Сопредельное

ЧАСТЬ I

 (Мистическая повесть, написанная при помощи "яснослышания".)

 Два студента, будущие историк и географ, нашли у себя в чулане старинное рукописное сочинение графа G.:
«Уберегаю тебя, дорогой друг, от скользких измышлений по поводу одной вялой концепции, будто можно изменить ход истории. В целом, это происходит постоянно: мимолётно меняется фабула происходящего и, накапливаясь, поворачивается в сторону далёкую от ожидаемого. К чему теперь говорить, что Анна могла жить, ее деверь, простолюдин, мог оказаться князем, но к чему теперь об этом говорить, её больше нет. Я поручаю своему другу фон Вайсену продолжить за меня расследование убийства, а сам ухожу искать свои следы, по которым дойду до исходной точки».
Сумасброд пишет, решили студенты, но текст продолжался словами, на которые они больше не могли не обращать внимания. В нём говорилось о странных событиях, которым не стоило придавать значения, иначе все умрут. Потом искренне сетовал на разлагающуюся сущность правды:
«Прахом всё уйдёт, - промолвил напоследок, - всё уйдёт прахом!»
В конце книги прикреплены таблицы и знаки внизу. Что они означали, было непонятно.
«Это ключи, - догадался один студент, - мы можем расшифровать, что тут написано». «Но только истина поможет всем», - гласила надпись на последней странице.
Через час студенты полностью погрузились в «источник знания», теперь разгадку они почти знали:
  - Умом осмыслить не решаясь, заходим мы в тупик, мировоззрение стало другое, мы переходим черту», - важно сказал Дэвид – один из студентов.
  - Покой правит миром, - продолжил говорить Остин – другой студент.
Последним из входящих явился паук, он был тут же прихлопнут книгой, что не замедлило сказаться на событиях, следующих за этими. Теперь перенесёмся в зал, здесь стоят стулья с резными ножками, у них витые спинки и подлокотники.
- Такие мы и в музее не видели, - сказал один, но осёкся.
Прямо на него двигалось существо, по виду напоминающее кошку, но глазами скорее походило на человека. Да это человеческие глаза! И оба ахнули от нахлынувшего ужаса.
- Теперь поминай как звали! - промолвил один.
  - День ещё не окончен, - ответил кот на человеческом языке с некоторым кошачьим акцентом, - вам понадобится минут пять, чтобы убраться отсюда, скоро придут гости, а вы всё ещё здесь, - промолвил коточеловек, и удалился в другую дверь.
 «Ну, теперь пропали!» - подумали оба разом. «Однако уходить пора, пять минут истекают быстро. Как найти выход?» Думать времени нет, быстро направились к входной двери, но за ней ещё одна дверь оказалась и так много раз.
«Над нами издеваются», - теперь думали они одинаково, потому что были единым целым. Надо освободить проход. Как будто только эта мысль имела теперь смысл. Тут же возникли преграды в виде смеющихся кукол: они смеялись, поджав ротики, и белыми зубами кусали себе ногти, которые белели на подобии платочков.
  - Пляшут что ли? - сказал Остин.
Они действительно стали кружиться и ломать себе руки и ноги. Как только танец закончился, пришёл гость и поздоровался, но не с ними, а с куклами, они в ответ кивнули и опять захихикали, также кусая ногти.
  - Опять гость, - промолвил Остин.
В дверях показалась знакомая фигура.
  - Нам это кажется, мы слишком увлеклись книгой, и она взяла над нами власть.
  - Теперь только понял?
Остин собрал последние силы, ему стало казаться, что он проваливается в бездну и в руке своей он почувствовал руку товарища, тот тоже был рядом.
  - В бездну летим?
  - Что-то похожее на нору.
  - Где-то я уже слышал об этом. Да – Льюис Кэрролл, его Алиса.
  - Значит, это уже было, а мы подумали – умираем.
Они весело переглянулись.
  - Жаль, я не читал эту книгу, думал – она для девочек, сейчас бы пригодилось.
  - Моя сестра читала вслух, но я не запомнил. История напоминает программу битых сосудов: их бьют, они, огорчаясь, следят за всеми и создают следующую цепь событий, в которой они уже не глина обожжённая, а совсем другое и прямо противоположное тому, во что бы хотелось превратиться. Я подумал именно об этом, когда она читала, но там было другое.
  - Теперь надо разозлиться, как следует, иначе нами будут командовать другие.
  - Почему ты решил следовать в ту комнату? - вдруг спросил Остин.
  - Не знаю, мне казалось, ты пошёл первым – я за тобой.
  - Мы попали бы в нору, пройдя в другие двери, так было написано, но мы не поняли тогда, о каких дверях идёт речь. Последний замок, ещё это было, но здесь пока нет замков, значит, нам ещё предстоит встреча.
  - Какая дверь за этой? - вдруг спросил Остин.
  - Чёрная, - с уверенностью ответил Дэвид.
  - Посмотрим, - промолвил Остин, приоткрывая дверь.
Там чернела дверь, которая из малиновой постепенно превращалась в чёрную. Это говорило о том, что всё, что происходило, было плодом воображения. Но куклы? Они не могли вписаться в эту игру и то же можно сказать о коте с человеческими глазами. Это ни вообразить, ни представить не возможно. Значит, есть смысл только в этом. Двери – безысходность, можно представить как окно раскрытое настежь. Затем, куклы танцуют, но мы отвлеклись, попробуем представить выход в виде открытого окна, за окном солнце светит, птицы поют, и герань на подоконнике цветёт красным цветом.
  - Так и есть, - открывая последнюю, уже совсем чёрную дверь, промолвил Остин, - значит, всё верно: мы создаём образы сами и надеемся идти в сторону от них, но поняв суть, мы раздвигаем свои возможности, и находим нужное решение. Теперь попробуем изменить ситуацию в другую сторону: нам надо проникнуть в сад, где готовится убийство той дамы, её Анной, кажется, звали и посмотрим можно изменить историю или нет? Кто пойдёт первым?
  - Иди ты, - Дэвид явно доверял другу.
«Это была не трусость и не лень, хотелось поскорее выбраться отсюда, зачем только искали приключения? Вот они нашлись, но куда подевался весь пыл? - так примерно рассуждал друг Остина. «Конечно, день-другой и, наверное, всё пришло бы в прежнее состояние, и мы бы вновь оказались на своём чердаке с книгой в руках. История преподаст нам урок, а мы к этому разве готовы? Остин молодец, он быстро разобрался, надо идти за ним и слушаться его во всём. Буду терпеть и надеяться на друга, он лучше меня понимает, что происходит, а пока я есть хочу».
  - Может, придумаем поесть? - весело промямлил Дэвид.
  - Нет, сейчас не время, позже.
  - Я немного устал, - продолжал мямлить Дэвид, - может, хотя бы посидим?
  - Я сказал, не время! - терпеливо, но настойчиво проговаривал Остин.
Он сейчас думал о другом: не всё сходилось в его концепции, что-то ускользало от внимания и не желало, чтоб о нём думали, а надо было всё понять до конца. «Что было в книге? - продолжал рассуждение Остин, ; конечно, там были главы слишком с замудрёнными словами, нам этого не понять и сейчас, а тогда мы их просто пропустили, не стали читать. Может там таилась разгадка всего, что происходит с нами сейчас? Теперь не время, - повторил Остин уже тогда, когда его друг улёгся на полу и, похоже, спал. Время идёт по-другому», - заметил про себя студент.
Но разбудить уснувшего друга всё же пришлось: вечер наступал слишком быстро, а надо ещё многое успеть. Остин уже знал дорогу, по которой предстояло сейчас пойти, и груз с собой он приготовил заранее: он состоял из плащей, связки книг, они же студенты, и полог для ночлега, придётся спать у дороги в кустах или на обочине. «Только так, - он решил, - мы сможем вовремя добраться до великолепного сада, в котором замыслено тяжёлое убийство».
Сейчас он думал о себе, немного мечтая о своём участи в спасении девушки, как думал он, но на самом деле это могла быть женщина старая и одинокая, лишь кому-то дорогая. Этот граф мог жалеть сестру или подругу её, словом, ответа нет, пока всё не прояснится само.
И вот вечер настал, сгустились сумерки. Отдалить вечер не удалось, значит, есть непреложное и это неплохо, подумали оба друга. Идти пришлось долго, дорога всё не кончалась, по ней шли ещё несколько существ, похожих на длинноногих человечков, им приходилось перепрыгивать канавы, которых не было, потом исчезнут и появляются опять, так по нескольку раз с одним и тем же завершением: растеряно озираясь, они искали глазами кого-то и снова прыжки и исчезновения. Такие попутчики немного стали раздражать, хотя сначала было весело наблюдать за всеми: их было пятеро и, исчезающие и появляющиеся вновь, были немного другие, чем раньше. Что-то изменяло их: позлее, что ли, становились, но, возможно, это сгустившиеся сумерки меняли настроение.
Так добрались до черты города, начинались сады, тянулись огороды, и вот, дома стройным рядом встали вдоль дороги. Попутчики исчезли совсем, и стало казаться – невидимые глаза наблюдают за путешествующими, хотя глазами не исчерпываются ощущения друзей: кто-то невидимый толкал их вперёд, не давая останавливаться, будто точно известно окончание пути, но идти ещё долго. Теперь ходьба не представляла труда, дорога шла под гору, у путников было много времени осмотреть окрестности и поразмышлять о происходящем.
  - Сегодня, как никогда раньше, я испытываю потребность в друге, - сказал, останавливаясь, Остин.
  - Деньги ни к чему, если рядом такой друг как ты, Остин, - продолжил Дэвид, у него как раз накопилось много лестных слов для друга, но, передумав, добавил, - никогда я ещё так не дорожил тобой, как сегодня, - и друзья обнялись.
Вдали показалась карета.
  - Откуда такое? – произнес Остин, явно не ожидая увидеть прошлое время, сейчас, как он думал, сороковой год, а это прошлое столетие, а может и ещё раньше.
Теперь друзья видели чётко вырисовывающуюся фигуру возничего, от него пахло, уже отсюда чувствовалось, конским потом, и, в довершении, из трубки валил почти чёрный дым, который обволакивал его, а затем дым уносило вдаль, как будто тот совершал круг почёта прежде, чем оставить своего хозяина. Да, так не должно было быть по закону природы: есть ветер, значит, всё ему подчиняется, и ветер унесёт дым вслед за собой, но не здесь. «Такое происходит впервые», ; подумали оба друга. Дорога резко повернула в сторону, а карета, как будто ехала на месте не останавливаясь.
  - Всё, не могу больше, я отказываюсь понимать: с нами происходит прямо противоположное тому, к чему мы готовились заранее, значит, мы не предусмотрели эти события и не давали им происходить. Теперь они проявляются помимо нашей воли, не нарушая целостности мира, который, как нам кажется, мы сами придумали – вот его итог, - как бы нерешительно осмысливал вслух Остин, - надо поторопиться, ещё будут проблемы, а мы не готовы к их встрече. Так и быть, пойдём, поторопимся, если успеем найти то, что не потеряли даже!
  - А вдруг найдём? – весело вторя другу, сострил Дэвид.
  - Теперь мили две ещё пройти нужно, а потом пригорок, вон тот, на котором огни горят, видишь? Сейчас мы идём туда, а уж там посмотрим, может, заночуем.
  - Утром идти легче будет, - согласился Дэвид, он уже отдохнул перед небольшим подъёмом в гору, но путь предстоял неблизкий и всё в гору.
Немного помолчав, снова заговорил Остин:
  - Я не буду больше предупреждать тебя об опасности, я готов поручиться, что ты выдержишь, если со мной что-либо случится…
  - Что может случиться? – уже чуть не плача возразил Дэвид.
  - Постой, Дэвид, не перебивай, я уж скажу, а ты послушай: не виной нашей стало случайное обнаружение книги, эта книга нас нашла, и заставила в неё заглянуть, там не говорилось ничего из того, что мы пережили за этот день…
  - И не будем об этом, - неудачно попытался утешить друга Дэвид.
  - Не мы, но тогда другие могли быть на нашем месте, - уже не замечая, что его хотят перебить, продолжал говорить Остин, - и это было бы испытанием для них точно таким же, как для тебя и меня. Понял? Я хотел сказать о том, что нам предстоит выполнить чужую волю вопреки своей, и это ещё полдела, возможно, мы отправились в путешествие в один конец, - как будто выдохнул из себя Остин и замолк.
  - Мы не сможем вернуться? – уже чуть не плача простонал Дэвид. - Я не вернусь домой? – он хотел сказать к маме, но не решился.
Вдруг стало жалко себя, к тому, кто его любил он не вернётся, зачем он только связался с Остином? Из-за него теперь будет плохо Дэвиду и его семье: у него есть сёстры и брат, они все будут горевать и особенно мама, ей будет хуже всего, он у неё самый-самый любимый ребёнок. От жалости к своим близким, бедный Дэвид даже застонал, он хотел броситься на друга с кулаками, но остановился ; опасность не для него, он не умрёт, а друг его хочет предупредить о своём невозвращении. Сейчас он лгал себе и успокаивался, в конце концов, ему уже спокойно и безразлично, случится плохое или совсем даже очень плохое. «Теперь я спокоен, ; сказал он себе, - Остин мой друг и, чтобы не случилось с нами, будем вместе в тяжёлое время. Остин себя покажет, он сумеет выбраться даже из преисподней, - это было уж слишком, - одно правда ; друг не предаст и не оставит в беде». Страх прошёл, он сжал ладонь друга – тот всё понял. Теперь до огней оставалось совсем немного, но они всё больше отдалялись.
  - Будто идём на месте.
  - Я шагаю, а пройденная дорога остаётся позади меня, почему тогда огни не приближаются, а отдаляются всё больше и больше? Может надо развернуться и уходить от них?
  - А может это не те огни, за которыми мы должны идти?
  - Ты хочешь сказать, они ведут нас? Они не костры?
  - Я не знаю, друг, - пожимая руку друга, сказал Остин, - но если бы мы шли не в том направлении, мы бы тот час об этом узнали. Огни влекут нас за собой и не дают нам останавливаться, я даже не чувствую боли в ногах.
  - Я тоже, - признался Дэвид.
  - Ещё немного и будем отдыхать: мы устали не ногами, а головой – головам так же нужен отдых.
  -  Ты прав, Остин, я устал от мысли, что со мной…, с нами, - уточнил Дэвид, ; сегодня произошли эти события, от которых голова пошла кругом, а ещё – я наполовину прозрел, я сделался другим и может лучше, чем когда-то раньше…
  - Всё, Дэвид, пришли, здесь и отдохнём.
Друзья расстелили плащи и раскрыли полог, вроде палатки.
  - Теперь ляжем и поспим.
Утро пришло томным, нереальным, таким утро не должно быть, заметили про себя оба друга. Путь пролегал через расщелину в скале, и надо было торопиться, скоро мог начаться дождь. Этого друзья никак не ожидали, слишком уж это больше походило на тот их мир, из которого они явлены по чьей-то прихоти сюда.
  - Придётся пробежаться!
И друзья кинулись наперегонки, на время позабыв обо всех печалях. Теперь всё было, как всегда – они соревновались, и всегда выигрывал тот, кто первым срывался с места, на этот раз это был Остин. Ему повезло, он сразу вырвался вперёд, а потом дал тягу, что и Дэниэл мог бы позавидовать, а он чемпион колледжа по спорту, вернее, по всем спортивным дисциплинам: так наградила природа человека, и все смирились быть первыми только после Дэниэла. Дэвид и не думал уступать, но сегодня был явно не его день. Быстро запыхавшись, он сел на обочине дороги и, казалось, не мог встать от бессилия, но всё же смеялся и шутил с Остином, вспоминая дружеские потасовки. Теперь было всё забыто, от вчерашнего отчаяния не осталось и следа.
  - Так мы с тобой сможем справиться с демонами зла? – в шутку спросил Дэвид.
  - Не можем, а справимся, - сжав крепко руку друга, сказал Остин, - это путь, и мы его преодолеем.
Дальше путь пролегал через отрог хребта, становилось душно, но не жарко.
  - Теперь полезем вверх?
  - Нет, вон тропинка, пойдём по ней, куда выведет.
Тропинка, петляя между скал, вывела на дорогу, крепче и шире той, по которой они шли несколько часов назад, но начиналась она ниоткуда: прямо из-за отвесной стены шла широкая колея, будто по ней кто-то ездил, выезжая прямо из скалы.
  - Вот это чудо! – удивился Остин. - Таким чудесам действительно объяснения нет. Постой! – встрепенулся он. - Здесь дорога, а с той стороны скалы?..
И, взобравшись чуть не по отвесной стене почти на самый верх, обнаружил остов телеги, торчавший из-за наваленных камней.
  - Значит, это была дорога, а камни, откуда здесь появились? – вслух себя самого спросил Остин. - До ближайшей гряды далеко, камни не могли быть сброшены оттуда: кругом ровное место, здесь верхняя часть скального массива.
  - Так уж нам интересно знать об этом! – съязвил, поджидающий друга, Дэвид.
  - А всё-таки интересно, должно быть объяснение этому.
Но, видя подступающее раздражение у друга, решил продолжить путь без выяснения этих обстоятельств. «Обязательно приложу усилия к разгадке», ; подумал про себя Остин, ему очень захотелось довести начатое расследование до конца.
  - Так идти не хватит сил, надо успокоить дыхание и идти медленнее.
Теперь Остин уже твёрдо знал, весь путь идёт к следующей ветке гор, а это прямо противоположно садам: к маленькому саду, в котором Анна ждёт своего часа или избавления от смерти, что принесут эти двое молодых людей. Сумеют прийти вовремя и не опоздать? Да? Нет? Если да, то как смогут заменить смерть на искупление эти двое студентов, не знающие об этой несчастной ничего, кроме имени – Анна? Если нет, то зачем испытывать души этих отроков, которыми они ещё являлись? Их, не причастных к свершившемуся некогда печальному событию?
Тому, как идёт это повествования, мы обязаны одному человеку, у него ключи к разгадке замысла, а может и спасение всех трёх участников этих событий, и Анна одна из них. Усугубим описание драмой, описанной выше. Кто есть граф G.? Он – некто, ему не отведено роли, но он есть, и присутствие его обозначено ярко: он призвал на помощь, и отрезал путь к отступлению бедным студентам, отправив их в дальнее путешествие посредством своей волшебной книги, но больше ничего волшебного в сей истории нет – всё имеет свой смысл и описание. Так, что ещё? Анна – женщина, у которой отнята жизнь, а вернуться ей дано, лишь опережая саму суть времени: не дать совершиться, опередить, если только это возможно.
 Идут. Всё ещё идут. Просто нет другого выхода или, чтоб помочь другому, попавшему в беду человеку? Они не задают такие вопросы, и мы идем по их следу, они всё интереснее нам. Мы в пути, эта дорога наша, мы пытаемся изменить сущность времени, спасая другого, мы спасаем себя. А как знать, что это не так? Дорога всё ещё петляет и извивается, сохраняя свою неизменность, но нет больше силы, изнеможение нависло над телом спящего пространства дороги. Плачут отроги, устали хребты, они больше не дают силу продвигаться дальше, но, чем больше противятся горные цепи, тем сильнее кажутся люди. Они не едят, у них нет воды, но шаг убыстряется, и сила возрастает в каждом из них. Пот высох, дыхание свободное, идут и поют. О том поют, что весёлый день проходит, сменяясь весёлым днём, это старая, похожая на сурка, бабёнка – тоже паинька, как и все мы, такие смирные и только посвистываем свою песенку, а нам помогают все, кому небезразличны эти маленькие животные. Даже сон у них такой же славный как они сами. С такими словами бредут двое юношей, и припев высвистывают и удачнее получается у Дэвида, оба смеются, им весело. Таков денёк.
  - Скоро сумерки, настанет вечер.
  - Нет! Утро в самом разгаре, это оно даёт нам силы!
Будто отвечают на кем-то заданный вопрос счастливые лица юношей. День клонился к закату, а дорога становилась длиннее и длиннее, путь не прекращался ни на минуту. «Это усталость стала действовать на меня, я проголодался, и жажда иссушила мои губы, я не заметил, как иссох, и к гортани прилип мой язык», - так могли бы сказать оба друга, повалившись на обочину дороги, не забыв постелить под себя плащи и устроить навес. Ещё день без еды и питья, но силам нет конца, они сильны не духом, а плоть перестала тревожить, лишь сознание шепчет о неотвратимости смерти без воды и пищи.
  - День, два ещё идти?
  - Не думай об этом. Это уже не важно: мы идём или спим.
  - Или хотим есть, - подхватил Дэвид.
Но откуда у него столько сил? Подумал бы любой, кто посмотрел на юношу. Такого с ним не бывало никогда, он привык к размеренной жизни, и даже учёба не изменяла этот настрой спокойствия и лени. Другое дело Остин, он всегда был задумчив и активен одновременно. Знал, чего добивался, и всегда добивался цели – таков был норов у этого человека. Пора сказать, кто были его родители, вернее, что он знал о них. Родители умерли рано один за другим. Остину было пять лет, когда скончался последний из них – его мама. Сейчас он уже не помнил её лица, с фотографии на стене смотрели чужие глаза, но он хорошо помнил её голос, он как будто звучал в ушах сына – тихий и ласковый. Сейчас его опекуном до совершеннолетия был старший брат. С ним у Остина сложились приятельские отношения, и было, подчас, не понять кто из них старший – Треволт, так звали старшего брата, или его младший брат Остин. Подчас они дурачились, играя в залихватскую игру, в которой один выбивал другого из шифоньера подушкой под крики: «Бей лежачего!» Это был смешно и весело. Подходил второй год учёбы в колледже, и братьям надо было решать продолжать учёбу в этом колледже или переводиться в другой город, где получил работу Треволт. Но перевод не сулил ничего хорошего, ни в плане учебы, ни в плане друзей, к которым Остин был искренне привязан и не хотел ни с кем из них расставаться. Дэвид был одним из его многочисленных друзей, с некоторыми была крепкая дружба с самого детства, такую дружбу Остин не хотел менять даже на постоянное присутствие брата. Вопрос не решался: Треволт оставил младшего брата на попечение своих друзей, а сам уехал на новое место службы. Такие мысли приходили в голову, но отчаиваться было нельзя, друг смотрел на него с надеждой.
  - Выход я рано или поздно найду, - убеждал себя Остин, - пути назад нет.Незнакомцы

        Проснулись рано. Солнце ещё не встало, но лучи его уже гладили землю. Было холодно и юноши грелись, накинув оба плаща, и, обняв друг дружку. Так сидеть долго не пришлось: слева прогремел выстрел – оба обернулись и увидели позади себя двоих людей. На них были чёрные камзолы времён Людовика XVI, и усы торчали, как будто их специально накручивали в обратную сторону. Разговориться не удалось: язык был ребятам незнаком – стали обмениваться жестами, но и из этого ничего не вышло. Поругавшись между собой, их спутники, теперь они шли вместе, стали смеяться, поглядывая на Остина: шнурки летали из стороны в сторону, норовя попасть под ногу, ему понадобилось нагнуться, чтобы зашнуровать ботинок. Смех сопровождающих остудил пыл юношей, и разговор, хоть и был непонятный, но все же не внушал того ужаса, который охватил друзей при встрече с незнакомцами.
  – Теперь мы попались, – сказал Остин, замечая и в своём друге то же уныние, – надо обратить на себя внимание, чтобы им не казалось, что мы с тобой враждебны для них, надо упросить дать нам еду или воду – всё равно что, пусть позаботятся о нас.
Дэвид кивнул в знак согласия. Плен ему явно не нравился, и он решил поддержать друга, всё равно терять было нечего.
  – Я хочу спросить, – начал он, – можно ли нам с другом попросить у вас немного воды? Мы не пили и не ели два дня, – он показал на пальцах.
Те дружно рассмеялись, будто им показали шутку известную обоим. Так смеются люди отлично знающие, что надо делать с пленёнными детьми, такими юноши казались со стороны. Посторонний взгляд смог бы определить род занятий, как и то, что у них не было и крошки во рту сегодня и вчера.
  – Поступим так, – Остин стал задавать тон, – ты не говори, а слушай, будто понимаешь их разговор. Я сделаю вид, будто тоже понимаю.
  – Но им может не понравиться, что мы подслушиваем и взбесятся ещё больше.
  – Нет, Дэвид, они не скрывают, что мы их пленники, а мы хотим их заставить доверять нам. Пока мы идём, у нас есть шанс им понравиться, а потом, когда наша судьба будет решаться окончательно, им придётся нас пожалеть.
  – Ты прав, Остин, надо заставить, но как? Они, вроде, и слова наши понимать начинают: смотри, оглядываются. Нет, показалось. Хотя, знаешь, порой кажется – мы сюда попали для веры в себя. Может, поверим, что можем выбраться?
  – А потом поверим – как?
Друзья рассмеялись, это не понравилось их победителям, и они строже посмотрели на смеющихся друзей.
  – Но не всё так плохо, – заметил Остин, – они не запрещают нам разговаривать, их насторожил только наш смех. У нас нет оружия, мы им не опасны.
  – Они могут нас согнать на обочину и убить, – сказал Дэвид.
