Сопредельное

Мистический роман.

Таинственная книга

       Два студента, будущие историк и географ, нашли у себя в чулане старинное рукописное сочинение графа G.:
«Уберегаю тебя, дорогой друг, от скользких измышлений по поводу одной вялой концепции, будто можно изменить ход истории. В целом, это происходит постоянно: мимолётно меняется фабула происходящего и, накапливаясь, поворачивается в сторону далёкую от ожидаемого. К чему теперь говорить, что Анна могла жить, ее деверь, простолюдин, мог оказаться князем, но к чему теперь об этом говорить, её больше нет. Я поручаю своему другу фон Вайсену продолжить за меня расследование убийства, а сам ухожу искать свои следы, по которым дойду до исходной точки».
Сумасброд пишет, решили студенты, но текст продолжался словами, на которые они больше не могли не обращать внимания. В нём говорилось о странных событиях, которым не стоило придавать значения, иначе все умрут. Потом искренне сетовал на разлагающуюся сущность правды:
«Прахом всё уйдёт, - промолвил напоследок, - всё уйдёт прахом!»
В конце книги прикреплены таблицы и знаки внизу. Что они означали, было непонятно.
«Это ключи, - догадался один студент, - мы можем расшифровать, что тут написано». «Но только истина поможет всем», - гласила надпись на последней странице.
Через час студенты полностью погрузились в «источник знания», теперь разгадку они почти знали:
  - Умом осмыслить не решаясь, заходим мы в тупик, мировоззрение стало другое, мы переходим черту», - важно сказал Дэвид – один из студентов.
  - Покой правит миром, - продолжил говорить Остин – другой студент.
Последним из входящих явился паук, он был тут же прихлопнут книгой, что не замедлило сказаться на событиях, следующих за этими. Теперь перенесёмся в зал, здесь стоят стулья с резными ножками, у них витые спинки и подлокотники.
- Такие мы и в музее не видели, - сказал один, но осёкся.
Прямо на него двигалось существо, по виду напоминающее кошку, но глазами скорее походило на человека. Да это человеческие глаза! И оба ахнули от нахлынувшего ужаса.
- Теперь поминай как звали! - промолвил один.
  - День ещё не окончен, - ответил кот на человеческом языке с некоторым кошачьим акцентом, - вам понадобится минут пять, чтобы убраться отсюда, скоро придут гости, а вы всё ещё здесь, - промолвил коточеловек, и удалился в другую дверь.
 «Ну, теперь пропали!» - подумали оба разом. «Однако уходить пора, пять минут истекают быстро. Как найти выход?» Думать времени нет, быстро направились к входной двери, но за ней ещё одна дверь оказалась и так много раз.
«Над нами издеваются», - теперь думали они одинаково, потому что были единым целым. Надо освободить проход. Как будто только эта мысль имела теперь смысл. Тут же возникли преграды в виде смеющихся кукол: они смеялись, поджав ротики, и белыми зубами кусали себе ногти, которые белели на подобии платочков.
  - Пляшут что ли? - сказал Остин.
Они действительно стали кружиться и ломать себе руки и ноги. Как только танец закончился, пришёл гость и поздоровался, но не с ними, а с куклами, они в ответ кивнули и опять захихикали, также кусая ногти.
  - Опять гость, - промолвил Остин.
В дверях показалась знакомая фигура.
  - Нам это кажется, мы слишком увлеклись книгой, и она взяла над нами власть.
  - Теперь только понял?
Остин собрал последние силы, ему стало казаться, что он проваливается в бездну и в руке своей он почувствовал руку товарища, тот тоже был рядом.
  - В бездну летим?
  - Что-то похожее на нору.
  - Где-то я уже слышал об этом. Да – Льюис Кэрролл, его Алиса.
  - Значит, это уже было, а мы подумали – умираем.
Они весело переглянулись.
  - Жаль, я не читал эту книгу, думал – она для девочек, сейчас бы пригодилось.
  - Моя сестра читала вслух, но я не запомнил. История напоминает программу битых сосудов: их бьют, они, огорчаясь, следят за всеми и создают следующую цепь событий, в которой они уже не глина обожжённая, а совсем другое и прямо противоположное тому, во что бы хотелось превратиться. Я подумал именно об этом, когда она читала, но там было другое.
  - Теперь надо разозлиться, как следует, иначе нами будут командовать другие.
  - Почему ты решил следовать в ту комнату? - вдруг спросил Остин.
  - Не знаю, мне казалось, ты пошёл первым – я за тобой.
  - Мы попали бы в нору, пройдя в другие двери, так было написано, но мы не поняли тогда, о каких дверях идёт речь. Последний замок, ещё это было, но здесь пока нет замков, значит, нам ещё предстоит встреча.
  - Какая дверь за этой? - вдруг спросил Остин.
  - Чёрная, - с уверенностью ответил Дэвид.
  - Посмотрим, - промолвил Остин, приоткрывая дверь.
Там чернела дверь, которая из малиновой постепенно превращалась в чёрную. Это говорило о том, что всё, что происходило, было плодом воображения. Но куклы? Они не могли вписаться в эту игру и то же можно сказать о коте с человеческими глазами. Это ни вообразить, ни представить не возможно. Значит, есть смысл только в этом. Двери – безысходность, можно представить как окно раскрытое настежь. Затем, куклы танцуют, но мы отвлеклись, попробуем представить выход в виде открытого окна, за окном солнце светит, птицы поют, и герань на подоконнике цветёт красным цветом.
  - Так и есть, - открывая последнюю, уже совсем чёрную дверь, промолвил Остин, - значит, всё верно: мы создаём образы сами и надеемся идти в сторону от них, но поняв суть, мы раздвигаем свои возможности, и находим нужное решение. Теперь попробуем изменить ситуацию в другую сторону: нам надо проникнуть в сад, где готовится убийство той дамы, её Анной, кажется, звали и посмотрим можно изменить историю или нет? Кто пойдёт первым?
  - Иди ты, - Дэвид явно доверял другу.
«Это была не трусость и не лень, хотелось поскорее выбраться отсюда, зачем только искали приключения? Вот они нашлись, но куда подевался весь пыл? - так примерно рассуждал друг Остина. «Конечно, день-другой и, наверное, всё пришло бы в прежнее состояние, и мы бы вновь оказались на своём чердаке с книгой в руках. История преподаст нам урок, а мы к этому разве готовы? Остин молодец, он быстро разобрался, надо идти за ним и слушаться его во всём. Буду терпеть и надеяться на друга, он лучше меня понимает, что происходит, а пока я есть хочу».
  - Может, придумаем поесть? - весело промямлил Дэвид.
  - Нет, сейчас не время, позже.
  - Я немного устал, - продолжал мямлить Дэвид, - может, хотя бы посидим?
  - Я сказал, не время! - терпеливо, но настойчиво проговаривал Остин.
Он сейчас думал о другом: не всё сходилось в его концепции, что-то ускользало от внимания и не желало, чтоб о нём думали, а надо было всё понять до конца. «Что было в книге? - продолжал рассуждение Остин, ; конечно, там были главы слишком с замудрёнными словами, нам этого не понять и сейчас, а тогда мы их просто пропустили, не стали читать. Может там таилась разгадка всего, что происходит с нами сейчас? Теперь не время, - повторил Остин уже тогда, когда его друг улёгся на полу и, похоже, спал. Время идёт по-другому», - заметил про себя студент.
Но разбудить уснувшего друга всё же пришлось: вечер наступал слишком быстро, а надо ещё многое успеть. Остин уже знал дорогу, по которой предстояло сейчас пойти, и груз с собой он приготовил заранее: он состоял из плащей, связки книг, они же студенты, и полог для ночлега, придётся спать у дороги в кустах или на обочине. «Только так, - он решил, - мы сможем вовремя добраться до великолепного сада, в котором замыслено тяжёлое убийство».
Сейчас он думал о себе, немного мечтая о своём участи в спасении девушки, как думал он, но на самом деле это могла быть женщина старая и одинокая, лишь кому-то дорогая. Этот граф мог жалеть сестру или подругу её, словом, ответа нет, пока всё не прояснится само.
И вот вечер настал, сгустились сумерки. Отдалить вечер не удалось, значит, есть непреложное и это неплохо, подумали оба друга. Идти пришлось долго, дорога всё не кончалась, по ней шли ещё несколько существ, похожих на длинноногих человечков, им приходилось перепрыгивать канавы, которых не было, потом исчезнут и появляются опять, так по нескольку раз с одним и тем же завершением: растеряно озираясь, они искали глазами кого-то и снова прыжки и исчезновения. Такие попутчики немного стали раздражать, хотя сначала было весело наблюдать за всеми: их было пятеро и, исчезающие и появляющиеся вновь, были немного другие, чем раньше. Что-то изменяло их: позлее, что ли, становились, но, возможно, это сгустившиеся сумерки меняли настроение.
Так добрались до черты города, начинались сады, тянулись огороды, и вот, дома стройным рядом встали вдоль дороги. Попутчики исчезли совсем, и стало казаться – невидимые глаза наблюдают за путешествующими, хотя глазами не исчерпываются ощущения друзей: кто-то невидимый толкал их вперёд, не давая останавливаться, будто точно известно окончание пути, но идти ещё долго. Теперь ходьба не представляла труда, дорога шла под гору, у путников было много времени осмотреть окрестности и поразмышлять о происходящем.
  - Сегодня, как никогда раньше, я испытываю потребность в друге, - сказал, останавливаясь, Остин.
  - Деньги ни к чему, если рядом такой друг как ты, Остин, - продолжил Дэвид, у него как раз накопилось много лестных слов для друга, но, передумав, добавил, - никогда я ещё так не дорожил тобой, как сегодня, - и друзья обнялись.
Вдали показалась карета.
  - Откуда такое? – произнес Остин, явно не ожидая увидеть прошлое время, сейчас, как он думал, сороковой год, а это прошлое столетие, а может и ещё раньше.
Теперь друзья видели чётко вырисовывающуюся фигуру возничего, от него пахло, уже отсюда чувствовалось, конским потом, и, в довершении, из трубки валил почти чёрный дым, который обволакивал его, а затем дым уносило вдаль, как будто тот совершал круг почёта прежде, чем оставить своего хозяина. Да, так не должно было быть по закону природы: есть ветер, значит, всё ему подчиняется, и ветер унесёт дым вслед за собой, но не здесь. «Такое происходит впервые», ; подумали оба друга. Дорога резко повернула в сторону, а карета, как будто ехала на месте не останавливаясь.
  - Всё, не могу больше, я отказываюсь понимать: с нами происходит прямо противоположное тому, к чему мы готовились заранее, значит, мы не предусмотрели эти события и не давали им происходить. Теперь они проявляются помимо нашей воли, не нарушая целостности мира, который, как нам кажется, мы сами придумали – вот его итог, - как бы нерешительно осмысливал вслух Остин, - надо поторопиться, ещё будут проблемы, а мы не готовы к их встрече. Так и быть, пойдём, поторопимся, если успеем найти то, что не потеряли даже!
  - А вдруг найдём? – весело вторя другу, сострил Дэвид.
  - Теперь мили две ещё пройти нужно, а потом пригорок, вон тот, на котором огни горят, видишь? Сейчас мы идём туда, а уж там посмотрим, может, заночуем.
  - Утром идти легче будет, - согласился Дэвид, он уже отдохнул перед небольшим подъёмом в гору, но путь предстоял неблизкий и всё в гору.
Немного помолчав, снова заговорил Остин:
  - Я не буду больше предупреждать тебя об опасности, я готов поручиться, что ты выдержишь, если со мной что-либо случится…
  - Что может случиться? – уже чуть не плача возразил Дэвид.
  - Постой, Дэвид, не перебивай, я уж скажу, а ты послушай: не виной нашей стало случайное обнаружение книги, эта книга нас нашла, и заставила в неё заглянуть, там не говорилось ничего из того, что мы пережили за этот день…
  - И не будем об этом, - неудачно попытался утешить друга Дэвид.
  - Не мы, но тогда другие могли быть на нашем месте, - уже не замечая, что его хотят перебить, продолжал говорить Остин, - и это было бы испытанием для них точно таким же, как для тебя и меня. Понял? Я хотел сказать о том, что нам предстоит выполнить чужую волю вопреки своей, и это ещё полдела, возможно, мы отправились в путешествие в один конец, - как будто выдохнул из себя Остин и замолк.
  - Мы не сможем вернуться? – уже чуть не плача простонал Дэвид. - Я не вернусь домой? – он хотел сказать к маме, но не решился.
Вдруг стало жалко себя, к тому, кто его любил он не вернётся, зачем он только связался с Остином? Из-за него теперь будет плохо Дэвиду и его семье: у него есть сёстры и брат, они все будут горевать и особенно мама, ей будет хуже всего, он у неё самый-самый любимый ребёнок. От жалости к своим близким, бедный Дэвид даже застонал, он хотел броситься на друга с кулаками, но остановился ; опасность не для него, он не умрёт, а друг его хочет предупредить о своём невозвращении. Сейчас он лгал себе и успокаивался, в конце концов, ему уже спокойно и безразлично, случится плохое или совсем даже очень плохое. «Теперь я спокоен, ; сказал он себе, - Остин мой друг и, чтобы не случилось с нами, будем вместе в тяжёлое время. Остин себя покажет, он сумеет выбраться даже из преисподней, - это было уж слишком, - одно правда ; друг не предаст и не оставит в беде». Страх прошёл, он сжал ладонь друга – тот всё понял. Теперь до огней оставалось совсем немного, но они всё больше отдалялись.
  - Будто идём на месте.
  - Я шагаю, а пройденная дорога остаётся позади меня, почему тогда огни не приближаются, а отдаляются всё больше и больше? Может надо развернуться и уходить от них?
  - А может это не те огни, за которыми мы должны идти?
  - Ты хочешь сказать, они ведут нас? Они не костры?
  - Я не знаю, друг, - пожимая руку друга, сказал Остин, - но если бы мы шли не в том направлении, мы бы тот час об этом узнали. Огни влекут нас за собой и не дают нам останавливаться, я даже не чувствую боли в ногах.
  - Я тоже, - признался Дэвид.
  - Ещё немного и будем отдыхать: мы устали не ногами, а головой – головам так же нужен отдых.
  -  Ты прав, Остин, я устал от мысли, что со мной…, с нами, - уточнил Дэвид, ; сегодня произошли эти события, от которых голова пошла кругом, а ещё – я наполовину прозрел, я сделался другим и может лучше, чем когда-то раньше…
  - Всё, Дэвид, пришли, здесь и отдохнём.
Друзья расстелили плащи и раскрыли полог, вроде палатки.
  - Теперь ляжем и поспим.
Утро пришло томным, нереальным, таким утро не должно быть, заметили про себя оба друга. Путь пролегал через расщелину в скале, и надо было торопиться, скоро мог начаться дождь. Этого друзья никак не ожидали, слишком уж это больше походило на тот их мир, из которого они явлены по чьей-то прихоти сюда.
  - Придётся пробежаться!
И друзья кинулись наперегонки, на время позабыв обо всех печалях. Теперь всё было, как всегда – они соревновались, и всегда выигрывал тот, кто первым срывался с места, на этот раз это был Остин. Ему повезло, он сразу вырвался вперёд, а потом дал тягу, что и Дэниэл мог бы позавидовать, а он чемпион колледжа по спорту, вернее, по всем спортивным дисциплинам: так наградила природа человека, и все смирились быть первыми только после Дэниэла. Дэвид и не думал уступать, но сегодня был явно не его день. Быстро запыхавшись, он сел на обочине дороги и, казалось, не мог встать от бессилия, но всё же смеялся и шутил с Остином, вспоминая дружеские потасовки. Теперь было всё забыто, от вчерашнего отчаяния не осталось и следа.
  - Так мы с тобой сможем справиться с демонами зла? – в шутку спросил Дэвид.
  - Не можем, а справимся, - сжав крепко руку друга, сказал Остин, - это путь, и мы его преодолеем.
Дальше путь пролегал через отрог хребта, становилось душно, но не жарко.
  - Теперь полезем вверх?
  - Нет, вон тропинка, пойдём по ней, куда выведет.
Тропинка, петляя между скал, вывела на дорогу, крепче и шире той, по которой они шли несколько часов назад, но начиналась она ниоткуда: прямо из-за отвесной стены шла широкая колея, будто по ней кто-то ездил, выезжая прямо из скалы.
  - Вот это чудо! – удивился Остин. - Таким чудесам действительно объяснения нет. Постой! – встрепенулся он. - Здесь дорога, а с той стороны скалы?..
И, взобравшись чуть не по отвесной стене почти на самый верх, обнаружил остов телеги, торчавший из-за наваленных камней.
  - Значит, это была дорога, а камни, откуда здесь появились? – вслух себя самого спросил Остин. - До ближайшей гряды далеко, камни не могли быть сброшены оттуда: кругом ровное место, здесь верхняя часть скального массива.
  - Так уж нам интересно знать об этом! – съязвил, поджидающий друга, Дэвид.
  - А всё-таки интересно, должно быть объяснение этому.
Но, видя подступающее раздражение у друга, решил продолжить путь без выяснения этих обстоятельств. «Обязательно приложу усилия к разгадке», ; подумал про себя Остин, ему очень захотелось довести начатое расследование до конца.
  - Так идти не хватит сил, надо успокоить дыхание и идти медленнее.
Теперь Остин уже твёрдо знал, весь путь идёт к следующей ветке гор, а это прямо противоположно садам: к маленькому саду, в котором Анна ждёт своего часа или избавления от смерти, что принесут эти двое молодых людей. Сумеют прийти вовремя и не опоздать? Да? Нет? Если да, то как смогут заменить смерть на искупление эти двое студентов, не знающие об этой несчастной ничего, кроме имени – Анна? Если нет, то зачем испытывать души этих отроков, которыми они ещё являлись? Их, не причастных к свершившемуся некогда печальному событию?
Тому, как идёт это повествования, мы обязаны одному человеку, у него ключи к разгадке замысла, а может и спасение всех трёх участников этих событий, и Анна одна из них. Усугубим описание драмой, описанной выше. Кто есть граф G.? Он – некто, ему не отведено роли, но он есть, и присутствие его обозначено ярко: он призвал на помощь, и отрезал путь к отступлению бедным студентам, отправив их в дальнее путешествие посредством своей волшебной книги, но больше ничего волшебного в сей истории нет – всё имеет свой смысл и описание. Так, что ещё? Анна – женщина, у которой отнята жизнь, а вернуться ей дано, лишь опережая саму суть времени: не дать совершиться, опередить, если только это возможно.
 Идут. Всё ещё идут. Просто нет другого выхода или, чтоб помочь другому, попавшему в беду человеку? Они не задают такие вопросы, и мы идем по их следу, они всё интереснее нам. Мы в пути, эта дорога наша, мы пытаемся изменить сущность времени, спасая другого, мы спасаем себя. А как знать, что это не так? Дорога всё ещё петляет и извивается, сохраняя свою неизменность, но нет больше силы, изнеможение нависло над телом спящего пространства дороги. Плачут отроги, устали хребты, они больше не дают силу продвигаться дальше, но, чем больше противятся горные цепи, тем сильнее кажутся люди. Они не едят, у них нет воды, но шаг убыстряется, и сила возрастает в каждом из них. Пот высох, дыхание свободное, идут и поют. О том поют, что весёлый день проходит, сменяясь весёлым днём, это старая, похожая на сурка, бабёнка – тоже паинька, как и все мы, такие смирные и только посвистываем свою песенку, а нам помогают все, кому небезразличны эти маленькие животные. Даже сон у них такой же славный как они сами. С такими словами бредут двое юношей, и припев высвистывают и удачнее получается у Дэвида, оба смеются, им весело. Таков денёк.
  - Скоро сумерки, настанет вечер.
  - Нет! Утро в самом разгаре, это оно даёт нам силы!
Будто отвечают на кем-то заданный вопрос счастливые лица юношей. День клонился к закату, а дорога становилась длиннее и длиннее, путь не прекращался ни на минуту. «Это усталость стала действовать на меня, я проголодался, и жажда иссушила мои губы, я не заметил, как иссох, и к гортани прилип мой язык», - так могли бы сказать оба друга, повалившись на обочину дороги, не забыв постелить под себя плащи и устроить навес. Ещё день без еды и питья, но силам нет конца, они сильны не духом, а плоть перестала тревожить, лишь сознание шепчет о неотвратимости смерти без воды и пищи.
  - День, два ещё идти?
  - Не думай об этом. Это уже не важно: мы идём или спим.
  - Или хотим есть, - подхватил Дэвид.
Но откуда у него столько сил? Подумал бы любой, кто посмотрел на юношу. Такого с ним не бывало никогда, он привык к размеренной жизни, и даже учёба не изменяла этот настрой спокойствия и лени. Другое дело Остин, он всегда был задумчив и активен одновременно. Знал, чего добивался, и всегда добивался цели – таков был норов у этого человека. Пора сказать, кто были его родители, вернее, что он знал о них. Родители умерли рано один за другим. Остину было пять лет, когда скончался последний из них – его мама. Сейчас он уже не помнил её лица, с фотографии на стене смотрели чужие глаза, но он хорошо помнил её голос, он как будто звучал в ушах сына – тихий и ласковый. Сейчас его опекуном до совершеннолетия был старший брат. С ним у Остина сложились приятельские отношения, и было, подчас, не понять кто из них старший – Треволт, так звали старшего брата, или его младший брат Остин. Подчас они дурачились, играя в залихватскую игру, в которой один выбивал другого из шифоньера подушкой под крики: «Бей лежачего!» Это был смешно и весело. Подходил второй год учёбы в колледже, и братьям надо было решать продолжать учёбу в этом колледже или переводиться в другой город, где получил работу Треволт. Но перевод не сулил ничего хорошего, ни в плане учебы, ни в плане друзей, к которым Остин был искренне привязан и не хотел ни с кем из них расставаться. Дэвид был одним из его многочисленных друзей, с некоторыми была крепкая дружба с самого детства, такую дружбу Остин не хотел менять даже на постоянное присутствие брата. Вопрос не решался: Треволт оставил младшего брата на попечение своих друзей, а сам уехал на новое место службы. Такие мысли приходили в голову, но отчаиваться было нельзя, друг смотрел на него с надеждой.
  - Выход я рано или поздно найду, - убеждал себя Остин, - пути назад нет.Незнакомцы

