Последняя Глава

.. торжествуй, дочь Ерушалаима, Царь твой грядет к тебе
праведный и спасающий, нищий и сидящий на ослице
и на молодом осле, сыне подъяремной.

Захария 9:9


   
   Дом Иакова, вышедший из Ханаана и пришедший в Египет в количестве семидесяти душ, через семь поколений вернулся оттуда пяти-миллионным народом; ибо на каждого, из шестисот двадцати одной тысячи "мочившихся на стену" (не выпуская при этом копья из другой руки) приходились еще в виде приложения женщины, старики и дети. А еще юродивые, расслабленные, которые хоть в счёт и не шли, но тем не менее требовали свое.

   Весьма укрепившись телом, и при этом избегнув полного разложения духа, на жирных черноземах Великой Реки Пишон, называемой также Нилом, омывающей земли Верхнего и Нижнего Египта, несущей сладкие воды священного озера Чад и чистейших снегов святой горы Килиманжаро, они вернулись на сухую красную глину 3емли Обетования и согласно 1 заповеди Творца расселились по ней и наполнили ее собою.

   Еще через семь поколений в священном городе Шаломе, в великолепном царском дворце, развернутом лицом к недавно построенному Храму Единого Бога, завершал свое царство великий Царь Шломияу, по прозвищу "Лев Иудейский", полученному им за кудлатую гриву цвета спаленной солнцем травы и за то, что на шестиконечном бронзовом щите своего отца, прибитого к городским воротам вычеканена родовым гербом ревущая львиная морда.

    Другое прозвище, "Экклезиаст" (проповедник), пристало к нему благодаря его стилю управления - одною лишь проповедью и словесным внушением, без раскаленных железных прутьев и вымоченных пальмовых розог.

    Давид, его отец, обрёл этот город и этот щит только в старости, тогда как в сильные свои годы больше славен был мечом, которым так расширил границы Государства, что  немногочисленному войску стало невмоготу сдерживать покоренные народы по перифериям. Говорили, что ратными удачами своими не менее, чем мечу, обязан он сладкозвучной арфе, купившей своими песнями ухо Всевышнего, обеспечив певцу поддержку небес во всех его предприятиях.

    Во всех, кроме одного: пролитая им в боях кровь не позволяла ему построить Дом Божий. Ибо примесь крови всё делает некошерным, и руки, которые ею запятнаны, если и пригодны к какому строительству, так это только свинарников. К возведению храма такие руки не допускались, римляне называли это положение люстрацией. На его мирного, незапятнанного по малолетству сына Шломи закон тот не переходил.

    Шломияу хотел было, не марая руки неизбежной кровью усмирения, дать покоренным племенам, свободу, и освободить голову для управления собственным, очень непростым, беспокойном и упрямым народом. Но, по здравом рассуждении и посоветовавшись с мудрецами, он понял, что тут, на востоке такое не прокатит, ибо как только эти рабы выпрямят спину, они как крысы, набросятся на Метрополию и будут ее терзать и грызть со всех сторон.

       Однако не был бы он мудрецом на все времена, кабы не нашел от этого щит понадежнее железного: вместо того, чтобы рискованно отпускать врагов на свободу, он стал вполне безопасно с ними родниться. Изо всех двенадцати принцесс подвластных княжеств и царств, он составил центральную клумбу своего знаменитого гарема о семидесяти женах, и предавался теперь наслаждениям женской ласки в полной государственной безопасности. Ибо нет на востоке ничего святее и крепче родственных уз, и ничто так не уважаемо в человеке, как хитрость.

   Пятнадцатилетним взошел царь Шломияу на престол и сорок лет процарствовал со славой, но эти сорок лет благополучия смертельно износили его и страну. За этот срок он довел жизнь подведомственного ему народа до такой гармонии разума и богатства, что жить им стало просто некуда: спокойные границы, изобильный водопровод, справедливый суд, сытая беднота и задавленные налогами богачи - всё это вместе, не есть ли признак прихода последних времен и предвестие сползания в пропасть? Дурные предчувствия погрузили правителя в глубокую меланхолию.

    Двадцать тысяч коней, верховых и колесничих, египетских и хеттских, и из Ковы, томились в его конюшнях готовые к любой царской забаве. Полторы тысячи египетских железных колесниц весом по шести тысяч шекелей каждая, закаленные левантинским солнцем и ливнями со Средиземного Моря, мирно грозно заполняли двор.

    Пятьдесят лет назад его прославленный отец, воитель и пророк, сорвав с себя в рубашку, гарцевал голый в экстазе наготы на борзом своем лошаке перед своей доблестной пехотой, а теперь вот – он, сын и единственный наследник, певец Упадка и мудрец закатных дней, стоит одиноко у окна, вглядываясь в туман над горизонтом, куда уходит солнце.