Мысль эта не понравилась обоим, но скорее подумать можно было о рабовладении, чем об убийстве, ведь они вели подростков, а могли на месте поубивать. Не так просто убить безоружных и совсем юных, по всему видно, студентов или учеников. Могло понадобиться время для осознания положения, в котором оказались два друга, и дорога, маячившая вдали, уже не казалась им лёгкой и беспечной как раньше. Через час пути на обочине встретилась пролётка или, точнее сказать, тележка в лёгкой упряжи, подгоняемая седоком в сиреневом кафтане с широкими рукавами, но ноги были босы и высовывались в стороны. Выглядело это так, будто коробейник решил ради выгоды и обувь свою продать, пока покупатель готов купить всё, что под руку попадётся. «Смешно, а не смешно», – подумали друзья, а вслух сказал Остин.
  – Не могу понять, в каком месте мы находимся?
  – И в какое время? – подхватил Дэвид.
  – Такое чувство, – продолжал Остин, – будто разрушительная война уже была, и теперь история идёт сначала.
  – Пока до огнестрельного оружия дошло, – съязвил Дэвид.
  – Но не думаешь же ты, что мы попали не в прошлое, а в будущее? – спросил у друга Остин, сам уже зная ответ.
Конечно, время остановлено, его нет, оно не существует для него и друга. Там, откуда они пришли, время своё – здесь по-другому и то, что казалось незыблемым, не нуждающемся в подтверждении, оказалось иллюзорным. Не требующим осмысления оставалась только дружба, с которой можно пройти и это испытание тоже. Вот такими мыслями и стал делиться Остин со своим другом, когда его окликнул старший из похитителей: круглолицый и остроносый мужчина, на вид ему было сорок с небольшим лет. Ему показалось, что притихшие ребята, что-то задумали против своих поработителей. И он картавым языком стал угрожающим тоном говорить что-то, о чём – было понять невозможно, хотя смысл был ясен. Ребята переглянулись, ответа не последовало.
Через дорогу проследовало существо, напоминающее собаку, с той лишь разницей, что у неё не было глаз, вместо них росла шерсть, потому как собака оглянулась, ребята поняли её назначение, это не собака, а плащ, накинутый на согнутую фигуру, в которой угадывалась старуха или сгорбленный дед. «Так могут напугать кого угодно», – думали юноши, они уже не разговаривали, лишь изредка переглядывались между собой, увидев очередное зрелище. Теперь зрелищ было много: встречались утки, гуси, идущие вдоль дороги, попадались прохожие, немного погодя исчезающие, как в начале пути группа туристов.
  – Понимаю я это так, – вдруг нарушил молчание Остин, – нам дают проход через двойные двери, в которые мы проходим в одно время с ними. Такое случается, когда нужно выйти за пределы мира привычного нам и попасть в другой, не имеющий с нашим миром верного соприкосновения. Попасть туда можно лишь минуя другие двери: они открыты, а мы проходим в них, такие же наши спутники, но исчезающие идут в третье время, они только на миг нам могут показаться – потом исчезают.
  – Значит, эти люди, – показывая на своих спутников, – могут вести нас, потому как знают о нашем приходе, возможно, мы их цель путешествия. Думаешь, мы не в плен попадём? – радостно спросил Дэвид.
  – Это только мои догадки, – попытался успокоить своего друга Остин, – сейчас слишком многое может проясниться, мы должны быть готовы ко всему. И так, – другим голосом проговорил Остин, – надо решиться на смелый шаг: попробуем узнать от вероломных спутников о цели нашей неволи, может, удастся вынудить их рассказать или дать знак, для чего мы им понадобиться могли? Хотя и так ясно.
  – Может, нам лучше молчать? Мы и так их разозлили, нам не простят ещё одной выходки. Ну, может, хоть раз послушаешь меня? – взмолился под конец Дэвид.
  – Ты ни при чём, я спрошу.
Он отступил на шаг от друга и приблизился к шедшему впереди старшему мужчине. Того даже перекосило от злобы, но вместо толчка Остин увидел пронизывающий взгляд, который говорил: «Встань на место и иди!» – так ясно взгляд ещё не выражал ни чей, пришлось повиноваться.
  – Я не понял, что произошло, – спросил Дэвид у друга, – ты ему ничего не сказал.
  – Но он велел мне идти с тобой.
  – Ничего не говоря?
  – Это вроде телепатии, только доходчивей намного, – усмехнулся Остин, – кто же они на самом деле? – он стал размышлять вслух. – Ни на кого не похожи, правда костюмы старинные и сшиты как-то не по-нашему: швы сточены, будто ткани накладывают друг на друга и сшивают мелкими стежками наподобие ручного шва, только очень мелкого. Так у нас не шили никогда: я видел музейные вещи, но швы там сделаны по-другому, не всегда заметишь такой шов, а здесь явно выставлен напоказ, вот, мол, как сшивается у наших мастеров. А хоть бы и такими швами, с ними разобраться могут те, кто шьёт, а как быть с языком? Ни один язык, который хоть раз был услышан мной и тобой, – тут он посмотрел на Дэвида, ища поддержки, тот кивнул в знак согласия, – не подходит даже для сравнения, а это пять или шесть языков, как минимум, да и незнакомые не могли бы так звучать, как этот, картавый.
Теперь ход мыслей обоих был направлен на подробности, которым мало уделялось внимания до сих пор. Например: почему-то тронуть за плечо друга – это настораживало обоих незнакомцев, и они были готовы к решительным действиям, но успокаивались, видя, как друзья дружелюбно хохочут или разговаривают. Затем, студентов очень удивила похожесть слов, выражающих веселье и гнев: он очень быстро наступал, не являя собой последствия, на которые мы могли рассчитывать, будь эти люди в одном с нами времени. Даже то, что уже было замечено, ставило друзей в положение плена, в нём они оказались благодаря любопытству, но отчаяния не выказывали оба, надеясь на исход благополучный для себя и другой особы, ради которой они попали в этот мир. Таким был ход рассуждения между друзьями. Их спутники, не понимая юношей в начале, всё больше выказывали черт, что разговор молодых людей им становился всё более понятен. Из чего следовало полное доверие к ним и дружелюбное настроение, которое стало выказываться в форме пригласительных жестов в свою сторону. Юноши пошли быстрее и догнали спутников. Теперь они шли рядом и разговаривали, если это возможно так сказать: одни говорили, другие кивали головами и шепотом произносили слова на своём наречии, из которых дети, по их понятиям, узнавали смысл, того что говорилось. Это было так:
  – Я не понимаю вашей цели, мы идём за вами пленниками?
  – Мы пришли забрать вас, хотя нужен только один, но который из вас – мы не знаем. Теперь ответь нам, – обращаясь на этот раз к Дэвиду, сказал блондин, он был низкоросл и картавил больше своего спутника, – зачем увязался, если ты позволяешь собой командовать и даже не хочешь попробовать избавиться от тягот плена, которым мы должны тебя, – он кивнул в сторону Остина, – и его подвергнуть?
Остин пытался ответить за товарища, но тот не захотел его слушать и снова обратился к Дэвиду. На этот раз юноша сказал фразу, ничем не примечательную, но ответ для тех показался правильным, и они кивнули оба в знак поддержки и понимания. Ответ Дэвида был:   – Я не хотел ввязываться в эту историю и мне страшно не вернуться, но здесь с моим другом я буду во всем согласен, иначе мы не сумеем выйти из времени, в которое нечаянно попали.
  – Теперь ответьте на вопрос, – но Остину не дали досказать.
  – Пришли. Мы на месте, – был ответ.

Ворота распахнулись и все четверо вошли во двор: из тёса сделан дом, вокруг стойла для лошадей, но привязанных не много. Четверо детей играют на крыльце. У одного, сделанное из палки, ружьё, и он из него целился в только что вошедших во двор друзей. Детьми командовал подросток, чуть моложе Дэвида и Остина, у него за спиной виднелось ружьё, но не похожее на ружья мужчин. «Наверняка, сам делал», - подумал Остин.
  - Здесь небезопасно, - перевёл взглядом беловолосый, - к нам охотники заглядывают, так ружья есть у многих, и вам придётся одно на двоих дать, вот ему, - и он кивнул на Остина.
  - Теперь Остина уважать начнут, если ружьё при нём будет, - не без зависти проговорил Дэвид.
  - Нет, Дэвид, здесь у всех ружья, даже у той девочки, - и он показал на лениво идущую девочку лет десяти-одиннадцати, у неё ещё не сложилась фигура, а походка была не по-детски дряблой.
  - Наверное, достаётся им, если уже дети вооружаются. Только у меня – спина друга.
  - Подожди, и тебе дадут, мы здесь новые, к нам ещё не привыкли, дали одно и то хорошо, а то мы под выстрелами будем искать детей, чтобы прикрыли нас огнём.
  - Уже не смешно, - ответил Дэвид.
  - Там, посмотри, - указал на лежащую невдалеке груду тел Остин, - видно не свои, со своими по-другому бы обошлись. Хотя, как они относятся к смерти, мы не знаем.
Ему подал ружьё и к нему патроны тот самый мальчик, у которого было самодельное ружьё.
  - Это тебе, бери, пригодится. А твоему брату ещё подождать, пока будет свободное, - и он указал на груду тел.
  - Так значит всё-таки свои, - пробормотал поражённый юноша, - такие вот трофеи у нас с братом, - и они обнялись, вдруг почувствовав, друг к другу теплоту.
  - За нами идут, - отстраняясь от товарища, вполголоса сказал Остин, - будь осторожен, следуй всегда за мной
Подошедшие люди были в масках, к ним обращались вежливо и отстранённо. Не было в них чего-то привычного, в понимании людей: пожалуй, это были скорей мимы, а не люди. Шагали широко, в растяжку, будто тренировали ноги. Тело слегка изогнуто вперёд, диадема на голове у каждого поблёскивала серебряными нитями, что придавало обликам свирепый вид. Но голоса странных людей не выражали враждебности. Короткие ноги у одного, плечи слишком узкие у другого и бледная кожа, как мел у третьего – такие выдающиеся приметы, что не возможно их сравнивать с людьми, но это были люди. «Просто не такие, как мы», - подумали оба друга. Им приказали идти со всеми, как будто к чему-то готовились. Оружия у подошедших не было или оно было закрыто плащами. Тревоги не выказывали, но было понятно из движений, что ожидалось боевое крещение для вновь прибывших. В ворота ещё входили пареньки лет по девятнадцати-двадцати, за спинами торчали ружья, большие по размеру, чем у всех кто виден был во дворе. Скоро всё пространство было заполнено вооружёнными, но детей среди них не оказалось и друзьям приказали оставаться до возвращения взрослых, но при угрозе нападения велели стрелять на поражение, их тоже считали детьми. Пришлось согласиться и пройти в дом, где были раненные и много ребятишек, с угла в угол ходила старуха и бормотала себе под нос, как клятву, молитву. Было жаль на неё смотреть, но она никого не замечала и бормотала всё время, пока друзья находились в комнате. Ушли взрослые, не всем детям разрешили выйти во двор, но новеньким позволено было и то, только потому, что им приказали оберегать детей, среди всех они и ещё трое могли считаться старшими, но у одного была перевязана рука повыше локтя и ему не давали оружие, так что всего четверо могли составить силу защищать безоружных.
  - Там еще один, - показал кивком Остин.
  - Нет, это враг, - будто понял его паренёк, следивший за всем, ему было поручено сражаться, если придут вражеские солдаты, а все обязаны слушать его команды, – он потому здесь, что предал своих, они ему отомстят, вот он и скрывается с нами. Ему не дадут уйти, убить могут, может потом, я подумаю.
«Значит, волен решать и за пленного тоже, - решили про себя ребята, но подумав, ; если себя не жалеют, что врагов жалеть?» – стали прохаживаться по двору взад-вперёд как патрульные, чем всех насмешили: у них это считалось побегом или испугом. Пришлось присесть на корточки.
  - Это намного хуже? – спросил, ошалевший от взвизгнувших и повалившихся от смеха на землю подростков, Дэвид.
  - Это признак слабости, если тебе нужно опорожнить себя. Ты не сутулься, мы не любим сутулость: нам не дают портить осанку, даже горбатым надо казаться прямыми. Я тебе покажу одну старую тётю: у неё горб, но она хорошо научилась скрывать и кто этого не знает, тот не замечает ничего в ней, просто ходит бочком и всё, - завершил свой рассказ главный подросток. Теперь и Остин стал уважать Печи или Печиху, его так и эдак называли все подчинённые, но было это имя или звание, друзья так и не поняли.
Теперь надлежало спросить о прямых обязанностях, но Печи уже стал расставлять своих по местам. Это было несложно: рукой он показывал, куда встать и, кому сказано, шёл и вставал лицом к воротам. Так дошла очередь до ребят: им на двоих дали одно место, но один должен будет стрелять, а другому велено стену осматривать и предупреждать о появлении влезающих на неё вражеских солдат. Стена, о которой говорили, была простым забором из брёвен, установленных в ряд, вплотную друг другу. Потому как забор был невысок, приходилось привставать на цыпочки, чтобы посмотреть с другой стороны.
  - Высоким нехорошо быть, застрелят, - проговорил Остин, - ты не высовывайся, я сам буду смотреть.
  - Ничего хорошего не будет, тут мы одни и нам вдвоём не справиться с наступающими вражескими солдатами. Мы не смогли противостоять тем, кто нас привёл сюда, а мы собираемся удивить себя и других смелостью в бою, - с усмешкой сказал Дэвид, он не верил в себя и Остину не верил сейчас.
  - Так идёт время, не думай обо мне и не думай о сражении. Сейчас всё будет как по писанному: мы не уйдём, пока нам не скажут отходить. Сегодня решается – будем мы победителями или нам не вернуться домой. Смотри в оба пока не видно врагов, потом на шаг отойди и стой так. Всё понял? – строго спросил Остин.
  - Я вижу одного, - вместо ответа чуть не прокричал Дэвид.
  - Его уже заметили, - Остин прицелился, но на курок не успел нажать.
  - Это идут наши, - ещё неуверенно крикнул Печи. Это значило не стрелять.
  - Не умеют командовать, - усмехнулся Дэвид.
  - Ему надо смысл довести до нас. Мы не умеем рассказать ему о себе, так он понимает нас.
  - Жури меня теперь, если я их язык не выучил, - опять с усмешкой возразил Дэвид.
- Нет, смотри, это идут другие солдаты, наших я видел, всех уходящих отсюда провожал глазами.
Теперь отчётливо были видны фигуры: одеты были все в одну и ту же одежду с короткими рукавами и синие штаны, наподобие больших шаровар с тесёмками на половине штанин, возле колен.
  - Такими рядами идут, как будто перепрыгнуть решено с разбега. Между рядами пространство – шагов в двадцать, не меньше.
  - Может больше, задние сейчас нарочно отстают. Бегут, смотри, - и Остин, не дожидаясь команды, прицелился.
Выстрел уже прозвучал, это стрелял мальчик, которого они видели на крыльце, когда входили во двор. Ему же принадлежал второй выстрел – оба были промах. «Так перебьют нас, если будем палить мимо, - подумал было Остин, - но двое свалились, почему поздно?» – недоумевал юноша.
Третий выстрел был его. Он убил и повалился вражеский солдат так же медленно, с перерывом две-три секунды, этого было сейчас не понять. Остин быстро стрелял, уже не наблюдая за падающими солдатами. Первые ряды были близко. Дойти не хватало семидесяти метров, так сообщил Печи. Он посмотрел на двух ребят и одобрительно просвистал какую-то мелодию, уже знакомую обоим мальчикам, но память отказывалась работать: думать приходилось о детях, которых надо было защищать, как бы это не казалось бессмысленным. Патроны не кончались, это вызывало удивление:
  - Но магазин ещё полный, будто бы бесшумные выстрелы и не заканчиваются патроны, - про себя говорил Остин, но Дэвид был рядом и слышал, как бубнил товарищ.
  - Это хорошо, что патроны не кончаются, - радовался друг.
Будто имело значение количество патронов, если враг у стены. Еще десяток шагов и они будут рядом, это понимали все, кто отбивал атаку. Ребята уже стреляли в упор. Крики, команды были хорошо слышны теперь, будто забавляясь, они выкрикивали чьё-то имя, было похоже на слово «другим». Последнее, что услышал Остин, было: «Победа!» - его сказал на своем языке солдат, ткнувший юношу в живот чем-то острым. Дальше была темнота и длилась она как ночь, в которую снится смерть, и сон всё не проходит.
Беда была такая, что сон или смерть не казались каким-то злом – зло было оставлено живым, и мёртвым, казалось, сегодня везло больше, чем живым. Таким могло быть рассуждение, но рассуждать больше было некому – все были убиты, раненые тоже лежали здесь, им грозила та же участь, что и умершим, никто на них не смотрел, и смерть забирала в свои объятья одного за другим.
День излился кровью, пахла земля, пропитанная ею, а красная лужа застывала на крыльце – ею мазались подошвы сапог, и кровавые следы оставались на полу, на котором тела лежали вповалку. Здесь раненых не оставляли, ни одного живого в доме: ни старого, ни малого – все были застрелены или заколоты. День подходил к концу, гора трупов была финальной частью этого заговора против жизни.

Через десять дней
Минуло десять дней. Все события, описанные до этого, проходили в памяти мальчика, которому довелось остаться живым. Он болел, но крепкий организм вылечивал его сам, даже если мальчик не хотел выздороветь. Боролись сила жизни с утратой друзей, с которой примириться было нельзя. Плакать не получалось, слезы застывали в глазах и не хотели выходить наружу. Всё ныло внутри, и было не разобрать, отчего боль – от слёз или от, давящей грудь и живот, повязки. Ему не давала покоя стена, на которую он становился и не мог слезть: нет опоры – весь сон состоял из этого и так много ночей подряд. День за днём вереницей, бессмысленно проходила жизнь Остина, он не помнил прежнюю свою жизнь, и она казалась сейчас выдуманной им. С ним был только друг, которого не сумели найти среди погибших, сейчас и он растаял в памяти, как будто сны прошли все старые воспоминания.
Остин чудом остался в живых: в нём не было дыхания, лицо мертвенно-бледное, застывшее, тело закоченевшее, когда перебрасывали наверх в кучу, ещё что-то заставило людей оглянуться на него – в это время его лицо вздрогнуло, как будто боль стала невыносимой, и люди оттащили раненого в сторону. Ему повезло, таких чудес больше не было в этой битве – один из всех выживших.
Теперь за ним ухаживали двое: одна из них женщина лет сорока и девушка моложе Остина на два года, как могло показаться. На самом деле ей было десять лет, а старило её платье, чересчур длинное: « Не своё, - подумал юноша, - ей бы подошел передничек в сборочку, да сиреневые чулочки, как на девочке из прошлой жизни, которая прохаживалась с ружьём». Девочка давала ему пить, смотрела в сторону, если убирала мать испачканную простыню и держала половину тела, если менялась повязка на теле Остина, это причиняло боль, и он стонал, но когда приходил в себя старался извиниться, что не умел сдержать стоны. Девушка понимающе кивала вначале, потом перестала, чтобы Остин не думал о ней. «Как она умно ведёт себя со мной, ; подумал он про себя, ; не хочет тревожиться за меня и мне даёт понять, что её не волнуют мои слабости. Это хорошо».
Скоро ему самому стало безразлично, хоть заплачет, что о нём подумают. Теперь он молчал и думал о себе, как о существе ему незнакомом:
«Сейчас происходит со мной то-то, а завтра будут палить из ружей  и меня могут унести в кучу сложенных тел. Там сотни, такие же молодые как я, Остин, им принадлежат имена такие же, как это, но никто не окликнет по имени: мы мёртвые, мы не должны отвечать на зов, теперь это имя не имеет себе тела, оно погребено. Имя – просто звук, его не произнесут, у него прошлое только было, а настоящее – тлен».
Он беспрестанно делил прошлое на две части, и вторая часть была настоящее, в котором Остин лежит и думает о смерти. Он не может возвратиться в тело, которому был предан долгие годы, сейчас были только невыплаканные слезы. Жить дальше ему не могло представиться, он не умел делать прогнозы вперёд. Сон – лучшее, что было с ним сегодня, а сон – явь, в которой есть ещё смысл. Падая навзничь, умирая, он был жив, а сейчас, воскреснув, он не жив: ему не удалось выжить после своего воскрешения.
 Дни складывались в недели, прошел месяц. С горстью земли принесли ему однажды телесного цвета камень, дали в руки подержать. От этого камня по всему телу стала распространяться боль, переходя от сильной к затухающей и снова к усиливающейся боли. После такого сеанса стало легче, он впервые подумал о себе без рассуждений, легче стало подниматься с лежанки, на которой лежал, не вставая, месяц.
День ко дню становилось спокойнее, пожалуй, только резкий стон мог отвратить его от жизни сейчас, этот стон был за Дэвида, с которым он стал снова неразлучен. Вместе с будущим вернулся его товарищ, и мысли были сейчас о нём: что с ним тогда стало? Почему не оказалось тела рядом с ним? Может его временно оставили в живых, чтобы узнать о вооружении, а потом, не понимая наречия, убили? Это не было утешением. Но эти люди сказали о решении своих не идти в плен, умирать сразу, а враги не щадили никого, даже детей-грудничков. «Выжить? – качали головой, - невозможно». Это знали все, и умирать шли спокойно, от души надеясь, забрать с собой как можно больше врагов.
«Деньги не нужны здесь,- стал обдумывать своё положение Остин, - меня кормили, убирали за мной, но об оплате речи не было. Деньги в ходу или нет? Что взамен? Девочка вела себя так, будто знала обо мне всё, но не могла или не хотела разговаривать со мной. Мне нужен этот разговор, слишком долго я находился в неведении, и сегодня я сам попрошу рассказать, что происходило в моё отсутствие. Меня могли убить, но я распоряжаюсь своей жизнью сам, иду на подмогу, если сам этого захочу, но мой друг, - здесь Остин задумался, - ведь Дэвид не хотел участвовать, его заставили, а теперь он, может, расстрелян врагами, может, свои не захотели признать в нём своего – сочли за вражеского лазутчика. Теперь время военное, не пожалеют, если встретят на дороге, главное – он понял бы это, если ещё жив».
Девочка прервала размышления Остина вопросом:
«Ты захотел поговорить со мной? Тогда тебе лучше говорить с взрослыми. Сейчас придёт моя мать, с ней можешь говорить и спрашивать о чём пожелаешь, мы теперь считаем тебя своим».
Девочка умудрялась так картавить, что речь была похожа на кудряшки, в которых Остин всё равно не смог бы разобраться, если бы учил этот язык, но ему помогало что-то улавливать не только смысл сказанной фразы, но и все нюансы речи, как если бы он знал этот язык как родной. Девочка имела странный профиль, нос её почти не выдавался вперёд, казалось, этого носа не было вовсе, но повернувшись лицом, она ничем не выделялась, была как все девочки её возраста.
«Игра света? Пожалуй, что нет. Другой объём, возможно, это сплющенность, я её раньше не замечал – сейчас это становится очевидней. Наверняка, я выгляжу таким же сплющенным, как и те, кто меня окружает».
Девочка вышла, и какое-то время юноша оставался один со своими мыслями, теперь ему нравилось за всем наблюдать и размышлять об увиденном. Часа два прошло, если считать привычный отчёт времени, прежде чем на пороге появилась мать девочки, её звали Юма, она была рослая и одевалась всегда в пёстрое одеяние, которое напоминало платье, но лучше было назвать балахон, с завязкой посредине. Голова была обвязана шарфом, концы которого спадали на плечи, потухший взгляд едва ли был единственным неверным в облике этого существа, лицо не выражало уныния или расстроенности – все черты указывали на сильную натуру. Искажённым лицо показалось однажды, когда Остин, не сумев совладать с болью, всхлипнул как маленький ребёнок, с тех пор он видел только спокойное выражение лица с теми же потухшими глазами.
  - Ты должен поговорить со мной. Сейчас я на твоем месте буду, а ты сумей мне рассказать о себе всё, что помнишь. Потом я расскажу тебе, чем сможем помочь твоему другу, ; на этом месте она помолчала, потом продолжила, - он ещё жив, его видели, когда он сходил с горы – тебе надо поторопиться, иначе ждёт беда, у него нет сил справиться одному. К тому же, он зол на тебя: ты вовлек его сюда. Теперь говори ты, я буду слушать тебя внимательно.
Через несколько минут – отчаяние и боль за друга: Остин стал вспоминать всё, что предшествовало тому злополучному дню, когда они с другом перешли злополучную дверь в этот мир, которому не придумано названия, потому что о нём не знают в том мире, откуда родом он и его друг. Дальше он говорил не так подробно, всё уже было известно из уст тех, кто предложил следовать за ними, свидетелей боя не осталось: всё, что помнил Остин – это стрельба в проемы между бревнами в «стене», которую хотелось назвать забором. Он сказал о Печи хорошие слова, на что женщина кивнула:
  - Рядом с Печи лежало несколько вражеских солдат, он дрался как лев, ; были слова женщины, она ещё рассказала о друзьях Печи, - все они лежали рядом, никто не мог им помочь, все дрались в тот день.
Дальше она стала рассказывать о войне с иноплеменниками: раз в два года наступает большое сражение, в котором гибнут и с той и с этой стороны. Сразу начинается перемирие, его не заключают, оно наступает сразу после боевых действий.
  - Мы сейчас не убиваем никого, даже если увидим на дороге чужого. Нам хватит крови до следующей битвы. Они участвуют в перемирии и не трогают наших, - как бы в ответ на немой вопрос юноши произнесла Юма, - твой брат не наш ещё, он сбежал, - был ещё один ответ. - Не беспокойся, мы сумеем тебя поставить на ноги, и ты поспешишь ему на помощь, - заверила его женщина и показала, что-то наподобие улыбки, улыбался только рот.