        Проснулись рано. Солнце ещё не встало, но лучи его уже гладили землю. Было холодно и юноши грелись, накинув оба плаща, и, обняв друг дружку. Так сидеть долго не пришлось: слева прогремел выстрел – оба обернулись и увидели позади себя двоих людей. На них были чёрные камзолы времён Людовика XVI, и усы торчали, как будто их специально накручивали в обратную сторону. Разговориться не удалось: язык был ребятам незнаком – стали обмениваться жестами, но и из этого ничего не вышло. Поругавшись между собой, их спутники, теперь они шли вместе, стали смеяться, поглядывая на Остина: шнурки летали из стороны в сторону, норовя попасть под ногу, ему понадобилось нагнуться, чтобы зашнуровать ботинок. Смех сопровождающих остудил пыл юношей, и разговор, хоть и был непонятный, но все же не внушал того ужаса, который охватил друзей при встрече с незнакомцами.
  – Теперь мы попались, – сказал Остин, замечая и в своём друге то же уныние, – надо обратить на себя внимание, чтобы им не казалось, что мы с тобой враждебны для них, надо упросить дать нам еду или воду – всё равно что, пусть позаботятся о нас.
Дэвид кивнул в знак согласия. Плен ему явно не нравился, и он решил поддержать друга, всё равно терять было нечего.
  – Я хочу спросить, – начал он, – можно ли нам с другом попросить у вас немного воды? Мы не пили и не ели два дня, – он показал на пальцах.
Те дружно рассмеялись, будто им показали шутку известную обоим. Так смеются люди отлично знающие, что надо делать с пленёнными детьми, такими юноши казались со стороны. Посторонний взгляд смог бы определить род занятий, как и то, что у них не было и крошки во рту сегодня и вчера.
  – Поступим так, – Остин стал задавать тон, – ты не говори, а слушай, будто понимаешь их разговор. Я сделаю вид, будто тоже понимаю.
  – Но им может не понравиться, что мы подслушиваем и взбесятся ещё больше.
  – Нет, Дэвид, они не скрывают, что мы их пленники, а мы хотим их заставить доверять нам. Пока мы идём, у нас есть шанс им понравиться, а потом, когда наша судьба будет решаться окончательно, им придётся нас пожалеть.
  – Ты прав, Остин, надо заставить, но как? Они, вроде, и слова наши понимать начинают: смотри, оглядываются. Нет, показалось. Хотя, знаешь, порой кажется – мы сюда попали для веры в себя. Может, поверим, что можем выбраться?
  – А потом поверим – как?
Друзья рассмеялись, это не понравилось их победителям, и они строже посмотрели на смеющихся друзей.
  – Но не всё так плохо, – заметил Остин, – они не запрещают нам разговаривать, их насторожил только наш смех. У нас нет оружия, мы им не опасны.
  – Они могут нас согнать на обочину и убить, – сказал Дэвид.
Мысль эта не понравилась обоим, но скорее подумать можно было о рабовладении, чем об убийстве, ведь они вели подростков, а могли на месте поубивать. Не так просто убить безоружных и совсем юных, по всему видно, студентов или учеников. Могло понадобиться время для осознания положения, в котором оказались два друга, и дорога, маячившая вдали, уже не казалась им лёгкой и беспечной как раньше. Через час пути на обочине встретилась пролётка или, точнее сказать, тележка в лёгкой упряжи, подгоняемая седоком в сиреневом кафтане с широкими рукавами, но ноги были босы и высовывались в стороны. Выглядело это так, будто коробейник решил ради выгоды и обувь свою продать, пока покупатель готов купить всё, что под руку попадётся. «Смешно, а не смешно», – подумали друзья, а вслух сказал Остин.
  – Не могу понять, в каком месте мы находимся?
  – И в какое время? – подхватил Дэвид.
  – Такое чувство, – продолжал Остин, – будто разрушительная война уже была, и теперь история идёт сначала.
  – Пока до огнестрельного оружия дошло, – съязвил Дэвид.
  – Но не думаешь же ты, что мы попали не в прошлое, а в будущее? – спросил у друга Остин, сам уже зная ответ.
Конечно, время остановлено, его нет, оно не существует для него и друга. Там, откуда они пришли, время своё – здесь по-другому и то, что казалось незыблемым, не нуждающемся в подтверждении, оказалось иллюзорным. Не требующим осмысления оставалась только дружба, с которой можно пройти и это испытание тоже. Вот такими мыслями и стал делиться Остин со своим другом, когда его окликнул старший из похитителей: круглолицый и остроносый мужчина, на вид ему было сорок с небольшим лет. Ему показалось, что притихшие ребята, что-то задумали против своих поработителей. И он картавым языком стал угрожающим тоном говорить что-то, о чём – было понять невозможно, хотя смысл был ясен. Ребята переглянулись, ответа не последовало.
Через дорогу проследовало существо, напоминающее собаку, с той лишь разницей, что у неё не было глаз, вместо них росла шерсть, потому как собака оглянулась, ребята поняли её назначение, это не собака, а плащ, накинутый на согнутую фигуру, в которой угадывалась старуха или сгорбленный дед. «Так могут напугать кого угодно», – думали юноши, они уже не разговаривали, лишь изредка переглядывались между собой, увидев очередное зрелище. Теперь зрелищ было много: встречались утки, гуси, идущие вдоль дороги, попадались прохожие, немного погодя исчезающие, как в начале пути группа туристов.
  – Понимаю я это так, – вдруг нарушил молчание Остин, – нам дают проход через двойные двери, в которые мы проходим в одно время с ними. Такое случается, когда нужно выйти за пределы мира привычного нам и попасть в другой, не имеющий с нашим миром верного соприкосновения. Попасть туда можно лишь минуя другие двери: они открыты, а мы проходим в них, такие же наши спутники, но исчезающие идут в третье время, они только на миг нам могут показаться – потом исчезают.
  – Значит, эти люди, – показывая на своих спутников, – могут вести нас, потому как знают о нашем приходе, возможно, мы их цель путешествия. Думаешь, мы не в плен попадём? – радостно спросил Дэвид.
  – Это только мои догадки, – попытался успокоить своего друга Остин, – сейчас слишком многое может проясниться, мы должны быть готовы ко всему. И так, – другим голосом проговорил Остин, – надо решиться на смелый шаг: попробуем узнать от вероломных спутников о цели нашей неволи, может, удастся вынудить их рассказать или дать знак, для чего мы им понадобиться могли? Хотя и так ясно.
  – Может, нам лучше молчать? Мы и так их разозлили, нам не простят ещё одной выходки. Ну, может, хоть раз послушаешь меня? – взмолился под конец Дэвид.
  – Ты ни при чём, я спрошу.
Он отступил на шаг от друга и приблизился к шедшему впереди старшему мужчине. Того даже перекосило от злобы, но вместо толчка Остин увидел пронизывающий взгляд, который говорил: «Встань на место и иди!» – так ясно взгляд ещё не выражал ни чей, пришлось повиноваться.
  – Я не понял, что произошло, – спросил Дэвид у друга, – ты ему ничего не сказал.
  – Но он велел мне идти с тобой.
  – Ничего не говоря?
  – Это вроде телепатии, только доходчивей намного, – усмехнулся Остин, – кто же они на самом деле? – он стал размышлять вслух. – Ни на кого не похожи, правда костюмы старинные и сшиты как-то не по-нашему: швы сточены, будто ткани накладывают друг на друга и сшивают мелкими стежками наподобие ручного шва, только очень мелкого. Так у нас не шили никогда: я видел музейные вещи, но швы там сделаны по-другому, не всегда заметишь такой шов, а здесь явно выставлен напоказ, вот, мол, как сшивается у наших мастеров. А хоть бы и такими швами, с ними разобраться могут те, кто шьёт, а как быть с языком? Ни один язык, который хоть раз был услышан мной и тобой, – тут он посмотрел на Дэвида, ища поддержки, тот кивнул в знак согласия, – не подходит даже для сравнения, а это пять или шесть языков, как минимум, да и незнакомые не могли бы так звучать, как этот, картавый.
Теперь ход мыслей обоих был направлен на подробности, которым мало уделялось внимания до сих пор. Например: почему-то тронуть за плечо друга – это настораживало обоих незнакомцев, и они были готовы к решительным действиям, но успокаивались, видя, как друзья дружелюбно хохочут или разговаривают. Затем, студентов очень удивила похожесть слов, выражающих веселье и гнев: он очень быстро наступал, не являя собой последствия, на которые мы могли рассчитывать, будь эти люди в одном с нами времени. Даже то, что уже было замечено, ставило друзей в положение плена, в нём они оказались благодаря любопытству, но отчаяния не выказывали оба, надеясь на исход благополучный для себя и другой особы, ради которой они попали в этот мир. Таким был ход рассуждения между друзьями. Их спутники, не понимая юношей в начале, всё больше выказывали черт, что разговор молодых людей им становился всё более понятен. Из чего следовало полное доверие к ним и дружелюбное настроение, которое стало выказываться в форме пригласительных жестов в свою сторону. Юноши пошли быстрее и догнали спутников. Теперь они шли рядом и разговаривали, если это возможно так сказать: одни говорили, другие кивали головами и шепотом произносили слова на своём наречии, из которых дети, по их понятиям, узнавали смысл, того что говорилось. Это было так:
  – Я не понимаю вашей цели, мы идём за вами пленниками?
  – Мы пришли забрать вас, хотя нужен только один, но который из вас – мы не знаем. Теперь ответь нам, – обращаясь на этот раз к Дэвиду, сказал блондин, он был низкоросл и картавил больше своего спутника, – зачем увязался, если ты позволяешь собой командовать и даже не хочешь попробовать избавиться от тягот плена, которым мы должны тебя, – он кивнул в сторону Остина, – и его подвергнуть?
Остин пытался ответить за товарища, но тот не захотел его слушать и снова обратился к Дэвиду. На этот раз юноша сказал фразу, ничем не примечательную, но ответ для тех показался правильным, и они кивнули оба в знак поддержки и понимания. Ответ Дэвида был:   – Я не хотел ввязываться в эту историю и мне страшно не вернуться, но здесь с моим другом я буду во всем согласен, иначе мы не сумеем выйти из времени, в которое нечаянно попали.
  – Теперь ответьте на вопрос, – но Остину не дали досказать.
  – Пришли. Мы на месте, – был ответ.

 
В стане. Бой.

   Ворота распахнулись и все четверо вошли во двор. Из тёса сделан дом, вокруг стойла для лошадей, но привязанных не много. Четверо детей играют на крыльце. У одного, сделанное из палки, ружьё, и он из него целился в только что вошедших во двор друзей. Детьми командовал подросток, чуть моложе Дэвида и Остина, у него за спиной виднелось ружьё, но не похожее на ружья мужчин. «Наверняка, сам делал», – подумал Остин.
  – Здесь небезопасно, – перехватил взгляд беловолосый мужчина, – к нам охотники заглядывают, так ружья есть у многих, и вам придётся одно на двоих дать, вот ему, – и он кивнул на Остина.
  – Теперь Остина уважать начнут, если ружьё при нём будет, – не без зависти проговорил Дэвид.
  – Нет, Дэвид, здесь у всех ружья, даже у той девочки, – и он показал на лениво идущую девочку лет десяти-одиннадцати, у неё ещё не сложилась фигура, а походка была не по-детски дряблой.
  – Наверное, достаётся им, если уже дети вооружаются. Только вот моя защита – это спина друга.
  – Подожди и тебе дадут, мы здесь новые, к нам ещё не привыкли, дали одно и то хорошо, а то мы под выстрелами будем искать детей, чтобы прикрыли нас огнём.
  – Уже не смешно, – ответил Дэвид.
  – Там, посмотри, – указал, на лежащую невдалеке груду тел, Остин, – видно не свои, со своими по-другому бы обошлись. Хотя, как они относятся к смерти, мы не знаем.
Ему подал ружьё и к нему патроны тот самый мальчик, у которого было самодельное ружьё.
  – Это тебе, бери, пригодится. А твоему брату ещё подождать, пока будет свободное, – и он указал на груду тел.
  – Так значит всё-таки свои, – пробормотал поражённый юноша, – такие вот трофеи у нас с братом, – и они обнялись, вдруг почувствовав друг к другу теплоту.
  – За нами идут, – отстраняясь от товарища, вполголоса сказал Остин, – будь осторожен, следуй всегда за мной
Вновь подошедшие люди были в масках, к ним обращались вежливо и отстранённо. Не было в них чего-то привычного в понимании людей: пожалуй, это были скорее мимы, а не люди. Шагали они широко, в растяжку, будто тренировали ноги. Тело слегка изогнуто вперёд, диадема на голове у каждого поблёскивала серебряными нитями, что придавало обликам свирепый вид. Но голоса странных людей не выражали враждебности. Короткие ноги у одного, плечи слишком узкие у другого и бледная кожа, как мел, у третьего – такие выдающиеся приметы, что невозможно их сравнивать с людьми, но это были люди. «Просто не такие, как мы», – подумали оба друга. Им приказали идти со всеми, как будто к чему-то готовились. Оружия у подошедших не было или оно было закрыто плащами. Тревоги не выказывали, но было понятно из движений, что ожидалось боевое крещение для вновь прибывших. В ворота ещё входили пареньки лет по девятнадцати-двадцати, за спинами торчали ружья, большие по размеру, чем у всех кто виден был во дворе. Скоро всё пространство было заполнено вооружёнными людьми, но детей среди них не оказалось и друзьям приказали оставаться до возвращения взрослых, но при угрозе нападения велели стрелять на поражение, их тоже считали детьми. Пришлось согласиться и пройти в дом, где были раненные и много ребятишек, с угла в угол ходила старуха и бормотала себе под нос, как клятву, слова похожие на молитву. Было жаль на неё смотреть, но она никого не замечала и бормотала всё время, пока друзья находились в комнате. Ушли взрослые, не всем детям разрешили выйти во двор, но новеньким было позволено, и то, только потому, что им приказали оберегать детей. Среди всех, они и ещё трое могли считаться старшими, но у одного мальчика была перевязана рука повыше локтя и ему не давали оружие, так что всего четверо могли составить силу защищать безоружных.
  – Там еще один, – показал кивком Остин.
  – Нет, это враг, – будто понял его паренёк, следивший за всем, ему было поручено сражаться, если придут вражеские солдаты, а все подростки обязаны слушать его команды, – он потому здесь, что предал своих, ему отомстят, вот и скрывается с нами. Ему не дадут уйти, убить могут, может, потом, я подумаю.
«Значит, волен решать и за пленного тоже, – решили про себя юноши, но подумали, – если себя не жалеют, что врагов жалеть?» – стали прохаживаться по двору взад-вперёд как патрульные, чем всех насмешили: у них это считалось побегом или испугом. Пришлось присесть на корточки.
  – Это намного хуже? – спросил, ошалевший от взвизгнувших и повалившихся от смеха на землю подростков, Дэвид.
  – Это признак слабости, если тебе нужно опорожнить себя. Ты не сутулься, мы не любим сутулость: нам не дают портить осанку, даже горбатым надо казаться прямыми. Я тебе покажу одну старую тётю: у неё горб, но она хорошо научилась скрывать и кто этого не знает, тот не замечает ничего в ней, просто ходит бочком и всё, – завершил свой рассказ главный подросток. Теперь и Остин стал уважать Печи или Печиху, его так и эдак называли все подчинённые, но было это имя или звание, друзья так и не поняли.
Теперь надлежало спросить о прямых обязанностях, но Печи уже стал расставлять своих по местам. Это было несложно: рукой он показывал, куда встать и, кому сказано, шёл и вставал лицом к воротам. Так дошла очередь до ребят: им на двоих дали одно место, но один должен будет стрелять, а другому велено стену осматривать и предупреждать о появлении влезающих на неё вражеских солдат. Стена, о которой говорили, была простым забором из брёвен, установленных в ряд, вплотную друг другу. Потому как забор был невысок, приходилось привставать на цыпочки, чтобы посмотреть с другой стороны.
  – Высоким нехорошо быть, застрелят, – проговорил Остин, – ты не высовывайся, я сам буду смотреть.
  – Ничего хорошего не будет, тут мы одни и нам вдвоём не справиться с наступающими вражескими солдатами. Мы не смогли противостоять тем, кто нас привёл сюда, а здесь собираемся удивить себя и других смелостью в бою, – с усмешкой сказал Дэвид, он не верил в себя и Остину сейчас не верил.
  – Так идёт время, не думай обо мне и не думай о сражении. Сейчас всё будет как по писаному: мы не уйдём, пока нам не скажут отходить. Сегодня решается – будем мы победителями или нам не вернуться домой. Смотри в оба пока не видно врагов, потом на шаг отойди и стой так. Всё понял? – строго спросил Остин.
  – Я вижу одного, – вместо ответа чуть не прокричал Дэвид.
  – Его уже заметили, – Остин прицелился, но на курок не успел нажать.
  – Это идут наши, – ещё неуверенно крикнул Печи. Это значило не стрелять.
  – Не умеют командовать, – усмехнулся Дэвид.
  – Ему надо смысл довести до нас. Мы не умеем рассказать ему о себе, так он всё равно понимает нас.
  – Жури меня теперь, если я их язык не выучил, – опять с усмешкой возразил Дэвид.
– Нет, смотри, это идут другие солдаты, наших я видел, всех уходящих отсюда провожал глазами.
Теперь отчётливо были видны фигуры: одеты были все в одну и ту же одежду с короткими рукавами и синие штаны, наподобие больших шаровар с тесёмками на половине штанин, возле колен.
  - Такими рядами идут, как будто перепрыгнуть решено с разбега. Между рядами пространство – шагов в двадцать, не меньше.
  – Может больше, задние сейчас нарочно отстают. Бегут, смотри, – и Остин, не дожидаясь команды, прицелился.
Выстрел уже прозвучал, это стрелял мальчик, которого они видели на крыльце, когда входили во двор. Ему же принадлежал второй выстрел – оба были промах. «Так перебьют нас, если будем палить мимо, – подумал было Остин, – но двое свалились, почему поздно?» – недоумевал юноша.
Третий выстрел был его. Он убил и повалился вражеский солдат так же медленно, с перерывом две-три секунды, этого было сейчас не понять. Остин быстро стрелял, уже не наблюдая за падающими солдатами. Первые ряды были близко. Дойти не хватало семидесяти метров, так сообщил Печи. Он посмотрел на двух ребят и одобрительно просвистал какую-то мелодию, уже знакомую обоим мальчикам, но память отказывалась работать: думать приходилось о детях, которых надо было защищать, как бы это не казалось бессмысленным. Патроны не кончались, это вызывало удивление.
  – Но магазин ещё полный, будто бы бесшумные выстрелы и не заканчиваются патроны, – про себя говорил Остин, но Дэвид был рядом и слышал, как бубнил товарищ.
  – Это хорошо, что патроны не кончаются, – радовался друг.
Будто имело значение количество патронов, если враг у стены. Еще десяток шагов и они будут рядом, это понимали все, кто отбивал атаку. Ребята уже стреляли в упор. Крики, команды были хорошо слышны теперь, будто забавляясь, они выкрикивали чьё-то имя, было похоже на слово «другим». Последнее, что услышал Остин, было: «Победа!» – его сказал на своем языке солдат, ткнувший юношу в живот чем-то острым. Дальше была темнота и длилась она как ночь, в которую снится смерть, и сон всё не проходит.
Беда была такая, что сон или смерть не казались каким-то злом – зло было оставлено живым, и мёртвым, казалось, сегодня везло больше, чем живым. Таким могло быть рассуждение, но рассуждать больше было некому – все были убиты, раненые тоже лежали здесь, им грозила та же участь, что и умершим, никто на них не смотрел, и смерть забирала в свои объятья одного за другим.
День излился кровью, пахла земля, пропитанная ею, а красная лужа застывала на крыльце – ею мазались подошвы сапог, и кровавые следы оставались на полу, на котором тела лежали вповалку. Здесь раненых не оставляли, ни одного живого в доме: ни старого, ни малого – все были застрелены или заколоты. День подходил к концу, гора трупов была финальной частью этого заговора против жизни.