   Храм Всевышнему Богу, только что построенный и освященный, непосильным бременем лег на народ, и царь понимал, что после него всё это великолепие лопнет и посыпется. И придут к его сыну Еровааму и потребуют опустить налоги, и тот, не обладая отцовской хитростью, но только крутым своего нравом деда, не найдет ничего лучше, чем еще крепче закрутить гайки.

 И тогда они вообще перестанут давать всякую дань, и  восстанут и выйдут, и устроят свое, отдельное Царство на севере. И поставят на границе бого-мерзкого золотого Тельца. И тогда - конец его государству, и оно станет легкой добычей для варваров. Ибо царство, разделенное внутри себя не устоит, и Храм его рухнет, как проповедает новый, модный теперь, бродячий проповедник, пришедший позавчера из Галилеи.

   По шести малахитовым ступеням царь взошел к своему высокому седалищу в золотой окантовке, и больше не хотел спускаться, так как догадывался, что за посетитель дожидался его там, внизу всю эту неделю. То была смерть, последний, еще не пройденный им, горизонт познания. До этого она выстудила своим холодным дыханием всех других его собеседников и в терпеливом, тяжелом ожидании возлегла у него в опочивальне, сохраняющей еще тепло и тонкий, но сильный при этом, аромат предыдущей гостьи - великой царицы Шевы, с её царскими дарами и мудрёными загадками.

   Царица приезжала в прошлом году из своей далекой восточной страны специально, для того чтобы провести с ним ряд дискуссий о Царствах неба и земли, в результате чего она увезет в свою землю семя его мудрости, необходимое, как сказали ей её волхвы, для освежения их древней Династии.

   Та же задача, но уже в масштабе общенародном, была возложена и на тысячу фрейлин сопровождения; в обычных случаях свита бывала впятеро меньше. И дворцовые гвардейцы не посрамились, успешно прошли тогда это боевое крещение - хоть и не совсем ратное, всё же "государственное" дело.
 
   Вот и нынешняя гостья, как и предшественница, тоже претендовала на внимание царя, и у нее тоже припасена была для царя своя, последняя загадка, и никакая мудрость не могла объяснить ему, почему он так не торопится узнать её содержание и попытаться отгадать разгадку. Пошлость в роде того, что жизнь была в его положении не таким уж дурным занятием, чтобы торопиться с ней расстаться, в его львино-гривую голову не заходила, и пока что он искал себе приличного повода, как, не обижая почтенную гостью затянувшимся ожиданием, ещё потянуть время.

   Для какого-то хоть отвлечения он, проводя погожие дни по-прежнему в саду, наблюдая жизнь стрекоз, в ненастную погоду, в дальней комнате дворца, диктовал писцам книгу об истории его славного царства, которую вел ото дня, когда этот, уставший от самого себя и собственной святости, народ наказал своему пророку поставить над ними царя. Чтобы было "как у других народов".

   "Но какой может быть царь над народом, с которым сам Бог говорит напрямую и даёт прямые указания", возразил им тогда пророк.

   "Такой, которому бы мы поклонились земным поклоном, и он бы правил нами железною рукой", ответил народ.

   "Но такое уже было однажды - большою тогда кровью отлилось!", и пророк напомнил народу дысячелетней давности эпизод с золотым тельцом в пустыне Паран. Тогда вы требовали себе бога, и тоже, чтобы не хуже чем у других народов. И чтобы из золота, и чтобы был всегда перед вами и никуда не пропадал.

   Но перед вами стоял тогда Всевышний, невидимый Бог, а имея дворец, шалаш не строят и, имея золотой венец, рожна себе не ищут. Вот и вышел тогда конфуз и теперь выйдет! Бог наш, Ревнитель, никаких царей не потерпит, ибо Сам Царь, и Сам - живьем со Своим народом".

     При воспоминании о пустыне кривая улыбка полоснула по бритому лицу старого льва: "Как нежна и капризна богиня Свобода, и как тонко её фрейлина, игривая фея Ирония ограждает ее от жадных, торопливых поклонников! Уйти от египетского тирана, сорок лет скитаться в пустыне, положить там целое поколение - и все того только ради, чтобы придя в землю обетования и с такими жертвами ее отвоевав, снова посадить над собою тирана! Своего, правда, но что это меняет по существу? И разве бывают тираны "своими"?!".