Так закончился разговор. Женщина ушла. Остин сразу стал обдумывать план действия, что в первую очередь необходимо. Оказалось слишком трудно ещё подниматься с постели ; о том, чтобы идти не было речи. Быстро встать и пойти было далеким прошлым, без посторонней помощи он не может помочь другу. Кто может решиться помогать чужакам, пусть даже Остин «свой»?
«Рассчитывать можно на свои силы, - это он заключил окончательно и принялся детально обдумывать план своего ухода, - сил не много, я должен окрепнуть: еда, сон, тренировка – набрать силы в ближайшее время».
Сейчас он лежал и думал, но сон увёл его в забытьи, там продолжались разговоры, но они были оживленными, и не хотелось просыпаться, когда как звериный рык его разбудил голос:
  - Вставай!
Было слышно чётко, как будто говорили на родном языке. Вошедший парень был Остину знаком: синие поношенные брюки, серая холщовая рубаха, на голове шапка-шляпа без полей. Команду Остин слышал, но вставание заняло время, за которое он лучше всмотрелся в это уже знакомое лицо. Где он его видел? Пока вспоминал, оделся – одежда лежала рядом выстиранная, без дырок: на животе куртки была, ловко приделанная, заплата, нитки не торчали наружу, видно швы учили лучше учителей, Остина это обрадовало, он улыбнулся. Парень тоже улыбнулся, он перехватил взгляд юноши.
  - Мне жена тоже шьет такой наряд, - он кивнул на куртку Остина, - нам понравился твой шов, в ней, - это было уже сказано о куртке, - удобнее, чем в моей.
  - Бери, она твоя, - сказал Остин, протягивая куртку.
  - Не возьму, тебе она нужна, а моя тебе не подойдет.
Остин не собирался сдаваться и вручил куртку, сунув прямо в руки новому владельцу.
  - Тогда возьми мою.
Он снял с себя то, в чём был одет и протянул другу. Теперь он называл Остина другом, только в этом качестве можно было обмениваться одеждой в этом племени. Одежда была не ахти, но Остин был рад, что угодил своему новому другу. Теперь они познакомились, Остин назвал себя, парень назвался Поэту, имя звучало певуче, и Остин сказал, что ему нравится имя. Пожать руку он не решился, здесь этого не делали. Остин вспомнил, что касание руки приводило в настороженность мужчин, которым Остин и Дэвид были обязаны своими дальнейшими приключениями.
  - Лучше бы об этом заранее знать, - мысленно произнес юноша.
Как будто ответом произнес его новый друг:
  - Не думай, что мы такие серьезные, у нас есть праздники, на которых мы хлопаем по плечу друзей.
Остин засмеялся:
  - У нас для этого не нужно праздников устраивать.
Поэту обиженно замолчал, а Остин подошел и обнял друга:
  - Не сердись. У меня сегодня праздник.
И они оба засмеялись. Дальше разговор шёл о предателях: друг Остина попадал под эту статью. Никто не видел его бегства во время боя, но он не был ранен, и в числе убитых его не было, это могло означать предательство. Такие суровые законы, но следование им давало возможность выжить остальным.
  - Детьми мы пожертвовали? – отвечал Поэту на немой вопрос Остина, - да, получается – пожертвовали, но ход боя требовал, чтобы мы были на границе нашей земли. Здесь орудовали шайки, их было немного, мы потом их уничтожили, они призваны отвлечь наши силы, а их основные силы займут землю, принадлежащую моему племени. Мы попытались бы защитить детей, но потом нас всё равно бы убили вместе с ними. Не веришь? – глядя на растерянного друга, спросил Поэту.
  - Сейчас я понимаю, а тогда это казалось неестественным: нельзя оставлять детей, старух, раненых на таких же детей и уходить драться, заведомо зная, что все погибнут.
  - Могли напасть на соседнюю деревню, тогда плохо пришлось бы им. Они сразу пошли на помощь, как только услышали первые выстрелы, и их первые люди погибли, когда шли на помощь. Всё уже было кончено, когда пришли остальные, не осталось никого, да и тебя чуть не похоронили, ты выжил чудом.
Остин кивнул. Ему хотелось узнать больше о той семье, в которой его выходили, но Поэту продолжал:
  - Оттого, что я говорю с тобой, тебе не становится лучше сейчас, это разговор о скорби, мы не скорбим: мы теряем, оплакивая, находим жизнь – к ней мы стремимся. Слишком много скорби, чтобы ей предаваться. Пойдем, я покажу тебе яму, в которой отбросы человеческих тел: там мозги, руки, ноги – всё, что когда-то двигалось и действовало, но тебе нельзя туда ходить, - он еще раз посмотрел на Остина, - сколько тебе лет? Шестнадцать? У нас за это время пять – шесть раз видели смерть, а ты не одного?
  - У нас не было войны за это время, - уже спокойнее стал отвечать Остин, - войны идут, но в моей стране было спокойно: ни мои родители, ни мы с братом не знаем о войне так, как знает ваше племя.
Его новый друг, повернув голову, показал знаком, что это теперь и его племя тоже. Остин понял и продолжил:
  - Мы ходим в школу, учимся в университетах. У наших государств есть эмблемы и флаги, песни, которые поют все, когда поднимают флаг страны. А у вас?
На этот вопрос можно было не ответить, тогда это было бы расценено как отсутствие всех указанных атрибутов государственности, но ответ не замедлил:
  - Ты говоришь флаг? Это дерево, на котором висит полотнище? Мы знаем его, у нас тоже такое есть, но мы его не берем в бой. Его нам прислали, сказав, мы его будем беречь, а оно нас защитит от врага.
Тут уж Остин рассмеялся, глядя в лицо односельчанина, так это показалось бессмысленно, поднимать дух тому, кто в этом не нуждается.
  - Нам это действительно не нужно и эмблемы ваши. Мы отличаем своих от чужих не по одеждам, - он опять посмотрел на Остина внимательно, - в тебе есть гнев, он указывает на твоё превосходство; нет моего чутья; ты не быстр, и умён настолько, насколько тебя воспитали. Тебе чуть больше шестнадцати и ты чувствуешь себя взрослым, у нас это дети, им надо расти и становиться боеспособными, но мы живём не только этим, есть и другое, чему не учимся, а получаем от рождения.
  - Интуиция?
  - Да, интуиция. В тебе это тоже есть, но ты не очень доверяешь себе, тебе важнее слова, а мы молчим, но при этом говорим обо всем, что нужно. Ты молчишь, но твой разговор слышен нам, мы понимаем, ты не сердись. Лучше поговорим о свободе, на которую ты надеешься. Ведь ты хочешь снова вернуться в дом, откуда ты попал сюда. Я знаю об этом не много, здесь не бывают люди из тех земель. Есть один способ узнать, как попасть тебе на родину, ; он впервые произнес это слово, вернее, его чётко услышал Остин и был благодарен другу за произнесённое слово «родина», как будто приоткрылась дверь домой. Поэту улыбнулся краешками губ: для него Остин был совсем ещё ребенок, которому важны символы и подобающие взгляды на пространство, с этим сейчас не всё ладно. Он не удержался и спросил:
  - Если бы ты знал, что погибнешь сразу после того, как вернешься к себе на крышу, чердак, - поправился Поэту, - ты всё равно стал бы настаивать на этом переходе?
Нет, это не простые слова. Иноземец понимал тон и смысл сказанных слов. Его друг не договаривает, он знает, но не говорит. Остин молчал осмысленно, не желая пускать в свои мысли никого.
  - Ладно, отдыхай, я пойду, завтра увидимся, - как будто заспешил его новый друг.
Быстро поднялся и направился к двери. Его остановил Остин своим вопросом:
  - Почему я здесь? Эта вымышленная Анна, судьбу которой я хотел исправить и втянул в это своего товарища, - он намеренно произнес слово «товарищ» - не друг, и не брат, а только товарищ, не предавая, не выставляя чувства напоказ, - эта женщина здесь? Кто она?
  - Я не знаю. Таких женщин здесь нет. Аннами мы не называем. Девушки в соседнем селении разве, но и у них нет таких имён. Подумай обо мне, - вдруг произнес он отчетливо, - разве я не могу подумать о тебе? Ты говоришь со мной на своем наречии, и я тебя понимаю, что из того, что мы слышим мысли других людей? У нас не обижаются на это. С нашими мыслями то же, что и с другими: нас слышат, и мы умеем слышать мысли людей. Ты ни враждебен, ни суетлив, ты даже ешь как мы – мы принимаем тебя за своего. Береги свои мысли и, уходя, скажи: «Я не отдам своё «я», мой сон – свобода, за которую расплачиваются другие».
Двери закрылись. Остин чуть не плакал, он уже начал думать об этих людях как о божествах, которым ничего не стоит прочесть его мысли, а они живут с таким даром, не думая о своем преимуществе перед ним, и стоило ему отгородиться в своих мыслях, последовал точный ответ. Теперь отношения надо строить по-другому: ничего позорного я не думал ни о себе, ни о другом. Они видят во мне своего собрата, я только что испортил свою репутацию в глазах Поэту, он ушел огорченный, об этом будет известно другим, мне стоит извиниться.
  - Не стоит. Я всё слышала, - входя, проговорила Юма, - ты не прав, но ты родился в других местах, там по-другому думают, и в чужие мысли не лезут как мы, - она усмехнулась. - Тебе нужно отказаться от одного, - тут она помолчала и через несколько минут сказала, - ты не сможешь сейчас помогать своему брату, откажись пока не поздно. Через два дня пойдет подвода с продовольствием, тебя довезут до соседнего села, там тоже наши есть, они помогут, а в горы идешь один. Так мы решим.
  - Я согласен с вами.
  - Говори мне «ты», у нас не принято выражать обращение во множественном числе, даже если это от уважения к моей персоне, - и она засмеялась, но искры в глазах так и не появились. Остин почувствовал нежность к этой женщине, которая стала ему как мать. Он улыбнулся ей в ответ, а она стала серьезней. - Не думай, что мы держим тебя или желаем ответить за предательство твоему спутнику. Сейчас поешь, а после выйдешь на крыльцо, моя дочь тебе поможет. Нужно скрыть твой недуг, боли не показывай. Ещё идут, я не пущу пока, на тебя ещё нельзя смотреть, лицо больное, им не понравится.
  - У них еще больше ран?
  - Нет! У кого больше, тот в могиле, а у этих ссадин даже нет, но им нужно говорить с тобой о связи с предками. Ты должен рассказать о детских годах своих и о родителях, их это интересует, потом расскажу тебе, зачем нужно об этом знать нашим старейшинам.
  - Помолиться надо.
  - Мы не молимся. У нас нет молитв к богам как у тебя, но ты следуй за своим законом, тебе мешать никто не будет.
  - Мои родители умерли. И прежде, чем говорить о них я молюсь про себя, потому что тревожу их души.
  - Ах, какой ты несмелый, наивный, детский ещё, - и она усмехнулась устало, и глаза ожили, как всплеск света, но только мгновенье длилось это чудесное воплощение жизни в этой женщине.
Через десять минут зашли трое, одного он видел у крыльца перед боем, двое других были старше; у одного на лице был широкий рубец, от глаза до подбородка, и глаз смотрел неестественно. «Он им не видит», - сразу подумал Остин.
Юма не задержала их, как обещала, видно не таким уж страшным мог показаться Остин старейшинам. В этом он ещё раз убедился, когда его погладил по голове самый старший из них. По его расчетам Остин готов к разговору и не ошибся. «Бравым не назовут, но и плаксой тоже», - подумал юноша.
  - Ты не ошибся, двое из нас старейшины, а он, - тут старейшина со шрамом кивнул в сторону знакомого Остину мужчины, - привел нас, мы хотим задать тебе вопросы. Юма, помоги нам расположиться рядом с этим молодым человеком. Скоро он сможет быть бравым. Ведь так?
От этих слов Остин почувствовал холод во всем теле, ноги как будто отнялись. Он ясно осознал, что лежать при старейшинах у них не принято, и они выждали время, когда по их расчетам с ним можно говорить, не ущемляя его чувство почтительности к старшим. Сейчас ему надо подняться и показать свое почтение к вошедшим, но первая попытка осталась не использованной, ему жестом было указано лежать. Остин выдохнул от неожиданности, и это развеселило всех, но лишь улыбки показались на лицах, видно было – его приняли в семью племени. Теперь он как все. Беседа началась сразу, как все расселись по коротким лавкам: большим, чем обычные табуреты, при желании на них можно сидеть по двое.
Сначала было задано два вопроса: кто его родители и откуда он родом? Остин отвечал прямо на вопрос, без объяснений, это понравилось старейшинам.
  - Я родом из Ванкувера, мои родители Кларк и Молли Джиндживер, дети – я и мой старший брат Треволт. Сейчас он нашел работу в другом городе, и я под опекой его старинного друга, ему неизвестно где я нахожусь теперь.
Он замолчал. Заговорил самый старший – его голос был похож на старческий, но лицо больше казалось усталым, а не старым:
  - Теперь скажи, Остин, - его впервые называли здесь по имени, - почему не разрешили тебе успокоить душу, когда ты умер?
Он посмотрел прямо в глаза, юношу этот взгляд стремительно поднял вверх над его собственными представлениями о жизни и смерти: так мог сказать только тот, кому известно предначертание судеб. Мгновение на размышление и ответ вышел сам собой, как будто кто-то отвечал за Остина его губами:
  - Я не осмелился думать о своём предначертании судьбы, мною двигало лишь любопытство, я хотел уличить подвох книги и посмеяться над написанным в ней. Но последующие события, связанные с этим, позволили отнестись серьезней к моему, нашему, - тут он вспомнил про Дэвида, которому приключение не показалось занимательным, да и Остин раскаивался не раз в своей беспечности, - путешествию в другой мир, показавшийся мне и моему товарищу совсем непохожим на наш. Он помолчал немного, потом продолжил уже спокойнее:
  - Я не думал о себе как о спасителе некой Анны, но я стал озабочен её судьбой, и мне уже было небезразлично, какая судьба ей назначена. Мне просто хотелось откликнуться на зов о помощи, хотя никакой Анны мы с другом ещё не встретили.
Он покосился на старшего, но тот слушал и ответного слова не сказал. Заговорил старейшина со шрамом, незрячий глаз уставился на Остина, но смотрел он на главного старейшину:
  - Позволь, спрошу его о судьбе моего народа, ; это было сказано громко, чтобы юноша слышал.
  - Нет, он не знает ничего, ему это не дано знать. Мы должны успокоить его и позволить делать то, что он задумал.
Следующая фраза предназначалась Остину, и старейшина повернул голову к нему:
  - Дружба превыше всего, это написано в твоем сердце. Иди, спасай своего товарища, он в беде. Мой народ не причинял ему несчастий, он сам этого захотел. Убегая, он исполнил предначертанное, так и скажи ему, когда встретитесь.
Разговор был закончен и старейшины ушли, не сказав больше ничего. Дверь за ними закрылась, и Остин по привычке стал обдумывать каждую деталь разговора. Странной показалась последняя фраза – бежал Дэвид по предначертанному судьбой? Это не укладывалось в голове: «Ладно, пусть так и будет, если могли старейшины оправдать малодушие Дэвида, то ему, его другу, лучше уже и придумывать не понадобится, чтобы успокоить его. О том, что он умер и воскрес, Остин уже догадывался – слишком тяжелым оказалось возвращение к жизни: ранение – это что-то другое», - подумал он.
Больше разговоров на этот день не предвиделось, сон укрепил сознание юноши в правильной цели, сейчас это был его друг Дэвид, и во сне он приснился Остину испуганным, сломленным, уходящим от него в сторону на юг, так показалось Остину, когда он проснулся.
«Значит, идти надо в южную сторону от поселка, а этот путь лежит через вражеские села, хоть и говорят о мире, но страх ещё не ушел, какое-то время будут бояться ходить по чужой земле, и мне не рекомендовано идти прямо на юг. Дорога предстоит трудная, придется петлять, но всё уже готово и завтра в путь», - так думал Остин. Но провалялся в постели ещё три дня, так уж получилось, что с первым вставанием открылась рана и стала гноиться. Пришлось откладывать путешествие два раза, и теперь, если будет успешной прогулка, можно думать о дороге.
На четвертый день, встав с постели и, держа под руку Юму, юноша вышел на улицу. На крыльце сидели люди в серо-зеленых костюмах: «Такие как на наших военных», - подумал Остин. Это были не военные, их задача охрана посёлка – узнал от Юмы Остин. Она рассказала о буднях своего поселения: кто живет, и кто кому приходится родственником. Это хоть и не интересовало юношу, но вносило разнообразие в жизнь, состоявшую до сих пор из постели и ухаживающих за ним женщин. Теперь он познакомился с посёлком, в котором ему осталось жить недолго, и где он получил вторую жизнь.
«Сил нет, - подумал юноша, переступая с ноги на ногу, - ещё одно движение и я упаду, если меня не будут держать».
Стараясь сохранять равновесие, которое давалось с трудом, поскольку раненого клонило назад, он хватался за Юму, хотя она сама не отпускала юношу и держала крепко. Пришлось остановиться, когда женщина внезапно оступилась, и они вместе чуть не рухнули на землю. Сцепившись, они стояли рядом. Мимо проходивший человек понял, в чём дело и, поравнявшись с ними, предложил свою помощь. Юма согласилась, и они повели раненого в дом, больше ему на сегодняшний день ходить не следовало, это юноша сам понимал.
Прогулка была полезной в том смысле, что силы оценивались вполне реально: с такой потерей массы тела, долгое лежание в постели и осложненная воспалением рана – всё это давало повод отдалить поход на неопределенное время. Юмы не будет рядом, и он скорей всего погибнет в пути, так и не отыскав своего товарища. Дни проходили за днями, мороз крепчал, на улице появляться без теплой одежды было уже довольно холодно, но это еще не зима, это Остин узнал от людей. «Здесь зимы намного морозней наших, - подумал юноша, - значит, нужна теплая одежда». Остин намеревался её купить у местных жителей, но одежду ему никто не продавал, только однажды двери открыл чужеземец, так показалось Остину: он ни разу не видел этого мужчину с таким открытым лицом. Без симпатии невозможно было смотреть на него: добрый взгляд, красивый точёный профиль не такой, как у местных жителей – плоский.
  - Сребролюбца ещё не встретил? – рассмеявшись, спросил гость, входя в комнату, где ещё спал юноша.
  - Кто вы? – хотелось воскликнуть Остину, но тот опередил.
  - Я пришел к тебе. Ко мне послали за одеждой, я шью одежду из шкур животных, но у меня не осталось больше выделанных шкур. Ночью я ухожу в лес, может, подстрелю кого для тебя и твоего брата.
«Его упорно называют моим братом, - подумал Остин, - на самом же деле, он даже не самый мой лучший товарищ. Ну да ладно, видно, они так принимают моё отношение к Дэвиду: он моложе меня почти на год, и я считаю своим долгом оберегать младшего, но им всего не объяснить», - не успел так подумать Остин, как гость заговорил снова:
  - Я не буду говорить «брат», если ты не захочешь этого сам, но родство мы определяем по тому, как расположены между собой все черты характера и сочетание света исходящих от вас. Вы похожи между собой, как кровные братья, возможно, лишь один общий родственник – так видим мы.
  - У нас разные отцы и матери. Мы не являемся родными ни по какой линии, - уверенно заявил Остин.
  - Мы так видим, - холодно парировал незнакомец. На том разговор закончился. Через минуту уже обсуждался план, по которому советовалось Остину отложить время выхода из села ещё на семь суток, за это время уже возможно будет приготовиться к дороге.
  - В зимнюю стужу будет нелегко продвигаться по горам, твой друг сейчас там, он ночует в далёком нашем посёлке, туда ведут две дороги: по одной я пришёл к тебе, вторая ведёт через овраг, так ближе, но тебе этот путь не осилить, ты ещё ходишь тяжело, с тобой могут послать человека.
  - Когда буду готов, скажу, - прошептал Остин, ему захотелось поскорей начать подготовку к дороге и всё, что сейчас требуется – это силы, которые то и дело оставляют его.
  - По горам непросто ходить, - заметил Остину гость, - завтра встретимся ещё, надо будет кое-что тебе порассказать, ты не интересуешься, но тебе это нужно знать. До завтра.
Гость ушёл, юноша лежал в постели и обдумывал план своего перехода. «Спорить незачем, он прав, я плохой ходок, и мне потребуется время на подготовку. Одежда тоже нужна, в пути может пригодиться еда и вода. Сколько взять с собой зависит от длины пути – я этого не знаю. Теперь за тренировку».
Остин вскочил с постели, ему показалось, что он проделал всё быстро, но это было как в замедленной съёмке, и усталость пришла мгновенно. «Я почти не выздоравливаю, - охнул в себя Остин, - я устал раньше, чем оделся, так я не смогу двигаться дальше, нужно что-то придумать», - и он обессилено лёг на кушетку, которая стояла рядом и использовалась для отдыха. Скоро пришла Юма, окинув взглядом, она поняла всё, что чувствовал юноша в своем бессилии. Он не плакал, а лишь часто-часто вздыхал, каким жалким он казался сейчас женщине, но нет, она легонько подняла его голову и посмотрела в глаза, её глаза были полны скорби за него и выражали сострадание. Это была подмога, которую он не ожидал, и ощущение слабости стало проходить. Теперь юноша был уверен – его окружают друзья, и ещё одна печаль оставила его: он может не бояться своей слабости, её не только прощают, но и готовы прийти на помощь. Так прошли сутки, за которые он освоил один важный урок сострадания и взаимного доверия – Юма стала «своей».
Не зная ласки матери, юноша инстинктивно потянулся к этой чужой, поначалу, женщине и сейчас понял всю свою привязанность к ней и к её дочери Доре, которая по-прежнему ухаживала за ним. Дверь открылась, и на пороге снова появился вчерашний гость, сейчас он выглядел ещё привлекательней, чем вчера: с мороза на щеках розовел румянец, но глаза показались слишком задумчивыми. Взглядом юноша спросил Юму о вошедшем мужчине.
  - Твой вчерашний гость – наш общий друг, - слегка шевеля губами, произнесла женщина, - он охотник и шьёт из шкур добытых зверей одежду для деревни, другие деревни тоже обращаются к нему, он не один охотник, - как бы предваряя вопрос Остина, сказала Юма, - но к нему обращаются чаще, и она кивком показала на манеру гостя всё вокруг делать светлее, даже когда гость чем-то явно огорчён.
Гость, его звали Сед, сделал извиняющийся вид, что сразу не представился, но здесь, как показалось Остину, и не было принято знакомиться сразу, может потому, что все знали его и друг друга, а на то, что юноша кого-то может не знать, не обращали внимания. «Церемониться со мной не будут, если не знаю – лучше спрошу, чтобы не ставить гостя в неловкое положение». Сед улыбнулся, положение своё он не считал неудобным, улыбался он одними губами, глаза оставались озабоченными.
  - Я пришёл предупредить тебя, Остин, - казалось, они уже давно знали друг друга, - завтра начнётся снегопад и дорога перестанет существовать для тебя. Мы пускаемся в путь немедленно или остаешься зимовать здесь, о друге твоём мы позаботимся.
Он смотрел на Остина вопросительно, действительно не зная, что тот ответит. Это был один из решающих моментов в жизни, от которых зависит будущее. Остин знал ответ, но впервые требовалось сказать его вслух.
  - Да, я пойду, - он ни минуты не сомневался в своем ответе, - я уже готов, - и Остин решительно поднялся, не осталось следа от прежней боли отчаяния.
  - Я почти не сомневался, но это неразумно, - пробормотал, как бы извиняясь, Сед. Он был лучшим другом сейчас для Остина: никаких отговоров и увещеваний – простое согласие Остина оглашало план действия, - сегодня же выходим.
Дверь за гостем закрылась, юноша ожидал всего, только не этого: Юма раздела его и стала одевать снова. Но одежда была другая, не новая – всё, что слой за слоем надевала на него эта женщина, было ему нужно: меховые прокладки, о них Остин слыхом не слыхивал, далее шли узлы, которые могли мешать при ходьбе, как думал Остин, однако не мешал женщине делать её дело. Он научился во всем доверять ей и сейчас стоял смирно, позволяя Юме делать с ним всё, что она считала нужным. Вошла девочка с подносом в руках ; не совсем поднос, но что-то напоминающее его, с закругленными краями, по бокам висело нечто напоминающее кисти: нет, пожалуй, это атрибут одежды. Вдруг боль пронзила сердце юноши, это было понимание: боль девочки и её матери вселилась в него, как стержень будет носить эту боль в себе, пока эта одежда будет на его плечах. Кто хозяин одежды – сын, муж? Ответ Остин не получил: женщины всё делали молча, даже не переглядывались.
«Мысли застыли, такое может быть от горя, но они ничем не выдают, и я не знаю – моя эта боль или я ощущаю боль, исходящую от них?» – так думал Остин, пока женщины одевали его.
И вот, наконец, верхняя одежда накрыла собой всё замысловатое, по мнению юноши, слоистое одеяние, такую одежду могли носить только нищие в его стране, здесь такое носили все – от мала до велика. Теперь Остин был готов к выступлению и ждал, когда за ним придёт его новый друг – Сед.