 Воскрешение

         Минуло десять дней. Все события, описанные до этого, проходили в памяти юноши, которому довелось остаться живым. Он болел, но крепкий организм вылечивал его сам, даже если мальчик не хотел выздороветь. Боролись сила жизни с утратой друзей, с которой примириться было нельзя. Плакать не получалось, слезы застывали в глазах и не хотели выходить наружу. Всё ныло внутри, и было не разобрать, отчего боль – от слёз или от, давящей грудь и живот, повязки. Ему не давала покоя стена, на которую он становился и не мог слезть: нет опоры – весь сон состоял из этого, и так много ночей подряд. День за днём вереницей, бессмысленно проходила жизнь Остина, он не помнил прежнюю жизнь, и она казалась сейчас выдуманной им. С ним был только друг, которого не сумели найти среди погибших, сейчас и он растаял в памяти, как будто сны прошли все старые воспоминания.
Остин чудом остался в живых: в нём не было дыхания, лицо мертвенно-бледное, застывшее, тело закоченевшее, когда перебрасывали наверх в кучу; ещё что-то заставило людей оглянуться на него – в это время его лицо вздрогнуло, как будто боль стала невыносимой, и люди оттащили раненого в сторону. Ему повезло, таких чудес больше не было в этой битве – один из всех выживших.
Теперь за ним ухаживали двое: одна из них женщина лет сорока и девушка моложе Остина на два года, как могло показаться. На самом деле ей было десять лет, а старило её платье, чересчур длинное: «Не своё, – подумал юноша, – ей бы подошел передничек в оборочку, да сиреневые чулочки, как на девочке из прошлой жизни, которая прохаживалась с ружьём». Девушка давала ему пить, смотрела в сторону, если мать убирала испачканную простыню, и поддерживала половину туловища, если менялась повязка на теле раненого юноши. Это причиняло ему боль, и он стонал, но когда приходил в себя, старался извиниться, что не умел сдержать стоны. Дора, так звали девочку, понимающе кивала вначале, потом перестала, чтобы раненый не думал о ней. «Как девочка умно ведёт себя со мной, – подумал Остин, – не хочет тревожиться за меня и мне даёт понять, что её не волнуют мои слабости. Это хорошо».
Скоро ему самому стало безразлично, что о нём подумают, хоть и заплачет. Теперь он молчал и думал о себе, как о существе ему незнакомом.
«Сейчас со мной происходит это, а завтра будут палить из ружей и меня могут унести в кучу сложенных тел. Там сотни, такие же молодые как я, Остин; им принадлежат имена такие же, как это, но никто не окликнет по имени: мы мёртвые, мы не должны отвечать на зов, теперь это имя не имеет себе тела, оно погребено. Имя – просто звук, его не произнесут, у него было только прошлое, а настоящее – тлен».
Он беспрестанно делил прошлое на две части, и вторая часть была настоящее, в котором Остин лежит и думает о смерти. Он не может возвратиться в тело, которому был предан долгие годы, сейчас были только невыплаканные слезы. Жить дальше ему не могло представиться, он не умел делать прогнозы вперёд. Сон – лучшее, что было с ним сегодня, а сон – явь, в которой есть ещё смысл. Падая навзничь, умирая, он был жив, а сейчас, воскреснув, он не жив: ему не удалось выжить после своего воскрешения.
 Дни складывались в недели – прошел месяц. С горстью земли принесли ему однажды телесного цвета камень, дали в руки подержать. От этого камня по всему телу стала распространяться боль, переходя от сильной к затухающей и снова к усиливающейся боли. После такого сеанса стало легче, он впервые подумал о себе без рассуждений, легче стало подниматься с лежанки, с которой не вставал месяц.
День ото дня становилось спокойнее, пожалуй, только резкий стон мог отвратить его от жизни сейчас, этот стон был за Дэвида, с которым он стал снова неразлучен. Вместе с будущим вернулся его товарищ, и мысли были сейчас о нём: что с ним тогда стало? Почему не оказалось тела рядом с ним? Может, его временно оставили в живых, чтобы узнать о вооружении, а потом, не понимая языка, убили? Это не было утешением. Но эти люди сказали о решении своих не идти в плен, умирать сразу, а враги не щадили никого, даже детей-грудничков. «Выжить? – качали головой, – невозможно». Это знали все, и умирать шли спокойно, от души надеясь, забрать с собой как можно больше врагов.
«Деньги не нужны здесь, – стал обдумывать своё положение Остин, – меня кормили, убирали за мной, но об оплате речи не было. Деньги в ходу или нет? Что взамен? Девочка вела себя так, будто знала обо мне всё, но не могла или не хотела разговаривать. Мне нужен этот разговор, слишком долго я находился в неведении, и сегодня я сам попрошу рассказать, что происходило в моё отсутствие. Меня могли убить, но я распоряжаюсь своей жизнью сам, иду на подмогу, если сам этого захочу, но мой друг, – здесь Остин задумался, – ведь Дэвид не хотел участвовать, его заставили, а теперь он, может, расстрелян врагами, может, свои не захотели его признать – сочли за вражеского лазутчика. Теперь время военное, не пожалеют, если встретят на дороге, главное – Дэвид понял бы это, если ещё жив».
Девочка прервала размышления Остина вопросом:
  – Ты захотел поговорить со мной? Тогда тебе лучше говорить со взрослыми. Сейчас придёт моя мать, с ней можешь говорить и спрашивать, о чём пожелаешь, мы теперь считаем тебя своим.
Девочка умудрялась так картавить, что речь была похожа на кудряшки, в которых Остин всё равно не смог бы разобраться, если бы учил этот язык, но ему помогало что-то улавливать не только смысл сказанной фразы, но и все нюансы речи, как если бы он знал этот язык как родной. Девочка имела странный профиль, нос её почти не выдавался вперёд, казалось, этого носа не было вовсе, но повернувшись лицом, она ничем не выделялась, была как все девочки её возраста.
«Игра света? Пожалуй, что нет. Другой объём, возможно, это сплющенность, я её раньше не замечал – сейчас это становится очевидней. Наверняка я выгляжу таким же сплющенным, как и те, кто меня окружает».
Девочка вышла, и какое-то время юноша оставался один со своими мыслями, теперь ему нравилось за всем наблюдать и размышлять об увиденном. Часа два прошло, если считать привычный отчёт времени, прежде чем на пороге появилась мать девочки, её звали Юма. Она была рослая и одевалась всегда в пёстрое одеяние, которое напоминало платье, но лучше было бы назвать это балахоном, с завязкой посредине. Голова была обвязана шарфом, концы которого спадали на плечи, потухший взгляд едва ли был единственным неверным в облике этого существа, лицо не выражало уныния или расстроенности – все черты указывали на сильную натуру. Искажённым лицо показалось однажды, когда Остин, не сумев совладать с болью, всхлипнул как маленький ребёнок, с тех пор он видел только спокойное выражение лица с теми же потухшими глазами.
  – Ты должен поговорить со мной. Сейчас я буду с тобой, а ты сумей мне рассказать о себе всё, что помнишь. Потом я расскажу, чем сможем помочь твоему другу, – на этом месте она помолчала, потом продолжила, – он ещё жив, его видели, когда он сходил с горы – тебе надо поторопиться, иначе его ждёт беда, у него нет сил справиться одному. К тому же, он зол на тебя: ты вовлек его сюда. Теперь говори ты, я буду слушать тебя внимательно.
На несколько минут юноша почувствовал отчаяние и боль за друга. Остин стал вспоминать всё, что предшествовало тому злополучному дню, когда они с другом открыли дверь в этот мир, которому не придумано названия, потому что о нём не знают в том мире, откуда родом он и Дэвид. Дальше юноша говорил не так подробно, всё уже было известно из уст тех конвоиров, кто предложил следовать за ними, свидетелей этого боя не осталось. Всё, что помнил Остин – это стрельба в проемы между брёвнами в «стене», которую хотелось назвать забором. Он сказал о Печи хорошие слова, на что женщина кивнула:
  – Рядом с Печи лежало несколько вражеских солдат, он дрался как лев, – были слова женщины, она ещё рассказала о друзьях Печи, – все они лежали рядом, никто не мог им помочь, все дрались в тот день.
Дальше она стала рассказывать о войне с иноплеменниками: раз в два года наступает большое сражение, в котором гибнут и с той и с этой стороны. Сразу начинается перемирие, его не заключают, оно наступает сразу после боевых действий.
  – Мы сейчас не убиваем никого, даже если увидим на дороге чужого. Нам хватит крови до следующей битвы. Они участвуют в перемирии и не трогают наших, – как бы в ответ на немой вопрос юноши произнесла Юма, – твой брат не наш ещё, он сбежал, – был ещё один ответ. – Не беспокойся, мы сумеем тебя поставить на ноги, и ты поспешишь ему на помощь, – заверила его женщина и показала, что-то наподобие улыбки, улыбался только рот.
Так закончился разговор. Женщина ушла. Остин сразу стал обдумывать план действия, что в первую очередь необходимо. Оказалось слишком трудно ещё подниматься с постели – о том, чтобы идти не было и речи. Быстро встать и пойти было далеким прошлым, без посторонней помощи он не может помочь другу. Кто может решиться помогать чужакам, пусть даже Остин уже «свой»?
«Рассчитывать можно на свои силы, – это он заключил окончательно и принялся детально обдумывать план своего ухода, – сил немного, я должен окрепнуть: еда, сон, тренировка – набрать силы в ближайшее время».
Сейчас он лежал и думал, но сон увёл его в забытье, там продолжались разговоры, но они были оживленными, и не хотелось просыпаться, когда, как звериный рык, его разбудил голос:
  – Вставай!
Было слышно чётко, как будто говорили на родном языке. Вошедший парень был Остину знаком: синие поношенные брюки, серая холщовая рубаха, на голове шапка-шляпа без полей. Команду Остин слышал, но вставание заняло время, за которое он лучше всмотрелся в это уже знакомое лицо. Где он его видел? Пока вспоминал, оделся; одежда лежала рядом выстиранная, без дырок: на животе куртки была, ловко приделанная, заплата, нитки не торчали наружу, видно швы на его куртке учили лучше учителей – Остина это обрадовало, он улыбнулся. Парень тоже улыбнулся, он перехватил взгляд юноши.
  – Мне жена тоже шьет такой наряд, – он кивнул на куртку Остина, – нам понравился твой шов, в ней, – это было уже сказано о куртке, – удобнее, чем в моей.
  – Бери, она твоя, – сказал Остин, протягивая куртку.
  – Не возьму, тебе она нужна, а моя тебе не подойдет.
Остин не собирался сдаваться и вручил куртку, сунув прямо в руки новому владельцу.
  – Тогда возьми мою.
Он снял с себя то, в чём был одет и протянул другу. Теперь он называл Остина другом, только в этом качестве можно было в этом племени обмениваться одеждой. Одежда была не ахти, но Остин был рад, что угодил своему новому другу. Теперь они познакомились, Остин назвал себя, парень назвался Поэт`у, имя звучало певуче, и Остин сказал, что ему нравится его имя. Пожать руку он не решился, здесь этого не делали. Остин вспомнил, что касание руки приводило в настороженность мужчин, которым Остин и Дэвид были обязаны своими дальнейшими приключениями.
 «Лучше бы об этом заранее знать», – мысленно произнес юноша.
Его новый друг, как будто понял и произнес:
  – Не думай, что мы такие серьезные, у нас есть праздники, на которых мы хлопаем по плечу друзей.
Остин засмеялся.
  – У нас для этого не нужно праздников устраивать.
Поэту обиженно замолчал, а Остин подошел и обнял друга.
  – Не сердись. У меня сегодня праздник,  – они оба засмеялись.
 Дальше разговор шёл о предателях: друг Остина попадал под эту статью. Никто не видел его бегства во время боя, но он не был ранен, и в числе убитых его не было, это могло означать предательство. В этом племени такие суровые законы, но следование им давало возможность выжить остальным.
  – Детьми мы пожертвовали? – отвечал Поэту на немой вопрос Остина, – да, получается – пожертвовали, но ход боя требовал, чтобы мы были на границе нашей земли. Здесь же орудовали шайки, их было немного, мы потом их уничтожили, они призваны отвлечь наши силы, а их основные силы займут землю, принадлежащую моему племени. Мы попытались бы защитить детей, но потом нас всё равно бы убили вместе с ними. Не веришь? – глядя на растерянного друга, спросил Поэту.
  – Сейчас я понимаю, а тогда это казалось неестественным: нельзя оставлять детей, старух, раненых на таких же детей и уходить драться, заведомо зная, что все погибнут.
  – Могли напасть на соседнюю деревню, тогда плохо пришлось бы им. Они сразу пошли на помощь, как только услышали первые выстрелы; их первые люди погибли. Всё уже было кончено, когда пришли остальные, не осталось в живых никого, да и тебя чуть не похоронили, ты выжил чудом.
Остин кивнул. Ему хотелось узнать больше о той семье, в которой его выходили, но Поэту продолжал:
 – Оттого, что я говорю с тобой, тебе не становится лучше сейчас, это разговор о скорби, мы не скорбим: мы теряем, оплакивая, находим жизнь – к ней мы стремимся. Слишком много скорби, чтобы ей предаваться. Пойдем, я покажу тебе яму, в которой отбросы человеческих тел: там мозги, руки, ноги – всё, что когда-то двигалось и действовало, но тебе нельзя туда ходить, – он еще раз посмотрел на Остина, – сколько тебе лет? Шестнадцать? У нас за это время пять – шесть раз видели смерть, а ты не одного?
  – У нас не было войны за это время, – уже спокойнее стал отвечать Остин, – войны идут, но в моей стране было спокойно: ни мои родители, ни мы с братом не знаем о войне так, как знает ваше племя.
Его новый друг, повернув голову, показал знаком, что это теперь и его племя тоже. Остин понял и продолжил:
 – Мы ходим в школу, учимся в университетах. У наших государств есть эмблемы и флаги, песни, которые поют все, когда поднимают флаг страны. А у вас?
На этот вопрос можно было не ответить, тогда это было бы расценено, как отсутствие всех указанных атрибутов государственности, но ответ не замедлил:
  – Ты говоришь флаг? Это дерево, на котором висит полотнище? Мы знаем его, у нас тоже такое есть, но мы его не берем в бой. Его нам прислали, сказав, что мы его будем беречь, а оно нас защитит от врага.
Тут уж Остин рассмеялся, глядя в лицо Поэту, так это показалось бессмысленно, поднимать дух тому, кто в этом не нуждается.
  – Нам это действительно не нужно, и эмблемы ваши. Мы отличаем своих от чужих не по одеждам, – он опять посмотрел на Остина внимательно, – в тебе есть гнев, он указывает на твоё превосходство, но нет моего чутья, ты не быстр и умён настолько, насколько тебя воспитали. Тебе чуть больше шестнадцати и ты чувствуешь себя взрослым – у нас это дети, им надо расти и становиться боеспособными, но мы живём не только этим, есть и другое, чему не учимся, а получаем от рождения.
  – Интуиция?
  – Да, интуиция. В тебе это тоже есть, но ты не очень доверяешь себе, тебе важнее слова, а мы молчим, но при этом говорим обо всем, что нужно. Ты молчишь, но твой разговор слышен нам, мы понимаем, ты не сердись. Лучше поговорим о свободе, на которую ты надеешься. Ведь ты хочешь снова вернуться в дом, откуда ты попал сюда. Я знаю об этом не много, здесь не бывают люди из тех земель. Есть один способ узнать, как попасть тебе на родину, – он впервые произнес это слово, вернее, его чётко услышал Остин и был благодарен другу за произнесённое слово «родина», как будто приоткрылась дверь домой. Поэту улыбнулся краешками губ: для него Остин был совсем ещё ребенок, которому важны символы и подобающие взгляды на пространство, с этим сейчас не всё ладно. Он не удержался и спросил: – Если бы ты знал, что погибнешь сразу после того, как вернешься к себе на крышу, чердак, – поправился Поэту, – ты всё равно стал бы настаивать на этом возвращении?
Нет, это не простые слова. Иноземец понимал тон и смысл сказанного. Его друг не договаривает, он знает, но не говорит. Остин молчал осмысленно, не желая никого пускать в свои мысли.
  – Ладно, отдыхай, я пойду, завтра увидимся, – как будто заспешил Поэту.
Он быстро поднялся и направился к двери. Его остановил Остин своим вопросом:
  – Почему я здесь? Эта вымышленная Анна, судьбу которой я хотел исправить и втянул в это своего товарища, – он намеренно произнес слово «товарищ» – не друг, и не брат, а только товарищ, не предавая, не выставляя чувства напоказ, – эта женщина здесь? Кто она?
  – Я не знаю. Таких женщин здесь нет. Аннами мы не называем. Девушки в соседнем селении разве, но и у них нет таких имён. Подумай обо мне, – вдруг произнес он отчетливо, – разве я не могу подумать о тебе? Ты говоришь со мной на своем наречии, и я тебя понимаю, что из того, что мы слышим мысли других людей? У нас не обижаются на это. С нашими мыслями то же, что и с другими: нас слышат, и мы умеем слышать мысли людей. Ты ни враждебен, ни суетлив, ты даже ешь как мы – мы принимаем тебя за своего. Береги свои мысли и, уходя, скажи: «Я не отдам своё «я», мой сон – свобода, за которую расплачиваются другие».
Двери закрылись. Остин чуть не плакал, он уже начал думать об этих людях, как о божествах, которым ничего не стоит прочесть его мысли, а они живут с таким даром, не думая о своем преимуществе перед ним, и стоило ему отгородиться в своих мыслях, последовал точный ответ. «Теперь отношения надо строить по-другому, – думал Остин, – ничего позорного я не думал ни о себе, ни о другом. Они видят во мне своего собрата, я только что испортил свою репутацию в глазах Поэту, он ушел огорченный, об этом будет известно другим, мне стоит извиниться».
  – Не стоит. Я всё слышала, – входя, проговорила Юма, – ты не прав, но ты родился в других местах, там по-другому думают, и в чужие мысли не лезут как мы, – она усмехнулась. – Тебе нужно отказаться от одного, – тут она помолчала и через несколько минут сказала, – ты не сможешь сейчас помогать своему брату, откажись, пока не поздно. Через два дня пойдет подвода с продовольствием, тебя довезут до соседнего села, там тоже есть наши люди, они помогут, а в горы уже пойдешь один. Так мы решим.
  – Я согласен с вами.
  – Говори мне «ты», у нас не принято так выражать обращение к человеку, даже если это от уважения к моей персоне, – и она засмеялась, но искры в глазах так и не появились. Остин почувствовал нежность к этой женщине, которая стала ему как мать. Он улыбнулся ей в ответ, а она стала серьезней. – Не думай, что мы держим тебя или желаем ответить за предательство твоему спутнику. Сейчас поешь, а после выйдешь на крыльцо, моя дочь тебе поможет. Нужно скрыть твой недуг, боли не показывай. Ещё идут к тебе люди, я не пущу, пока на тебя нельзя смотреть, лицо больное, им не понравится.
  – У них еще больше ран?
  – Нет! У кого больше, тот в могиле, а у этих ссадин даже нет, но им нужно говорить с тобой о связи с предками. Ты должен рассказать о детских годах и о родителях, их это интересует, потом расскажу тебе, зачем нужно об этом знать нашим старейшинам.
  – Мне надо помолиться.
  – Мы не молимся. У нас нет молитв к богам, как у тебя, но ты следуй за своим законом, тебе мешать никто не будет.
  – Мои родители умерли. И прежде, чем говорить о них, я молюсь про себя, потому что тревожу их души.
  – Ах, какой ты несмелый, наивный, детский ещё, – и она устало усмехнулась, глаза ожили, как всплеск света, но только мгновенье длилось это чудесное воплощение жизни в этой женщине.