   Самому-то ему быть тираном совсем не хотелось, и он всячески старался от этого уклониться, но такова ивилистая логика царской власти. А чем больше мудрости у царя, тем меньше у него защиты от логики. Блаженны тираны, не ведающие, о своей тирании, их любят их народы!

   Этот был тираном просвещенным, и народ его не любил: народ, он как баба - любит, кто повонючее и у кого рука потяжеле. А нелюбовь этого, отдельно взятого, прегретого в пустыне народа, как, впрочем и либовь, в которую она естественным образом обращается, опасна для жизни царя.

   Цари вообще редко умирают своею собственной смертью, но если в нормальных царствах к этому приводит изящно сплетенная дворцовая интрига, то в этом прожареном, искусанном скорпионами местечке смерть приходит к ним исключительно от руки праведного убийцы на площади и кипения возмущенного разума народа.

   Когда, после этого медитативного лирического отступления о жизни, власти и судьбе, царь вернулся мыслию к прерванному диктованию, он обнаружил, что оно вопреки воле "диктатора" идет не справа налево, по ходу солнца и разворачивания свитка, но наоборот, как входят в Храм, лицом к востоку.

   "Повесть временных лет" опрокинулась и пошла вспять, обратно ходу времени. Коронование царя, с которого логически начинается всякое царство, тут оказалось вовсе не началом истории, но её концом. Потом - лишь дурная череда наследников, однообразная, как верблюжий караван. Даже его шедавний славный юбилей ничего тут не опровергал, но только подтверждал - это было не более, чем лебединая песня затянувшегося царства, которую пропев, оно сольет кровь и рухнет бездыханно.

    Историческое время скукоживалось, и, как человек, который перед тем как уйти в землю впадает в детство, так и оно, Царство - перед концом возвращается к началу. Незваная гостья, разместившаяся сейчас в царских апартаментах, была тому "живым" свидетелем.

   Итак, Книга Царств, которую он собирался довести до описания своей конюшни и дворцовой библиотеки, по содержанию свитков столь же обширной, как конюшня - лошадями, книга та дальше не шла, но обрывалась на помазании первого царя в Ерусалиме. Дальше диктант отделялся от истории, которая вся оставалась в пустынях и шатрах, когда народ был свободен под небесами, и сам Бог вдыхал в его ноздри дыхание жизни.

   История возвращала к отцам - к их пастушьему быту и орлиному зрению, к утерянной ныне пропорции между землей и небесами, к их детскому знанию добра и блаженному незнанию зла. И дальше, к тем давним временам, когда божьи ангелы, заблудившись в небе, теряли подъемную силу и падали на землю, подчиняясь закону Всемирного Тяготения Красоты, рожденных ею дочерей.

   От остатков их утраченной энергии полета те дочери земли рождали великанов, в которых исказилась заданная Богом пропорция между телом и духом; и звери тоже не избежали этого девиации развития.

   И наполнилась тогда земля мерзкими динозаврами, и птеродактили распростерли над нею крыла, и отвратительные циклопы допол-дюжины и более локтей в высоту, прозываемые племенем Рефаим, опорочили собою весь Божий замысел о человеке. И властителями были на земле драконы. И тогда, чтобы покончить со всем этим дурным баскетболом, было решено: "Всех утопить!".

    Но не зря были шестипалые те мутанты высоки ростом и когда встал вопрос об их выживаемости, то эти каиновыа дети, взойдя на возвышенные места, переждали потоп и стали поганить обновленный мир после того, как сошла вода.

    Они соединились с младшими из детей Хама, и от этого соединения вышли семь не угодных Всевышнему народов Ханаана. Его народ был призван на эту землю для истребления тех народов, но не смогли одолеть их рутины и сами с ними перемешались. А прекрасная, но дикая нимфа Свобода так плясала у ворот и бабочкой порхала перед носом, но в руки не давалась.

   И еще дальше вглубь времени стекал его взгляд - к самому Адаму и вместе с ним обратно в землю, из которой был он взят и это не укладывалось в слова. Река искала море, но не находя его, теряла русло и иссякала - распадалась на струйки и уходила в почву, откуда возвращаема была родным небесам.

    И увидел царь, что нет на земле никакого своего, отдельного от небес, смысла, а раз так, то всё земное - это только суета, да глупая погоня за ветром; как и всё, что от женщины при отсутствии мужчины, каковыми земля и небо одна другому по сути являются. И время съедает все: и любовь и ненависть, и войну и мир, и жизнь и смерть, и всё проходит. И это была его последняя Проповедь, нацарапанная им на его наперстном кольце.