Дверь открылась, но на пороге, к своему изумлению, он увидел того самого «предателя», кого пощадили и не тронули во время боя. Разгадка его появления впереди – сейчас за ним пришёл неизвестный, но, очевидно, посланный Седом. Теперь всё равно с кем пойти, но Сед обещал Остину рассказать о чём-то важном и теперь, когда перед Остином стоит не только незнакомец, но ещё бывший враг, юноша не знал, что и думать. Мужчина заговорил с ним на незнакомом языке, но было понятно, о чём тот говорит:
  - Сегодня ещё не поздно выходить, но завтра, а точнее уже ночью, будет снег и дорога, по которой нам идти, будет не видна, а тебе, - тут он смерил взглядом юношу, - не дойти и по прямой дороге, - он хмыкнул себе под нос и замолчал.
  - Я готов, - настойчиво проговорил Остин, - можно отправляться в путь.
  - Идём.
Они вышли на крыльцо, там, совсем рядом с крыльцом, стояла повозка – возничим был Сед. Он нагнулся и открыл рукой полог. Юма, которая была рядом, помогла Остину сесть в повозку и, не прощаясь, отошла назад, когда повозка тронулась с места. Остин оглянулся и помахал Юме рукой, она не шевелилась, и только боль подсказала юноше о чувствах женщины, которая стала родной.
  - Никогда она не выдала своих чувств, будто их и не было.
  - Ты её не знаешь, - стал отвечать на мысли Остина Сед. Он сидел спиной к юноше и вынужден был говорить громко, чтобы Остин мог расслышать все слова. - Её мужа убили ещё на той, - тут он махнул рукой, показывая жестом предыдущую войну, - тогда тоже забирали всех. Много подростков полегло, - он устало вздохнул, - брата моего младшего тоже ранило, но он не выжил, умер через десять дней, похоронил его одного: у нас не хоронят отдельно, а я увёз тело мальчика в горы и там похоронил. Никто не знал об этом, я не сказал, ты первый, кто знает кроме меня, - и он оглянулся посмотреть на Остина, тот внимательно слушал, Сед удовлетворенно вздохнул. - Эта война была не такая кровопролитная, как та, - уже спокойнее продолжал Сед, - я тоже взял ружьё и пошёл без приглашения, но что толку, мальчика не вернёшь, месть не вершит чуда, сердце продолжает страдать, - чуть вздрогнувшим голосом договорил Сед, - такие дела.
После минутного молчания заговорил Остин, ему уже не терпелось узнать больше о Юме и её дочери.
  - Скажи, Сед, почему меня поместили к Юме?
  - Ты не знал этого? Юма сама попросила перенести тебя в её дом: ей захотелось ухаживать за тобой. Никто и не возражал: у каждого своё горе было, а она одна, мужа она потеряла раньше. Потом ей уже завидовать стали, когда к тебе гости пожаловали, наши старейшины, они не ходят в гости просто так. Вот и стала Юма уважаемой всеми сельчанами.
  - Всё же, почему она взяла меня к себе? – продолжал допытываться юноша.
  - Наверное, она и сама не смогла бы ответить на твой вопрос. Но если уж так интересно, скажу: Юма никогда не была доброй женщиной, её считали молчаливой, замкнутой в себе, даже когда был жив её муж. После смерти мужа, она перестала говорить совсем, и дочь стала похожа на неё. Ты стал для неё возвращением к другим людям, с ней стало происходить, что ты бы назвал – исцелением. А теперь скажи ты мне, почему юношу с твоим именем я принял у себя?
Сед обернулся и внимательно посмотрел Остину в глаза. Юноша удивленно посмотрел и растеряно пробормотал:
  - Этого не может быть! Он назвался моим именем? Я не знал поначалу, жив ли он? Теперь узнаю, что он назвался моим именем. Мне причина неизвестна. Как он оказался у вас?
  - Сейчас это всё, что я могу сказать. Твой друг находится в селении, куда я его привёл, сейчас он там, за ним смотрят. Кажется у него обморожение, но я точно не знаю, в горах намного холоднее, чем на равнине. За ним присмотрят, - отвечая на волнение, которое исходило от Остина, заверил его Сед, - теперь поспи, скоро пойдем пешком, путь неблизкий.
Остин утомился от разговоров и думал теперь о Дэвиде: сколько тому пришлось пережить. Сейчас Дэвид знал, что друг его выжил и, наверное, готов к встрече. Радость и горечь – всё вместе. Готовность снова встретиться, как же они оба изменились за небольшой промежуток времени. Теперь их отделяли мили пространства, которые преодолимы, потому что оба смогли выжить, когда на это не оставалось надежды.
Снова заговорил Сед:
  - Я не знаю твоего друга, но мне кажется – он чем-то озабочен: что-то сковало его, он злится на окружающих его людей, не может высказаться как будто. Но тебе лучше знать своего друга, его не тревожат расспросами, сам расскажет, если захочет.
  - Он испуган, не знает, что ожидать. Теперь дело за мной.
  - Ты как старший брат для него, он не умеет гордиться тобой, лишь хнычет.
  - Но всё же, он сумел выжить, - тут голос осекся, Остин вспомнил о позорном бегстве нового «Остина» с поля боя, и что тому пришлось пережить. Кроме жалости, сейчас юноша ничего не испытывал к своему названному брату.
  - Темнота наступает быстро в горах, - меняя волнующую Остина тему, продолжил Сед.
  - Ещё только утро.
  - Уже день, а там и вечер наступит. Скоро пойдем. За той сопкой увидим дом, там оставим лошадь с повозкой и пешком в горы. Дойдешь?
- Дойду.
Молчание длилось недолго. Сед запел. Песня длилась долго и заунывно. В ней говорилось о хлебе, испечённом родными руками, надломленный, он лежал на руках той единственной, за которой тепло очага, уют, покой. «Сны мои о хлебе, - пелось в песне, - и о той, что печёт мне этот хлеб, если умру в бою, я унесу в своём сердце эти сны». Так пелось в бесконечной песне, пока не приехали.
Лошадь встала и возница слез с сиденья, приглашая взглядом последовать своему примеру. Остин приподнялся, но вставал долго, постепенно переваливаясь на край повозки. Сед наблюдал – не мешал справляться самому, а может, проверял силы новоиспечённого путешественника. Сил было немного, но идти всё равно придется.
  - К утру не придём, ты слаб, - жёстко констатировал охотник.
Его походка была теперь прыгучая, и весь он на глазах преобразился, став охотником по виду и содержанию. В руках его оказалось ружьё.
  - Здесь попадаются кабаны, могут охотиться на человека, это зверь пострашнее волка – будем осторожны.
Остин не боялся с таким проводником и перестал думать об опасности сразу как встали на тропинку. За спиной послышались чьи-то шаги, это был старейшина, Остин его сразу же узнал и поклонился. В ответ, тот дал знак продолжать путь, сам же свернул на незаметную тропку.
  - Ты ничего не видел, так надо.
Остину дали понять, что всё идет своим чередом, и вникать в это он не должен. Скоро юноша забыл этот эпизод, поскольку полностью был захвачен ходьбой: сама дорога мешала ему идти, стараясь создать все условия для отступления, но когда рубеж, отделявший возможность возвращения был пройден, силы утроились, и он пошёл споро, почти не отставая от охотника.
День клонился к закату, тропинка постепенно исчезала из вида, только дыхание, впереди идущего, давало направление движения. Остину начинала нравиться ходьба.
  - Дорога будет трудней, - сказал Остину Сед, - не медли с шагом, иди – у тебя будет получаться.
После этого он прибавил шаг. Остин послушался и пустился в погоню за впереди идущим, но лишь сбил дыхание. После вынужденной остановки, Остин сконцентрировал внимание на шаге и стал понемногу настигать охотника, тот слегка приостановился, дав возможность пойти рядом и, постепенно убыстряя шаги, сделал Остину замечание не останавливаться. Так шли молча около часа, наступила кромешная темнота. Такой темноты Остин не видел никогда: в городе, где он вырос, никогда, даже ночью, не становилось темно настолько, что нельзя было увидеть собственной вытянутой руки.
  - В горах всегда так, - отвечая на мысли Остина, сказал охотник, - за нами по следу идут двое, не будем им мешать. Они не наши, но тронуть не посмеют, мы не на их территории. Уступим им путь: они идут быстро и скоро догонят.
  - Я всё понял, - не говоря вслух, ответил Остин.
Сейчас разговор отнимал его силы и без того слабые. Не меняя ритма ходьбы, они уступили дорогу, проходящим мимо. Те не реагировали на путников и прошли быстро, ещё больше ускоряя шаги. Скоро их уже не было слышно.
  - Мы сильно отстаем.
Остин с жалобой в голосе чуть пробормотал:
  - Ещё немного, и я упаду.
  - Пока не время, - как будто зная весь резерв сил Остина, проговорил охотник, - ещё один идет, этот наш – может помочь.
Остин стал оглядываться, будто смог бы разглядеть, идущего за ними, человека.
  - Сейчас не он один, за ним крадется рысь, я пойду на подмогу, оставайся здесь, никуда не отходи. Я скоро вернусь и приведу с собой твоего друга, это его шаги, ты его знаешь, это Эол.
  - Я не знаю никого с таким именем.
  - Дело не в имени.
Больше или ничего сказано не было, или Остин не мог расслышать за дальностью. Уступить тропинку пришлось ещё одному путнику, тот шёл навстречу. Сойдя с тропинки, Остин почувствовал под ногами мягкую землю, но поскорее вернулся снова на тропинку, помня наказ не сходить с места. Позади уже слышалась возня. Из того, что слышал Остин, он разобрал лишь повизгивание, которое быстро стихло. После минутной тишины, послышались приближающиеся шаги, за ними следовали другие. Теперь уже слышны стали голоса. Юноша не понимал, о чём говорили, но речь шла не о нём. Наконец послышалось прерывистое дыхание.
  - Ты здесь? Хорошо, что не ушёл. Здесь был другой, но мы не боимся в темноте чужого, они всегда проходят мимо.
Ноша, которую нёс на себе Сед, была тяжела и дыхание подтверждало это.
  - Это рысь, - подтвердил охотник, - её можно поймать без выстрела, если уметь. Будет тебе одежда, рыси нечасто попадают.
Остин уже представлял на себе легкий полушубок из рысьего меха, это и придавало сейчас силы больному юноше.
  - У меня три десятка шкур в работе, потом твоя, - успокоил Остина голос Седа.
  - Значит, не скоро, - подумал Остин, но зашагал веселее.
Голос Эол, которого привёл Сед, не подавал, но шёл уверенно, приноравливаясь к медленной ходьбе путников.
  - Так мы не скоро дойдем, - хотел было он сделать своё замечание, но шаг Остина, красноречиво говоривший о прилагаемых усилиях, переменил его планы. Сед мудро не стал ничего объяснять, и путь продолжался в тишине.
  - Короткий отдых и снова пойдем.
Это обращение Седа касалось Остина, никто, кроме него, так не нуждался в отдыхе, но присели все, разговор не клеился, думали о дороге. Вдруг послышался шорох.
  - Это мыши, - пояснил охотник, - здесь их много. Рыси обычно охотятся на них, но эта, - тут он помолчал, будто осматривая свою ношу, - охотится на людей, а таким не место в горах, такие природе не нужны. У охотников есть примета: поймал зверя-людоеда – простился «выстрел забавы». Такие выстрелы бывают у охотников, когда не может остановиться от азарта: шкура не нужна, еда тоже, убил и только. За это природа простить может, вот моё прощение, - и охотник поддел сапогом, лежащую на земле, тушу зверя. Остин не осмелился спросить Седа, сколько у него выстрелов «ради забавы» было.
  - И у меня были, - всё же ответил на молчаливый вопрос Сед.
Дальше идти было труднее: воздух становился сжатым – приходилось чаще вдыхать, сил становилось всё меньше, и Сед подумывал сделать ещё одну остановку, но Эол взял юношу на руки и понёс, будто и не держал ничего в руках. Дыхание его было лёгким, и Остин быстро успокоился: его всё равно надолго бы не хватило, и помощь он принял с благодарностью. «Ещё шагов двести и пойду сам», - решил юноша, но идти ему не дал Эол, предпочитая быструю ходьбу с незначительной ношей, медленному изнуряющему продвижению вперед.
Сед, уступивший дорогу своему товарищу, с сидящим у него на руках Остином, не отставал и ношу свою нёс бережно, будто это он, а не Эол несёт Остина.
  - Хозяин леса, - уважительно думал о Седе юноша, - как его можно не любить?
  - Ты прав, - вдруг разговорился Эол, - здесь каждая тропинка его знает, а люди и подавно. Прежде, чем по лесу ходить идут к Седу, спрашивают. Потом, и охотнику надо знать, кому помогать, если случиться плохое: ведь и зверь может напасть на человека, и сам человек, если молодой, в беде оказаться может, таких было много – многих он вывел из беды.
  - Про то разговора нет, - охотник не хотел продолжения разговора, - про меня не говори, а лучше расскажи, как тебе удалось подружиться с нашим другом?
  - Я не могу сейчас вспомнить, - посмеиваясь, стал говорить Эол, - но ты, кажется, залезал ко мне в сад?
  - Я тоже не могу припомнить, - уже встревожено отшутился Остин.
  - Не волнуйся, я пошутил, сад – это было бы хорошо, но ты угодил в беду. И если бы я не заметил, как ты ожил, тебя бы похоронили со всеми, кто там лежал. Ты был мертв, но потом ожил. Такого никто не помнил, что можно вернуться оттуда, но ты знаешь зачем вернулся, а мы можем тебе помогать.
  - Вот ты какой! – восхитился Остин, он знал, что его чуть не похоронили, но кто был его спаситель, узнал только что. - Спасибо тебе, Эол!
  - Не за что. Несу тебя на руках, как тогда. Но теперь ты жив и можешь искать друга. Он жив и ждёт тебя.
Остин плакал, по щекам текли слёзы, и он надеялся, что Эол их не заметит. Но Эол сделал вид, что ничего не замечает и шёл молча.
  - Будет вам. Лучше расскажу, как нашёл игрушку для моего парня.
  - У него есть сын, - пояснил Эол удивлённому Остину, тот не догадывался, что его друг – семейный человек.
  - Однажды зашёл я в лес, нужны были дрова, не могу найти, куда положил вязанку сучьев. Будто водит меня лесовой, куда ему хочется. Вдруг вижу: э-э, да вот она! Но не тут-то было: под деревом, где она лежала, сидело ещё что-то. Глядь, это кукла! Из чего бы ты думал? Из коры! Вот она со мной, сейчас покажу, - но, опомнившись, сказал, - потом покажу, как рассветет. Вот и думаю, кому это нужно меня морочить?
Здесь Остин почувствовал улыбку Седа, тот держал одной рукой ношу, другой поглаживал карман.
  - Как раз иду в деревню, сына навещу, он у меня один остался, младенец ещё, мать погибла, а он живой. Это потом…
Тяжелая судьба была как на ладони – погибли родные: младший брат, жена и родителей нет, наверное, в живых, а он игрушку в руках ласкает для сына и улыбается. Все любят его, гордятся знакомством с ним. Таков новый друг Остина – Сед.
  - Пришли, - Эол поставил ношу на ноги и присел на корточки, - эта дорога расходится здесь: мне налево, вам сюда, - и показал, но ещё не светало, и Остину стало ясно одно – расставание со своим спасителем.
  - Спасибо тебе, Эол, - еще раз поблагодарил мужчину Остин, - я не забуду о том, что вы для меня сделали.
Ему хотелось обнять этого человека, но порыв надо было унять: у них так не выражают свои чувства, даже руки не жмут, а так хотелось выразить свои чувства по-своему. Но Эол понял и пожал руку юноше, охватив своей лапищей тыл кисти, так что вся кисть «утонула» в этом пожатии. Остин прижался щекой к холодным заклепкам на одежде своего спасителя и понял, что поступает как ребёнок. Эол отошел в сторону, сказал несколько слов охотнику, и лёгкие шаги стали отдаляться. Так путники постояли минуту, потом двинулись в путь. Остин плёлся позади, всё время спотыкаясь, силы его оставили окончательно.
  - Скоро придём, здесь немного осталось.
Но это «немного» продолжало длиться, шаг замедлялся, и Остин уже не помнил, как очутился на земле. Такого Сед не ожидал, он думал, что юноша успел отдохнуть, пока Эол нёс его на руках, но дело было не в усталости, рана, возможно, стала кровоточить, об этом предупреждала Юма. Теперь обессиленного юношу нужно было нести на руках. Не выпуская добычу, одной рукой придерживая, другой, осторожно приподняв мальчика, погрузил его сверх туши животного и, держа всё это на спине, осторожно двинулся дальше.
Всё было вовремя: Остина раздели, положили на большую лавку, обработали рану, из которой сочилась кровь, перевязали, но больной не приходил в сознание. Оставили дежурного, и пошли за помощью к травнику, он жил по соседству. Весть о госте быстро разлетелась по деревне, стали приходить люди, но их не пускали. Травник занимался своим лечебным делом: скатывал лепешку из трав, приправляя благовониями, часть их летела в огонь, распространяя приятный запах. Закатав рукав, он положил Остину на запястье одну травную часть, другая легла на область пупка, треть, самая большая, легла на рану, прикрыв её собой. После этого он стал давить на рану, но кровь больше не шла. Юноша стал стонать, и это понравилось травнику: «Будет жить», - закончил процедуру он такими словами. Больного снова раздели, опять перевязали, на голову надели колпак, похожий на цветочный горшок, только с сильным, похожим на лаванду, запахом.
  - Он придёт в чувство через несколько минут, потом дадим ему уснуть. Только не беспокоить!
Это всё было обращено к женщине, которая взяла на себя труд ухаживать за больным. Она видела в нём беспомощного юнца: обострившиеся черты, бледная кожа, делали юношу совсем ребёнком в её глазах. Старательно она стерла следы крови на теле Остина, и под руководством травника выполнила все его распоряжения, стараясь не вызывать боли, у приходящего в сознание юноши. Как Остин не пытался, не мог вспомнить, как он оказался на этой лавке в окружении незнакомых ему людей. Юноша постарался улыбнуться, но лишь сгримасничал, чем обидел травника: тот не ожидал такой реакции у пациента, хотя, видя его изменяющееся лицо, понял, что пытался выразить больной и ободрил его взглядом.
  - Всё будет хорошо, - как будто с акцентом произнес доктор.
 «Он не такой, как все, - думал про себя Остин, - он не читает мои мысли и говорит с акцентом».
Сложно понять акцент, если не знаешь языка, но именно так всё и было, тот говорил не на родном языке местных жителей и был другим, не похожим на остальных людей. Но сложности общения с доктором не было никакой, он подробно объяснил сиделке, женщине лет сорока, что делать пока он не зайдет снова и ушёл, не сказав больному ни слова.
  - Удивительный человек, этот Соол, - сказала женщина, когда Остин перевёл взгляд на неё, - скольким людям он помог избежать беды. Женщина стала рассказывать загадочную историю доктора: как он попал к ним в деревню, как его хотели вернуть к себе его соплеменники, но он не вернулся, не согласился покинуть эту деревню.
  - Если бы тебя лечил Соол, ты бы давно выздоровел, он знает все средства, чтобы поставить на ноги любого, и ты скоро будешь здоров, - завершила свою речь женщина.
Она не была похожа на Юму, хотя возрастом была чуть моложе её: говорлива, приятна в общении, улыбалась в ответ на улыбки Остина – всё располагало к ней. Но Юма уже заняла свое место в сердце юноши и продолжала в нём жить, вызывая лишь приливы тепла воспоминанием о себе. Женщина посмотрела внимательно на Остина, она знала Юму и не могла понять, отчего юноша думает о ней, о ней почти ничего не говорили потому, что говорить было не о чем: Юма молчала много лет, уважение сельчан она снискала только благодаря этому мальчику. Остина женщина считала ещё мальчиком, почти безжизненное тело, которого сейчас покоилось на её постели.
  - Меня зовут Дарией, можешь так меня называть, у меня есть сын, примерно твоего возраста.
Но она ошиблась, её сын был моложе Остина на два-три года, это стало ясно, когда светловолосый мальчик вошёл в комнату, где сейчас находились Остин с его матерью.
  - Вот он, - женщина улыбнулась им обоим, - посмотри на моего сына, его зовут Кнед, он учит язык чужеземцев, и будет нам переводить их разговор, когда вырастет, - добавила Дария.
Мальчик был похож на мать и очень любил её. Это было видно по лицу: с него не сходила улыбка. Он тянулся к матери, чтобы она его приласкала, от этого он казался ещё моложе. Подростков, ласкающихся к своим матерям, Остин в своей жизни не мог припомнить, как и то, что значило, когда мать сажает к себе на колени подростка, почти с мать ростом.
  - Он ещё совсем младенец, - подумал Остин.
  - Он у меня один, отец рано нас оставил. Нет, не бросил, - взглянув с недоумением на Остина, сказала Дария, - он умер не на войне, как многие, а упал в расщелину, когда доставал оттуда разорванное тело, - тут она заплакала, чего ещё никогда не делали в присутствии Остина её соплеменники. - Туда упало тело, лежащее над обрывом, - но продолжить она не смогла и ушла в сопровождении сына, который пытался её утешить.
Остин остался один, недоумевая над рассказом женщины: мёртвое тело, которое падает вниз и муж Дарии, поднимая, очевидно на веревке, это тело, тоже срывается в расщелину. Но додумать ему не дал мальчик:
  - У мамы сильное горе, она не может забыть моего отца, а я его не помню. Он был большой и сильный, это я знаю, но когда я стал что-то понимать, его уже не было. Мать рассказывала о нём, а я будто сам это вижу, но я был ещё очень мал и не мог бы запомнить, просто из рассказов я сделал собственные воспоминания. Теперь мы вместе вспоминаем моего отца и утешаемся.
Остин смотрел на мальчика с интересом, тот любил мать настолько, что даже в этом «воспоминании» поддерживал её. Он позавидовал мальчику, такую любовь он хотел бы чувствовать сам, но матери у него не было, а между братьями были другие отношения – взрослые.
  - Ты не думай, - продолжил мальчик, - мы с мамой хорошо будем за тобой смотреть. Мама умеет заботиться хорошо, когда я заболел, она меня выходила, ещё доктора у нас не было, он потом пришёл в нашу деревню. Увидишь, какой он хороший. Мы скоро будем во дворе играть, я тебе покажу сокола. У меня есть сокол! – с гордостью сказал мальчик.
Остин улыбнулся и кивком согласился играть и увидеть своими глазами сокола. Мать позвала сына, и тот ушёл, улыбнувшись на прощанье. Остин остался один, и на короткое время забылся сном, но скрип двери разбудил его. В двери просунулась голова, Остин узнал своего друга, это был Дэвид – долгожданная встреча состоялась.
  - Я ждал, пока ты проснешься, но потом подумал: тихо войду, - он обнял друга и прослезился, - я не надеялся на нашу встречу. Тебя здесь любят, о тебе говорят. Я не поверил своим глазам, когда увидел: ты похудел, и лицо изменилось.
  - Так ты теперь, Остин?
  - Нет, - смутившись, сказал Дэвид, - это я с испугу назвал твоё имя, потом признался, что соврал, они этого не любят. Больше не буду им врать, они читают мысли, от такого не скроешься. Мне рассказали: ты выжил случайно, ведь тот солдат тебя зарезал, я видел тебя мёртвым. Я спрятался вначале в груде мёртвых тел, потом одиночные выстрелы слышал из дома – расстреливали раненных. Бабку вытащили из дома за волосы и закололи штыком, девочка стреляла из своего ружья, но её убили выстрелом в спину, кто-то из своих или зашли в тыл вражеские солдаты – я не понял: лежал, почти не дыша, чтобы никто не заметил. Ты лежал совсем рядом, лицо было синим, и ты не шевелился. Тебя посчитали мёртвым, меня не обнаружили, потому что я в старых трупах прятался, они туда не заглядывали – ходили, раненных добивали. Всех убили. Когда ушли искать людей в другие дома, я ушёл. Потом слышна была стрельба, наши возвращались и уже били тех, кто убил всех и тебя, - при этом он наклонился и поцеловал Остина в лоб. Этого уже никак не ожидал Остин от товарища. - Я не стал возвращаться, вы были герои, а я трус: не дал себя убить, спасся бегством. Теперь я здесь – меня кормят, дали одежду, но не хотят разговаривать. Со мной обращаются как с твоим другом, вернее, братом, но без тебя меня не приняли бы в деревню. Один охотник был улыбчив со мной, он рассказал о тебе и дал понять, что скоро увидимся.
Остин подумал, что Дэвиду не дали вернуться в деревню, откуда тот сбежал, но позволили Остину прийти к нему, по нелегкой дороге, которая была очередным тяжелым испытанием для юноши. Дэвид не научился читать мысли и ждал рассказа друга. Вместо этого Остин спросил:
  - Ты видел того перебежчика?
  - Нет. Может он прятался за домом? Я его видел только однажды, уже после твоей смерти, - и он окинул взглядом друга, будто не веря в его возвращение, - он так же, как и я прятался в куче тел, такой же как моя, только мы её тогда с тобой не заметили. У! Сколько там людей перебито было, Остин, - и он покачал головой, - мне тогда показалось, что он не своих испугался, но боялся, что те, кто ещё был жив, могут убить его, но о нём тогда никто не вспомнил, а после некому было помнить.