Старейшины

          Через некоторое время, когда юноша отдыхал после прогулки, в дом зашли трое, одного Остин видел у крыльца перед боем, двое других были старше. У одного старейшины на лице был широкий рубец, от глаза до подбородка, и глаз смотрел неестественно. «Он им не видит», – сразу подумал Остин.
Юма не задержала их, как обещала, видно не таким уж неподготовленным мог показаться Остин старейшинам племени. В этом он ещё раз убедился, когда его погладил по голове самый старший из них. По его расчетам Остин готов к разговору и не ошибся. «Бравым не назовут, но и плаксой тоже», – подумал о себе юноша.
  – Ты не ошибся, двое из нас старейшины, а он, – тут старейшина со шрамом кивнул в сторону старого знакомого, – привел нас, мы хотим задать тебе вопросы. Юма, помоги нам расположиться рядом с этим молодым человеком. Скоро он сможет быть бравым. Ведь так?
От этих слов Остин почувствовал холод во всем теле, ноги как будто отнялись. Он ясно осознал, что лежать при старейшинах у них не принято, и они выждали время, когда по их расчетам с ним можно говорить, не ущемляя его чувство почтительности к старшим. Сейчас ему надо подняться и показать свое почтение к вошедшим, но первая попытка осталась неиспользованной: ему жестом было указано лежать. Остин выдохнул от неожиданности, и это развеселило всех, но лишь улыбки показались на лицах, видно было – его приняли в семью племени. Теперь он как все. Беседа началась сразу, как только гости расселись по коротким лавкам: большим, чем обычные табуреты, при желании на них можно сидеть по двое.
Сначала было задано два вопроса: кто его родители и откуда он родом? Остин отвечал прямо на вопрос, без объяснений, это понравилось старейшинам.
  – Я родом из Ванкувера, мои родители Кларк и Молли Джиндживер, дети – я и мой старший брат Треволт. Сейчас он нашел работу в другом городе, и я нахожусь под опекой его старинного друга. Ему неизвестно где я нахожусь теперь.
Юноша замолчал. Заговорил самый старший, его голос был похож на старческий, но лицо больше казалось усталым, а не старым.
  – Теперь скажи, Остин, – они впервые называли его по имени, – почему не разрешили тебе успокоить душу, когда ты умер?
Он посмотрел прямо в глаза, юношу этот взгляд стремительно поднял вверх над его собственными представлениями о жизни и смерти: так мог сказать только тот, кому известно предначертание судеб. Мгновение на размышление и ответ вышел сам собой, как будто кто-то отвечал за Остина его губами:
  – Я не осмелился думать о своём предначертании судьбы, мною двигало лишь любопытство, я хотел уличить подвох книги и посмеяться над написанным в ней. Но последующие события, связанные с этим, позволили отнестись серьезней к моему, нашему, – тут он вспомнил про Дэвида, которому приключение не показалось занимательным, да и Остин раскаивался не раз в своей беспечности, – путешествию в другой мир, показавшийся мне и моему товарищу совсем непохожим на наш, – он помолчал немного, потом продолжил уже спокойнее, – я не думал о себе, как о спасителе некой Анны, но я стал озабочен её судьбой, и мне уже было небезразлично, какая судьба ей назначена. Мне просто хотелось откликнуться на зов о помощи, хотя никакой Анны мы с другом ещё не встретили.
Он покосился на старшего, но тот слушал и ответного слова не сказал. Заговорил старейшина со шрамом, незрячий глаз уставился на Остина, но смотрел он на главного старейшину:
  – Позволь, спрошу его о судьбе моего народа, – это было сказано громко, чтобы юноша слышал.
  – Нет, он не знает ничего, ему это не дано знать. Мы должны успокоить его и позволить делать то, что он задумал.
Следующая фраза предназначалась Остину, и старейшина повернул голову к нему.
  – Дружба превыше всего, это написано в твоем сердце. Иди, спасай своего товарища: он в беде. Мой народ не причинял ему несчастий, он сам этого захотел. Убегая, он исполнил предначертанное, так и скажи ему, когда встретитесь.
Разговор был закончен и старейшины ушли, не сказав больше ничего. Дверь за ними закрылась, и Остин по привычке стал обдумывать каждую деталь разговора. Странной показалась последняя фраза, что бежал Дэвид по предначертанному судьбой. Это не укладывалось в голове: «Ладно, пусть так и будет, если могли старейшины оправдать малодушие Дэвида, то ему, его другу, лучше уже и придумывать не понадобится, чтобы успокоить его. О том, что он умер и воскрес, Остин уже догадывался – слишком тяжелым оказалось возвращение к жизни: ранение – это что-то другое», – подумал он.
Больше разговоров на этот день не предвиделось, сон укрепил сознание юноши в правильной цели, сейчас – это был его друг Дэвид, и во сне он приснился Остину испуганным, сломленным, уходящим от него в сторону на юг, так показалось Остину, когда он проснулся.
«Значит, идти надо в южную сторону от поселка, а этот путь лежит через вражеские села, хоть и говорят о мире, но страх ещё не ушел, какое-то время будут бояться ходить по чужой земле, и мне не рекомендовано идти прямо на юг. Дорога предстоит трудная, придется петлять, но всё уже готово и завтра в путь», – так думал Остин. Но провалялся в постели ещё три дня, так уж получилось, что с первым вставанием открылась рана и стала гноиться. Пришлось откладывать путешествие два раза, и теперь, если будет успешной прогулка, можно думать о дороге.
На четвертый день, встав с постели и, держа под руку Юму, юноша вышел на улицу. На крыльце сидели люди в серо-зеленых костюмах: «Такие как на наших военных», – подумал Остин. Это были не военные, их задача охрана посёлка – узнал от Юмы Остин. Она рассказала о буднях своего поселения: кто живет, и кто кому приходится родственником. Это хоть и не интересовало юношу, но вносило разнообразие в жизнь, состоявшую до сих пор из постели и разговоров ухаживающих за ним женщин. Теперь он познакомился с посёлком, в котором ему осталось жить недолго, и где он получил вторую жизнь.
«Сил нет, – подумал юноша, переступая с ноги на ногу, – ещё одно движение и я упаду, если меня не будут держать».
Стараясь сохранять равновесие, которое давалось с трудом, поскольку раненого клонило назад, он хватался за Юму, хотя она сама не отпускала юношу и держала крепко. Пришлось остановиться, когда женщина внезапно оступилась, и они вместе чуть не рухнули на землю. Сцепившись, они стояли рядом. Мимо проходивший человек понял, в чём дело и, поравнявшись с ними, предложил свою помощь. Юма согласилась, и они повели раненого в дом, больше ему на сегодняшний день ходить не следовало, это юноша и сам понимал.
Прогулка была полезной в том смысле, что силы оценивались вполне реально: с такой потерей массы тела, долгое лежание в постели и осложненная воспалением рана – всё это давало повод отдалить поход на неопределенное время. Юмы не будет рядом, и он, скорее всего, погибнет в пути, так и не отыскав своего товарища.
Дни проходили за днями, мороз крепчал, на улице появляться без теплой одежды было уже довольно холодно, но это еще не зима, это Остин узнал от людей. «Здесь зимы намного морозней наших, – подумал юноша, – значит, нужна теплая одежда». Остин намеревался её купить у местных жителей, но одежду ему никто не продавал, только однажды двери открыл чужеземец, так показалось Остину: он ни разу не видел этого мужчину с таким открытым лицом. Без симпатии невозможно было смотреть на него: добрый взгляд, красивый точёный профиль не такой, как у местных жителей – плоский.
  – Сребролюбца ещё не встретил? – рассмеявшись, спросил гость, входя в комнату, где отдыхал юноша.
  – Кто вы? – хотелось воскликнуть Остину, но тот опередил.
  – Я пришел к тебе. Ко мне послали за одеждой, я шью одежду из шкур животных, но у меня не осталось больше выделанных шкур. Ночью я ухожу в лес, может, подстрелю кого для тебя и твоего брата.
«Его упорно называют моим братом, – подумал Остин, – на самом же деле, он даже не самый мой лучший товарищ. Ну да ладно, видно, они так принимают моё отношение к Дэвиду: он моложе меня почти на год, и я считаю своим долгом оберегать младшего, но им всего не объяснить», – не успел так подумать Остин, как гость заговорил снова.
  – Я не буду говорить «брат», если ты не захочешь этого сам, но родство мы определяем по тому, как расположены между собой все черты характера и сочетание света исходящих от вас. Вы похожи между собой, как кровные братья, возможно, лишь один общий родственник – так видим мы.
  – У нас разные отцы и матери. Мы не являемся родными ни по какой линии, – уверенно заявил Остин.
  – Мы так видим, – холодно парировал незнакомец. На том разговор закончился. Через минуту уже обсуждался план, по которому советовалось Остину отложить время выхода из села ещё на семь суток, за это время уже возможно будет приготовиться к дороге.
  – В зимнюю стужу будет нелегко продвигаться по горам, твой друг сейчас там, он ночует в далёком нашем посёлке, туда ведут две дороги: по одной я пришёл к тебе, вторая ведёт через овраг, так ближе, но тебе этот путь не осилить, ты ещё ходишь тяжело, с тобой могут послать человека.
  – Когда буду готов, скажу, – прошептал Остин, ему захотелось поскорей начать подготовку к дороге, и всё, что сейчас требуется – это силы, которые то и дело оставляют его.
  – По горам непросто ходить, – заметил Остину гость, – завтра встретимся ещё, надо будет кое-что тебе порассказать, ты не интересуешься, но тебе это нужно знать. До завтра.
Гость ушёл, юноша лежал в постели и обдумывал план своего перехода. «Спорить незачем, он прав, я плохой ходок, и мне потребуется время на подготовку. Одежда тоже нужна, в пути может пригодиться еда и вода. Сколько взять с собой зависит от длины пути – я этого не знаю. Теперь за тренировку».
Остин вскочил с постели, ему показалось, что он проделал всё быстро, но это было как в замедленной съёмке, и усталость пришла мгновенно. «Я почти не выздоравливаю, – охнул в себя Остин, – я устал раньше, чем оделся, так я не смогу двигаться дальше, нужно что-то придумать», – и он обессилено лёг на кушетку, которая стояла рядом и использовалась для отдыха. Скоро пришла Юма, окинув взглядом, она поняла всё, что чувствовал юноша в своем бессилии. Он не плакал, а лишь часто-часто вздыхал. Каким жалким он казался сейчас женщине, но нет, она легонько подняла его голову и посмотрела в глаза, её глаза были полны скорби за него и выражали сострадание. Это была подмога, которую он не ожидал, и ощущение слабости стало проходить. Теперь юноша был уверен – его окружают друзья, и ещё одна печаль оставила его: он может не бояться своей слабости, её не только прощают, но и готовы прийти на помощь. Так прошли сутки, за которые он освоил один важный урок сострадания и взаимного доверия – Юма стала «своей».
Не зная ласки матери, юноша инстинктивно потянулся к этой, поначалу чужой, женщине и сейчас понял всю свою привязанность к ней и к её дочери Доре, которая по-прежнему ухаживала за ним.
 Дверь открылась, и на пороге снова появился вчерашний гость, сейчас он выглядел ещё привлекательней, чем вчера: с мороза на щеках розовел румянец, но глаза показались слишком задумчивыми. Взглядом юноша спросил Юму о вошедшем мужчине.
  – Твой вчерашний гость – наш общий друг, – слегка шевеля губами, произнесла женщина, – он охотник и шьёт из шкур добытых зверей одежду для деревни, другие деревни тоже обращаются к нему, он не один охотник, – как бы предваряя вопрос Остина, сказала Юма, – но к нему обращаются чаще, и она кивком показала на манеру гостя всё вокруг делать светлее, даже когда гость чем-то явно огорчён.
Гость, его звали Сед, сделал извиняющийся вид, что сразу не представился, но здесь, как показалось Остину, и не было принято знакомиться сразу, может потому, что все знали его и друг друга, а на то, что юноша кого-то может не знать, не обращали внимания. «Церемониться со мной не будут, если не знаю – лучше спрошу, чтобы не ставить гостя в неловкое положение», – подумал  Остин. Сед улыбнулся, положение своё он не считал неудобным, улыбался он одними губами, глаза оставались озабоченными.
  – Я пришёл предупредить тебя, Остин, – казалось, они уже давно знали друг друга, – завтра начнётся снегопад и дорога перестанет существовать для тебя. Мы пускаемся в путь немедленно или остаешься зимовать здесь, о друге твоём мы позаботимся.
Он смотрел на Остина вопросительно, действительно не зная, что тот ответит. Это был один из решающих моментов в жизни, от которых зависит будущее. Остин знал ответ, но впервые требовалось сказать его вслух.
  – Да, я пойду, – он ни минуты не сомневался в своем ответе, – я уже готов, – и Остин решительно поднялся, не осталось следа от прежней боли отчаяния.
  – Я почти не сомневался, но это неразумно, – пробормотал, как бы извиняясь, Сед. Он был лучшим другом сейчас для Остина: никаких отговоров и увещеваний – простое согласие Остина оглашало план действия, – сегодня же выходим.
Дверь за гостем закрылась, юноша ожидал всего, только не этого: Юма раздела его и стала одевать снова. Но одежда была другая, не новая – всё, что слой за слоем надевала на него эта женщина, было ему нужно: меховые прокладки, о них Остин слыхом не слыхивал, далее шли узлы, которые могли мешать при ходьбе, как думал Остин, однако не мешал женщине делать её дело. Он научился во всем доверять ей, и сейчас стоял смирно, позволяя Юме делать с ним всё, что она считала нужным. Вошла девочка с подносом в руках – не совсем поднос, но что-то напоминающее его, с закругленными краями, по бокам висело нечто напоминающее кисти: нет, пожалуй, это атрибут одежды. Вдруг боль пронзила сердце юноши, это было понимание: боль девочки и её матери вселилась в него, как стержень будет носить он эту боль в себе, пока эта одежда будет на его плечах. Кто хозяин одежды – сын, муж? Ответ Остин не получил: женщины всё делали молча, даже не переглядывались.
«Мысли застыли, такое может быть от горя, но они ничем себя не выдают, и я не знаю – моя эта боль или я ощущаю боль, исходящую от них?» – так думал Остин, пока женщины одевали его.
И вот, наконец, верхняя одежда накрыла собой всё замысловатое, по мнению юноши, слоистое одеяние, такую одежду могли носить только нищие в его стране, здесь такое носили все – от мала до велика. Теперь Остин был готов отправиться в путь и ждал, когда за ним придёт его новый друг – Сед.

