в Байкал, а весной возвращается обратно на нерест и нагул». (А. Б. Иметхенов «Памятники природы Байкала»). И вот – озеро отравлено! А Байкал? На мои расспросы жители отвечали, что чистую воду они берут из своих колодцев, а мне советовали брать воду из артезианской скважины на окраине села.
На Байкале много песка. После Горячинска в бухте Безымянной песчаные дюны, поросшие кедром и лиственницей, тянутся несколько километров. Но на берегу даже летом очень холодно, особенно после захода солнца. С озера дует ветер как из холодильника. Вдобавок частые дожди. Никакого сравнения с западным берегом, особенно с островом Ольхон. Там песчаные дюны, чистый кварцевый песок, 30 градусов в середине августа и, кроме утренних туманов с Малого моря, никаких дождей. И никаких комаров и мошек. На восточном берегу тоже нет этой нечисти, но в глубинке, в приболоченных местах приходилось надевать накомарник.
Берег Байкала необычайно красив. Но там, где к нему подходит дорога, повсеместно видны следы пребывания моторизованных орд отдыхающих. Кто не знает, что это такое, пусть выйдет на берег любого красивого уральского озера. Ну, а как насчёт омуля и хариуса? Моя рыбалка заключалась в том, что я помогал вытаскивать лодки на берег, а рыбаки делились со мной уловом. Зато грибов в горах пропасть. Пятнадцать минут сбора и полный пакет на выбор: белые, подосиновики, подберёзовики и прочие.

Сретенский женский монастырь

Вскоре после Горячинска асфальт кончился, и начался путь, про который водители говорили: «Это не дорога, это указатель направления движения». Помучившись пару дней и поняв, что по срокам проваливаюсь, я выбросил белый флаг и повернул назад, в Улан-Удэ, не доехав до Усть-Баргузина 70 километров. На въезде в село Батурино показалась величественная картина: на вершине сопки «Крестовье» сиял большой крест. Впереди по курсу белели высокие стены с зелёными куполами и шпилями, увенчанными православными крестами. Это Сретенский женский монастырь. На фоне умирающих старинных казачьих поселений монастырь казался чудным приютом. Мне захотелось узнать историю его возрождения. Однако меня одолевали сомнения. Уместно ли появление в женском монастыре мужчины-мирянина, к тому же мокрого и заляпанного дорожной грязью? Как отнесётся настоятельница обители к моему праздному любопытству? Но нет, страхи мои оказались напрасными. Матушка Арсения встретила меня ласково и перво-наперво предложила переодеться в сухую одежду, а если у меня её нет, то в монастырскую. Потом пригласила в трапезную, испросив предварительно, пощусь ли я.
– Матушка Арсения,– смутился я – мне ведь надо крутить педали.
– Хорошо, Вам подадут яичницу с гречневой кашей и горячий чай. Вот инокиня Ольга, она Вам всё доставит, а после трапезы расскажет об истории монастыря.
– Можно ли мне фотографировать в храме и записывать на диктофон рассказ Ольги?
– Фотографируйте всё, что хотите. А насчёт записи – пусть решает инокиня Ольга. Это ведь её рассказ.
– Матушка Арсения, если наш гость хочет записать мой рассказ, я не возражаю.
И вот что рассказала инокиня Ольга, молодая, миловидная женщина.
Батурино – старинное село забайкальских казаков. История его появления затерялась во времени. Однако известно, что деревянная церковь в ней по просьбе и на пожертвования прихожан была построена в 1777 году. Впоследствии, в 1836 году на её месте появилась каменная церковь. Она также строилась на пожертвованиях окрестных верующих, которые не отличались большим достатком. Поэтому возведение её растянулось на долгие двадцать лет. Благодаря церкви село Батурино стало расти, и превратилось в административный центр – Батуринскую слободу. Здесь появились школа, пожарное депо. Количество прихожан из окрестных мест превышало полуторатысяч человек. Бывало, по праздникам около церковной ограды негде было поставить лошадей.
После революции Батуринская церковь разделила судьбу многих церквей России. Где-то после 30 года исполнение служб было запрещено, церковное имущество потеряно, проще сказать, разграблено, иконы пропали. Само помещение использовали под хозяйственные нужды. Какое-то время здесь была школа, потом зерновой склад, потом… потом Бог знает что, так как документов об этом периоде осталось мало. Здание церкви пришло в совершенное запустение: пола и притвора не было, в стенах во многих местах зияли дыры. На церковной территории появились дома, коровники, хозяйственные постройки жителей села.
Надо сказать, что, несмотря на плачевное состояние, издали церковь выглядела очень красивой. И вот в конце девяностых годов она приглянулась жителю Улан-Удэ. Пруидзе Георгию Варламовичу и его жене Дамире. Они решили восстановить церковь. Георгий Варламович вместе со своими двумя младшими братьями владел строительным предприятием. Старший уговорил братьев вложить средства в возрождение обители. По этому поводу Георгий Варламович шутил: «Жили-были дед да баба. И было у них три сына, два умных, а один добрый». Припоминая двадцатилетнюю историю строительства церкви, полагали, что срок её возрождения также затянется на долгие годы. Но нет! Буквально за семь месяцев удалось переселить жителей с территории церкви, кому-то построили новые дома, кому-то купили. Прошли археологическую экспертизу, расчистили территорию, реставрировали здание. Георгий Варламович поразился таким срокам: «Обычно типовой двухэтажный дом мы строим два года, а тут семь месяцев»!
Вскоре Епископ Читинский и Забайкальский Евстафий, объезжая епархию и увидев красоту местности и церкви, решил основать в Батурино женский монастырь. В нижнем приделе почти сразу после его воссоздания начались богослужения. Реставрация верхнего придела, посвящённого воинскому хранителю России Георгию Победоносцу, затянулась из-за нехватки средств. И только 6 мая 2006 года Епископ Евстафий освятил Георгиевский придел. Батуринская церковь возродилась как Феникс из пепла.
После рассказа Ольги мы поднялись на колокольню, откуда открывалась панорама долины Итанцы, жилых и хозяйственных построек монастыря. На вершине ближайшей сопки «Крестовье» виднелся крест. Я пытался сфотографировать его с помощью телеобъектива, но Ольга посоветовала:
– Да не мучайтесь. Мы дадим Вам диск с краткой историей и видами монастыря, в том числе и с фотографией креста. Крест был поставлен нами, послушницами монастыря. Но сама вершина издавна была молитвенным местом наших предков.
Потом Ольга предложила позвонить в колокола. Она будет отбивать темп в большой колокол, а я звонить в три малых. Над долиной поплыла мелодия, радостная и торжественная. Звуки колоколов вызвали в моей душе, странные смутные ощущения, как будто я их когда-то слышал. Что это было? Воспоминание о времени, в котором я не жил? Пробуждение генетической памяти, памяти дедов и прадедов? Уже дома, просмотрев диск и впав в лёгкую меланхолию, раскрыл наугад томик Есенина и был поражён. Случайно или нет, но он открылся вот этими строчками.

За горами, за жёлтыми д;лами
Протянулась тропа деревень.
Вижу лес и вечернее полымя,
И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами
Голубеет небесный песок,
И звенит придорожными травами
От озёр водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною
Дорога мне зелёная ширь –
Полюбил я тоской журавлиною
На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,
Как повиснет заря на мосту,
Ты идёшь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,
Жадно слушаешь ты ектенью,
Помолись перед ликом Спасителя
За погибшую душу мою.
С. Есенин