  - Не могу поверить, что он остался жив, его могли убить свои, они перебежчиков убивают не щадя, а этот избежал участи казни. Что-то не так здесь, Дэвид? Ты «предатель», так как посмел спрятаться, а этот вчера помогал Седу усадить меня в повозку. Мне уже тогда это показалось странным. Спрошу об этом Эола.
  - Да нам-то что, Остин, война не наша и у них перемирие на два года. За это время подрастут юноши – будут новые солдаты.
  - Нет, - Остин вздохнул, - это моя война. Понимаешь, я не случайно попал на поле брани. Меня почти уже похоронили, но вдруг я начал шевелиться и меня спасли, Эол спас. Он всю эту ночь нёс меня на руках, потом я сам шёл, дальше не помню, а сейчас я здесь, в этом доме. Меня Сед принес, больше некому, Эол простился и ушёл другой дорогой. Да, я, наверное, упал. Сед ещё может навестить меня, он не уйдет, просто так, не попрощавшись.
  - Твой друг хочет спать, придёшь позднее, - в разговор вмешалась Дария. В голосе была тревога за Остина, ещё недавно он лежал полуживой, а сейчас оживленно разговаривал с юношей, к которому женщина относилась равнодушно, как и все в деревне.
  - Дария, позволь ему остаться, сейчас я чувствую себя намного лучше.
  - Хорошо, - она улыбнулась Остину, и кивнула Дэвиду, мол, ничего, оставайся.
Друзья принялись обсуждать происходившие с ними события.
  - Сед идет, - женщина торопливо вышла на улицу.
  - Она его в окошко увидела.
  - Хорошо, что он не ушёл, пока я спал.
  - С ним ещё кто-то, - приподнявшись с места, Дэвид выглядывал в окошко слишком маленькое, не похожее на привычные окна в домах в том мире, из которого пришли юноши.
  - Да, его кругом окружают друзья, - заметил Остин.
  - Нет, это ребенок, сейчас войдут.
  - Это, наверное, его сын, Сед о нём мне рассказывал.
Дверь отворилась, первым вошёл розовощекий мальчик лет пяти со счастливой улыбкой. «Здесь все улыбаются», - подумал Остин.
  - Это мой папа, - счастливый ребенок указал на Седа.
  - Мы знакомы, - Сед тоже улыбался. Он был рад встрече ребят, и то, как выглядел Остин, его тоже обрадовало. - Ты сейчас хорошо выглядишь, лучше, чем тогда на моей спине.
  - Я догадался, что это твоя работа, Сед, жаль – рысь осталась на дороге.
  - Рысь тоже здесь. Я кабанов ношу, а ты и четверти не весишь того зверя. С рыси шкуру я снял, не успеешь встать на ноги – будет у тебя обнова.
  - Да я тридцатый на очереди, - улыбнулся Остин.
  - На меня не будут в обиде, я всем сделаю вовремя.
Мальчик уже протягивал игрушку, чтобы юноши могли её рассмотреть. Все улыбались, даже Дэвид, отвыкший от личного обращения, был рад этой ручонке с игрушкой.
  - Это дерево знатное, такое в наших лесах почти не встречается, а кора бывает только на очень старых деревьях. Эта кукла сделана именно из коры, я тебе рассказывал, - он напомнил Остину о той игрушке от лесового, - я сам не верю в такое, но ведь больше некому?
Мальчик продолжал показывать куклу всем, но из рук не выпускал, видно, что игрушка пришлась ему по душе.
  - Что-то вроде зверочеловека, но с огоньком, - поделился своим мнением Дэвид.
  - А мне кажется, что это сам лесовик.
  - Немножко другой: лесовика я видел, - с некоторой неуверенностью сказал охотник, надо ли говорить, если всё равно не поверят, - может его брат?
Тут он рассмеялся, и всем сразу стало смешно. Мальчик тоже смеялся, не оттого, что понял отцовские слова, а оттого, что всем было весело от его игрушки. Теперь он уже сам рассматривал во всех деталях отцовский подарок, и он всё больше приводил мальчика в восторг. Никто из юношей не верил в лесовиков, но уважение к охотнику было так велико, что они охотно приняли версию Седа. Ему это нравилось и все были довольны, особенно мальчик. Он с обожанием смотрел на отца: такого уважения, с которым к нему относились окружающие, не имел никто, даже доктор, ценимый за его знания и доброту, не имел такого безграничного доверия, как его отец. О старейшинах мальчик пока не знал, планка его отца доходила до уровня уважения к ним. Сед не был главным, но его любили, и завистников у него не было: то, что он делал, не смог бы сделать другой, даже самый ловкий, проворный и меткий стрелок, а завоевать сердца соплеменников только он сумел.
  - Я хотел у тебя спросить, - начал было Остин.
Сед нахмурился, это означало трудный для него разговор.
  - Для чего тебе это знать, - предвосхищая вопрос, спросил охотник, - ты его знал раньше?
  - Мы его видели во дворе дома, где произошло сражение, никто не остался в живых за исключением нас троих. Он был назван перебежчиком и ему грозили смертью, но убивать пока не стали. Потом вошли вражеские солдаты, и он спасся, как – мы не знаем: меня уже не было, а Дэвид видел его, спрятавшегося за трупы, но затем потерял из виду. Я видел его вчера с тобой, он запомнил меня, я это сразу почувствовал. Дэвид не виноват, ему не дали ружьё, он только смотрел и спасся бегством безоружным, а тот держал в руках ружьё.
 Он вопросительно посмотрел на Дэвида, который мог подтвердить его догадку. Но Дэвид смолчал, он запутался в разговоре и не знал, о чём сейчас думал Остин, куда он клонил? Причём здесь ружьё? Тот тоже был безоружен, как и Дэвид, но ему не хватило ружья, а перебежчику всё равно бы не дали: он чужой и ему никто не верил. Но было ли ружьё потом, этого Дэвид вспомнить не мог, как ни старался. Девочку убил кто-то из своих, решил он тогда: она стояла спиной к, ещё отбивавшимся от солдат, юношам и им было не до неё. Солдаты по ту сторону двора ещё не прорвались, а здесь уже добивали раненых. Да, это могло быть, но Дэвид не мог назвать себя свидетелем. До сих пор он и не пытался вспоминать детали, наоборот, он хотел поскорей забыть всё увиденное тогда. Видя растерянный взгляд своего друга, Остин понял, что не найдет поддержки своей догадке. Дэвид не смог бы соврать, но сейчас Остин, во что бы то ни стало, хотел установить истину: кто в этой резне или бойне принял участие на стороне врага? Все были убиты: Остин лежал мёртвый – раненого бы добили: у солдат глаз намётанный, вмиг заметили бы движение. Но как удалось спастись перебежчику? Это следовало выяснить и Дэвид, единственный свидетель, не был готов.
  - Я приду к тебе позже, поговорим, - это было сказано сухо, без притворства.
Седу не нравился разговор, и недомолвка была сразу замечена. Он не замедлил появиться сразу, как только отвёл сына к сестре, но вряд ли это была родня, он называл сестрой женщину, которая ухаживала за его сыном, сам же охотник уходил надолго и жил отдельно. Сейчас требовалось продолжить прерванный разговор, и он уже готовился начать, как Остин заговорил первым:
  - Я не прав – сказал, что у него было ружьё, это неправда: Дэвид это не подтвердил, он не вспомнил о ружье. Ничего, это сейчас, потом вспомнит. Я много об этом думал. Кто знал об этом перебежчике? Из них кто-нибудь остался в живых? Нет? Были мужчины во дворе, приходило много ополченцев – мы всех видели, они не могли его не заметить. Почему он перешел к врагам, если его соплеменники шли в наступление, и перевес был на их стороне? Кто знает ещё об этом?
Вопрос звучал настойчиво, возмущение Остина росло, но он не мог доказать правдивость своих обвинений. Теперь он вспомнил усмешку на губах чужака, когда тот увидел Остина в доме Юмы, но усмехаться можно своим мыслям и это ещё не признак враждебности.
  - Нет, ты не прав, - уже не так уверенно сказал охотник, - я его знаю давно, мы с ним, если не дружны, то помогаем кто чем.
  - Он охотник?
  - Был, потом его призвали в солдаты, но он не захотел служить и ушёл к нашим. Я ему верю. Хотя порой мне кажется – он от меня что-то скрывает, да это не может стать причиной раздора между нами. У них не принято лезть в мысли чужих, хотя они так же хорошо, как и мы, их понимают. У нас разные языки, и мы умеем распознавать сказанное, не зная их наречия, как и они. О том, что ты сейчас сказал, я подумал заранее: есть один, оставшийся в живых, кто допрашивал перебежчика. Но его здесь нет, он живет в соседней деревне в той, где ты находился на излечении. Я его увижу нескоро, но весть передам. Я не могу отказать тебе, хотя знаю другое – тебе и нам он не враг.
  - Как он выжил?
  - Об этом спроси его, он скоро здесь будет. Я уговорил – он согласился встретиться ещё раз.
  - Когда успел? – мелькнуло в мыслях у Остина. - Он остался там, обогнать нас не мог.
  - Тропинок много, - пробормотал себе под нос Сед и вышел.
Сейчас Остин был один: Дэвиду не разрешили долго находиться у друга по причине его болезненного состояния. Остину это было на руку: он спал и думал, просыпался и снова думал. «Какой смысл в предательстве сейчас, в мирное время? Вопрос оставался открытым. Два года – срок небольшой, и время проходит быстро. Заручившись поддержкой и доверием новых друзей, таких как Сед, можно узнать много информации для своих». Сейчас Остин уже стал себя останавливать, но мысль работала четко: «Если бы я посылал лазутчика, как бы я сделал? Так же», – всё более уверенно говорил себе юноша. Оставалось ждать.
Наутро друзья снова встретились, каждый был рад по-своему: Остину не хватало друга, чтобы поделиться своими опасениями, а Дэвид нуждался в поддержке. Теперь его положение менялось к лучшему, ему стали кивать в ответ на его приветствие, а это значило, что он принят в большую семью, где каждого знали в лицо, и каждому отводилась своя незаменимая роль в общине. Теперь Дэвиду завидовали, глядя, как он ловко справляется с возложенными на него обязанностями: он мог ловко ловить рыбу в реке, разделывать и ставить на сушку. Рыбаки не были в таком почёте как охотники, но признавалось за ними превосходство перед остальными профессиями, а значит – доверие он заслужит. Всему этому юноша был обязан своему другу, вся жизнь которого теперь проходила в постели, и все благоговели перед его выздоровлением.
Остину отводилась роль будущего преемника старейшины племени, а значит – со смертью одного из них, он мог занять почётное место, став сначала советником, а по достижении сорока восьми лет, называться старейшиной. В племени подолгу не жили, и было понятно почему – условия жизни были суровые: дети умирали от войны и недостатка еды.
Зимой мёрзли и голодали все, а некоторые дети попросту умирали в чреве матери, не родившись. Косили и близкородственные браки, здесь это приветствовали: двоюродные братья и сёстры были сосватаны ещё в младенчестве. Частной собственности не имели: всё принадлежало общине, поэтому смысл такого брака не имел бы значения у Остина и Дэвида в прежней жизни, но здесь скрепляло узы племени ещё крепче – кто выживал, тот становился сильным.
Уродливых людей Дэвид не встречал, хотя они были, не показываясь на глаза, вели скрытый от глаз сельчан образ жизни. Им давали еду, разрешали пасти скот, выполняли нудную работу, шили одежду для маленьких детей, которых, к удивлению Дэвида, было много.
Семьи были большие, детей любили и оберегали до последнего самого больного и истощённого ребенка. Жизнь проходила тихо и размеренно, но при этом имела смысл и Дэвиду здесь нравилось. Прежняя жизнь тоже казалась сейчас осмысленной: он был студент, будущий географ, но здесь эта профессия вряд ли могла пригодиться. Школу он не видел: дети не учились, или их учили дома родители. Профессию осваивали быстро, помогая отцам и матерям, ловко штопали, шили. Иглы были похожи на музейные, но с особенной заточкой: входили в ткани или шкуры легко, как смазанные маслом. Дэвид часто наблюдал за хозяйскими детьми и видел всю работу. Он жил теперь не один, а учился ремеслу у старого, по местным меркам, рыбака, у того голод и война отняли детей, но внуки бегали и ещё требовали заботы. Так вышло, что Дэвид, долгое время ничему не учившийся из полезных занятий, сразу освоил хорошо две специальности – рубку дров, ловлю и обработку рыбы. Он так же заготавливал в лесу дрова и относил в деревню, а шить научился сам, наблюдая, как это делали мальчик и девочка почти одного возраста с Дэвидом, но на голову его ниже. Она считалась невестой, и к ней захаживал жених. Свадеб здесь не играли, просто в один день, назначенный старейшинами, уходили жить в семью мужа. Там давали жить отдельно, так что ссор не было никогда, даже громких окриков Дэвид не слышал: делалось молча почти всё, и лишь «поправляли» свои мысли вслух, объясняясь на своем картавом наречии.
Дни шли за днями, Дэвид навещал друга и видел, как тот шёл на поправку. Боли становилось меньше, на лице появился румянец, но рана с трудом заживала, будто смерть всё ещё хотела завладеть своим сокровищем. Доктор заходил каждый день и покачивал головой, что значило «так я и думал». А думал он о том, что ещё немного и этот парень умер бы у него на руках, рана явно не поддавалась его лечению, но была в «смирном» состоянии, будто ещё ждала своего времени, чтобы раскрыться и убить мальчика, но тот вопреки этому жил и выздоравливал. На лице появлялась улыбка при виде доктора и его опасений больной не разделял. Юноше хотелось встать с постели, но доктор прописал строгий режим и вставать не разрешал, лишь изредка приподнимал ему голову, показывая все дозволенные движения: верчение головой в разные стороны. Это смешило и огорчало Остина, но он не осмеливался спорить со своим спасителем. И всё же юноша стал чувствовать себя лучше.
Зима настала быстро, люди стали недоедать. Зверья в лесу было ещё много, но не многие могли охотиться. С наступлением больших холодов звери и вовсе спустились в долину, где мороз не так свирепствовал, так что перешли на припасы, которых не было достаточно. Многие болели – умирать будут к весне, она здесь быстро не наступит.
Дэвид свыкся с мыслью о своем заложничестве, однако это было не так: сейчас он мог идти в другую деревню и его бы там приняли, но он держался здесь, рядом с Остином, которому еды также не хватало, как и всем. Дэвид ходил его подкармливать из своего скудного рациона. Раз Остин увидел в друге перемену, лицо выглядело измученным, но тот старался не подавать виду, что делится последним с другом.
  - Нет, Дэвид, я лежу, а тебе ходить надо, работу выполнять. Больше я твоей пищи брать не буду, - и он сжал руку друга.
  - Ты прав, Остин. Мне сейчас пришла идея в голову: помнишь, наши рыбаки зимой в лунках рыбу удили? Здесь этого не знают, да и лёд здесь настоящий, не как у нас. Буду долбить лунку, сегодня же пойду. Дети голодают, посмотрел бы ты в их глаза.
Дэвид расчувствовался. Остин завидовал другу, ему хотелось отправиться вместе с ним на ловлю рыбы, которую ещё достать нужно из-подо льда. Но всё ещё у Остина впереди – он обязательно нагонит время, которое ушло на выздоровление. До весны и думать нечего, юноша начинал порой сдаваться, видя, как доктор перевязывает его рану. Тот заходил так же часто, как всегда, глаза у него стали выпуклыми, нос выдался вперед, лицо выражало усталость, но бодро кивая головой, доктор успокаивал Остина, хотя сам перестал надеяться на лучший исход для больного: рана снова загноилась, а исхудавший пациент не имел сил бороться с недугом. Всем своим видом доктор показывал безопасность положения, но сам уже не верил в новое воскрешение больного.
Остин, казалось, понимал свое положение, но уже был заинтересован в выздоровлении, ему хотелось идти рыбачить с другом. Доктор перестал требовать соблюдение строгого режима, и юноша понемногу стал приподниматься, а потом и вставать с постели. Доктор не обращал внимания на эти упражнения, зная о временном улучшении. Запрещать не имело смысла: юноша медленно умирал – спасти его могло лишь чудо.
Чудо случилось внезапно: Дэвид принёс большущую рыбу – свой первый улов после трудной работы по пробиванию льда. Рыбу разделили на части и отнесли больным и голодным детям, косточки не выбросили, а сделали из них муку и тоже использовали в пищу.
Подлёдный лов продолжался всю зиму – голод закончился, вся деревня выходила помогать Дэвиду рубить лед. Охотники вздохнули с облегчением, теперь не всё от них зависело, и тоже иногда выходили рыбачить: зверьё окончательно покинуло горы до весны. Остин благодарил друга за рыбу, которой питался уже каждый день. В эту зиму никто из детей не умер, больные выздоравливали, молодые наливались силой, и всё это сделал один Дэвид, взломав не только лёд, но и предрассудок, что зимой рыбной ловли быть не может. Рыбу отправили в соседнюю деревню, которая тоже голодала, скоро и они научились зимней рыбалке. Скоро пришла весть, что Дэвиду предстоит беседа с вождём племени. Это радовало обоих друзей – конец бессмысленному равнодушию соплеменников. Знания юноши были полезны и оценены по достоинству.
  - Это как выиграть битву, - сухо сказал вождь, седовласый старец, чем-то напоминавший старейшину, который разговаривал с Остином. Но этот был повыше ростом и голос с хрипотцой, каким обычно разговаривают старые люди.
Встреча была в доме Дарии в присутствии Остина, кроме юношей, там были все старые люди поселка, они пользовались всеобщим уважением, хоть в число старейшин не входили. Вождь был в молодости темноволос, и седина лишь подчёркивала смуглую кожу, морщины ложились глубокими бороздами на лицо, мелких морщин не было. Весь его облик напоминал белую скалу и вызывал восхищение у всех присутствующих.
  - Ещё, - заканчивая свою немногословную речь, сказал старец, - нам нужно учиться вашим навыкам, мы многого не знаем, но можем научиться у вас, юноши. Желаю удачи.
Он вышел, за ним последовали остальные. Теперь, когда юноши остались одни, они переглянулись: конечно, они не могли себе этого представить в том мире, откуда родом. Но друзья ушли оттуда детьми, сами не понимая, что и откуда берётся, а сейчас они становятся учителями этому маленькому народу с примитивными орудиями труда. Чему можно научить, если сами они не делали ничего из того, чему хотели бы научить своих соплеменников?
  - Да, Остин, я подозревал, что, наконец, выяснится – мои знания, которым я был когда-то обучен, здесь не смогут пригодиться.
  - Не всё так, Дэвид, они сообразительны, дать им принцип, и они научатся сами, вот увидишь. Откуда у них ружья?
  - Здесь их нет ни у кого, только у охотника, что рядом со мной живёт, не твой Сед, другой, да Эол приходил, у него ружьё я видел. Он не зашёл к тебе, ты спал, а он торопился, мне махнул рукой. Я тебе не сказал, забыл.
  - Да, он хороший человек, спас меня тогда.
  - Я знаю, Эола любят здесь и уважают. Эол охраняет деревни, таких как он не много в мирное время, они нужны, чтобы враждебные племена помнили о нашей готовности себя защитить. Но ружья в деревне не делают, их покупают, но где – не знаю. Это не кустари делают, приклад точёный, я видел.
  - Да, ружья у них другие, чем у нас: стреляют метко, я почти не целился, но всегда попадал, - вспомнил бой Остин, - здесь одни кустари живут, они не могут разобраться в таком сложном производстве. Думаю, в этом мы им не сможем ничем помочь, я даже в детстве предпочитал рисовать, а не охотиться с игрушечным ружьём.
  - У них и принцип другой: скорострельность, пули вылетают медленно, а разят наповал. Оружие они ценят и просто так не раздают.
  - Да, уж! – вздохнул Остин, вспомнив безоружного Дэвида, который прятался за его спиной, не зная, что делать.
Дэвид горько усмехнулся. Они научились передавать мысли друг другу и всё больше молчали.
  - Ты не думай, Остин, я не в обиде, тогда мне было страшно за себя. Я не мог простить себе, что тебе не помог.
  - Что ты мог сделать?
Остин сейчас думал о другом: приём, который устроили старейшины, закончился, и теперь друзья официально стали учителями для племени, но чему они могут научить прямо сейчас? Одежду те скроили и сшили уже по тому образцу, что досталось от Остина, и новые куртки уже красовались на плечах местных модников. Шапки остались прежние, в них было удобнее. Рисование могло быть полезно, но жизни не помогало. Удочки, какими рыбачил отец Дэвида, забавы ради, уже вошли в обиход сельчан, для подлёдного лова они очень пригодились. Лук и стрелы? Но это рассмешит кого угодно ; детская забава, однако Дэвид решил обучить местных ребятишек стрелять из лука. Они умели лишь метко бросать камни, лука же ни у кого не было, это Дэвид заметил. Что ещё? Мозг лихорадило, чем ещё могли помочь друзья своим новым соотечественникам?
  - Денег у них нет, но за что-то покупают всё необходимое для племени. Эту рубашку не сделали в домашних условиях, - заметил Остин, - она фабричная, а фабрик здесь нет. Значит, этот товар берут у других народов, живущих поблизости. Машин нет не у этих людей, не у тех, с кем воюют, им они не нужны, ими не хотят пользоваться, но машины есть, мы видели, когда шли сюда. Племя живёт под руководством вождя и старейшин, а те не хотят жить по-другому.
Мысль сводилась к тому, что друзьям не следовало спешно решать, чему учить сельчан, а понаблюдать за ними, подумать: стоит ли, если возможно, усовершенствовать орудия труда? Они могут отвергнуть это как ненужное.
Друзья решили действовать сообща. Остину оставалось следовать за другом: сам, без поддержки, он не передвигался и с нуждами не справлялся без посторонней помощи, но лежать отказывался. Доктор был согласен, он смирился с постоянно воспаляющейся раной и честно перевязывал её по утрам, больше ничего не говорил Остину, да тот и сам догадывался по жёлтым, с прожилками крови, бинтам, что дело не идет к улучшению, но лежать больше не мог. Остин перестал заботиться о ране, которая то очищалась, то снова воспалялась.
Движение доставляло удовольствие, и юноша ходил по часу, а то и больше, с другом в обнимку. Соседи улыбались, видя их вышагивающих рядом. Местная детвора любовались ими, не подходя близко, для них это были герои. Но юноши не чувствовали себя героями: им хотелось помочь сельчанам, но не знали, как и чем.
Мороз ещё не отступал, но весеннее солнце уже начинало пригревать. Закончились все съестные припасы и если бы не рыба, которую добывали местные жители новым способом, живых бы становилось всё меньше и меньше. Зверь ещё не поднимался в горы, охотники надолго уходили, а возвращались с почти пустыми руками. Этого было юношам не понять: охота была, но припасы от этого не увеличивались. Эол зашел проведать Остина и тот его спросил, почему охотники не приносят добычу?
  - Сейчас не время. Зимние шкуры и мясо идут на продажу, так до весны, потом разрешат бить зверя для себя.
  - Почему не выращивают скот?
  - За зиму отощают, да и не выдерживают морозов, - неумело соврал Эол, - только весной отлавливают кабанят, пасут на лугах, а осенью забивают на мясо и шкуры.
На зиму мясо замораживалось. В долине держали коров, но их было немного. Скотоводство было неразвито: овец, что паслись на соседних лугах, племя не разводило, не хотели или не умели – об этом Остин выведал у Эола. Больше тот не стал говорить не от того, что это тайна, а от неловкости перед гостем из другого мира за своё убожество, как решил про себя мужчина. Но Остин не называл это убожеством, ему всё больше нравилось жить в деревне, где не было ничего, в чём Остин не мог бы разобраться. Жизнь проста, как рождение и смерть, а мы пытаемся её сделать сложной: не понятной ни себе, ни другим. Поэтому мы не читаем мысли: они запутаны и сложны. Ты думаешь не о своём, а о сказанном тебе по радио, на митинге или на лекции – всё равно на себя и свои мысли места в голове не остаётся. Кому интересно копаться в этом мусоропроводе: читать мысли тебе не принадлежащие, мы владели этим, но за ненужностью утратили, забыли. Теперь это возвращение к себе Остин понял как жизнь по-новому и больше не скучал по дому и родным в лице брата и друзей. Дэвид ещё боролся за возвращение, но тоже, если не соглашался оставаться, то не так рвался домой как прежде.
Весна наступила сразу, бурные потоки унесли снег с гор, долина покрылась зеленью и цветами.
  - Свежая трава должна помочь заживить твою рану, - это новой травяной лепешкой пришёл обрадовать Остина доктор.
  - Я уже и так здоров, но не буду спорить: вы так для меня старались всю зиму, что отказываться сейчас не стану, но боли я чувствую намного меньше и уже почти забываю о ране.
  - Вот и прекрасно, молодой человек, буду рад услужить.
Необыкновенно разговорчивый доктор быстро сделал перевязку и ушёл по своим делам. Настроение улучшилось: Остин заправил постель, умылся, причесался и готовился уже выйти во двор, как что-то, вроде стука, донеслось снаружи.
  - Да, входите, - оторопев от неожиданности, произнес юноша.