Путь в горы

         Дверь открылась, но на пороге, к своему изумлению, он увидел того самого «предателя», кого пощадили и не тронули во время боя. Разгадка его появления впереди – сейчас за ним пришёл неизвестный, но, очевидно, посланный Седом. Теперь всё равно с кем пойти, но Сед обещал Остину рассказать о чём-то важном и теперь, когда перед Остином стоит не только незнакомец, но ещё бывший враг, юноша не знал, что и думать. Мужчина заговорил с ним на незнакомом языке, но было понятно, о чём тот говорит.
  – Сегодня ещё не поздно выходить, но завтра, а точнее уже ночью, будет снег, и дорога, по которой нам нужно идти, будет не видна, а тебе, – тут он смерил взглядом юношу, – не дойти и по прямой дороге, – он хмыкнул себе под нос и замолчал.
  – Я готов, – настойчиво проговорил Остин, – можно отправляться в путь.
  – Идём.
Они вышли на крыльцо, там, совсем рядом с крыльцом, стояла повозка – возничим был Сед. Он нагнулся и открыл полог  рукой. Юма, которая была рядом, помогла Остину сесть в повозку и, не прощаясь, отошла назад, когда повозка тронулась с места. Остин оглянулся и помахал Юме рукой, она не шевелилась, и только боль подсказала юноше о чувствах женщины, которая стала родной.
  – Никогда она не выдала своих чувств, будто их и не было.
  – Ты её не знаешь, – Сед стал отвечать на мысли Остина. Он сидел спиной к юноше и вынужден был говорить громко, чтобы Остин мог расслышать все слова. – Её мужа убили ещё на той, – тут он махнул рукой, показывая жестом предыдущую войну, – тогда тоже забирали всех. Много подростков полегло, – он устало вздохнул, – брата моего младшего тоже ранило, но он не выжил, умер через десять дней, похоронил его одного: у нас не хоронят отдельно, а я увёз тело мальчика в горы и там похоронил. Никто не знал об этом, я не сказал, ты первый, кто знает, кроме меня, – и он оглянулся посмотреть на Остина, тот внимательно слушал, Сед удовлетворенно вздохнул. – Эта война была не такая кровопролитная, как та, – уже спокойнее продолжал Сед, – я тоже взял ружьё и пошёл без приглашения, но что толку, мальчика не вернёшь, месть не вершит чуда, сердце продолжает страдать, – чуть дрогнувшим голосом договорил Сед, – такие дела.
После минутного молчания заговорил Остин, ему уже не терпелось узнать больше о Юме и её дочери.
  – Скажи, Сед, почему меня поместили к Юме?
   –Ты не знал этого? Юма сама попросила перенести тебя в её дом: ей захотелось ухаживать за тобой. Никто и не возражал: у каждого своё горе было, а она одна, мужа она потеряла раньше. Потом ей уже завидовать стали, когда к тебе гости пожаловали, наши старейшины, они не ходят в гости просто так. Вот и стала Юма уважаемой всеми сельчанами.
  – Всё же, почему она взяла меня к себе? – продолжал допытываться юноша.
  – Наверное, она и сама не смогла бы ответить на твой вопрос. Но если уж так интересно, скажу: Юма никогда не была доброй женщиной, её считали молчаливой, замкнутой в себе, даже когда был жив её муж. После смерти мужа, она перестала говорить совсем, и дочь стала похожа на неё. Ты стал для неё возвращением к другим людям, с ней стало происходить, что ты бы назвал – исцелением. А теперь скажи ты мне, почему юношу с твоим именем я принял у себя?
Сед обернулся и внимательно посмотрел Остину в глаза. Юноша удивленно посмотрел и растеряно пробормотал:
  – Этого не может быть! Он назвался моим именем? Я не знал поначалу, жив ли он? Теперь узнаю, что он назвался моим именем. Мне причина неизвестна. Как он оказался у вас?
  – Сейчас это всё, что я могу сказать. Твой друг находится в селении, куда я его привёл, сейчас он там, за ним смотрят. Кажется у него обморожение, но я точно не знаю, в горах намного холоднее, чем на равнине. За ним присмотрят, – отвечая на волнение, которое исходило от Остина, заверил его Сед, – теперь поспи, скоро пойдем пешком, путь неблизкий.
Остин утомился от разговоров и думал теперь о Дэвиде: сколько тому пришлось пережить. Сейчас Дэвид знал, что друг его выжил и, наверное, готов к встрече. Радость и горечь – всё вместе. Готовность снова встретиться, как же они оба изменились за небольшой промежуток времени. Теперь их отделяли мили пространства, которые преодолимы, потому что оба смогли выжить, когда на это не оставалось надежды.
Снова заговорил Сед:
  – Я не знаю твоего друга, но мне кажется – он чем-то озабочен: что-то сковало его, он злится на окружающих его людей, как будто не может высказаться. Но тебе лучше знать своего друга, его не тревожат расспросами, сам расскажет, если захочет.
  – Он испуган, не знает, чего ожидать. Теперь дело за мной.
  – Ты как старший брат для него, он не умеет гордиться тобой, лишь хнычет.
  – Но всё же, он сумел выжить, – тут голос осекся, Остин вспомнил о позорном бегстве нового «Остина» с поля боя, и что тому пришлось пережить. Кроме жалости, сейчас юноша ничего не испытывал к своему названному брату.
  – Темнота наступает быстро в горах, – меняя волнующую Остина тему, продолжил Сед.
  – Ещё только утро.
  – Уже день, а там и вечер наступит. Скоро пойдем. За той сопкой увидим дом, там оставим лошадь с повозкой и пешком в горы. Дойдешь?
– Дойду.
Молчание длилось недолго. Сед запел. Песня длилась долго и заунывно. В ней говорилось о хлебе, испечённом родными руками, надломленный, он лежал на руках той единственной, за которой тепло очага, уют, покой. «Сны мои о хлебе, –  пелось в песне, – и о той, что печёт мне этот хлеб, если умру в бою, я унесу в своём сердце эти сны». Так пелось в бесконечной песне, пока не приехали.
Лошадь встала и возница слез с повозки, приглашая взглядом последовать своему примеру. Остин приподнялся, но вставал долго, постепенно переваливаясь на край повозки. Сед наблюдал – не мешал справляться самому, а может, проверял силы новоиспечённого путешественника. Сил было немного, но идти всё равно придется.
  – К утру не придём, ты слаб, – жёстко констатировал охотник.
Его походка была теперь прыгучая, и весь он на глазах преобразился, став охотником по виду и содержанию. В руках его оказалось ружьё.
  – Здесь попадаются кабаны, могут охотиться на человека, это зверь пострашнее волка – будем осторожны.
Остин не боялся с таким проводником и перестал думать об опасности сразу, как встали на тропинку. За спиной послышались чьи-то шаги, это был старейшина, Остин его сразу же узнал и поклонился. В ответ, тот дал знак продолжать путь, сам же свернул на незаметную тропку.
  – Ты ничего не видел, так надо.
Остину дали понять, что всё идет своим чередом, и вникать в это он не должен. Скоро юноша забыл этот эпизод, поскольку полностью был захвачен ходьбой. Сама дорога мешала ему идти, стараясь создать все условия для отступления, но когда рубеж, отделявший возможность возвращения был пройден, силы утроились, и он пошёл споро, почти не отставая от охотника.
День клонился к закату, тропинка постепенно исчезала из вида, только дыхание, впереди идущего, давало направление движения. Остину начинала нравиться ходьба.
  – Дорога будет трудней, – сказал Сед, – не медли с шагом, иди – у тебя будет получаться.
После этого он прибавил шаг. Остин послушался и пустился в погоню за впереди идущим, но лишь сбил дыхание. После вынужденной остановки Остин сконцентрировал внимание на шаге и стал понемногу настигать охотника; тот слегка приостановился, дав возможность идти рядом, и, постепенно убыстряя шаги, сделал Остину замечание не останавливаться. Так шли молча около часа, наступила кромешная темнота. Такой темноты Остин не видел никогда: в городе, где он вырос, никогда, даже ночью, не становилось настолько темно, что нельзя было увидеть собственной вытянутой руки.
  – В горах всегда так, – отвечая на мысли Остина, сказал охотник, – за нами по следу идут двое, не будем им мешать. Они не наши, но тронуть не посмеют, мы не на их территории. Уступим им путь: они идут быстро и скоро догонят.
  – Я всё понял, – не говоря вслух, ответил Остин.
Сейчас разговор отнимал его силы и без того слабые. Не меняя ритма ходьбы, они уступили дорогу, проходящим мимо мужчинам. Те не реагировали на путников и прошли быстро, ещё больше ускоряя шаги. Скоро их уже не было слышно.
  – Мы сильно отстаем.
Остин с жалобой в голосе чуть пробормотал:
  – Ещё немного, и я упаду.
  – Пока не время, – как будто зная весь резерв сил Остина, проговорил охотник, – ещё один идет, этот наш – может помочь.
Остин стал оглядываться, будто смог бы разглядеть, идущего за ними, человека.
  – Сейчас он не один, за ним крадется рысь, я пойду на подмогу, оставайся здесь, никуда не отходи. Я скоро вернусь и приведу с собой твоего друга, это его шаги, ты его знаешь, это Эол.
  – Я не знаю никого с таким именем.
  – Дело не в имени.
Больше или ничего сказано не было, или Остин не мог расслышать за дальностью. Уступить тропинку пришлось ещё одному путнику, тот шёл навстречу. Сойдя с тропинки, Остин почувствовал под ногами мягкую землю, но поскорее вернулся снова на тропинку, помня наказ не сходить с места. Позади уже слышалась возня. Из того, что слышал Остин, он разобрал лишь повизгивание, которое быстро стихло. После минутной тишины, послышались приближающиеся шаги, за ними следовали другие. Теперь уже слышны стали голоса. Юноша не понимал, о чём говорили, но речь шла не о нём. Наконец послышалось прерывистое дыхание.
  – Ты здесь? Хорошо, что не ушёл. Здесь был другой, но мы не боимся в темноте чужого, они всегда проходят мимо.
Ноша, которую нёс на себе Сед, была тяжела и дыхание подтверждало это.
  – Это рысь, – подтвердил охотник, – её можно поймать без выстрела, если уметь. Будет тебе одежда, рыси нечасто попадают.
Остин уже представлял на себе легкий полушубок из рысьего меха, это и придавало сейчас силы больному юноше.
  – У меня три десятка шкур в работе, потом твоя, – успокоил Остина голос Седа.
  – Значит, не скоро, – подумал Остин, но зашагал веселее.
Эол, которого привёл Сед, не подавал голоса, но шёл уверенно, приноравливаясь к медленной ходьбе путников.
  – Так мы не скоро дойдем, – хотел было он сделать своё замечание, но шаг Остина, красноречиво говоривший о прилагаемых усилиях, переменил его планы. Сед мудро не стал ничего объяснять, и путь продолжался в тишине.
  – Короткий отдых и снова пойдем.
Это обращение Седа касалось Остина, никто, кроме него, так не нуждался в отдыхе, но присели все, разговор не клеился, думали о дороге. Вдруг послышался шорох.
  – Это мыши, – пояснил охотник, – здесь их много. Рыси обычно охотятся на них, но эта, – тут он помолчал, будто осматривая свою ношу, – охотится на людей, а таким не место в горах, такие природе не нужны. У охотников есть примета: поймал зверя-людоеда – простился «выстрел забавы». Такие выстрелы бывают у охотников, когда не может остановиться от азарта: шкура не нужна, еда тоже, убил и только. За это природа простить может, вот моё прощение, – и охотник поддел сапогом, лежащую на земле, тушу зверя. Остин не осмелился спросить Седа, сколько у него было выстрелов «ради забавы».
  – И у меня были, – всё же ответил на молчаливый вопрос Сед.
Дальше идти было труднее: воздух становился сжатым – приходилось чаще вдыхать, сил становилось всё меньше, и Сед подумывал сделать ещё одну остановку, но Эол взял юношу на руки и понёс, будто и не держал ничего в руках. Дыхание его было лёгким, и Остин быстро успокоился: его всё равно надолго бы не хватило, и помощь он принял с благодарностью. «Ещё шагов двести и пойду сам», – решил юноша, но идти ему не дал Эол, предпочитая быструю ходьбу с незначительной ношей, медленному изнуряющему продвижению вперед.
Сед, уступивший дорогу своему товарищу, с сидящим у него на руках Остином, не отставал и ношу свою нёс бережно, будто это он, а не Эол несёт Остина.
  – Хозяин леса, – уважительно думал о Седе юноша, – как его можно не любить?
  – Ты прав, – вдруг разговорился Эол, – здесь каждая тропинка его знает, а люди и подавно. Прежде чем по лесу ходить, идут к Седу, спрашивают. Потом, и охотнику надо знать, кому помогать, если случиться плохое: ведь и зверь может напасть на человека, и сам человек, если молодой, в беде оказаться может, таких было много – многих он вывел из беды.
  – Про то разговора нет, – охотник не хотел продолжения разговора, – про меня не говори, а лучше расскажи, как тебе удалось подружиться с нашим другом?
  – Я не могу сейчас вспомнить, – посмеиваясь, стал говорить Эол, – но ты, кажется, залезал ко мне в сад?
  – Я тоже не могу припомнить, – уже встревожено отшутился Остин.
  – Не волнуйся, я пошутил, сад – это было бы хорошо, но ты угодил в беду. И если бы я не заметил, как ты ожил, тебя бы похоронили со всеми, кто там лежал. Ты был мертв, но потом ожил. Такого никто не помнил, что можно вернуться оттуда, но ты знаешь, зачем вернулся, а мы можем тебе помогать.
  – Вот ты какой! – восхитился Остин, он знал, что его чуть не похоронили, но кто был его спаситель, узнал только что. – Спасибо тебе, Эол!
  – Не за что. Несу тебя на руках, как тогда. Но теперь ты жив и можешь искать друга. Он жив и ждёт тебя.
Остин плакал, по щекам текли слёзы, и он надеялся, что Эол их не заметит. Но Эол сделал вид, что ничего не замечает и шёл молча.
  – Будет вам. Лучше расскажу, как нашёл игрушку для моего парня.
  – У него есть сын, – пояснил Эол удивлённому Остину, тот не догадывался, что его друг – семейный человек.
  – Однажды зашёл я в лес, нужны были дрова, не могу найти, куда положил вязанку сучьев. Будто водит меня Лесовой, куда ему хочется. Вдруг вижу: «Э-э, да вот она!» Но не тут-то было: под деревом, где она лежала, сидело ещё что-то. Глядь, это кукла! Из чего бы ты думал? Из коры! Вот она со мной, сейчас покажу, – но, опомнившись, сказал, – потом покажу, как рассветет. Вот и думаю, кому это нужно меня морочить?
Здесь Остин почувствовал улыбку Седа, тот держал одной рукой ношу, другой поглаживал карман.
  – Как раз иду в деревню, сына навещу, он у меня один остался, младенец ещё, мать погибла, а он живой. Это потом…
Тяжелая судьба была как на ладони – погибли родные: младший брат, жена и, наверное, родителей нет в живых, а он игрушку в руках ласкает для сына и улыбается. Все любят его, гордятся знакомством с ним. Таков новый друг Остина – Сед.

  – Пришли, – Эол поставил ношу на ноги и присел на корточки, – эта дорога расходится здесь: мне налево, вам сюда, – и показал, но ещё не светало, и Остину стало ясно одно – расставание со своим спасителем.
  – Спасибо тебе, Эол, – еще раз поблагодарил мужчину Остин, – я не забуду о том, что вы для меня сделали.
Ему хотелось обнять этого человека, но порыв надо было унять: у них так не выражают свои чувства, даже руки не жмут, а так хотелось выразить свои чувства по-своему. Но Эол понял и пожал руку юноше, охватив своей лапищей тыл кисти, так что вся кисть «утонула» в этом пожатии. Остин прижался щекой к холодным заклепкам на одежде своего спасителя и понял, что поступает как ребёнок. Эол отошел в сторону, сказал несколько слов охотнику, и лёгкие шаги стали отдаляться. Так путники постояли минуту, потом двинулись в путь. Остин плёлся позади, всё время спотыкаясь, силы его оставили окончательно.
  – Скоро придём, здесь немного осталось.
Но это «немного» продолжало длиться, шаг замедлялся, и Остин уже не помнил, как очутился на земле. Такого Сед не ожидал, он думал, что юноша успел отдохнуть, пока Эол нёс его на руках, но дело было не в усталости, рана, возможно, стала кровоточить, об этом предупреждала Юма. Теперь обессиленного юношу нужно было нести на руках. Не выпуская добычу, одной рукой придерживая, другой, осторожно приподняв мальчика, погрузил его сверх туши животного и, держа всё это на спине, осторожно двинулся дальше.