   "Не так ли?" произнес он, обращаясь к писцам, своей естественной, и единственной ныне, аудитории. Короткий проливной дождь, намывший царю всю эту историко-философическую грезу, пока что прекратился, вечерняя радуга коромыслом легла на плечо востока, и Золотой Петушок, снова сидел на коньке храма, что напротив дворца, придавая овальному дворцовому окну вид рамки с вышиванием, называемой пяльцы.

   -- Так да не так - услышал он вдруг со стороны, противоположной той, где были писцы. Там стоял человек лет 30/40 с девственно длинными волосами такой же бородой в цельнокроеном пурпурном хитоне.

"Вероятно это тот самый проповедник из Египта", подумал царь, "про которого предсказывали мудрецы, пришедшие с Востока, который пришел "смущать народ" и которого ищут, чтобы привести ко мне на суд. Надеются, что я приговорю его повесить, и если опять не оправдаю надежд, то это мне уже даром не пройдет.

   Но как он однако сюда попал - там же львы у входа? Лежат по обе стороны, пропуска проверяют, на штык накалывают. И потом свита, где его свита? Про него же говорят, что он постоянно окружен бандой учеников, которые сметают всякого, приближающегося к нему на четыре локтя". **

   - Ученики остались проповедовать у Львиных ворот, и стража твоя дворцовая вся побежала туда их слушать - сказал Пророк в ответ на это его недоумение. - А львов твоих я отослал: они больше не нужны, пусть на воле травку щиплют - сказал гость, читая в его мыслях даже то, чего он сам не успел там прочесть. Царь почему-то принимал это все, как должное, без какого-бы-то ни было удивления.

   В комнату влетел сизый голубь и сел человеку тому на плечо. По каким-то, самому ему не понятным, признакам царь узнал в нём Золотого Петушка с конька храма. В шелесте крыльев ему услышалось его собственное имя, но звучало оно, как слово из иного языка, и в этом слове был будто бы пароль. Птичка на плече у Пророка, покачиваясь на лапках, повертывала головкой вправо и влево, наводя на царя то один глаз, то другой.
 
   - И писцов тоже отпусти – сказал человек – на сегодня история закончилась, написана последняя глава. Нам надо побыть с глазу на глаз, без наших армий, как Давиду с Голиафом. При упоминании имени Давида "Иудейский Лев" сразу отошел от своего первичного полу-гипноза - чем больше проходило времени после смерти его отца, тем сильнее увеличивалась в обратной перспективе его тень, и тем больше боялся царь этой тени.
   
    Он подал знак, и Писцы, собрав свои приборы, неслышно удалились. Так же неслышно вошла из соседней залы Смерть и остановилась рядом с человеком, дыша царю в лицо своим особым холодом.

   -- Уж ты не тот ли, которого тут вся чернь поджидает? Которого они Светоносным зовут? царь-мошиах! - спросил царь человека***

   -- Ты сказал. Нет, просто Царь. Такой же, как и ты, только другого царства. Не от мира сего. Так что зря эти ребята хотят меня убить. Можешь меня не бояться: я тебе не конкурент".

   -- Что такое "другое царство"? Небесное?

   - Ты сказал. Тут надобен иной язык, язык духа.

   -- Ну, этой зауми мне уже не понять. Я хоть и считаюсь первым умником на всей земле, но только в пределах земных понятий. А вот скажи лучше, что будет с моим царством-государством? Земным, которое, хорошо или плохо, но держит пока что народ? - спросил царь.

   -- Царства этого больше не будет, ты же сам написал. Ему просто нечем питаться, после того, как оно съело народ; тот, который "кормило". Но не стоит жалеть ни о чем, что прошло: обновившись, взыщет народ иного Царства.

   -- Но где это слыхано об обновлении народов?

   -- Народ должен уйти обратно в землю, из которой взят. И, если полностью уйдет в нее, то она по Божию слову народит из себя новый народ; ибо ничто не может заново родиться, пока не умрет. В вашем случае земля, в которую вы уйдёте это пустыня - оттуда вы пришли, туда и вернетесь для второго перерождения.

    Новый народ будет собран там из душ, которые доселе обитают там в беспорядке после вашего там пребывания, и Царство его будет вечным и несокрушимым, ибо царствовать в нём будет сам Бог. Как сказано: "исра эль". Но все это - не ранее, чем снова обратитесь в пустыню, другого пути вам нет.

   -- А где же будет жить тот новый народ, на какой земле? Опять на этой?"

   -- Если будет по-настоящему новый, то будет жить по всей земле, и то, что теперь для вас голут, горе рассеяния, для него обернется радостью всемирности.

   -- Но нам же эта земля дана навечно, нам и детям нашим!