В дверях показалась голова человека, которого знал Эол и привел его к Остину познакомиться. Это был тот самый бывший воин, которому суждено было одному остаться в живых, кто знал и допрашивал перебежчика. Теперь выяснилось, что Эол получил от Седа приказ хотя, верно, это была скорей просьба, разобраться во всём и найти того человека. Сам Сед не верил в виновность своего знакомого, но мешать расследованию не хотел. Видно, что об этом деле уже знали старейшины, и замолчать всё равно бы не удалось. Сед не навещал Остина, но к сыну изредка приходил справиться о здоровье и погладить малыша. Что творилось у Седа на душе, Остин не догадывался: сейчас всё внимание было приковано к нему, охотник хоть и был по-прежнему любим всеми, но чувствовал перемену, он не гордился собой и не искал славы у соотечественников, но само появление юноши, изменило сельчан до неузнаваемости. Остину уже приписывалось то, чего он не совершал: прогулка в горах по отвесной скале, и ещё всякое, что с охотой придумывалось. Ложью это не считалось, к таким присказкам относились терпимо, почти как к песне. Остин шутил, что вошёл в народный эпос, а это было действительно так.
Друзья не ссорились, тем более Остин носил душегрейку из рысьего меха, которую преподнёс Сед через друзей. Остину не довелось отблагодарить друга, и он хотел встречи. Эол стал бывать чаще и Остин привык к нему быстро. Увидев его из-за спины гостя, юноша успокоился и жестом пригласил всех войти. Встреча состоялась краткая: гость поведал Остину те обстоятельства, при которых перебежчик появился у них, они показались юноше странными и ничего не разъясняли. По словам этого человека выходило ; перебежчика ожидала участь врага, если бы все не были убиты. Он не сообщил ничего из того, что знали и без него. Убегать тому вообще не следовало бы, поскольку они не проигрывали, а при захвате убили бы своего как предателя – это закон. Но перебежчик жив и дружит с Седом, охотник ему покровительствует и не хочет верить в предательство. Догадок не высказывалось никаких.
Остин поблагодарил друзей и вышел вместе с ними на улицу, где разразилась настоящая свалка, это друг Остина учил ребятишек борьбе. Они катались по траве, подминая друг друга, но всем было весело. Дэвид следил за соблюдением правил, это нравилось родителям. Вскоре все стали принимать участие в состязании, даже взрослые. Веселье дошло до предела. Остин весело смеялся, подзадоривая борцов, и он уже не замечал, как картавил на их языке, казалось, и другие это не воспринимали, только Дэвид ошеломленно посмотрел на друга. Он слышал иноземную речь впервые из уст Остина, и это придало ему больше сил, он тоже стал выкрикивать отдельные слова, что могли значить: «не дави», «это правило», и сопровождал свои выкрики жестами, он неплохо справлялся и всюду успевал, где боролись. Даже старики схватились, но их растащили, чтобы не поубивали друг друга, так как оба были инвалиды: один был почти слеп, а другой хромал, сильно припадая на здоровую ногу. Веселье продолжалось, пока старейшина не прикрикнул на всех. Вмиг воцарилась тишина, все уважительно расступились перед ним и мальчиком с соколом. Мальчик шёл рядом, подставляя своё плечо под ладонь старейшины.
Старейшину Остин знал, тот вёл расспрос, но сейчас был строг: ему не понравилось громкое веселье, и он продолжил свой путь мимо толпы. Мальчика старец отпустил, и тот пошёл в дом, это был сын Дарии. Люди расходились, тихо переговариваясь между собой, видно, делясь впечатлениями. В стороне остались стоять только Дэвид и Остин. Кнед расположился невдалеке от крыльца, продолжая гладить сокола и наблюдать за юношами. Он с ними не говорил, ожидая приглашения. Дэвид позвал мальчика жестом и тот подошёл.
  - Старейшина?
  - Он мимо идет. Зайдет только к одному в дом. Его нельзя останавливать и говорить с ним.
  - Будто кто-то хотел попытаться это сделать.
  - Нет, он тот час уйдет, никто не знает, о чём думает старейшина, ему не помогают, если он не попросит. Меня он попросил молча, - добавил мальчик, - я был на краю села, тренировал на тетерок этого молодца, и он меня подозвал, взял за плечо, и мы пришли к вам. Ему не понравился шум, или я не знаю, почему он остановил игру, - уже, как будто извиняясь, закончил мальчик.
  - Да, мы пошумели, - признался Остин, - но не хотели нарушать закон.
  - Не закон, - поправил Кнед, - правило: идет старейшина – все молча отходят, а здесь шум, никто не смотрит на идущего. Он остановил игру, и напомнил правило.
Всё стало ясно, и укора никакого быть не должно. Всегда нужно смотреть по сторонам и замечать любое движение ; враг или друг. Здесь было о чём поразмыслить. Мальчики ещё стояли и разговаривали, как неожиданно показался Сед. Кнед поклонился охотнику и ушёл устраивать сокола на место. Сед остановился возле юношей и приветливо оглядел обоих:
  - Выглядите хорошо.
Он не стал выделять Остина, это понравилось Дэвиду, он бы пожал руку этому уважаемому человеку, но сдержался, это всё ещё не принималось как знак приветствия.
  - Шкура рыси тебе к лицу.
Остин просиял.
  - Не знаю, как благодарить тебя, Сед.
Тот махнул рукой, мол, не нужно благодарить.
  - Зима была тяжелой.
  - На этот раз не у нас, - Остин кивнул в сторону Дэвида.
  - Наслышан. И моему сынишке досталась рыба, сейчас весел и пытлив, но мне нет времени им заниматься, возьми его, с ребятами пусть будет поблизости.
Эта просьба адресовалась не Остину, который был слаб, а Дэвиду, тот с явным удовольствием кивнул. Тем более он придумывал новые игры для мальчиков и всем находилось занятие, даже таким малышам, как сынишка Седа.
  - Я придумал ему игру, но если ты не разрешишь, не буду учить.
И Дэвид начертил на песке что-то вроде лука.
  - Нет, он ещё мал, пораниться.
О луке здесь знали и не использовали, но арбалет был в диковинку, чертёж был Седу непонятен, значит, Дэвиду можно попробовать для более старших ребят забаву получше метания камней. Охотник уважительно окинул взглядом друга Остина, сейчас он по-новому взглянул на юношу: всё ранее, считая даже подлёдный лов, он относил за счёт Остина, сейчас это был только Дэвид. Сед довольный ушёл, и когда он скрылся из вида, Остин похлопал по плечу друга:
  - Вот ещё одно сердце растаяло для тебя.
Дэвид улыбнулся и пожал руку друга. Теперь они стали на равных в глазах соплеменников. На крыльце показалась Дария, в руках она несла коробку.
  - Что ещё? – вдруг почувствовав тревогу, сказал Остин и пошёл навстречу. Дария махала рукой, зовя подойти всем. Первым подбежал её сын и заглянул в коробку:
  - Птенцы!
Это были птенцы. Юноши брали их в руки и прижимали к губам. Это были серые с полосками, мягкие пищащие комочки.
  - Всё! А то замерзнут.
И Дария унесла их в дом.
  - Вот и яичница! – воскликнул Остин, смеясь.
  - Нет, мы птенцов не едим, - хмуро ответил Кнед.
  - Ты не сердись, мы их есть не будем, а вот когда вырастут, пусть несут яйца, их и будем есть как яичницу.
Мальчик словно поглупел от радости, стал обнимать друзей. Именно так он и относился к живому: дети, хоть и птицы, должны вырасти, а потом люди решат, что делать с ними. Мальчик был добр и ласков со всеми, и это юношам в нём нравилось, они приняли его в свою компанию, чем вызвали прилив нежной благодарности Дарии. Теперь Кнед не жил особняком, прижимаясь к матери, а ходил со всеми ребятами и быстро сдружился со многими. Остин и Дэвид были для него как старшие братья, он старался не отставать от них: помогал Дэвиду делать чертёж, у него хорошо получалось. Была доска для рисования и, похожий на мел, кусок, который неплохо чертил по доске, оставляя ясный след.
  - Ну, теперь дело пойдет! – и Остин стал давать мальчику первые в его жизни уроки рисования.
Мать заметила, не одобрила, но мешать не стала. Этому не учили, считая бесполезным занятием, но увлеклась сама, видя, как ловко получается у сына срисовывать птиц и зверей, которых Кнед мог рисовать по памяти так же хорошо, как и с натуры. Остин удивился такой природе, мальчик был очень талантлив.
  - У нас все дети хорошо рисуют, и сами делают для себя игрушки, - заверила Дария, но Остин по опыту знал, такое дарование идёт от природы.
Это не просто – хорошо нарисовать, мальчик упивался зигзагами, которые делала его рука по образу, который был у него в голове. Он не старался и ничего не исправлял – всё было безошибочно верно. Остина учили тому, что мальчик выполнял без ученья, находясь на грани блаженства. Эту природу полюбил в мальчике Остин, все уверения во всеобщей талантливости не имели для юноши никакого смысла, этот талант Кнед не передаст по наследству, это его личный сокровенный дар. Если Остин был обучен, и смог бы обучать сам, то этот, ещё почти ребенок, владея искусством на грани совершенства, не сумел бы объяснить, если бы даже спросили, как у него это получается.
  - Ему надо дать возможность рисовать, - пытался уговорить бедную женщину Остин.
Но мать мальчика только качала головой: её ребенок нужен обществу, в котором они жили в качестве переводчика, а это намного важнее баловства, не сулящее ничего хорошего её ребёнку. Остин был тоже упрям: он раздобыл глину и стал перетирать, добавляя всё, что считал необходимым. Он умел делать краски, его этому тоже учили, но масло Дария давать не хотела: оно было слишком дорого и было обычно припрятано далеко. Остин раздобыл и это: притворившись больным, он попросил смазать губы, которые вдруг закровоточили. Юма быстро бы разобралась, в чём тут дело, но Дария была добрая до глупости и не пыталась понять хитрости Остина. Доктор, которого пригласили, долго щупал и осматривал больного, но сообразив, что дело не в болезни, приказал продолжать начатое лечение маслом и ушёл. Остин потом умолял доктора простить его за глупую хитрость, но доктор и не сердился, его развеселила выходка Остина. А когда он узнал, для чего тому понадобились капли масла, помог ему своими средствами: лекарства, которые являлись натуральными красителями, тоже были в аптечке доктора, так что необходимая палитра красок набиралась недолго.
Краски были готовы и Кнед начал рисовать. Подсказывать Остину всё же приходилось, мальчик ещё не умел обращаться с красками как с мелком и техника другая. Пара дней мучений для мальчика закончились триумфом: теперь он видел свой рисунок в цвете и ловко разбавлял краски, смешивая их, как делают настоящие художники.
Мать больше не приглашали, чтобы не расстраивать бедную женщину, но она как будто догадывалась и делала вид, что уже не интересуется, чем занимаются мальчики в свободное время. А времени не было ни у Остина, ни у Кнеда: лето – это время труда, и нужно заготовить припасы впрок. Всем руководили старейшины, и от этого порядка было больше: никто не отлынивал от работы, каждый знал своё место, и всё положенное выполнял добросовестно. Птенцы Дарии подросли и кудахтали, скорее, квохтали возле дома, но яйца ещё не несли. А Остин хотел добиться, чтобы птицу выращивали именно для этого, но нужно время, а Дария всё порывалась схватить цыпленка и запечь. Остин разрешал брать только петухов, но они, к несчастью женщины, скоро закончились, а курочки разгуливали по двору под охраной зоркого Остина. Рана его то и дело давала о себе знать, то воспаляясь, то затягиваясь на время. Доктор хотел сделать операцию по иссечению гнойного мешка, но больной был слаб, а место ранения было опасным – доктор колебался. Остин считал себя здоровым, он забыл, как чувствует себя здоровый человек и, ложась обессилено на топчан, когда все ещё трудятся, стал считать это обычным своим нормальным состоянием. Только бледность мешала убедить окружающих в своём выздоровлении, но слушали не его, а доктора, который был неумолим с прогнозом, его улыбкой обмануть было невозможно.
Остин принимался за дело рано, когда ещё все спали, потом, устав, ложился и час спал, потом вставал вместе со всеми, и всё продолжалось в том же порядке в течение всего дня. Кто не знал его распорядка, мог видеть Остина только бодрствующим или постоянно спящим, не видя его в другое время. Так проходили дни. Остин наловчился стричь ветки растения, которое напоминало иву и плести коробы, это умели делать многие сельчане, но делали неохотно, считая это забавой достойной стариков. Остин хоть и не был стариком, но забавой это занятие не считал и стал плести игрушки, даже скамейки, стали у него получаться и разные красивые вещицы, которые украшали теперь прихожую.
  - Скоро стволы станут твердые, - говорила Дария, - тебе придется поискать себе другую работу.
  - Я умею и другую, - весело отвечал Остин, чем радовал Дарию, любившую его за добрый нрав.
Кнед продолжал рисовать, но от матери больше не скрывал свои картины. Теперь их можно было так называть: на них сияло солнце, и веселились звери. Без улыбки невозможно было рассматривать эти сюжеты, всё было продумано, и каждый мазок был на своем месте. Скрывали теперь от деревни дар мальчика, и мать тоже не хотела, чтобы узнали об этом люди. Но это невозможно, мысли читались и у мальчика тоже, когда его учитель, местный кузнец, знавший неплохо чужой язык и обучавший этому двух приставленных к нему детей, заметил рассеянную задумчивость одного. Спросил строго:
  - О чём ты думаешь? Какие картинки у тебя в голове?
Мальчик опустил голову и заплакал. Мать на него не прикрикивала, и замечание сильно задело мальчика. Но кузнец, строго посмотрев, успокоил его:
  - Не плач, я никому не скажу, но учись хорошо, больше не буду на тебя прикрикивать.
Мальчик старался изо всех сил, но переводчик из него получался плохой, в таком деле тоже нужен талант. Другой ребенок быстро освоил науку и хорошо читал, что помогло ему быстро стать помощником переводчика. Кнед пытался освоить другое ремесло, но и там была неудача: он не умел быстро собирать охотничьи снасти. Это была несложная работа для мальчиков его возраста, но он всюду отставал, и чтобы не угодил в разряд лентяев, ему дали место в разделочный цех, где работали со шкурами животных, но и там он порезал палец и надолго был отстранён от работы. Дария была в отчаянии, Остин чувствовал себя виноватым. Был бы мальчик более проворным, если бы не картины, Остин не знал, и пытался придумать для него новое занятие, но пока ничего не получалось. Дни шли, мальчик перестал рисовать и сидел на крыльце, поглаживая сокола, он был ручной и переживал вместе с другом его неудачу. «Так нельзя, - сказал себе Остин, - завтра же покажу его рисунки, пусть увидят, не побьют же».
  - Бить не будут, - тихо подошла Дария, - у нас за это не накажут, но вместо дела, скажут, негоже.
Остин и сам понимал, что рисование, это вместо дела, но сейчас нужно вернуть мальчику веру в себя, а это важнее всеобщего одобрения. Остин решил сначала посетить кузню: кузнец считался знатоком в деле рисования, и делал красивые вещи на заказ. Как правило, их увозили на обмен, за них хоть много не давали, зато раскупали быстро, взамен отдавая нужное для сельчан тканое полотно и одежду. Кузнец был один на всё селение и делал всю работу по заточке ножей, пил и разных инструментов. Остин в этом ничего не понимал, но считал эту работу хоть и нужной, но не интересной. Обучение будущих переводчиков тоже полезное занятие, но это было общественной нагрузкой для кузнеца, и прямого дохода от него деревня не получала. Обученные дети уходили из деревни навсегда и редко наведывались к родителям, работа требовала дополнительного образования, а здесь этому не могли обучить.
Кнед остался в деревне, и вместе с грустью Дария испытала тайную радость: её сын не покинет мать, а дело найдет и здесь, ещё мал пока, до времени беспокоить не будут – убеждала себя мать мальчика. Остин не был так радушен, он считал себя ответственным за судьбу подростка, и когда обратился к кузнецу, был рад узнать, что мальчика тот считает способным, но переводчик всё равно из него не получился бы, не такой он должен быть. Кузнец долго думал, как объяснить Остину, почему он считает Кнеда способным:
  - Из него может получиться неплохой кузнец. Он чувствует мою руку, и инструмент держит правильно. Так работают кузнецы, но кость тонкая, а это значит для кузнеца болезнь, плохо будет, болеть начнет, - он вздохнул и добавил, - ты не шути с ним, ему скоро в учебу нужно идти, а у тебя картинки в голове, как и у него. Ты его, что ли, научаешь?
  - Не я, он способный лучше, чем я, вот смотри.
И Остин достал из сумки картину: маленькая, с первого взгляда разукрашенная, присмотревшись, можно было разглядеть всё в деталях. Миниатюра с животными и цветами, всё поле полыхало разнообразием цветов и оттенков. Кузнец задумался, картин он не рисовал, красками не рисовал никто в деревне, да и в других селеньях его племени такого мастерства не водилось. Кузнец засмотрелся.
  - Позволят ли ему? – проговорил он в задумчивости.
  - Может, и нет, - голос Остина звучал твердо, - у мальчика талант, ты понимаешь? – голос вдруг осёкся, и юноша побледнел ещё больше, боль сковала его на мгновенье. Волнение вредило юноше даже больше физического напряжения. Кузнец, видя состояние Остина, подал ему стул, который стоял рядом, но юноша лишь махнул рукой, мол, не нужно, всё уже проходит, забрал картину и ушёл.
Движение доставляло боль, но теперь он шёл, твердо зная, чего должен добиваться для мальчика, и ноги несли, не чувствуя тяжести. Обратиться к вождю не дадут, к нему не ходят, он сам идет, если это нужно – старейшины не простят фамильярности. Советник был знаком Остину, но ему нужно было подать весть. Кого просить? Как назло все, кто имел доступ к советнику: Эол, Сед, деревенские старцы, не приходили к Остину в последнее время – все были заняты подготовкой к зиме. Один он ходил с картиной мальчика, отвлекая людей от насущной заботы. Но сейчас судьба сына Дарии была в его руках. Никто его об этом не просил, но Остин твёрдо решил сделать всё, что только могло от него зависеть, юноши из другого мира, где такой вопрос решался бы проще и быстрее, как думал Остин.
Помощь пришла быстро и не с той стороны, где ожидалось. Доктор увидел картину мальчика: теперь все работы лежали открыто в доме на столе для общего обозрения.
  - Неплохая работа, могу показать своему другу, он разбирается в живописи. Не против?
  - Спрошу у Кнеда.
Остин позвал молодого художника, тот, не входя в комнату, кивнул в знак согласия.
  - Да, пожалуйста, возьмите, - и Остин передал картину в руки доктора.
Теперь здоровье юноши было не так плохо, и доктор ушёл к своим соплеменникам, закончив тем самым многолетнее отчуждение. Что случилось с ним? Почему вдруг лицо его ожило, и он с видимой охотой вызвался помочь? Остин не догадывался, он не знал историю доктора, причину по которой тот очутился здесь, высоко в горах, далеко от своей родины. Доктор потом сам расскажет, если захочет, выспрашивать юноша не решался, у каждого может оставаться своя тайна. У Остина – его набожность, которая бы здесь вызвала недоумение и непонимание. У Дэвида – привязанность к прежней жизни, которую он хотел скрыть. А доктор уносил свою тайну с собой. Может эта тайна не существовала? Захотелось уйти и всё?
Доктора не было несколько дней, он вернулся усталый, осунувшийся, но довольный, всем своим видом показывая удачную сделку. Он продал картину в чужом городе, взамен нёс платки и сережки. Здесь женщины не носили украшения, они считались баловством, но продать или выменять их можно всегда, так решил совет. Весть разнеслась повсюду, на Кнеда стали возлагать надежды, он стал добытчиком, а это значило уважение общины. Дария была счастлива и то и дело ласкала сына, приговаривая: «Хороший мой!» Кнед тоже был счастлив и плакал у матери на коленях. Привычку свою он не оставлял, а мать не спешила напомнить сыну о его взрослении. Так сидели в обнимку и плакали. Остин привыкал находиться среди материнско-сыновней любви, они не стеснялись своих чувств, а юноша делал вид, что это явление для него заурядное и не мешал, принимаясь за свои занятия.
Лоза затвердела, и прутья больше не годились для плетенья. Остин стал заниматься выделкой шкур, его обучили, и он ловко, не хуже мастеров, делал эту работу. От него не требовали выполнять тяжелую работу, и скоро пришло приглашение посетить собрание ремесленников, которое проходило раз в год, а так же по просьбе мастера. На этот раз разговор шёл о детях: кого посылать на ученье в дальние деревни. Остин пришел с Дэвидом, которому были известны все склонности мальчиков, он много с ними занимался и кое-чему учил. Так, теперь многие могли находить съедобные коренья, в этом юноша разбирался хорошо: растительность хоть и отличалась по виду от хорошо изученной в классах и на природе в той жизни, но были и сходные виды растений, которые имели, по всей видимости, и общие свойства. Наряду со знакомыми сельчанам съедобными растениями, Дэвид насчитал с десяток новых, которые местные жители обходили стороной. Прежде он срывал это растение сам и пробовал, возможность изменения свойств, обретение новых, юноша не исключал. Все они годились в пищу, были и целебные травы, но он предпочитал оставить это занятие доктору, но тому или не хотелось, или решал отложить на потом.
Взрослые не противились этим занятиям, хотя проку в этом не видели никакого, изменять своим привычкам даже в лучшую сторону они не собирались, но приняли один корешок в свой рацион из-за приятного аромата, каким тот обладал. Больше, как ни бился Дэвид, новых вкусов принимать не стали. Тогда Дэвид уговорил Остина завтракать с ним, им приготовленным составом: там были грибы, корешки и что-то вроде дикого лука. С куском лепешки это всё съедалось друзьями, и были сыты. Сейчас юноши не знали о всей пользе этих завтраков, но позже, когда стал виден результат, мнения переменились у сельчан и травы, которые предлагал им Дэвид, стали использовать для добавления в пищу.
Дэвид играл с маленькими детьми, как будто сам был им сверстником, за это его любили дети и взрослые. В игре юноше удавалось показать что-то совсем новое детям: учил игре в мяч, это стало особенно любимым занятием малышей, но и взрослые заглядывались на увлекательное состязание. Дэвид запланировал такие игры и для взрослых, но пока это считалось детской забавой. Юноша был уверен: пройдет немного времени и эти суровые, серьёзные люди начнут видеть мир в лучших красках, они сумеют принять новый мир, который Дэвид и Остин принесли в себе, в своих знаниях, в них они ещё сами не утвердились, но здесь начинали действовать решительно, и вдруг стало получаться.
Остина побранили за игру с камнями, которые при помощи рогатки, её удалось смастерить вместе с Дэвидом, стали выстреливать в цель. Родители боялись за детей, но правила состязания, установленные для детей их учителями, не давали никаких уловок для получения травм.
Резина, которую изобрели юноши, стала пригождаться взрослым, на это Дэвид тоже рассчитывал. Каучуковое дерево, конечно, здесь не росло, но растение, со схожим свойством образовывать резинистую массу, росло на склонах гор. Им пользовались и раньше, но с другими целями, резину из него не делали. Ветки этого кустарника могли вытягиваться в длину, но масса, образованная древесиной веток, обладала тем же свойством – надо было лишь правильно обработать. Дэвид догадался, как это сделать, и резина получилась не хуже каучуковой. Скромность не позволила Дэвиду присвоить себе это открытие, но люди и так были благодарны, других наград у этого народа не было.
Были и другие нововведения, которые часто так же не принимались, но спустя некоторое время приживались и становились привычными атрибутами: компас изобрел не Остин, но сумел переоткрыть это важное открытие для народа, ставшего уже своим.
Залежи руд были небольшие, но магнитная руда была в изобилии по склонам гор: куски этой породы валялись кое-где возле домов, их приносили от подножия горы, где располагалась деревня, но зачем – было непонятно, они просто валялись на земле. Кузнец знал эту «тайну» и показал металлический лом, сваленный в кучу, но для чего переплавлялась руда – не сказал.
Остин попросил кузнеца об одолжении, но сам ещё не знал: получится или нет, поэтому нарисовал форму будущей стрелки, как в компасе, но сразу заметил сомнение, кузнец не верил в свойства простой стрелки из такой руды. Отказывать всё же не стал, просил подождать до растопки большой печи, в которой плавили железо, хотя его привозили кузнецу готовыми болванками, но при большей надобности в железе, кузнец выплавлял сам. Ему помогал деревенский парень, его кузнец спрашивал, когда была большая работа. Остин понимал, что мешает кузнецу заниматься своим делом, намного серьезнее его «забав», но идея захватила юношу, а отступить он не мог. Стрелка, в конце концов, получилась, но очень толстая: на рисунке, как оказалось, толщина указана не была. Стачивать пришлось самому и не один день – стрелка всё-таки получилась. Вместе с Дэвидом доделали остальное, и стрелка показала точно на север.
Жители дружно смеялись над изобретателями и долго подсмеивались потом: для них это бесполезная игрушка, где север знали даже дети. Друзья были готовы к такому отношению, но компас мог пригодиться в лесу им самим, а в незнакомой местности и другим людям, поэтому спорить не стали – «игрушку» носили при себе по очереди.
Юноши были деревенским детям неплохими учителями, но игры играми, а всерьез думать о профессии для некоторых мальчиков пора наступила: десять из них уйдут в другую деревню обучаться кожевенному ремеслу, а пятеро останутся пока помогать взрослым в их профессиях, так было решено.