У новых знакомых

          Всё было вовремя: Остина раздели, положили на большую лавку, обработали рану, из которой сочилась кровь и перевязали, но больной не приходил в сознание. Оставили дежурного, и пошли за помощью к травнику, он жил по соседству. Весть о госте быстро разлетелась по деревне, стали приходить люди, но их не пускали. Травник занимался своим лечебным делом: скатывал лепешку из трав, приправляя благовониями, часть их летела в огонь, распространяя приятный запах. Закатав рукав, он положил Остину на запястье одну травную часть, другая легла на область пупка, треть, самая большая, легла на рану, прикрыв её собой. После этого он стал давить на рану, но кровь больше не шла. Юноша стал стонать, и это понравилось травнику: «Будет жить», – закончил он процедуру такими словами. Больного снова раздели, опять перевязали, на голову надели колпак, похожий на цветочный горшок, только с сильным, похожим на лаванду, запахом.
  – Он придёт в чувство через несколько минут, потом дадим ему уснуть. Только не беспокоить!
Это всё было обращено к женщине, которая взяла на себя труд ухаживать за больным. Она видела в нём беспомощного юнца: обострившиеся черты, бледная кожа делали юношу совсем ребёнком в её глазах. Старательно она стерла следы крови на теле Остина, и под руководством травника выполнила все его распоряжения, стараясь не вызывать боли у приходящего в сознание юноши. Остин пытался, но не мог вспомнить, как он оказался на этой лавке в окружении незнакомых ему людей. Юноша постарался улыбнуться, но лишь сгримасничал, чем обидел травника: тот не ожидал такой реакции у пациента, хотя, видя его изменяющееся лицо, понял, что пытался выразить больной, и ободрил его взглядом.
  – Всё будет хорошо, – как будто с акцентом произнёс доктор.
 «Он не такой, как все, – думал про себя Остин, – он не читает мои мысли и говорит с акцентом».
Сложно понять акцент, если не знаешь языка, но именно так всё и было: тот говорил не на родном языке местных жителей и был другим, не похожим на остальных людей. Но сложности общения с доктором не было никакой: он подробно объяснил сиделке, женщине лет сорока, что делать, пока он снова не зайдет, и ушёл, не сказав больному ни слова.
  – Удивительный человек, этот Соол, – сказала женщина, когда Остин перевёл взгляд на неё, – скольким людям он помог избежать беды. Женщина стала рассказывать загадочную историю доктора: как он попал к ним в деревню, как его хотели вернуть к себе его соплеменники, но он не вернулся, не согласился покинуть эту деревню.
  – Если бы тебя лечил Соол, ты бы давно выздоровел, он знает все средства, чтобы поставить на ноги любого, и ты скоро будешь здоров, – завершила свою речь женщина.
Она не была похожа на Юму, хотя возрастом была чуть помоложе: говорлива, приятна в общении, улыбалась в ответ на улыбки Остина – всё располагало к ней. Но Юма уже заняла свое место в сердце юноши и продолжала в нём жить, вызывая лишь приливы тепла воспоминанием о себе. Женщина посмотрела внимательно на Остина: она знала Юму и не могла понять, отчего юноша думает о ней. О ней почти ничего не говорили, потому что говорить было не о чем: Юма молчала много лет, уважение сельчан она снискала только благодаря этому мальчику. Остина женщина считала ещё мальчиком, почти безжизненное тело которого сейчас покоилось на её постели.
  – Меня зовут Дарией, можешь так меня называть, у меня есть сын, примерно твоего возраста.
Но она ошиблась, её сын был моложе Остина на два-три года, это стало ясно, когда светловолосый мальчик вошёл в комнату, где сейчас находились Остин с его матерью.
  – Вот он, – женщина улыбнулась им обоим, – посмотри на моего сына, его зовут Кнед, он учит язык чужеземцев и будет нам переводить их разговор, когда вырастет, – добавила Дария.
Мальчик был похож на мать и очень её любил. Это было видно по лицу: с него не сходила улыбка. Он тянулся к матери, чтобы она его приласкала, от этого он казался ещё моложе. Подростков, ласкающихся к своим матерям, Остин в своей жизни не мог припомнить, как и то, что значило, когда мать сажает к себе на колени подростка, почти с мать ростом.
  – Он ещё совсем младенец, – подумал Остин.
  – Он у меня один, отец рано нас оставил. Нет, не бросил, – взглянув с недоумением на Остина, сказала Дария, – он умер не на войне, как многие, а упал в расщелину, когда доставал оттуда разорванное тело, – тут она заплакала, чего ещё никогда не делали в присутствии Остина её соплеменники. – Туда упало тело, лежащее над обрывом, – но продолжить она не смогла и ушла в сопровождении сына, который пытался её утешить.
Остин остался один, недоумевая над рассказом женщины: мёртвое тело, которое падает вниз, и муж Дарии, поднимая, очевидно, на верёвке это тело, тоже срывается в расщелину. Но додумать ему не дал мальчик:
  – У мамы сильное горе, она не может забыть моего отца, а я его не помню. Он был большой и сильный, это я знаю, но когда я стал что-то понимать, его уже не было. Мать рассказывала о нём, а я будто сам это вижу, но я был ещё очень мал и не мог бы запомнить, просто из рассказов я сделал собственные воспоминания. Теперь мы вместе вспоминаем моего отца и утешаемся.
Остин смотрел на мальчика с интересом: тот любил мать настолько, что даже в этом «воспоминании» поддерживал её. Он позавидовал мальчику: такую любовь он хотел бы чувствовать сам, но матери у него не было, а между братьями были другие отношения – взрослые.   – Ты не думай, – продолжил мальчик, – мы с мамой хорошо будем за тобой смотреть. Мама умеет хорошо заботиться: когда я заболел, она меня выходила, ещё доктора у нас не было, он потом пришёл в нашу деревню. Увидишь, какой он хороший. Мы скоро будем во дворе играть, я тебе покажу сокола. У меня есть сокол! – с гордостью сказал мальчик.
Остин улыбнулся и кивком согласился играть и увидеть своими глазами сокола. Мать позвала сына, и тот ушёл, улыбнувшись на прощанье. Остин остался один и на короткое время забылся сном, но скрип двери разбудил его. В двери просунулась голова, Остин узнал своего друга, это был Дэвид – долгожданная встреча состоялась.
  – Я ждал, пока ты проснешься, но потом подумал, тихо войду, – он обнял друга и прослезился, – я не надеялся на нашу встречу. Тебя здесь любят, о тебе говорят. Я не поверил своим глазам, когда увидел: ты похудел, и лицо изменилось.
  – Так ты теперь, Остин?
  – Нет, – смутившись, сказал Дэвид, – это я с испугу назвал твоё имя, потом признался, что соврал, они этого не любят. Больше не буду им врать, они читают мысли, от такого не скроешься. Мне рассказали, что ты выжил случайно, ведь тот солдат тебя зарезал, я видел тебя мёртвым. Я спрятался вначале в груде мёртвых тел, потом одиночные выстрелы слышал из дома – расстреливали раненных. Бабку вытащили из дома за волосы и закололи штыком, девочка стреляла из своего ружья, но её убили выстрелом в спину, кто-то из своих или зашли в тыл вражеские солдаты – я не понял: лежал, почти не дыша, чтобы никто не заметил. Ты лежал совсем рядом, лицо было синим, и ты не шевелился. Тебя посчитали мёртвым, меня не обнаружили, потому что я в старых трупах прятался, они туда не заглядывали – ходили, раненных добивали. Всех убили. Когда ушли искать людей в другие дома, я ушёл. Потом слышна была стрельба, наши возвращались и уже били тех, кто убил всех и тебя, – при этом он наклонился и поцеловал Остина в лоб. Этого уже никак не ожидал Остин от товарища. – Я не стал возвращаться, вы были герои, а я трус: не дал себя убить, спасся бегством. Теперь я здесь – меня кормят, дали одежду, но не хотят разговаривать. Со мной обращаются как с твоим другом, вернее, братом, но без тебя меня не приняли бы в деревню. Один охотник был улыбчив со мной, он рассказал о тебе и дал понять, что скоро увидимся.
Остин подумал, что Дэвиду не дали вернуться в деревню, откуда тот сбежал, но позволили Остину прийти к нему по нелегкой дороге, которая была очередным тяжелым испытанием для юноши. Дэвид не научился читать мысли и ждал рассказа друга. Вместо этого Остин спросил:
  – Ты видел того перебежчика?
  – Нет. Может, он прятался за домом? Я его видел только однажды, уже после твоей смерти, – и он окинул взглядом друга, будто не веря в его возвращение, – он так же, как и я, прятался в куче тел, такой же, как моя, только мы её тогда с тобой не заметили. У! Сколько там людей перебито было, Остин, – и он покачал головой, – мне тогда показалось, что он не своих испугался, но боялся, что те, кто ещё был жив, могут убить его, но о нём тогда никто не вспомнил, а после некому было помнить.
  – Не могу поверить, что он остался жив, его могли убить свои, они перебежчиков убивают не щадя, а этот избежал участи казни. Что-то не так здесь, Дэвид? Ты «предатель», так как посмел спрятаться, а этот вчера помогал Седу усадить меня в повозку. Мне уже тогда это показалось странным. Спрошу об этом Эола.
  – Да нам-то что, Остин, война не наша, и у них перемирие на два года. За это время подрастут юноши – будут новые солдаты.
  – Нет, – Остин вздохнул, – это моя война. Понимаешь, я не случайно попал на поле брани. Меня почти уже похоронили, но вдруг я начал шевелиться, и меня спасли, Эол спас. Он всю эту ночь нёс меня на руках, потом я сам шёл, дальше не помню, а сейчас я здесь, в этом доме. Меня Сед принёс, больше некому, Эол простился и ушёл другой дорогой. Да, я, наверное, упал. Сед ещё может навестить меня, он не уйдёт просто так, не попрощавшись.
  – Твой друг хочет спать, придёшь позднее, – в разговор вмешалась Дария. В голосе была тревога за Остина: ещё недавно он лежал полуживой, а сейчас оживлённо разговаривал с юношей, к которому женщина относилась равнодушно, как и все в деревне.
  – Дария, позволь ему остаться: сейчас я чувствую себя намного лучше.
  – Хорошо, – она улыбнулась Остину, и кивнула Дэвиду, мол, ничего, оставайся.
Друзья принялись обсуждать происходившие с ними события.
  – Сед идет, – женщина торопливо вышла на улицу.
  – Она его в окошко увидела.
  – Хорошо, что он не ушёл, пока я спал.
  – С ним ещё кто-то, – приподнявшись с места, Дэвид выглядывал в окошко слишком маленькое, не похожее на привычные окна в домах того мира, из которого пришли юноши.
  – Да, его кругом окружают друзья, – заметил Остин.
  – Нет, это ребенок, сейчас войдут.
  – Это, наверное, его сын, Сед о нём мне рассказывал.
Дверь отворилась, первым вошёл розовощекий мальчик лет пяти со счастливой улыбкой. «Здесь все улыбаются», – подумал Остин.
  – Это мой папа, – счастливый ребенок указал на Седа.
  – Мы знакомы, – Сед тоже улыбался. Он был рад встрече ребят, и то, как выглядел Остин, его тоже обрадовало. – Ты сейчас хорошо выглядишь, лучше, чем тогда на моей спине.
   – Я догадался, что это твоя работа, Сед, жаль – рысь осталась на дороге.
  – Рысь тоже здесь. Я кабанов ношу, а ты и четверти не весишь того зверя. С рыси шкуру я снял, не успеешь встать на ноги – будет у тебя обнова.
  – Да я тридцатый на очереди, – улыбнулся Остин.
  – На меня не будут в обиде, я всем сделаю вовремя.
Мальчик уже протягивал игрушку, чтобы юноши могли её рассмотреть. Все улыбались, даже Дэвид, отвыкший от личного обращения, был рад этой ручонке с игрушкой.
  – Это дерево знатное, такое в наших лесах почти не встречается, а кора бывает только на очень старых деревьях. Эта кукла сделана именно из коры, я тебе рассказывал, – он напомнил Остину о той игрушке от Лесового, – я сам не верю в такое, но ведь больше некому?
Мальчик продолжал показывать куклу всем, но из рук не выпускал, видно, что игрушка пришлась ему по душе.
  – Что-то вроде зверочеловека, но с огоньком, – поделился своим мнением Дэвид.
  – А мне кажется, что это сам Лесовик.
  – Немножко другой: Лесовика я видел, – с некоторой неуверенностью сказал охотник, надо ли говорить, если всё равно не поверят, – может его брат?
Тут он рассмеялся, и всем сразу стало смешно. Мальчик тоже смеялся, не оттого, что понял отцовские слова, а оттого, что всем было весело от его игрушки. Теперь он уже сам рассматривал во всех деталях отцовский подарок, и он всё больше приводил мальчика в восторг. Никто из юношей не верил в лесовиков, но уважение к охотнику было так велико, что они охотно приняли версию Седа. Ему это нравилось, и все были довольны, особенно мальчик. Он с обожанием смотрел на отца: такого уважения, с которым к нему относились окружающие, не имел никто, даже доктор, ценимый за его знания и доброту, не имел такого безграничного доверия, как его отец. О старейшинах мальчик пока не знал, планка его отца доходила до уровня уважения к ним. Сед не был главным, но его любили, и завистников у него не было: то, что он делал, не смог бы сделать другой, даже самый ловкий, проворный и меткий стрелок, а завоевать сердца соплеменников сумел только он.
  – Я хотел у тебя спросить, – начал было Остин.
Сед нахмурился, это означало трудный для него разговор.
  – Для чего тебе это знать, – предвосхищая вопрос, спросил охотник, – ты его знал раньше?
  – Мы его видели во дворе дома, где произошло сражение, никто не остался в живых за исключением нас троих. Он был назван перебежчиком, и ему грозили смертью, но убивать пока не стали. Потом вошли вражеские солдаты, и он спасся, как – мы не знаем: меня уже не было, а Дэвид видел его, спрятавшегося за трупы, но затем потерял из виду. Я видел его вчера с тобой, он запомнил меня, я это сразу почувствовал. Дэвид не виноват, ему не дали ружьё, он только смотрел и спасся бегством безоружным, а тот держал в руках ружьё.
 Он вопросительно посмотрел на Дэвида, который мог подтвердить его догадку. Но Дэвид смолчал, он запутался в разговоре и не знал, о чём сейчас думал Остин, куда он клонил? Причём здесь ружьё? Тот тоже был безоружен, как и Дэвид, но ему не хватило ружья, а перебежчику всё равно бы не дали: он чужой, и ему никто не верил. Но было ли ружьё потом, этого Дэвид вспомнить не мог, как ни старался. Девочку убил кто-то из своих, решил он тогда: она стояла спиной к ещё отбивавшимся от солдат подросткам, юношам, и им было не до неё. Солдаты по ту сторону двора ещё не прорвались, а здесь уже добивали раненых. Да, это могло быть, но Дэвид не мог назвать себя свидетелем. До сих пор он и не пытался вспоминать детали, наоборот, он хотел поскорей забыть всё увиденное тогда. Видя растерянный взгляд своего друга, Остин понял, что не найдет поддержки своей догадке. Дэвид не смог бы соврать, но сейчас Остин, во что бы то ни стало хотел установить истину: кто в этой резне или бойне принял участие на стороне врага? Все были убиты: Остин лежал мёртвый – раненого бы добили: у солдат глаз намётанный, вмиг заметили бы движение. Но как удалось спастись перебежчику? Это следовало выяснить и Дэвид, единственный свидетель, не был готов.
  – Я приду к тебе позже, поговорим, – это было сказано сухо, без притворства.
Седу не нравился разговор, и недомолвка была сразу замечена. Он не замедлил появиться сразу, как только отвёл сына к сестре, но вряд ли это была родня: он называл сестрой женщину, которая ухаживала за его сыном, сам же охотник уходил надолго и жил отдельно. Сейчас требовалось продолжить прерванный разговор, и он уже готовился начать, как Остин заговорил первым:
  – Я не прав, сказав, что у него было ружьё, это неправда: Дэвид это не подтвердил, он не вспомнил о ружье. Ничего, это сейчас, потом вспомнит. Я много об этом думал. Кто знал об этом перебежчике? Из них кто-нибудь остался в живых? Нет? Были мужчины во дворе, приходило много ополченцев – мы всех видели, они не могли его не заметить. Почему он перешёл к врагам, если его соплеменники шли в наступление, и перевес был на их стороне? Кто знает ещё об этом?
Вопрос звучал настойчиво, возмущение Остина росло, но он не мог доказать правдивость своих обвинений. Теперь он вспомнил усмешку на губах чужака, когда тот увидел Остина в доме Юмы, но усмехаться можно своим мыслям, и это ещё не признак враждебности.
  – Нет, ты не прав, – уже не так уверенно сказал охотник, – я его знаю давно, мы с ним, если не дружны, то помогаем кто чем.
  – Он охотник?
  – Был, потом его призвали в солдаты, но он не захотел служить и ушёл к нашим. Я ему верю. Хотя порой мне кажется – он от меня что-то скрывает, да это не может стать причиной раздора между нами. У них не принято лезть в мысли чужих, хотя они так же хорошо, как и мы, их понимают. У нас разные языки, и мы умеем распознавать сказанное, не зная их наречия, как и они наше. О том, что ты сейчас сказал, я подумал заранее: есть один, оставшийся в живых – тот, кто допрашивал перебежчика. Но его здесь нет, он живет в соседней деревне – в той, где ты находился на излечении. Я его увижу нескоро, но весть передам. Я не могу отказать тебе, хотя знаю другое – тебе и нам он не враг.
  – Как он выжил?
  – Об этом спроси его, он скоро будет здесь. Я уговорил – он согласился встретиться ещё раз.
  – Когда успел? – мелькнуло в мыслях у Остина. – Он остался там, обогнать нас не мог.
  – Тропинок много, – пробормотал себе под нос Сед и вышел.
Сейчас Остин был один: Дэвиду не разрешили долго находиться у друга по причине его болезненного состояния. Остину это было на руку: он спал и думал, просыпался и снова думал. «Какой смысл в предательстве сейчас, в мирное время? Вопрос оставался открытым. Два года – срок небольшой, и время проходит быстро. Заручившись поддержкой и доверием новых друзей, таких как Сед, можно узнать много информации для своих». Сейчас Остин уже стал себя останавливать, но мысль работала четко: «Если бы я посылал лазутчика, как бы я сделал? Так же», – всё более уверенно говорил себе юноша. Оставалось ждать.
Наутро друзья снова встретились, каждый был рад по-своему: Остину не хватало друга, чтобы поделиться своими опасениями, а Дэвид нуждался в поддержке. Теперь его положение менялось к лучшему, ему стали кивать в ответ на его приветствие, а это значило, что он принят в большую семью, где каждого знали в лицо, и каждому отводилась своя незаменимая роль в общине. Теперь Дэвиду завидовали, глядя, как он ловко справляется с возложенными на него обязанностями: он мог ловко ловить рыбу в реке, разделывать и ставить на сушку. Рыбаки не были в таком почёте как охотники, но за ними признавалось превосходство перед остальными профессиями, а значит – доверие он заслужит. Всему этому юноша был обязан своему другу, вся жизнь которого теперь проходила в постели, и все благоговели перед его выздоровлением.
Остину отводилась роль будущего преемника старейшины племени, а значит – со смертью одного из них, он мог занять почётное место, став сначала советником, а по достижении сорока восьми лет – называться старейшиной. В племени подолгу не жили, и было понятно почему: условия жизни были суровые – дети умирали от войны и недостатка еды.
Зимой мёрзли и голодали все, а некоторые дети попросту умирали в чреве матери, так и не родившись. Косили и близкородственные браки. Здесь это приветствовали: двоюродные братья и сёстры были сосватаны ещё во младенчестве. Частной собственности не имели: всё принадлежало общине, поэтому смысл такого брака не имел бы значения у Остина и Дэвида в прежней жизни, но здесь скреплял узы племени ещё крепче – кто выживал, тот становился сильным.
Уродливых людей Дэвид не встречал, хотя они были, не показываясь на глаза, вели скрытый от глаз сельчан образ жизни. Им давали еду, разрешали пасти скот, выполняли нудную работу, шили одежду для маленьких детей, которых, к удивлению Дэвида, было много.
Семьи были большие, детей любили и оберегали до последнего самого больного и истощённого ребенка. Жизнь проходила тихо и размеренно, но при этом имела смысл, и Дэвиду здесь нравилось. Прежняя жизнь тоже казалась сейчас осмысленной: он был студент, будущий географ, но здесь эта профессия вряд ли могла пригодиться. Школу он не видел: дети не учились или их учили дома родители. Профессию осваивали быстро, помогая отцам и матерям, ловко штопали и шили. Иглы были похожи на музейные, но с особенной заточкой: входили в ткани или шкуры легко, как смазанные маслом. Дэвид часто наблюдал за хозяйскими детьми и видел всю работу. Он жил теперь не один, а учился ремеслу у старого, по местным меркам, рыбака, у того голод и война отняли детей, но внуки бегали и ещё требовали заботы. Так вышло, что Дэвид, долгое время ничему не учившийся из полезных занятий, сразу освоил хорошо две специальности – рубку дров, ловлю и обработку рыбы. Он так же заготавливал в лесу дрова и относил в деревню, а шить научился сам, наблюдая, как это делали мальчик и девочка почти одного возраста с Дэвидом, но на голову его ниже. Она считалась невестой, и к ней захаживал жених. Свадеб здесь не играли, просто в один день, назначенный старейшинами, уходили жить в семью мужа. Там давали жить отдельно, так что ссор не было никогда, даже громких окриков Дэвид не слышал: делалось молча почти всё, и лишь «поправляли» свои мысли вслух, объясняясь на своем картавом наречии.
Дни шли за днями, Дэвид навещал друга и видел, как тот шёл на поправку. Боли становилось меньше, на лице появился румянец, но рана с трудом заживала, будто смерть всё ещё хотела завладеть своим сокровищем. Доктор заходил каждый день и покачивал головой, что значило «так я и думал». А думал он о том, что ещё немного, и этот парень умер бы у него на руках, рана явно не поддавалась его лечению, но была в «смирном» состоянии, будто ещё ждала своего времени, чтобы раскрыться и убить мальчика, но тот вопреки этому жил и выздоравливал. На лице появлялась улыбка при виде доктора, и его опасений больной не разделял. Юноше хотелось встать с постели, но доктор прописал строгий режим и вставать не разрешал, лишь изредка приподнимал ему голову, показывая все дозволенные движения: верчение головой в разные стороны. Это смешило и огорчало Остина, но он не осмеливался спорить со своим спасителем. И всё же юноша стал чувствовать себя лучше.