   -- Ничто, что дается навечно, не дается дважды. Разве можно кого во второй раз обрезать? Для этого ему снова же и родиться придется! Так и тут. Впрочем, вы получите эту землю ещё раз, но не от Бога уже, а от кающегося человечества. Получите за великие страдания ваши, через которые пройдете. Но сделано это будет так безграмотно и выйдет так пошло, что лучше бы вам её и вовсе не получать. Что толку вам от земли, когда Бог-то к вам, таким, всё равно не придёт. А Сына, чтобы к вам посылать, у Него больше не будет, после того, как Меня укокошите.

   -- Хочешь ли Ты этим сказать, что Ты - Сын Божий?

   -- Ты сказал. Мы все Его сыновья; в меру осознания нами этого сыновства".

   -- Но что же тогда сделал народ не так, чтобы ему теперь оставаться без Бога? Или вера наша неправая? - спросил царь, возвращая беседу в ее практическое русло.

   -- Вера-то правая. Не из гордости же одной зоветесь вы "правоверными", и не потому даже, что пишете справа налево – теперь уже многие так пишут - но из глубокой убежденности в правоте вашей веры. Но Богу-то Господу это "правое" ваше ни к чему! Он и уйдет к неправым, правое и левое не ведающим.

   -- Но у нас же храм, Его дом, Он же сам велел построить, даже план продиктовал подробный! И архитектуру, и внутреннее убранство, и утварь вся священная. И жертвоприношения! Зачем же ему уходить?".

   -- Затем, что Он есть Дух, а дух, как известно, дышит, где хочет и никакими храмами-ловушками его не заловишь. Когда надо, сам прилетит и на плечо сядет. Вот как этот голубь. И приношений ваших Ему не надо, Он же Сам всех кормит; как в пустыне, помнишь? Ему только те нужны, кому без Его милости не прожить. Кто не "мудрости" просит у Него, восходя на трон - как народ, то есть, обирать и надо всеми возноситься - но просит милости: прощения долгов и хлеба насущного.

   Тут припомнилась царю его знаменитая юношеская молитва, когда он, вместо того, чтобы попросить себе счастья и богатства, как делал его простодушный отец-псалмопевец, попросил "мудрого сердца", чтобы судить народ. И он содрогнулся от стыда: "Какая фальшь, и для чего только тысячу быков на алтаре тогда загубили! Мудрости-то царской с дерева Познания у лукавого просят, а у Господа, просят с его дерева - жизни!" И он спросил, замечая со смущением, как из разгадывателя и разрешителя сам превращается в вопрошающего:

   -- А чего тогда сытому просить? Царю, к примеру?

   -- Так у тебя же там сказано: "Веселись во дни юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей... только знай, что за всё это Бог приведет тебя на суд". Вот и радуйся - день пришел! Сними свою царскую одежду, сними сандалии и пойди, простоволосый и босой, через речку Кидрон и долину Божия Суда на Оливковую гору. Там пасется под фигами белый осел, который Меня из Египта привез. Сядешь на него, он уже отдохнул. Этот род ослов прошел тут сквозь все времена, возил пророков и Патриархов, и ангел Всевышнего Бога водит их под уздцы. Он знает путь, и он тебя привезет, куда надо.

   Они стояли перед Царем втроем: Человек и Смерть, и голубь на плече человека. Голубь на плече был в центре и как бы третьим между ними, оцентровывая и уравновешивая собою композицию. Царь глядел со своего возвышения, на эту новую, невиданную дотоле икону Суда, страшную и прекрасную, от которой пролегает путь к святой Оливковой горе. Он вглядывался в обратную перспективу этого пути и думал, что пора звать писцов, чтобы распорядиться об имуществе. Тут заговорила Смерть:

   Царство - мое, я покупаю. А ты забирай народ, глядя на царя, сказала она Человеку. - Этот народ, перемудривший самого себя и Богу своему надоевший, смертельно устал и измучен страстями, им надо отдохнуть друг от друга; под моим надзором, разумеется. Поводи его по миру, проветри, пока совсем не сгнило внутри. А когда по истечении Субботы Творец вернется к делам Своим, пусть вернутся и они - обратно к земле, из которой они были взяты, как у них там сказано.
 
    Царь ждал, что скажет Тот, что третьим между ними, но тот молчал и тихо улыбался. И безмолвный красный попугай сидел на его плече вместо золотого петушка, который улетел. На восток, за храм, за город, на Оливковую гору, где у беcов месса шла. Там, под деревом фиговым стражевые царски лёвы драли белого осла.
   
   
 
 *--13-я, последняя, глава библейской саги "Путями Белого Осла"
 ** Херем
 ***Помазанник (мессия)