Остина пригласили из уважения, Дэвид сидел в качестве слушателя. Юноши приняли к сведению строгость действующих правил: можно обращаться к мастеру один на один, но на совете мастеров – сиди, слушай и будь благодарным за это, потому что само приглашение почётно, Остин и Дэвид это усвоили. Действующие правила этого народа друзья постигали со временем: никто их не учил и не подсказывал, но всё выходило так, что больших огрехов новые люди не совершали, а вскоре совсем приняли уклад жизни как строгий, но разумный, это всем нравилось.
Проводы будущих учеников проходили сдержанно, видно, родители знали об этом решении заранее. Дети вели себя с достоинством, они готовились к самостоятельности, и родители уже знали, что их дети больше не вернутся: они останутся жить там, где укажет совет, каникул и отпусков в этом мире не было. Большая часть этих детей будет обучена солдатскому делу, а кожевенное ремесло пригодится в мирное время, как сейчас.
Родители гладили волосы своих детей, но обходились без слёз. Матери сдерживались – это хорошо действовала на уходящих мальчиков: они как в военном строю шли по узкой тропинке в сопровождении взрослого мужчины лет сорока, всё в нём вселяло уверенность в правильном действии. Когда отряд скрылся из виду, родители стали расходиться и кое-кто из матерей стал всхлипывать, сейчас уже было можно. Остин не мог понять, почему было не принято навещать родителей, но ответ явствовал из взгляда одного из советников: «Военное время в этой маленькой стране всегда – родители не должны знать, живы дети, которых забрали у них или нет. И у будущих солдат не должно быть сожаления о невозвратимом прошлом, когда заботились о них родители».
Всё было понято верно. Остин и сам думал, что привязанность мешает доделывать множество начатых дел, и его привязанность к брату могла изменить жизнь в худшую сторону. Родительские деньги были и у него, он мог ими распоряжаться: снимать дом, оплачивать учебу, но привычный расчет на старшего брата делал Остина слабым и беспомощным. Теперь бы он твёрдо знал, как ему поступить и окончательно остался бы учиться в родном городе.
За последнее время Остин не вспоминал брата, друзей и прежнюю жизнь. Воспоминания делали его слабее и не способствовали выздоровлению, надежды вернуться с каждым днем становились всё призрачнее. Дэвид по другому решил для себя этот вопрос: он не оставлял времени на воспоминания, занимаясь с детьми и работой, которой было много, и от взрослых мужчин юноша не мог себе позволить отставать.

СОПРОВОЖДАЕМОЕ ЛИЦОМ

Сколько дней прошло с тех пор? Не много, пожалуй, но многое произошло. Вот уже второй год пошёл с того времени, как двое прибыли в неизвестное миру место, нам с читателями известному. А сколько таких миров? Где врата входа в мир духов, и возможно ли найти выход?
И так, повесть продолжена. Оглавление будет: «Сопровождаемое лицом». Но будет ли понятно читателям? Скорее начнём писать, тогда, возможно, будет ясно моё решение назвать книгу «Сопредельное» или могут понимать по-своему. И так, прошло несколько дней как ребят увели в неизвестное место, а жизнь налаживаться стала по-другому. Подготовка к войне стала привычным делом. Все готовились и старики тоже: два года срок немалый, но год прошёл, терять время – это проиграть основное сражение, которое нам знакомо по описанию, но присутствовать очень скоро придется самим юношам, они теперь взрослые и вопрос участия отпадает. В лагерь подготовки их пока не берут и не возьмут, пока самые главные подготовительные работы не закончатся: а это и готовность к зиме, припасы, вооружение – всё с мыслью о благе народа.
  - Теперь я с ними одно целое, - начал было Дэвид, но Остину это не понравилось, и он остановил друга взглядом, исполненным боли и скорби.
Понимание того, что должно случиться, чтобы стать одним целым с этим народом пришло и к Дэвиду. Он хлопнул по плечу друга, и разговор пошёл о темах не таких заметных читателям.
  - Понимаешь, как мы нужны нашим людям? Они ждут от нас какого-то чуда, но мы с тобой не можем больше ничего предложить кроме наших жизней.
Этот разговор стал причиной размолвки между друзьями.
  - Ты не прав, Остин, - с негодованием стал возражать Дэвид, - я многое могу теперь, когда мне стали доверять. Я умнею оттого, что ставлю перед собой цель. Сначала мне кажется невыполнимой задача, но потом я вижу решение, у меня получается, Остин!
  - Да, извини, Дэвид, мне до сих пор не удалось справиться с мыслью о моей смерти, я переживаю всё опять и опять. Мне нехорошо, друг.
Сейчас они сидели друг против друга: один нахохлившись, другой, поджав губы, разговор был остановлен вошедшим в дом сыном хозяйки. Он заметно повзрослел, но губы улыбались той же детской улыбкой, а в глазах был свет такой же, как у его матери – мягкий и доверчивый. Его друзья любили как младшего брата и всегда брали с собой на занятия, связанные с боевыми искусствами, этим занимались все, включая женщин и детей возраста Кнеда.
  - Мы уходим на два дня, - сказал мальчик, - мама даст мне еды в дорогу.
  - Только не буди медведя, если увидишь его спящим, - сказал с улыбкой Остин.
  - Конечно, конечно, - улыбнулся в ответ мальчик, - мне ещё краски надо взять, и эти кисти пригодятся. Буду рисовать всё, что скажут, - с гордостью заявил будущий картограф.
Да, это теперь будет его работой. Вместе с Дэвидом, который научил его изображать рельеф местности на бумаге, Кнед будет составлять карты для военных целей. Теперь без участия охотников, которые знали тропы, военные могут передвигаться в труднодоступных местах гор и не заблудиться. Для этого всё лето нужно трудиться: ходить в горы. Сегодня выдался хороший денёк, и вместе с охотником он пойдет в труднодоступный участок хвойного леса за выступом скалы.
  - Два дня хода в один конец, - сказал Дэвид.
  - Нет, - возразил Кнед, - только один: мы пойдем не кружным путем, по тропинке – мне покажет самую короткую дорогу наш любимый Сед. Он сейчас с сыном, мы встретимся через семьдесят делений.
Юноши переглянулись с улыбкой, да, это были часы с делениями, которые выдумал Остин, не думая, что могут пригодиться. «Теперь нужны, - подумал Остин, - сколько ещё можно изобрести изобретённого», - вслух же произнес:
  - Надо будет усовершенствовать твои часы потом, как вернёшься.
  - Я уже привык к ним, мне нравятся, - с гордостью, гладя циферблат, ответил мальчик.
  - Мама! – позвал свою мать Кнед, - я скоро ухожу.
  - У меня всё готово, сыночек, ещё только тёплую куртку достану, ночью холодно стало.
Все слышали голос Дарии, но в комнате она не показывалась, слышались её шаги за стенкой и, передвигаемые по полу короба с одеждой. Дэвид вызвался помогать.
  - Иначе ещё день на сборы уйдет.
С его уходом шум усилился и, наконец, всё стихло, довольные Дэвид и Дария появились в дверях. Всё было готово. Провожать мальчика пошла только мать, у юношей была работа, которую оставить было нельзя: они разбирали патронник, чтобы можно было заменить заводскую сборку на, мало похожую, ручную, но всё же в рабочем состоянии. Оружия могло не хватать, закупки ещё были не совершены, а прежнее, хоть и поддерживалось в хорошем состоянии, но по надёжности много уступает новому. Решение делать вручную пришло по завершении инвентаризации всего оружия в деревне. Оказалось, его будет не хватать боеспособным жителям, для всех же остальных только палки да камни.
«Кто способен нести оружие, будет вооружён», ; Остин решил не отказывать никому в самозащите. Вторую кузню открывают завтра, а сегодня последние приготовления. Работать в ней будут двое, третий – мальчик десяти лет, будет следить за огнём. День расписан по минутам.
Два дня за делом пронеслись быстро, никто не заметил озабоченность Дарии, ей не терпелось поскорей встретить сына, но он не шёл. Наконец, она решилась напомнить Остину о сроке возвращения её мальчика.
  - Да, ясно, надо пойти навстречу, - произнёс Остин, - возможна небольшая задержка в дороге: он не только идти должен, но и зарисовывать тропки, валуны, на это тоже уходит время. Хотя нет, я иду сейчас. Скоро ночь, ему одному, если охотник его оставил, трудно самому найти дорогу домой, он мог свернуть не в ту сторону. Компас при мне, я не заблужусь.
Дария благодарно посмотрела на юношу и стала готовить его в дорогу.
  - Много с собой не беру, я не голоден, только одежду и воду.
Всё же предусмотрительно положил в мешок одеяло: заночевать в лесу скорей всего придётся. Дэвид был занят новой кузней, там дела пока не шли, не хватало опыта, но огонь горел, работали и ночью. Остин, проходя мимо, не заглянул предупредить, не хотел отвлекать друга от дел: тот сутки не спал, но продолжал работать до удачной отливки.
Смена дня и ночи в горах происходит почти мгновенно, не успел юноша перейти границу селенья, темнота окутала его с ног до головы. «Такая же темнота была в ночь моего прихода к этим людям, сейчас я почти так же слаб, но у меня нет проводника, такого как Сед. Сейчас я проводник для Кнеда, если его найду. Придётся кричать по пути, он услышит мой голос и откликнется, тогда зажгу сальную свечу, и буду идти на его голос». Но все планы были нарушены голосом, прозвучавшим над ухом:
  - Не спишь? По лесу ночному ходишь? – что-то, как будто заскрежетало и смолкло, язык был понятен, но говорил незнакомец с выделенным слогом.
«Так у нас не говорят», - подумал Остин. Кто бы ни был, время пока мирное и ожидание плохого, сменилось уверенностью в мирном исходе.
  - Я заблудился, шёл по тропинке, стемнело и не уверен, что ногами всё ещё на ней. Кто вы? – уже поспешно спросил юноша, чтобы оправдывающимся голосом не дать незнакомцу превосходства над собой.
  - Ты стоишь на тропинке, но уходишь от своей деревни, так что заблудиться тебе ещё только предстоит, - голос усмехнулся, - я тебе не брат, но обижать не буду, иди, если знаешь свой путь.
Голос смолк и больше его не было, как и шороха от шагов – тишина. Юноша ещё размышлял минуты две и, не оборачиваясь, пошёл в том же направлении. Через несколько шагов остановился, путь пересекал ручей. Вброд без свечи Остин идти побоялся, пригодилась лампа, которую они с Дэвидом соорудили месяца два назад. С ней можно было идти не боясь, что свеча будет задута ветром. Свет показал небольшую горку, на ней мирно спал Кнед, но это было за ручьём, идти пришлось по пояс в воде. Брода нигде не было видно, вода достигала уровня повязки, отчего боль усиливалась с каждым шагом. Свищ стал наполняться водой, боль стала невыносимой, Остин застонал, но продолжал двигаться дальше. Ещё несколько шагов и он у цели. Ручей достигал груди в самом глубоком месте, так что обратный путь можно пройти с Кнедом без опасений окунуться с головой.
Взойдя на пригорок, Остин с удивлением обнаружил всякое отсутствие тропок, ведущих к месту ночлега мальчика. Как он здесь оказался? - было неясно, но будить и спрашивать Остин не стал, дождаться утра было самое разумное. Одеяло не намокло, его при переходе ручья юноша водрузил на голову, но одежда была мокрой, её надо было высушить сейчас же.
Костёр Остин научился разводить от местных жителей: требовался особый приём, чтобы огонь занялся даже от сырых дров. Маленькие веточки приправлялись несколькими словами, сказанными вперемешку: «Сойдя к нам, огонь, зажги слес. Слес, зажги, сойдя огонь к нам. Зажги слес, к нам, огонь сойдя. Всегда зажигай», - когда огонь уже разгорелся. Остин пользовался этими словами, не веря в их силу, но огонь зажигал поленья всегда. «Так и пусть, - думал юноша, - один раз забыл сказать, ну и промучился, пока не вспомнил о словах, больше с тех пор не забывал, хоть и не верил в их силу». Огонь получился жаркий, одежда высохла до утра. Кнед проспал всю ночь, не проснувшись от треска костра, укрытый одеялом Остина. Проснулся мальчик от выстрела, который раздался у него над ухом. Вскочив на ноги, он увидел перед собой почти голого Остина, тот надевал штаны и разглядывал дыру, прожжённую огнём.
  - Кто стрелял? – испуганно спросил мальчик.
  - Выстрела не было, - улыбнулся Остин, - тебе приснилось.
  - Я слышал так ясно, - пробормотал Кнед. Подойдя к Остину, обнял его: они были братьями не по крови, а по расположению души. Кнед во всём доверял Остину и слушал беспрекословно, выполнял всё, о чём тот просил.
  - Ты здесь давно? – стал расспрашивать мальчик.
  - Всю ночь грелся у костра, - дальше Остин рассказал ночное приключение.
  - Вот в чём дело, Остин, я проплыл расстояние между теми деревьями и этим местом. Там уже не было тропинки, она продолжается здесь, - и он махнул в сторону, откуда пришёл Остин, - рыбакам и охотникам известна эта уловка, остальные не знают, кроме нас с тобой, но на карте это надо указать, иначе, в военное время, это может оказаться большим препятствием в выполнении приказа.
  - За тобой никто не следил?
Этот вопрос юноша задал, вспомнив ночного путника, которому было не безразлично появление Остина в ночном лесу.
  - Я не заметил, но мне кажется было слишком тихо, когда я шёл сюда. Так бывает, если кто-то идёт и таится, животные и птицы тоже стихают, все прислушиваются.
  - Хорошее замечание, друг. В ночи, наверное, так же происходит: всё умолкает, один топот моих ног, да тяжёлый сап от дыхания. Я до сих пор не научился бесшумному ходу как у вас.
  - Ничего, получится, - с улыбкой посмотрев на буро-серую повязку, сдавливающую среднюю часть туловища Остина.
Сейчас было ясно, что боль от незаживающей раны, есть та причина, по которой юноше трудно оставаться незамеченным в лесу, населённом до отказа всем живым, включая охотников.
  - Да, немного плохо ещё, но я пережил эту ночь без жара. Возможно, пройдёт ещё немного времени и заживёт, - уже совсем не веря своим словам, закончил Остин.
  - Я тебя проведу по другому месту, здесь нельзя переходить, хоть и не глубоко. Я тебе потом объясню почему.
Еды у Остина не было, зато Кнеду охотник оставил сухие сливы, их они стали жевать в пути вдоль ручья.
  - По воде надо было, но тебе трудно, пойдём здесь, траву будем поднимать. Ты иди первым – следы закрывать мне.
Остин не спорил, было ясно, что справиться с тем и другим ему будет невозможно. Кнеду представился случай отплатить другу за сердечность. Он показал Остину как бесшумно идёт охотник. Трава сама поднимается из-под его ног, но ещё один секрет не стал говорить, это была не его тайна. Следы действительно оставались незаметными для глаз: люди прошли, но также стеной стоит осока-трава, не сломаны ветки. «Что за чудо!» - воскликнет любой. Что может зверь, того нельзя охотнику – топтать землю.

ЗА СИНИМ МОРЕМ ЕГО НЕТ

  - Прости меня, Остин, - только успел вымолвить Сон, - если меня нет с тобой, то ты не воин.
  - Какой воин?
  - Это я, Сон.
  - Сон не говорит с тем, кто спит, он показывает.
  - Я Сон, который говорит.
  - Через сон я увижу тебя.
  - Нет, это буду не я. Сон, которому ты должен останешься – вот это я.
  - Но я не сплю, я иду.
  - Это тело идёт, тебя в нём нет. Мои слова с тобой всюду, слушай меня. Этот треск слышишь?
  - Нет, мне кажется – лес шумит.
  - Деревья сохнут. Слышишь? Это голос, он призывает ручей: «Иди, иди ко мне». Ты не слышишь ручей. Я бы сказал за него: «Слишком я далеко от вас». Но не скажу, им не слова нужны. Нет, ручей сказал: «Вы уже пьёте, пейте ещё, воды много, я велю воде поить вас». Силу воды знать надо, чтобы ответить за неё. Скажи лучше воде: «Пей, до меня пей, после меня пей». И срубленному дереву скажи: «Рост твой достоин древних старцев-дерев, поют тебе они песню неувядающих соцветий, тебе поют».
  - У Сил нет меня. Что скажешь?
  - Сила – лишь закон. Сними с себя наряд из кожи, костей, волос, увидишь – с тобой Сила. Она в тебе, бесстрастная жизнь осталась в наряде, оставленном тобой, и, вот она, Сила твоя вернулась, и ты её всесильный полководец. Прикажи Силе вести тебя.
  - Сон, я всё ещё плачу, я не могу расстаться с нарядом своим. Закон неумолим: я страстен. Сули мне закон, Сон.
  - Я – Правитель Снов. Слова лишь – Сон твой. Урежь основание своё, по скрипу дерева ответить сможешь на мой вопрос, помогу отставить плату, но говори тихо и ещё тише. Никто не должен услышать твои слова. Поймают ли Солнца лучи Свет Звезды, по которой идёт путник седой. За кормилом гнёзд птиц, плывущих за самым лазоревым туманом, овеянным теплом умирающих Снов. Старец этот – плот, могила на его голове. Сосна срублена, нет только инструмента, счистить кору. Где-то ещё Сила, мешающая найти его. Помоги ей, усиль поиск, старик. Ответь мне, старому Сну: кому помощь будет, истлеют ли силы последнего? Кому польза будет от верного поиска? Кому истлеть, если кора не будет очищена?
  - Скрип дерева мне подсказал: Солнце, едва касаясь горизонта, бросит сноп лучей со словами: «Ударьте по гневу Звезды. Гнев заставит рассыпать сияние. Сёстры подхватят светлый стан, и унесут с собой к светлому Солнцу. Стан обнимая, славя Звезду, старику обещая помогать, уносят прочь Света дитя. Обрадуется ли Солнце дочери?» - ответь мне, Сон.
  - Дочь достигает Солнца, но плачет Звезда-мать, тёмен-хмур Отец, седой Старик, потускнел взор, хочет вернуть матери её дитя. «Не могу пустить. Тебе дитя дорогое, а мне ещё дороже! Плачу тебе за неё семь оснований истлеть, кому пожелаешь.
Первое: убей, на Силу отнять у того, кто сир. День с тобой.
Второе основание: убить можешь Силу тому, кто бегством спасся, но не уйдёт от твоего гнева. Иссуши стон, пот его оставь себе. С тобой дни его, сколько желает воля твоя. Береги спелый плод или убей.
Помощь тебе придёт с третьим основанием:
Отнесись к тому, кто ближе-близко к тому, кто сир. Его не дам тебе, но возьми посох у него и бей по дереву, пока не укажет срез коры, там будет то, что ты искал. Будет готов скорый дом, если посох не заговорит с тобой, его сила мне не принадлежит. Умей ладить с ним.
Дорога легла на четвёртое и пятое основание:
За ним сёстры идут, понизив голоса, поют. Пение перебивать будет ночной лес, с ним тебе будут удаваться все ночные дела, с ним кровь стынуть в жилах начнёт у того, кто слаб. Бей, это твои побеждающие горны. Следуй за их гласом, бери страхом и забирай. Смехом пойдут, не трогай, их не берут горнами, попяться. Но лишь с дороги будешь сходить, мой совет – пятое на шестое основание:
С тела на тело не становись, если оно не имеет дыхания, но дик взор и сила не вышла из первого. Уход из тела будет знаком последнего за предпоследним основанием:
С ним обретаешь силу Звезды. Без числа идут за тобой. Уговоры остались позади, пение и скрежет с тобой. Слаб и силен не уйдут от твоих Законов. Владей силой их.
Подарок мой бери взамен Света, Дочери моей. Жене скажи о моих дарах. Да не забудь приголубить.

День шёл медленно. Идти становилось всё трудней. Впереди была яма, глубиной больше метра, в неё вливалась вода из ручья.
  - Откуда яма? Здесь её не было, я бы зарисовал её, - изумлённо воскликнул мальчик.
  - Нет, это не яма, - будто очнувшись от сна, промолвил Остин, - посмотри внимательней: края не ровные, будто вырван кусок земли. Нигде поблизости не видно земли от этой ямы. Что бы это могло значить?
  - Я, кажется, начинаю догадываться, - с грустной усмешкой сказал Кнед, - эта земля нужна для другого дела. Землю берёт великан по имени Джба , он строит парк, и сажает в нём деревья из смол. Представляешь, деревья состоят только из смолы: кора и древесина, ветки и даже листья. Зачем я не знаю, но кто и знает, молчит, не говорит об этом, ; будто опомнившись, Кнед произнёс, - этого не стоило говорить. Можешь мне не верить, так будет лучше.
  - Я уже знаю и вижу, что это не может сделать обыкновенный человек или животное, какое я знаю в этих лесах. Остаётся самому угадать, этот великан дружен с вашим народом, но, по неизвестной мне причине, скрыт от глаз.
Остин внимательно посмотрел на друга, тот молчал, но нехотя тряхнул головой в знак согласия. Больше он не мог сказать, но Остин не унимался, слишком, как он считал, важным было новое обстоятельство. Скрыть от него, Остина, спасителя народа, если можно было так истолковать слова старейшин племени, не что-нибудь – великана! Как он смешон был сейчас в собственных глазах! Нахмурившись, он не произносил слова, но Кнед понял и просил прощения молча. Остин грустно улыбнулся, вот он такой, как все в этом племени, больше не нуждается в словах. В голове, будто затвор передёрнули, всё по-старому, но открылись невидимые ставни, и мир обретает глубокость естественную и нерушимую отныне.
Их молчаливый разговор продолжался, но звучал жалостливо и не возвращался к великану. Остин решил не подводить Кнеда и самому разузнать больше об этой тайне у близких ему людей. Так шли недолго, пора переходить ручей. Здесь он растекался широко, как маленькая речка, но Кнед заверил, что в этом месте мелко, а дальше спуск и водоворот, но небольшой. Он, Кнед, справиться может, а вот помладше его мог бы утонуть, но детвору сюда не пускают близко, так что никто там и не тонул, насколько помнит он и его родители.
Сначала вода достигала колен, потом весь путь по пояс и отмель перед обрывом. Забраться по нему было сложно Остину, слишком крутизна большая, но Кнед, ловко цепляясь за траву, тянул за собой друга и не запыхался, достигнув самого верха обрыва. Вид с него открывался причудливый: всё как в сказке и остров посреди реки. Да чуть дальше ручей сливался с другим ручьём, и рукав обрамлял небольшой клочок земли, покрытый серо-зелёной растительностью.
  - Там растёт дерево, у которого страшная история. Я тебе её расскажу. Жил в этом месте лесник, не тот, что охраняет, он – лесной житель, его мы обходили стороной, один вид вызывал жалость. Но он был хороший, никого не трогал, не обижал, только молился страшно: закатывал глаза, и криком горла приказывал лесу замолчать. Лес пугался и молчал, молчали птицы и звери. Пришедшие к водопою не пили, чтобы его не тревожить. Тот бормотал ещё немного про себя, и, таким же криком, заставлял лес шуметь, птиц петь, а зверям делать, что они думали делать. Но однажды пришёл один негодяй, не наш, и застрелил лесника. Тот плакал перед смертью, и где он умер, вырос росток, потом дерево выросло из ростка, но оно не как все деревья: послушай его, это стон, плачет лесник и так всегда, когда мимо идёт человек. Вон, то дерево, видишь? – Кнед показал рукой в сторону островка. Отсюда он казался близко, но шум был, как шум, ничего похожего на стон. - Если бы мы проходили рядом, ты бы услышал, - уверил мальчик.
Вдруг шорох, из кустов вышел человек, за спиной оружие. «Не наш!» – вмиг поняли оба. Но шумел он намеренно, хотел, чтобы его заметили. Едва кивнул, но разговаривать не стал.
  - Ведь он мог не показываться, мы бы не заметили, - с удивлением проговорил Кнед.
  - Сдаётся мне, это тот самый человек, что встретился мне ночью на тропинке, ему что-то от меня надо, он следит и не скрывает это. Плохо, я чувствую – плохо это, но разгадать не могу.
  - Мне кажется, ты неплохо сделал, что рассказал о нём. Я знаю его, это тот человек, с которым тебя связывает разговор. Ты получил от него нечто ещё, я чувствую связь, но не могу понять, в чём она заключается. Только могу точно сказать, он тебя знает дольше, чем знаешь его ты.
Остин не слушал мальчика. Ему самому предстояло разобраться в таинственном охотнике, а это именно он, только охотники бесшумно ходят по лесу, но этот хотел себя показать. Незнакомец, выслеживающий, а может, случайно встретившийся на дороге. Хотя, какая здесь дорога? Да, и охотник ли он – без добычи? За этим что-то скрыто, но сейчас не узнать.
Путь до тропинки пролегал через негустую траву, идти было нетрудно. Остин чувствовал слабость и постанывал при ходьбе, не замечая этого. Кнед жалел друга, хотел подставить плечо, но Остин отстранился, не понимая, зачем ему помощь? Ему казалось, что он идёт ровно, уверенно, спокойно, и лишь спотыкаясь, но понимал, что тело его не слушается. Шатаясь, и испытывая боль, сквозь сон, переходящий в явь, он продвигался вперёд, как идут младенцы, едва научившиеся ходить, едва-едва держась на ногах. Кнед плёлся сзади, не пытаясь помогать и не торопя товарища. Путь преграждала дорога.
  - Это не наша, - сказал мальчик, - к нам ведёт тропинка через сто шагов, может больше, - глядя на неровные шаги Остина, добавил Кнед.
Дорога упиралась в поворот, оттого не было видно, куда ведёт.