Зима

       Зима настала быстро, люди стали недоедать. Зверья в лесу было ещё много, но не многие могли охотиться. С наступлением больших холодов звери и вовсе спустились в долину, где мороз не так свирепствовал, так что перешли на припасы, которых не было достаточно. Многие болели, но умирать будут к весне, она здесь быстро не наступит.
Дэвид свыкся с мыслью о своём заложничестве, однако это было не так: сейчас он мог идти в другую деревню, и его бы там приняли, но он держался здесь, рядом с Остином, которому еды также не хватало, как и всем. Дэвид ходил его подкармливать из своего скудного рациона. Раз Остин увидел в друге перемену, лицо выглядело измученным, но тот старался не подавать виду, что с другом делится последним.
  – Нет, Дэвид, я лежу, а тебе ходить надо, работу выполнять. Больше я твоей пищи брать не буду, – и он сжал руку друга.
  – Ты прав, Остин. Мне сейчас пришла идея в голову: помнишь, наши рыбаки зимой в лунках рыбу удили? Здесь этого не знают, да и лёд здесь настоящий, не как у нас. Буду долбить лунку, сегодня же пойду. Дети голодают, посмотрел бы ты в их глаза.
Дэвид расчувствовался. Остин завидовал другу, ему хотелось отправиться вместе с ним на ловлю рыбы, которую ещё достать нужно из-подо льда. Но всё ещё у Остина впереди – он обязательно нагонит время, которое ушло на выздоровление. До весны и думать нечего, юноша начинал порой сдаваться, видя, как доктор перевязывает его рану. Тот заходил так же часто, как всегда, глаза у него стали выпуклыми, нос выдался вперёд, лицо выражало усталость, но бодро кивая головой, доктор успокаивал Остина, хотя сам перестал надеяться на лучший исход для больного: рана снова загноилась, а исхудавший пациент не имел сил бороться с недугом. Всем своим видом доктор показывал безопасность положения, но сам уже не верил в новое воскрешение больного.
Остин, казалось, понимал свое положение, но уже был заинтересован в выздоровлении, ему хотелось идти рыбачить с другом. Доктор перестал требовать соблюдения строгого режима, и юноша понемногу стал приподниматься, а потом и вставать с постели. Доктор не обращал внимания на эти упражнения, зная о временном улучшении. Запрещать не имело смысла: юноша медленно умирал – спасти его могло лишь чудо.
Чудо случилось внезапно: Дэвид принёс большущую рыбу – свой первый улов после трудной работы по пробиванию льда. Рыбу разделили на части и отнесли больным и голодным детям, косточки не выбросили, а сделали из них муку и тоже использовали в пищу.
Подлёдный лов продолжался всю зиму – голод закончился, вся деревня выходила помогать Дэвиду рубить лёд. Охотники вздохнули с облегчением: теперь не всё от них зависело, и они тоже иногда выходили рыбачить – зверьё окончательно покинуло горы до весны. Остин благодарил друга за рыбу, которой питался уже каждый день. В эту зиму никто из детей не умер, больные выздоравливали, молодые наливались силой, и всё это сделал один Дэвид, взломав не только лёд, но и предрассудок, что зимой рыбной ловли быть не может. Рыбу отправили в соседнюю деревню, которая тоже голодала: за короткое время и они научились зимней рыбалке. Скоро пришла весть, что Дэвиду предстоит беседа с вождём племени. Это радовало обоих друзей – конец бессмысленному равнодушию соплеменников. Знания юноши были полезны и оценены по достоинству.
  – Это как выиграть битву, – сухо сказал вождь, седовласый старец, чем-то напоминавший старейшину, который разговаривал с Остином. Но этот был повыше ростом и голос с хрипотцой, каким обычно разговаривают старые люди.
Встреча была в доме Дарии в присутствии Остина – кроме юношей, там были все старые люди поселка; они пользовались всеобщим уважением, хотя в число старейшин не входили. Вождь был в молодости темноволос, и седина лишь подчёркивала смуглую кожу, морщины ложились глубокими бороздами на лицо, мелких морщин не было. Весь его облик напоминал белую скалу и вызывал восхищение у всех присутствующих.
  – Ещё, – заканчивая свою немногословную речь, сказал старец, – нам нужно учиться вашим навыкам, мы многого не знаем, но можем научиться у вас, юноши. Желаю удачи.
Он вышел, за ним последовали остальные. Теперь, когда юноши остались одни, они переглянулись: конечно, они не могли себе этого представить в том мире, откуда родом. Но друзья ушли оттуда детьми, сами не понимая, что и откуда берётся, а сейчас они становятся учителями этому маленькому народу с примитивными орудиями труда. Чему можно научить, если сами они не делали ничего из того, чему хотели бы научить своих соплеменников?
  – Да, Остин, я подозревал, что, наконец, выяснится – мои знания, которым я был когда-то обучен, здесь не смогут пригодиться.
  – Не всё так, Дэвид, они сообразительны, дай им принцип, и они научатся сами, вот увидишь. Откуда у них ружья?
  – Здесь их нет ни у кого, только у охотника, что рядом со мной живёт, не твой Сед, другой, да Эол приходил, у него ружьё я видел. Он не зашёл к тебе, ты спал, а он торопился, мне махнул рукой. Я тебе не сказал, забыл.
  – Да, он хороший человек, спас меня тогда.
  – Я знаю, Эола любят здесь и уважают. Эол охраняет деревни, таких, как он, не много в мирное время, они нужны, чтобы враждебные племена помнили о нашей готовности себя защитить. Но ружья в деревне не делают, их покупают, но где – не знаю. Это не кустари делают, приклад точёный, я видел.
  – Да, ружья у них другие, чем у нас: стреляют метко, я почти не целился, но всегда попадал, – вспомнил бой Остин, – здесь одни кустари живут, они не могут разобраться в таком сложном производстве. Думаю, в этом мы им не сможем ничем помочь, я даже в детстве предпочитал рисовать, а не охотиться с игрушечным ружьём.
  – У них и принцип другой: скорострельность, пули вылетают медленно, а разят наповал. Оружие они ценят и просто так не раздают.
  – Да, уж! – вздохнул Остин, вспомнив безоружного Дэвида, который прятался за его спиной, не зная, что делать.
Дэвид горько усмехнулся. Они научились передавать мысли друг другу и всё больше молчали.
  – Ты не думай, Остин, я не в обиде, тогда мне было страшно за себя. Я не мог простить себе, что тебе не помог.
  – Что ты мог сделать?
Остин сейчас думал о другом: приём, который устроили старейшины, закончился, и теперь друзья официально стали учителями для племени, но чему они могут научить прямо сейчас? Одежду те скроили и сшили уже по тому образцу, что достался от Остина, и новые куртки уже красовались на плечах местных модников. Шапки остались прежние, в них было удобнее. Рисование могло быть полезно, но жизни не помогало. Удочки, какими рыбачил отец Дэвида, забавы ради, уже вошли в обиход сельчан, для подлёдного лова они очень пригодились. Лук и стрелы? Но это рассмешит кого угодно; детская забава, однако Дэвид решил обучить местных ребятишек стрелять из лука. Они умели лишь метко бросать камни, лука же ни у кого не было, это Дэвид заметил. Что ещё? Мозг лихорадило, чем ещё могли помочь друзья своим новым соотечественникам?
  – Денег у них нет, но за что-то покупают всё необходимое для племени. Эту рубашку не сделали в домашних условиях, – заметил Остин, - она фабричная, а фабрик здесь нет. Значит, этот товар берут у других народов, живущих поблизости. Машин нет не у этих людей, не у тех, с кем воюют, им они не нужны, ими не хотят пользоваться, но машины есть, мы видели, когда шли сюда. Племя живёт под руководством вождя и старейшин, а те не хотят жить по-другому.
Мысль сводилась к тому, что друзьям не следовало спешно решать, чему учить сельчан, а понаблюдать за ними, подумать: стоит ли, если возможно, усовершенствовать орудия труда? Они могут отвергнуть это как ненужное.
Друзья решили действовать сообща. Остину оставалось следовать за другом: сам, без поддержки, он не передвигался и с нуждами не справлялся без посторонней помощи, но лежать отказывался. Доктор был согласен: он смирился с постоянно воспаляющейся раной и честно перевязывал её по утрам, больше ничего не говорил Остину, да тот и сам догадывался по жёлтым, с прожилками крови, бинтам, что дело не идёт к улучшению, но лежать больше не мог. Остин перестал заботиться о ране, которая то очищалась, то снова воспалялась.
Движение доставляло удовольствие, и юноша ходил по часу, а то и больше, с другом в обнимку. Соседи улыбались, видя их вышагивающих рядом. Местная детвора любовалась ими, не подходя близко, для них это были герои. Но юноши не чувствовали себя героями: им хотелось помочь сельчанам, но они не знали, как и чем.
Мороз ещё не отступал, но весеннее солнце уже начинало пригревать. Закончились все съестные припасы, и если бы не рыба, которую добывали местные жители новым способом, живых бы становилось всё меньше и меньше. Зверь ещё не поднимался в горы, охотники надолго уходили, а возвращались с почти пустыми руками. Этого было юношам не понять: охота была, но припасы от этого не увеличивались. Эол зашёл проведать Остина, и тот спросил его, почему охотники не приносят добычу?
  – Сейчас не время. Зимние шкуры и мясо идут на продажу, так до весны, потом разрешат бить зверя для себя.
  – Почему не выращивают скот?
  – За зиму отощают, да и не выдерживают морозов, – неумело соврал Эол, – только весной отлавливают кабанят, пасут на лугах, а осенью забивают на мясо и шкуры.
На зиму мясо замораживалось. В долине держали коров, но их было немного. Скотоводство было неразвито: овец, что паслись на соседних лугах, племя не разводило, не хотели или не умели – об этом Остин выведал у Эола. Больше тот не стал говорить не от того, что это тайна, а от неловкости перед гостем из другого мира за своё убожество, как решил про себя мужчина. Но Остин не называл это убожеством, ему всё больше нравилось жить в деревне, где не было ничего, в чём Остин не мог бы разобраться. Жизнь проста, как рождение и смерть, а мы пытаемся её сделать сложной: не понятной ни себе, ни другим. Поэтому мы не читаем мысли: они запутаны и сложны. Ты думаешь не о своём, а о сказанном тебе по радио, на митинге или на лекции – всё равно на себя и свои мысли места в голове не остаётся. Кому интересно копаться в этом мусоропроводе: читать мысли тебе не принадлежащие, мы владели этим, но за ненужностью утратили, забыли. Теперь это возвращение к себе Остин понял, как жить по-новому, и больше не скучал по дому и родным в лице брата и друзей. Дэвид ещё боролся за возвращение, но тоже, если не соглашался оставаться, то не так рвался домой, как прежде.
Весна наступила сразу: бурные потоки унесли снег с гор, долина покрылась зеленью и цветами.
  – Свежая трава должна помочь заживить твою рану, – с новой травяной лепешкой пришёл обрадовать Остина доктор.
  – Я уже и так здоров, но не буду спорить: вы так для меня старались всю зиму, что отказываться сейчас не стану, но боли я чувствую намного меньше и уже почти забываю о ране.
  – Вот и прекрасно, молодой человек, буду рад услужить.
Необыкновенно разговорчивый доктор быстро сделал перевязку и ушёл по своим делам. Настроение улучшилось: Остин заправил постель, умылся, причесался и готовился уже выйти во двор, как что-то, вроде стука, донеслось снаружи.
  – Да, входите, – оторопев от неожиданности, произнёс юноша.
В дверях показалась голова человека, которого знал Эол, и привел его к Остину познакомиться. Это был тот самый бывший воин, которому суждено было одному остаться в живых, кто знал и допрашивал перебежчика. Теперь выяснилось, что Эол получил от Седа приказ: хотя, верно, это была скорей просьба, разобраться во всём и найти того человека. Сам Сед не верил в виновность своего знакомого, но мешать расследованию не хотел. Видно, что об этом деле уже знали старейшины, и замолчать всё равно бы не удалось. Сед не навещал Остина, но к сыну изредка приходил справиться о здоровье и погладить малыша. Что творилось у Седа на душе, Остин не догадывался: сейчас всё внимание было приковано к нему. Охотник хоть и был по-прежнему любим всеми, но чувствовал перемену. Он не гордился собой и не искал славы у соотечественников, но само появление юноши изменило сельчан до неузнаваемости. Остину уже приписывалось то, чего он не совершал: прогулка в горах по отвесной скале, и ещё всякое, что с охотой придумывалось. Ложью это не считалось, к таким присказкам относились терпимо, почти как к песне. Остин шутил, что вошёл в народный эпос, а это было действительно так.