  - Такая же «глухая», как наша? – улыбаясь, спросил Остин.
  - У них всё запутанней, но наши знают многие тропинки. У них два-три охотника, но это не они, это военные. Им позволено многое: два года они служат, готовясь к войне с нашими. У них всего много и оружия, и припасов – всего.
Мальчик будто выдохнул из себя боль. Остин промолчал, в мыслях он возвращался то к дереву лесника, то к незнакомцу и снова к дереву. Сейчас ему уже казалось – он слышал стон дерева. И снова вопль: «Оглушил меня. Я просил, не кричи».
  - Это не я, это мне кричит. Кто?
  - Я.
  - Тебе не надо за мной ходить.
  - Я уже сижу рядом с тобой.
  - Ты такой же, как я? Правда?
  - Я Сон.
  - Тебе не надо за мной ходить. Слышишь?
  - Я уже не иду, я рядом.
  - Ты не должен находиться рядом. Я продолжаю слышать тебя, и у меня сердце останавливается от этого.
  - Я не останавливаю твоё сердце, оно бьётся по-прежнему ровно. Этот стук не твоё сердце – это шаги, они стихают.
  - Сердце не бьётся, - крик Кнеда.
  - Нет, ещё дышит. Тихо, очень тихо стучит, - это уже голос старого человека.
  - Мне его не донести, - умоляет мальчик.
  - Но я тебе не помогу, мне нельзя помогать.
  - Я не брошу тебя, Остин! Ты только отдохни, и я понесу тебя, сколько смогу.
Кнед захлёбывался от рыданий. «С кем он разговаривает? – думал Остин, - какой-то старик. Откуда он взялся? Я не могу успокоить Кнеда. Он идёт рядом и плачет. Слёзы капают мне на лицо. Значит, я не иду, я лежу на траве, он склонился надо мной. Я живой, боль пронизывает мой живот. Вот ещё один. Кто? Не узнаю. Нет, это не лицо. Что это было? Мне кажется или я правда не могу подняться? Бедный Кнед! Как я огорчаю его своей беспомощностью».
  - Вот! Вот здесь мы!
Вдруг закричал мальчик. Кто-то спешил навстречу. Сильные руки подхватили тело Остина, но ему казалось, он бежит рядом с фигурой, лежащей на чьей-то знакомой спине. Легко перепрыгивая с кочки на кочку, юноша торопливо шёл за своим телом, стараясь не отстать.
  - Слишком долгий переход. Не спеши, я не успеваю за тобой.
Голос Остина не слышали, приходилось кричать:
  - Я прошу помедленнее, я не успеваю!
«Это разве мой голос? Нет, это старик за меня сказал. Зачем он говорит за меня?»
  - Вот и пришли. Сюда положу. Доктор скоро придёт. Держись, Остин!
Это был голос Кнеда, но рядом с ним кто-то распластанный на его, Остина, кровати. Теперь только он увидел кровь на рубашке, а лицо было его собственное. «Вот кто это! Я здесь, а там уже меня нет».
Доктор вошёл вприпрыжку и засуетился вокруг того Остина. Мрак. И снова голоса.
  - Я ещё расскажу, только потом, - уже переходя на шёпот, договорил голос Кнеда.
Сны один за другим, меняя друг друга, дежурили у изголовья Остина, беседуя и наставляя его. Мучительные и острые они не давали покоя, истребляя всякое желание проснуться. Десять дней длилось это противостояние. Последний сон, шепнув на ухо: «Живи», - ушёл, притворив за собой дверь. Желая ещё что-то сказать, вздохнул напоследок.
  - Вот и утро. Наконец ты проснулся.
Это голос Дарии, её улыбка и усталые глаза. «Как моя мама», - подумал про себя Остин.
  - Как, наверно, я надоел всем своей чрезмерной болезнью, - слабо проговорил больной.
  - Нет, Остин, только не нам быть недовольными твоим недугом, - обняв и поцеловав в лоб, сказала Дария, - ты поправишься, вот увидишь!
На голос матери прибежал Кнед. Широко улыбаясь, он пожал руку Остину. «Научился, ; подумал юноша, ; никто в деревни не хотел принимать рукопожатие, а Кнед принял». Остин расплылся в улыбке, как ему казалось, но выглядело это как мучительная гримаса, и мальчик поспешно отдёрнул свою руку.
  - Ничего, Кнед, я рад.
  - Позови доктора, дорогой, я приготовлю поесть Остину.
  - Не надо, мама, - вдруг вырвалось у юноши.
Дария, сделав вид, будто не расслышала, ушла в другую комнату. День прошёл в заботах об Остине. Люди справлялись о его здоровье, приходили и довольные уходили. Кнед подробно рассказывал о самочувствии брата, так он называл Остина. Дэвид заходил несколько раз, но не хотел будить друга. Поздно вечером Дэвид ещё раз заглянул к больному, тот после еды уже готовился ко сну.
  - Дэвид! Как я рад!
Друзья обнялись. Дэвид рассказал, как он дотащил друга до деревни, тот то ли стонал, то ли хрипел.
  - Мне казалось ты неживой, когда тебя положили в постель.
  - Я не видел тебя, рядом был Кнед.
  - Ты не мог видеть, ты едва живой был. Я ходил за доктором. Это он тебя снова выходил, да Дария с сыном меняли друг друга у твоей постели. Я, ты знаешь, в кузне. Что-то начало получаться, - и он виновато улыбнулся.
  - Наверное, не всё ещё получается, - Остин хотел поддержать друга.
  - Ты не волнуйся, сейчас я на верном пути, осталось проверить.
  - Я рад за тебя.
  - Все рады, что удалось тебя спасти, друг. Я же тогда сам решил тебя встретить, как узнал от Дарии, что ты отправился встречать Кнеда. Что-то, - и он показал на сердце, ; подсказывало идти на помощь. Хорошо, что с Кнедом всё в порядке.
  - Я тебе потом расскажу всё, что со мной приключилось.
  - Да, Кнед уже подробно всё изложил.
  - Не всё. Мне надо побыстрее встать с постели. Многое нужно проверить. После поговорим.
Дэвид обнял напоследок друга и ушёл продолжать работу. Больше четырёх часов он уже давно не спал. Остину дни казались долгими и неприветливыми в отличие от друзей. Выздоровление шло медленно, рана не заживала. Доктор приходил и уходил, принося за собой вздохи, а рана кровоточила и нагнаивалась. Купание в воде не осталось без ответа. Лежание в постели не приводило ум в спокойное состояние, хотелось вести разговор о древних памятниках народа. Узнавать тайны «за семью печатями», но люди не имели желания говорить на тему истории, будто скрывали всеми средствами тайну своего поселения. Тем ещё более создавали непримиримое желание узнавать этот народ. Историк в нём сидел крепко.
  - После бури в горе образовалась трещина, показался вход в лабиринт. Там когда-то жили люди, ещё до нас. Тебе будет интересно, - сказал выразительно Кнед, - мы пока туда не ходим, но поставили свою охрану хоть это и наша территория. Там можно обнаружить интересные вещи, но, думают старшие, там небезопасно, трещина может усилиться, и обвалится вход в пещеру. Но пока добровольцев мало, а я пойду, - с гордостью заключил мальчик, - хотя мама против, пусть брат решает, сказала она, - и он улыбнулся, глядя на Остина.
  - Я решу, когда встану и пойду сам, а пока думаем, как совершить это путешествие без вреда для себя и с пользой для других.
  - Мама, - Кнед кинулся в материнские объятья, услышав звук её шагов, - Остин подумал, что нам вместе идти нужно, а пока он лежит, выздоравливает, мы подумаем о безопасности и пользе от этой пещеры.
  - Пещер здесь много, Остин, - начала говорить Дария, - их не трогают, оберегают от безобразий, чтоб не кидали камни, мусор, не устраивали жилища, когда есть дома. Старейшины берегут их. Но эти лабиринты искусственные. Мы не знаем об их предназначении.
  - Силы оставили меня, мама, Кнед уже большой, он сходит один и расскажет, что увидел, а лучше нарисует. Теперь, когда боль становится меньше, я должен исследовать старинную письменность, если она есть. Документы, которые хранятся в архивах племени.
  - Нет документов, мой мальчик, мы не храним их. Есть писцы, но их документы также подлежат уничтожению. Такова воля старейшин.
  - Неужели ничего не сохранилось? – изумился юноша.
  - Нет, мы не храним, - уже строже сказала мать, - если больше не нужно нам, нашему народу.
  - Я не знал. Возможно, вы правы, хранить нужно только самые ценные экспонаты.
Дария засмеялась.
  - Особенно ценно сейчас твоя и наши с Кнедом жизни, и всего народа. Только это, только это, - повторила она.
  - Сон – лучшее для здоровья сейчас, друг мой, - сказал доктор. - Ты долго не приходил в сознание, оттого устал и изнемогаешь, но вставать рано. Я прописал тебе мази-растирания, тело будет упругим, и ходить будешь быстро, если, конечно, захочешь, - добавил он с улыбкой.
  - Хочу! Ещё как хочу! Сейчас бы встал, но не могу.
  - Скоро уже пойдёшь, но скорей не будет.
Доктор закончил перевязку и похвалил себя за хорошую работу: «А! Какой молодец!» И похлопал себя по плечу. Остин рассмеялся.
  - Вот так, молодой человек, вот так! Радуйтесь и скоро пойдёте.
Доктор ушёл.
Остин долго думал над словами матери. Нет истории народа, нет записей. Живут от войны до войны. Исследовать не дают, скрывают факты, о которых известно всем, кроме него и Дэвида. Не доверяют ещё. Сколько надо усилий приложить, какие ещё доказательства верности народу предъявить, чтоб узнать часть той истории, которую так неохотно открывают перед юношами?
В это время многое происходило: хорошее было в укреплении границы, оружие поступало вовремя и в количестве необходимом для обороны. Плохо было только – урожай был невелик, от него много зависело. Надо было накормить армию, но провианта могло не хватить. Покупать у других племён не принято, это не оружие. Голодать будет население, но не армия, так решили старейшины.
Усилия Дэвида тоже не увенчались успехом: результат был плох, от стрельбы его оружием проку было мало. Он оставил это дело и сосредоточился на алебардах. Это стало получаться хорошо, и даже неплохо получилась пушка-алебарда. Взрослые, человек пять, натягивают тетиву, и враг получает град камней. Кому это понравится? Жителям близлежащих посёлков предложили построить такие же, но решение принималось старейшинами, а они не хотели терять силы трудоспособного населения на оборону, когда армия нуждалась в продуктах и одежде. Считалось зазорным думать о себе, а не о других.
Дэвид и не думал о себе. Теперь его заботой было сохранить население деревни не только от голода, но и от вражеских пуль. Доктору он предложил обучить девочек старшего возраста искусству врачевания раненых. На это он получил «добро» от старейшин. Доктор уже проводил занятия в классе, в большой комнате своего дома и на поляне, когда желающих приходило много. Из других деревень к родственникам погостить приводили старших дочерей и те тоже учились искусству врачевания: накладывать повязку на рану, составлять мази и растворы для промывания ран, а также делать бинты для перевязок. Кому это было интересно, оставались заниматься у доктора, другие уходили помогать родителям: им не вменялось в обязанность, только если есть желание. Но зато, когда доктор принял экзамен у оставшихся курсисток, и дал «добро» на оказание медицинской помощи раненым, другие задумались, ведь это участие в боевых действиях, а значит – помощь братьям. Но следующий набор доктор делать не стал: сил на преподавание уходило много, а посетители приходили и ждали помощи доктора вместо работы. «Обучат себе помощников сами, - заключил доктор в разговоре со старейшинами, - справятся!»
Дни шли за днями, осень наступила быстро, подули ветры. Зима была на подходе, в горах она приходит быстрее: раньше ложится снег и уже не тает до весны. Пока снег не выпал, закончены были все подготовительные работы к зимовке деревни. Охотничий сезон был в самом разгаре. Добычу охотники относили в деревню, шкуры подготавливали к выделке, затем отправляли в другую деревню, где шкуры выделывали и шили одежду на продажу. Выделанные шкуры и готовую одежду меняли на оружие и патроны для армии. Зверя было немного в этом году. Охотники не били всех подряд, а выбирали самых бесполезных для размножения, самок не трогали.
Деньги не существовали у этого народа, обмен был привычным делом. Регулировался обмен старейшинами, перепроизводство не допускалось. Рынков, где мог бы проходить такой обмен, не существовало, были в общине сдаточные пункты. Сдал работу, получил необходимое – не больше, чем у других. Зато оказывать посильную помощь, кому тяжело было исполнять свои обязанности, было нормой, никто этим не хвалился. Люди не способны к порокам, решил для себя Остин. Он уже ходил по дому, помогал Кнеду: оформлял карты, пока тот обследовал вместе с охотниками новую тропинку: куда ведёт и чья она, зверь протоптал или враг что-то измышляет.
Такого никогда не было: карты были придумкой Остина, но военным это понравилось ; меньше плутать придётся и охотников в проводники брать не нужно. Да и знают ли охотники чужую охотничью территорию? Война не будет разделять, карты могут сильно пригодиться. Хорошо бы с высоты птичьего полёта сфотографировать, но это могло быть в другой жизни Остина: здесь самолётов не было, по небу не летали – слыхом не слыхивали. Однако про разные штуковины в соседних племенах слухи были, но это не самолёты, заключил юноша, они ревут так, что не скроешь. А что если аэроплан, парящий в воздухе, и Остин представил Кнеда на высоте птичьего полёта, но тут же отверг эту мысль, здесь это не годилось. А вот шар, воздушный шар наполнить горячим воздухом? Это было бы вполне осуществимо здесь, даже Остин сам мог лететь, не рискуя жизнью мальчика, но что-то подсказывало, что это не под силу ему сейчас.
Выздоровление не наступало полностью: улучшения сменялись нагноением. Снов почти не было, сумрак ночи сменялся днём. Ночной бред довершал картину: всю ночь Остин метался по постели, кричал, съёживался в комок, лепетал по-детски что-то, кричал громким голосом на кого-то и снова успокаивался перед пробуждением. Наутро ничего не помнил, говорил, что ничего не снилось. Кнед и Дария безропотно сносили это, ведь Остин болел и мог умереть в любой день, так подготовил их доктор. Бессонные ночи не такие страшные, как уход из жизни Остина, о бреде ему не говорили: пусть думает, что спит, как все – тихо.
Тему о лабиринте он не поднимал до поры, пока не соберётся с силами обследовать самому. Кнед и сам не спешил, ему было известно – охотники побывали внутри, ничего кроме стен не обнаружили. Проходы кружили вокруг центра и уходили вглубь горы. Там где-то заканчивались ходы, глубоко под землёй, причину постройки выяснить не удалось, вход засыпали камнями, охрану сняли. Об этом рассказал Дэвид, отвечая на просьбу Остина сопроводить его до входа в пещеру.
  - Я и сам там бывал, видишь ли, не очень это похоже на постройку древних людей, слишком гладко всё отшлифовано, и стены укреплены от обвалов. Далеко я не ходил: одному трудно и опасно, но охотники прошли далеко, так ничего и не обнаружив. Вода есть, капает со стен и уходит в резервуар – всё устроено нарочно так, будто есть причина для такой предусмотрительности. Воздух чистый, даже далеко от входа в пещеру дышать легко – это и охотники заметили, но что там, в глубине, они не знают и идти не решились, сочли лабиринт бесполезным. Но мы с тобой знаем, Остин, войну ведёт соседний народ с лучшим вооружением и техникой, что-то им мешает покорить нас, хотя технически могли бы. Всё это нуждается в осмыслении. Ты со мной согласен?
Тут Дэвид посмотрел на друга внимательно, и увидел отсутствующие глаза, тот размышлял над словами Дэвида или ушёл в себя – было непонятно. Остин сильно изменился за последнее время и не в лучшую сторону: болел так, как болеют с плохим исходом, без надежды поправиться, он доживал дни.
  - Дэвид, - вдруг заговорил Остин, - мне это было понятно с самого начала, лабиринт – стратегическое сооружение, но зачем лабиринт? Ведь можно сделать отметки на стенах, и бесполезны километры тяжёлого труда. К тому же, если бы строительство шло по соседству с деревней, был бы слышен шум механизмов, дробящих скальную породу. Это было сделано до возникновения этой деревни, значит давно, очень давно. Я сомневаюсь, что соседнее племя способно на такое строительство. Хоть они и не глупы, но технически ; им не по силам. Что-то им мешает завоевать маленький народ с примитивными орудиями труда, но совершенной общественной системой. Как мы вписались в эту жизнь, Дэвид? Ты вспоминаешь о доме, о семье? ; Остин зарумянился, появился блеск в глазах. - Я бы хотел вернуться и умереть там, - он сжал руку друга, ответа не требовалось.
  - А что, если есть не один путь возвращения в наш мир? Есть другой, мы не знаем, этот ли? Вдруг получится?
Остин не поддержал оживления друга. Пора возвращаться к работе, и Дэвид обнял больного вместо обычного рукопожатия.
  - Но мы не прощаемся? – с улыбкой заметил Остин.
  - Увидимся. Много работы. Есть ещё, что тебе рассказать.
С нарочитым проворством вышел за дверь. Ему хотелось плакать, но глаза были сухие, только частое дыхание и бег вернули Дэвиду обычную выдержку.
Думал ли Остин о возможности возвращения? И да, и нет. Скорее нет, но если бы он стал думать об этом, что-то бы изменилось?
Остину стала приходить мысль, в начале, еле уловимая, но он сосредоточился на ней, не упуская, стал всё больше придавать ей смысл и значение: он здесь ради цели – найти человека и спасти от неминуемой гибели. Ему даровано избавление от смерти, которым он так и не воспользовался: он прекратил поиски Анны, и даже думать о ней перестал. Он бесполезен для дела её спасения, поэтому не нужен, и может умереть в любое время: гной течёт из него, силы оставляют. Что если трещина в скале – знак, последнее чудо в его жизни? Тогда надо торопиться, предпринять что-то в поисках Анны. Надо изучить все имеющиеся сведения об этом и соседнем народах. Он историк, ему положено это изучить. Остин знал, что следует предпринять: договориться о встрече со старейшиной. Пришлось решиться на такую дерзость. Встреча откладывалась несколько раз: были дела поважнее, но при первом же посещении деревни, старейшина наведается к Остину. «Это уже будет после моей смерти», - обречённо думал юноша.
Но старейшина пришёл, не в лучшее для Остина время, хотя лучшего для него уже не было. Юноша встал и поприветствовал вошедшего поклоном, как полагается по правилам племени. Со старейшиной Остин не был знаком, но это не помешало вести разговор.
  - Сила чувств такова, - сказал он, - что мы не надеемся уже, но получаем. Не говори мне, что тебя тревожит, я могу ответить тебе – стоит ли заниматься поиском тех людей, с которыми ты знаком по книге. Да, займись, я помогу. Это как-то связано с этим народом, и мы поможем тебе. Не советую ходить в пещеру, но ты и не сможешь, - окинув юношу взглядом с головы до ног, - это не главное сейчас. Ты не жилец, сам знаешь, но однажды уже так решили, а ты остался жить – не бойся, мой мальчик, судьба ведёт тебя, глаз смотрит за тобой, твой вздох сосчитан – не бойся.
Не дав Остину открыть рот, старейшина удалился.
«Придёт время для лабиринта, - сказал себе юноша, - может уже не для меня, для других людей». Он вспомнил слова старейшины. «Одни мы с Дэвидом из другого мира. Люди из книги – где они сейчас? Мы решаем их судьбу, они нашу, и племя ожидает от нас большего, чем мы им даём». Мысли успокаивали Остина: он ходил, ковылял, по комнате, продолжая думать. Потом попросил Кнеда позвать к себе Дэвида, но тот и так спешил к другу. Весть о визите старейшины распространилась быстро и достигла ушей Дэвида, он почти бегом мчался к другу, по пути встретив Кнеда.
  - Он ходит по комнате, значит, он будет здоров, - мальчик клятвенно заверил Дэвида, что это признак выздоровления, на что старший товарищ кивнул – оба в это поверили сразу.
  - Ну, как выздоровление? – с порога начал Дэвид. - Вижу ты в полном порядке или почти.
  - Дэвид, я жду тебя, хочу поделиться мыслями.
  - Расскажи вначале, что сказал старейшина?
Остин пересказал слово в слово. Друг покачал головой, нехорошие предчувствия снова захватили его: больной будто бредил Анной, книгой, прошедшими событиями.
  - Ловушка, это не ловушка, понимаешь? – Остин вдруг изогнулся, потом вытянулся во весь рост и ударил себя по животу. - Знаешь, что это? Это путь, по которому я двигаюсь вперёд. Не знаешь, почему он такой долгий? Я знаю: он тернист, долог... Я, кажется, оглох. Скажи что-нибудь, Дэвид.
Но тот шевелил губами без звука.
  - Значит, я не слышу. Но почему, Дэвид, почему слух? Я не слышу тебя, но я знаю, что ты сказал: ты прав, я утомлён и это пройдёт. Я успокою тебя – твой путь не близкий, но и ты умрёшь когда-нибудь, верь мне – мы встретимся ещё раз. Про Анну, да, про Анну не забудь – она ключ к возвращению. Может, ещё я вернусь.
Он лёг на топчан и, молча, уставился в потолок. Кнед, плача, пошёл к матери, Дэвид сел поодаль от друга, чтоб не мешать. Слух вернулся скоро, Остин заговорил тихо:
  - Ну вот, слышу, как плачет Кнед, и громко сморкается Дария. Я здесь, друг, и я жив ещё. Скажи Кнеду, пусть не плачет и иди, я отдыхать буду, скоро придумаю, что делать и тебе скажу. Прощай.
Дэвид пожал Остину руку и вышел. Кнед затих, в комнате воцарилось молчание. Юноша стал слушать внутренний голос, который вёл с ним беседу, как будто он был без сознания, но это не было бредом. Остин располагал временем, которое больше не терял.
  - Семя моё бесплодно?
  - Нет.
  - Но я простился с жизнью.
  - Нет, ты встретишься с ней вновь. Твоя жизнь не здесь, ты с ней беседуешь, она стремится понять, кому ты отдаёшь предпочтение в доме – мужу или жене?
  - Мужу.
  - Ответь – жене. Скажи ей об её предназначении, ободри. Сдирают кожу с тебя, крепись – умрёшь не сразу, не кричи. Идёт Сон. Оставляю тебя, он скажет, что дальше.
  - Очнись! Делай, что решил, не мани своё прошлое – у него нет будущего, обременись временем настоящего. Я иду от тебя, но приходит Другой, он указывает тебе путь, следуй за ним.
  - Всё в карман положи, что хочешь взять с собой. Денег нет – они не нужны тебе. Бери хлеб, я тебя кормить не буду – бери хлеб, мякоть самую бери. Он хорош – этот хлеб, бери краюшку, подойдёт – хлеб хорош весь. Идём!
  - Но я не положил хлеб. Ты сказал про хлеб, я хочу положить его с собой.
  - У тебя его нет?
  - Нет.
  - Тебе ещё не выпекли его. Жаль. Ну так прости – без хлеба не возьму. Иди сам, если хочешь, а я не беру. И не заблудись: мимо пойдёшь буйволов, они хорошие, но бодать любят, им хлеба надо дать краюшку, а то взбесятся – укусить не укусят, а на рога поднимут. Вот умора! Не ходи, не надо, бесы с ними.
  - Побудь ещё со мной.
  - Не могу. Хлеба не дашь? Ухожу.
  - Хлеба нет у меня.
  - Ищи.
  - Не уходи.
  - Я не ушёл.
  - Следи за мной.
  - Не ухожу.
  - Почему ты говоришь со мной? Ты думаешь, я не понимаю – твой приход для меня смерть. Я знаю тебя. Ты приходил ко мне тогда, но хлеб не хотел, а сейчас просишь у меня хлеб.
  - Я не хочу, мальчик, чтоб ты его достал. Отпусти меня и ложись баю-бай. Я приду к тебе так, чтобы не просить у тебя хлеб, а сегодня не пора ещё.
  - Уходи.
  - Иду. Ухожу, мой мальчик. Верь в свою силу, дитя моё.
  - Следи за мной.
  - Я ухожу.
Потом шло выздоровление: температура поднималась несколько раз и опускалась, рана стала очищаться. Доктор не верил в чудо, а оно происходило на глазах. Без памяти больной был недолго, но за это время рана стала чистой – организм изрыгнул всю свою силу, и дал юноше жизнь надолго.
  - Это была Смерть, - промолвил Остин, открыв глаза.
  - Теперь – это жизнь, мой мальчик, - Дария поцеловала его в лоб, как целовала своего сына. Остин поцеловал руку Дарии.
  - Спасибо, мама.
  - Хорошо, сынок.
Она крепко сжала юношу в объятьях, как будто это она не отдала его Смерти. Все радовались возвращению Остина, о смерти речи уже не заходило. Юноша стремительно шёл на поправку. День за днём сил становилось всё больше. Рана затягивалась: гнойный мешок полностью очистился, и рубцевание раны было окончательным. В чудеса никто не верил и оно произошло.
Подкармливали Остина всей деревней. При встрече на улице спрашивали: «Как дела у нашего мальчика?» Кто знал – рассказывал последние успехи в выздоровлении юноши.
Герой – смерть победил дважды. Какое выпадет тебе испытание? Какие глаза будут за тобой наблюдать, юноша?