Летние хлопоты

        Друзья не ссорились, тем более Остин носил душегрейку из рысьего меха, которую преподнёс Сед через друзей. Остину не довелось отблагодарить друга, и он хотел встречи. Эол стал бывать чаще, и Остин привык к нему быстро. Увидев его из-за спины гостя, юноша успокоился и жестом пригласил всех войти. Встреча состоялась краткая: гость поведал Остину те обстоятельства, при которых перебежчик появился у них, они показались юноше странными и ничего не разъясняли. По словам этого человека выходило, что перебежчика ожидала участь врага, если бы все не были убиты. Он не сообщил ничего из того, что знали и без него. Убегать тому вообще не следовало бы, поскольку они не проигрывали, а при захвате убили бы своего как предателя – это закон. Но перебежчик жив и дружит с Седом, охотник ему покровительствует и не хочет верить в предательство. Догадок не высказывалось никаких.
Остин поблагодарил друзей и вышел вместе с ними на улицу, где разразилась настоящая свалка: это друг Остина учил ребятишек борьбе. Они катались по траве, подминая друг друга, но всем было весело. Дэвид следил за соблюдением правил, это нравилось родителям. Вскоре все стали принимать участие в состязании, даже взрослые. Веселье дошло до предела. Остин весело смеялся, подзадоривая борцов, и он уже не замечал, как картавил на их языке; казалось, и другие это не воспринимали, только Дэвид ошеломленно посмотрел на друга. Он слышал иноземную речь впервые из уст Остина, и это придало ему больше сил; он тоже стал выкрикивать отдельные слова, что могли значить: «не дави», «это правило», и сопровождал свои выкрики жестами. Он неплохо справлялся и всюду успевал, где боролись. Даже старики схватились, но их растащили, чтобы не поубивали друг друга, так как оба были инвалидами: один был почти слеп, а другой хромал, сильно припадая на здоровую ногу. Веселье продолжалось, пока старейшина не прикрикнул на всех. Вмиг воцарилась тишина, все уважительно расступились перед ним и мальчиком с соколом. Мальчик шёл рядом, подставляя своё плечо под ладонь старейшины.
Старейшину Остин знал, тот вёл расспрос, но сейчас был строг: ему не понравилось громкое веселье, и он продолжил свой путь мимо толпы. Мальчика старец отпустил, и тот пошёл в дом; это был сын Дарии. Люди расходились, тихо переговариваясь между собой, видно, делясь впечатлениями. В стороне остались стоять только Дэвид и Остин. Кнед расположился невдалеке от крыльца, продолжая гладить сокола и наблюдать за юношами. Он с ними не говорил, ожидая приглашения. Дэвид позвал мальчика жестом, и тот подошёл.
  – Старейшина?
  – Он мимо идёт. Зайдёт только к одному в дом. Его нельзя останавливать и говорить с ним.
  – Будто кто-то хотел попытаться это сделать.
  – Нет, он тотчас уйдёт, никто не знает, о чём думает старейшина, ему не помогают, если он не попросит. Меня он попросил молча, – добавил мальчик, – я был на краю села, тренировал на тетерок этого молодца, и он меня подозвал, взял за плечо, и мы пришли к вам. Ему не понравился шум, или я не знаю, почему он остановил игру, – уже, как будто извиняясь, закончил мальчик.
  – Да, мы пошумели, – признался Остин, – но не хотели нарушить закон.
  – Не закон, – поправил Кнед, – правило: идет старейшина – все молча отходят, а здесь шум, никто не смотрит на идущего. Он остановил игру и напомнил правило.
Всё стало ясно, и укора никакого быть не должно. Всегда нужно смотреть по сторонам и замечать любое движение – враг или друг. Здесь было о чём поразмыслить. Мальчики ещё стояли и разговаривали, как неожиданно показался Сед. Кнед поклонился охотнику и ушёл устраивать сокола на место. Сед остановился возле юношей и приветливо оглядел обоих:
  – Выглядите хорошо.
Он не стал выделять Остина, это понравилось Дэвиду, он бы пожал руку этому уважаемому человеку, но сдержался, это всё ещё не принималось как знак приветствия.
  – Шкура рыси тебе к лицу.
Остин просиял.
  – Не знаю, как благодарить тебя, Сед.
Тот махнул рукой, мол, не нужно благодарить.
  – Зима была тяжёлой.
  – На этот раз не у нас, – Остин кивнул в сторону Дэвида.
  – Наслышан. И моему сынишке досталась рыба, сейчас весел и пытлив, но мне нет времени им заниматься, возьми его, пусть будет поблизости с ребятами.
Эта просьба адресовалась не Остину, который был слаб, а Дэвиду – тот с явным удовольствием кивнул. Тем более он придумывал новые игры для мальчиков, и всем находилось занятие, даже таким малышам, как сынишка Седа.
  – Я придумал ему игру, но если ты не разрешишь, не буду учить.
И Дэвид начертил на песке что-то вроде лука.
  – Нет, он ещё мал, может пораниться.
О луке здесь знали и не использовали, но арбалет был в диковинку, чертёж был Седу непонятен, значит, Дэвиду можно попробовать для более старших ребят забаву получше метания камней. Охотник уважительно окинул взглядом друга Остина, сейчас он по-новому взглянул на юношу: всё ранее, считая даже подлёдный лов, он относил за счёт Остина, сейчас это был только Дэвид. Сед довольный ушёл, и когда он скрылся из вида, Остин похлопал по плечу друга:
  – Вот ещё одно сердце растаяло для тебя.
Дэвид улыбнулся и пожал руку друга. Теперь они стали на равных в глазах соплеменников. На крыльце показалась Дария, в руках она несла коробку.
  – Что ещё? – вдруг почувствовав тревогу, сказал Остин и пошёл навстречу. Дария махала рукой, зовя подойти всем. Первым подбежал её сын и заглянул в коробку:
  – Птенцы!
Это были птенцы. Юноши брали их в руки и прижимали к губам. Это были серые с полоску, мягкие пищащие комочки.
  – Всё! А то замерзнут.
И Дария унесла их в дом.
  – Вот и яичница! – воскликнул Остин, смеясь.
  – Нет, мы птенцов не едим, – хмуро ответил Кнед.
  – Ты не сердись, мы их есть не будем, а вот когда вырастут, пусть несут яйца, их и будем есть, как яичницу.
Мальчик словно поглупел от радости, стал обнимать друзей. Именно так он и относился к живому: дети, хоть и птицы, должны вырасти, а потом люди решат, что делать с ними. Мальчик был добр и ласков со всеми, и это юношам в нём нравилось, они приняли его в свою компанию, чем вызвали прилив нежной благодарности Дарии. Теперь Кнед не жил особняком, прижимаясь к матери, а ходил со всеми ребятами и быстро сдружился со многими. Остин и Дэвид были для него как старшие братья, он старался не отставать от них: помогал Дэвиду делать чертёж, у него хорошо получалось. Была доска для рисования и, похожий на мел, кусок, который неплохо чертил по доске, оставляя ясный след.
  – Ну, теперь дело пойдет! – и Остин стал давать мальчику первые в его жизни уроки рисования.
Мать заметила, не одобрила, но мешать не стала. Этому не учили, считая бесполезным занятием, но увлеклась сама, видя, как ловко получается у сына срисовывать птиц и зверей, которых Кнед мог рисовать по памяти так же хорошо, как и с натуры. Остин удивился такой природе: мальчик был очень талантлив.
  – У нас все дети хорошо рисуют, и сами делают для себя игрушки, – заверила Дария, но Остин по опыту знал, такое дарование идёт от природы.
Это не просто – хорошо нарисовать, мальчик упивался зигзагами, которые делала его рука по образу, который был у него в голове. Он не старался и ничего не исправлял – всё было безошибочно верно. Остина учили тому, что мальчик выполнял без ученья, находясь на грани блаженства. Эту природу полюбил в мальчике Остин, все уверения во всеобщей талантливости не имели для юноши никакого смысла, этот талант Кнед не передаст по наследству, это его личный сокровенный дар. Если Остин был обучен и смог бы обучать сам, то этот, ещё почти ребёнок, владея искусством на грани совершенства, не сумел бы объяснить, если бы даже спросили, как у него это получается.
  – Ему надо дать возможность рисовать, – пытался уговорить бедную женщину Остин.
Но мать мальчика только качала головой: её ребёнок нужен обществу, в котором они жили, в качестве переводчика, а это намного важнее баловства, не сулящего ничего хорошего её ребёнку. Остин был тоже упрям: он раздобыл глину и стал перетирать, добавляя всё, что считал необходимым. Он умел делать краски, его этому тоже учили, но масло Дария давать не хотела: оно было слишком дорого и было обычно припрятано далеко. Остин раздобыл и это: притворившись больным, он попросил смазать губы, которые вдруг «закровоточили». Юма быстро бы разобралась, в чём тут дело, но Дария была добрая до глупости и не пыталась понять хитрости Остина. Доктор, которого пригласили, долго щупал и осматривал больного, но, сообразив, что дело не в болезни, приказал продолжать начатое лечение маслом и ушёл. Остин потом умолял доктора простить его за глупую хитрость, но доктор и не сердился, его развеселила выходка Остина. А когда он узнал, для чего тому понадобились капли масла, помог ему своими средствами: лекарства, которые являлись натуральными красителями, тоже были в аптечке доктора, так что необходимая палитра красок набиралась недолго.
Краски были готовы, и Кнед начал рисовать. Подсказывать Остину всё же приходилось: мальчик ещё не умел обращаться с красками как с мелком, да и техника другая. Пара дней мучений для мальчика закончилась триумфом: теперь он видел свой рисунок в цвете и ловко разбавлял краски, смешивая их, как делают настоящие художники.
Мать больше не приглашали, чтобы не расстраивать бедную женщину, но она как будто догадывалась и делала вид, что уже не интересуется, чем занимаются мальчики в свободное время. А времени не было ни у Остина, ни у Кнеда: лето – это время труда, и нужно заготовить припасы впрок. Всем руководили старейшины, и от этого порядка было больше: никто не отлынивал от работы, каждый знал своё место, и всё положенное выполнял добросовестно. Птенцы Дарии подросли и кудахтали, скорее, квохтали возле дома, но яйца ещё не несли. А Остин хотел добиться, чтобы птицу выращивали именно для этого, но нужно время, а Дария всё порывалась схватить цыплёнка и запечь. Остин разрешал брать только петухов, но они, к несчастью женщины, скоро закончились, а курочки разгуливали по двору под охраной зоркого Остина. Рана его то и дело давала о себе знать, то воспаляясь, то затягиваясь на время. Доктор хотел сделать операцию по иссечению гнойного мешка, но больной был слаб, а место ранения было опасным – доктор колебался. Остин считал себя здоровым, он забыл, как чувствует себя здоровый человек, и, ложась обессилено на топчан, когда все ещё трудятся, стал считать это обычным своим нормальным состоянием. Только бледность мешала убедить окружающих в своём выздоровлении, но слушали не его, а доктора, который был неумолим с прогнозом, его улыбкой обмануть было невозможно.
Остин принимался за дело рано, когда ещё все спали, потом, устав, ложился и час спал, потом вставал вместе со всеми, и всё продолжалось в том же порядке в течение всего дня. Кто не знал его распорядка, мог видеть Остина только бодрствующим или постоянно спящим, не видя его в другое время. Так проходили дни. Остин наловчился стричь ветки растения, которое напоминало иву, и плести коробы; это умели делать многие сельчане, но делали неохотно, считая это забавой, достойной стариков. Остин, хоть и не был стариком, но забавой это занятие не считал и стал плести игрушки, даже скамейки, стали у него получаться и разные красивые вещицы, которые украшали теперь прихожую.
  – Скоро стволы станут твердыми, – говорила Дария, – тебе придётся поискать себе другую работу.
  – Я умею и другую, – весело отвечал Остин, чем радовал Дарию, любившую его за добрый нрав.
Кнед продолжал рисовать, но от матери больше не скрывал свои картины. Теперь их можно было так называть: на них сияло солнце, и веселились звери. Без улыбки невозможно было рассматривать эти сюжеты: всё было продумано, и каждый мазок был на своём месте. До времени скрывали от деревни дар мальчика, и мать тоже не хотела, чтобы узнали об этом люди. Но это невозможно: мысли читались и у мальчика тоже, когда его учитель, местный кузнец, знавший неплохо чужой язык и обучавший этому двух приставленных к нему детей, заметил рассеянную задумчивость одного из них, спросил строго:
   – О чём ты думаешь? Какие картинки у тебя в голове?
Мальчик опустил голову и заплакал. Мать на него не прикрикивала, и замечание сильно задело мальчика. Но кузнец, строго посмотрев, успокоил его:
  – Не плачь, я никому не скажу, но учись хорошо, больше не буду на тебя прикрикивать.
Мальчик старался изо всех сил, но переводчик из него получался плохой: в таком деле тоже нужен талант. Другой ребёнок быстро освоил науку и хорошо читал, что помогло ему быстро стать помощником переводчика. Кнед пытался освоить другое ремесло, но и там была неудача: он не умел быстро собирать охотничьи снасти. Это была несложная работа для мальчиков его возраста, но он всюду отставал, и чтобы не угодить в разряд лентяев, ему дали место в разделочном цехе, где работали со шкурами животных, но и там он порезал палец и надолго был отстранён от работы. Дария была в отчаянии, Остин чувствовал себя виноватым. Был бы мальчик более проворным, если бы не картины, Остин не знал, и пытался придумать для него новое занятие, но пока ничего не получалось. Дни шли, мальчик перестал рисовать и сидел на крыльце, поглаживая сокола, он был ручной и переживал вместе с другом его неудачу. «Так нельзя, – сказал себе Остин, – завтра же покажу его рисунки, пусть увидят, не побьют же».
  – Бить не будут, – тихо подошла Дария, – у нас за это не накажут, но вместо дела, скажут, негоже.
Остин и сам понимал, что рисование – это вместо дела, но сейчас нужно вернуть мальчику веру в себя, а это важнее всеобщего одобрения. Остин решил сначала посетить кузню: кузнец считался знатоком в деле рисования и делал красивые вещи на заказ. Как правило, их увозили на обмен: за них хоть много не давали, зато раскупали быстро, взамен отдавая нужное для сельчан тканое полотно и одежду. Кузнец был один на всё селение и делал всю работу по заточке ножей, пил и разных инструментов. Остин в этом ничего не понимал, но считал эту работу хоть и нужной, но не интересной. Обучение будущих переводчиков тоже полезное занятие, но это была общественная нагрузка для кузнеца, и прямого дохода от него деревня не получала. Обученные дети уходили из деревни навсегда и редко наведывались к родителям, работа требовала дополнительного образования, а здесь этому не могли обучить.
Кнед остался в деревне, и вместе с грустью Дария испытала тайную радость, что её сын не покинет мать, а дело найдет и здесь, ещё мал пока, до времени беспокоить не будут – убеждала себя мать мальчика. Остин не был так радушен, он считал себя ответственным за судьбу подростка, и когда обратился к кузнецу, был рад узнать, что мальчика тот считает способным, но переводчик всё равно из него не получился бы, не такой он должен быть. Кузнец долго думал, как объяснить Остину, почему он считает Кнеда способным:
  – Из него может получиться неплохой кузнец. Он чувствует мою руку, и инструмент держит правильно. Так работают кузнецы, но кость тонкая, а это значит для кузнеца болезнь, плохо будет, болеть начнет, – он вздохнул и добавил, – ты не шути с ним, ему скоро в учебу нужно идти, а у тебя картинки в голове, как и у него. Ты его, что ли, научаешь?
  – Не я, он способный лучше, чем я, вот смотри.
И Остин достал из сумки картину: маленькая, с первого взгляда разукрашенная, присмотревшись, можно было разглядеть всё в деталях. Миниатюра с животными и цветами, всё поле полыхало разнообразием цветов и оттенков. Кузнец задумался: картин он не рисовал, красками не рисовал никто в деревне, да и в других селеньях его племени такого мастерства не водилось. Кузнец засмотрелся.
  – Позволят ли ему? – проговорил он в задумчивости.
  – Может, и нет, – голос Остина звучал твердо, – у мальчика талант, ты понимаешь? – голос вдруг осёкся, и юноша побледнел ещё больше, боль сковала его на мгновенье. Волнение вредило юноше даже больше физического напряжения. Кузнец, видя состояние Остина, подал ему стул, который стоял рядом, но юноша лишь махнул рукой, мол, не нужно, всё уже проходит, забрал картину и ушёл.
Движение доставляло боль, но теперь он шёл, твёрдо зная, чего должен добиваться для мальчика, и ноги несли, не чувствуя тяжести. Обратиться к вождю не дадут, к нему не ходят, он сам идёт, если это нужно – старейшины не простят фамильярности. Советник был знаком Остину, но ему нужно было подать весть. Кого просить? Как назло все, кто имел доступ к советнику: Эол, Сед, деревенские старики, не приходили к Остину в последнее время – все были заняты подготовкой к зиме. Один он ходил с картиной мальчика, отвлекая людей от насущной заботы. Но сейчас судьба сына Дарии была в его руках. Никто его об этом не просил, но Остин твёрдо решил сделать всё, что только могло от него зависеть, юноши из другого мира, где такой вопрос решался бы проще и быстрее, как думал Остин.
Помощь пришла быстро и не с той стороны, где ожидалось. Доктор увидел картину мальчика: теперь все работы лежали открыто в доме на столе для общего обозрения.
  – Неплохая работа, могу показать своему другу, он разбирается в живописи. Не против?
  – Спрошу у Кнеда.
Остин позвал молодого художника, тот, не входя в комнату, кивнул в знак согласия.
  – Да, пожалуйста, возьмите, – и Остин передал картину в руки доктора.
Теперь здоровье юноши было не так плохо, и доктор ушёл к своим соплеменникам, закончив тем самым многолетнее отчуждение. Что случилось с ним? Почему вдруг лицо его ожило, и он с видимой охотой вызвался помочь? Остин не догадывался, он не знал историю доктора, причину, по которой тот очутился здесь, высоко в горах, далеко от своей родины. Доктор потом сам расскажет, если захочет, выспрашивать юноша не решался, у каждого может оставаться своя тайна. У Остина – его набожность, которая бы здесь вызвала недоумение и непонимание. У Дэвида – привязанность к прежней жизни, которую он хотел скрыть. А доктор уносил свою тайну с собой. Может, эта тайна не существовала? Захотелось уйти и всё?
Доктора не было несколько дней, он вернулся усталый, осунувшийся, но довольный, всем своим видом показывая удачную сделку. Он продал картину в чужом городе, взамен нёс платки и сережки. Здесь женщины не носили украшения, они считались баловством, но продать или выменять их можно всегда, так решил совет. Весть разнеслась повсюду, на Кнеда стали возлагать надежды, он стал добытчиком, а это значило уважение общины. Дария была счастлива и то и дело ласкала сына, приговаривая: «Хороший мой!» Кнед тоже был счастлив и плакал у матери на коленях. Привычку свою он не оставлял, а мать не спешила напомнить сыну о его взрослении. Так сидели в обнимку и плакали. Остин привыкал находиться среди материнско-сыновней любви, они не стеснялись своих чувств, а юноша делал вид, что это явление для него заурядное и не мешал, принимаясь за свои занятия.
Лоза затвердела, и прутья больше не годились для плетения. Остин стал заниматься выделкой шкур, его обучили, и он ловко, не хуже мастеров, делал эту работу. От него не требовали выполнять тяжелую работу, и скоро пришло приглашение посетить собрание ремесленников, которое проходило раз в год, а также по просьбе мастера. На этот раз разговор шёл о детях: кого посылать на ученье в дальние деревни. Остин пришел с Дэвидом, которому были известны все склонности мальчиков; он много с ними занимался и кое-чему учил. Так, теперь многие могли находить съедобные коренья; в этом юноша разбирался хорошо: растительность хоть и отличалась по виду от хорошо изученной в классах и на природе в той жизни, но были и сходные виды растений, которые имели, по всей видимости, и общие свойства. Наряду со знакомыми сельчанам съедобными растениями, Дэвид насчитал с десяток новых, которые местные жители обходили стороной. Прежде он срывал это растение сам и пробовал, возможность изменения свойств, обретение новых, юноша не исключал. Все они годились в пищу, были и целебные травы, но он предпочитал оставить это занятие доктору, но тому или не хотелось, или решал отложить на потом.
Взрослые не противились этим занятиям, хотя проку в этом не видели никакого, изменять своим привычкам даже в лучшую сторону они не собирались, но приняли один корешок в свой рацион из-за приятного аромата, каким тот обладал. Больше, как ни бился Дэвид, новых вкусов принимать не стали. Тогда Дэвид уговорил Остина завтракать с ним, им приготовленным составом: там были грибы, корешки и что-то вроде дикого лука. С куском лепешки это всё съедалось друзьями, и потом долго были сыты. Сейчас юноши не знали о всей пользе этих завтраков, но позже, когда стал виден результат, мнения переменились у сельчан, и травы, которые предлагал им Дэвид, стали использовать для добавления в пищу.
Дэвид играл с маленькими детьми, как будто сам был им сверстником, за это его любили дети и взрослые. В игре юноше удавалось показать что-то совсем новое детям: учил игре в мяч, это стало особенно любимым занятием малышей, но и взрослые заглядывались на увлекательное состязание. Дэвид запланировал такие игры и для взрослых, но пока это считалось детской забавой. Юноша был уверен: пройдет немного времени, и эти суровые, серьёзные люди начнут видеть мир в лучших красках, они сумеют принять новый мир, который Дэвид и Остин принесли с собой, в своих знаниях, в них они ещё сами не утвердились, но здесь начинали действовать решительно, и вдруг стало получаться.
Остина побранили за игру с камнями, которые выстреливались в цель при помощи рогатки, её удалось смастерить вместе с Дэвидом. Родители боялись за детей, но правила состязания, установленные для детей их учителями, не давали никаких уловок для получения травм.
Резина, которую изобрели юноши, стала пригождаться взрослым, на это Дэвид тоже рассчитывал. Каучуковое дерево, конечно, здесь не росло, но растение со схожим свойством образовывать резинистую массу росло на склонах гор. Им пользовались и раньше, но с другими целями, резину из него не делали. Ветки этого кустарника могли вытягиваться в длину, но масса, образованная древесиной веток, обладала тем же свойством – надо было лишь правильно обработать. Дэвид догадался, как это сделать, и резина получилась не хуже каучуковой. Скромность не позволила Дэвиду присвоить себе это открытие, но люди и так были благодарны, других наград у этого народа не было.
Были и другие нововведения, которые часто так же не принимались, но спустя некоторое время приживались и становились привычными атрибутами: компас изобрел не Остин, но сумел переоткрыть это важное открытие для народа, ставшего уже своим.
Залежи руд были небольшие, но магнитная руда была в изобилии по склонам гор: куски этой породы валялись кое-где возле домов, их приносили от подножия горы, где располагалась деревня, но зачем – было непонятно, они просто валялись на земле. Кузнец знал эту «тайну» и показал металлический лом, сваленный в кучу, но для чего переплавлялась руда, не сказал.
Остин попросил кузнеца об одолжении, но сам ещё не знал: получится или нет, поэтому нарисовал форму будущей стрелки, как в компасе, но сразу заметил сомнение: кузнец не верил в свойства простой стрелки из такой руды. Отказывать всё же не стал, просил подождать до растопки большой печи, в которой плавили железо, хотя его привозили кузнецу готовыми болванками, но при большей надобности в железе кузнец выплавлял сам. Ему помогал деревенский парень, которого кузнец спрашивал, когда была большая работа. Остин понимал, что мешает кузнецу заниматься своим делом, намного серьезнее его «забав», но идея захватила юношу, а отступить он не мог. Стрелка, в конце концов, получилась, но очень толстая: на рисунке, как оказалось, толщина указана не была. Стачивать пришлось самому и не один день – стрелка всё-таки получилась. Вместе с Дэвидом доделали остальное, и стрелка показала точно на север.
Жители дружно смеялись над изобретателями и долго подсмеивались потом: для них это бесполезная игрушка, где север знали даже дети. Друзья были готовы к такому отношению, но компас мог пригодиться в лесу им самим, а в незнакомой местности и другим людям, поэтому спорить не стали – «игрушку» носили при себе по очереди.
Юноши были деревенским детям неплохими учителями, но игры играми, а всерьёз думать о профессии для некоторых мальчиков пора наступила: десять из них уйдут в другую деревню обучаться кожевенному ремеслу, а пятеро останутся пока помогать взрослым в их профессиях, так было решено.
Остина пригласили из уважения, Дэвид сидел в качестве слушателя. Юноши приняли к сведению строгость действующих правил: можно обращаться к мастеру один на один, но на совете мастеров – сиди, слушай и будь благодарным за это, потому что само приглашение почётно, Остин и Дэвид это усвоили. Действующие правила этого народа друзья постигали со временем: никто их не учил и не подсказывал, но всё выходило так, что больших огрехов новые люди не совершали, а вскоре совсем приняли уклад жизни как строгий, но разумный, это всем нравилось.
Проводы будущих учеников проходили сдержанно, видно, родители знали об этом решении заранее. Дети вели себя с достоинством, они готовились к самостоятельности, и родители уже знали, что их дети больше не вернутся: они останутся жить там, где укажет совет, каникул и отпусков в этом мире не было. Большая часть этих детей будет обучена солдатскому делу, а кожевенное ремесло пригодится в мирное время, как сейчас.
Родители гладили волосы своих детей, но обходились без слёз. Матери сдерживались – это хорошо действовала на уходящих мальчиков: они, как в военном строю, шли по узкой тропинке в сопровождении взрослого мужчины лет сорока; всё в нём вселяло уверенность в правильном действии. Когда отряд скрылся из виду, родители стали расходиться, и кое-кто из матерей стал всхлипывать: сейчас уже было можно. Остин не мог понять, почему было не принято навещать родителей, но ответ явствовал из взгляда одного из советников: «Военное время в этой маленькой стране всегда – родители не должны знать, живы дети, которых забрали у них, или нет. И у будущих солдат не должно быть сожаления о невозвратимом прошлом, когда заботились о них родители».
Всё было понято верно. Остин и сам думал, что привязанность мешает доделывать множество начатых дел, и его привязанность к брату могла изменить жизнь в худшую сторону. Родительские деньги были и у него, он мог ими распоряжаться: снимать дом, оплачивать учёбу, но привычный расчёт на старшего брата делал Остина слабым и беспомощным. Теперь бы он твёрдо знал, как ему поступить, и окончательно остался бы учиться в родном городе.
За последнее время Остин не вспоминал брата, друзей и прежнюю жизнь. Воспоминания делали его слабее и не способствовали выздоровлению, надежды вернуться с каждым днём становились всё призрачнее. Дэвид по-другому решил для себя этот вопрос: он не оставлял времени на воспоминания, занимаясь с детьми и работой, которой было много, и от взрослых мужчин юноша не мог себе позволить отставать.


Сопровождаемое лицом

     Сколько дней прошло с тех пор? Немного, пожалуй, но многое за это время произошло. Вот уже второй год пошёл с того момента, как двое прибыли в неизвестное миру место. А сколько таких миров? Где врата входа в мир духов, и возможно ли найти выход?
Итак, повествование продолжено. Оглавление будет: «Сопровождаемое лицом». Но будет ли понятно читателям? Скорее начнём писать, тогда, возможно, будет ясно моё решение назвать книгу «Сопредельное», или могут понимать по-своему. Итак, прошло несколько дней, как ребят увели в неизвестное место, а жизнь налаживаться стала по-другому. Подготовка к войне стала привычным делом. Все готовились, и старики тоже: два года – срок немалый. Год прошёл, терять время – это проиграть основное сражение, которое нам знакомо по описанию, но присутствовать очень скоро придётся самим юношам, они теперь взрослые, и вопрос их участия уже отпадает. В лагерь подготовки их до времени не берут и не возьмут, пока самые главные подготовительные работы не закончатся: а это и готовность к зиме, припасы, вооружение – всё с мыслью о благе народа.
  – Теперь я с ними одно целое, – начал было Дэвид, но Остину это не понравилось, и он остановил друга взглядом, исполненным боли и скорби.
Понимание того, что должно случиться, чтобы стать одним целым с этим народом, пришло и к Дэвиду. Он хлопнул по плечу друга, и разговор пошёл о темах не таких заметных читателям.
  – Понимаешь, как мы нужны нашим людям? Они ждут от нас какого-то чуда, но мы с тобой не можем больше ничего предложить, кроме наших жизней.
Этот разговор стал причиной размолвки между друзьями.
  – Ты не прав, Остин, – с негодованием стал возражать Дэвид, – я многое могу теперь, когда мне стали доверять. Я умнею оттого, что ставлю перед собой цель. Сначала мне кажется невыполнимой задача, но потом я вижу решение, у меня получается, Остин!
  – Да, извини, Дэвид, мне до сих пор не удалось справиться с мыслью о моей смерти, я переживаю всё опять и опять. Мне нехорошо, друг.
Сейчас они сидели друг против друга: один нахохлившись, другой – поджав губы. Разговор был остановлен вошедшим в дом сыном хозяйки. Он заметно повзрослел, но губы улыбались той же детской улыбкой, а в глазах был свет такой же, как у его матери – мягкий и доверчивый. Его друзья любили как младшего брата и всегда брали с собой на занятия, связанные с боевыми искусствами, этим занимались все, включая женщин и детей возраста Кнеда.
  – Мы уходим на два дня, – сказал мальчик, – мама даст мне еды в дорогу.
  – Только не буди медведя, если увидишь его спящим, – сказал с улыбкой Остин.
  – Конечно, конечно, – улыбнулся в ответ мальчик, – мне ещё краски надо взять, и эти кисти пригодятся. Буду рисовать всё, что скажут, – с гордостью заявил будущий картограф.
Да, это теперь будет его работой. Вместе с Дэвидом, который научил его изображать рельеф местности на бумаге, Кнед будет составлять карты для военных целей. Теперь без участия охотников, которые знали тропы, военные могут передвигаться в труднодоступных местах гор и не заблудиться. Для этого всё лето нужно трудиться: ходить в горы. Сегодня выдался хороший денёк, и вместе с охотником он пойдет в труднодоступный участок хвойного леса за выступом скалы.
  – Два дня хода в один конец, – сказал Дэвид.
  – Нет, – возразил Кнед, – только один: мы пойдем не кружным путем, а по тропинке – мне покажет самую короткую дорогу наш любимый Сед. Он сейчас с сыном, мы встретимся через семьдесят делений.
Юноши переглянулись с улыбкой, да, это были часы с делениями, которые выдумал Остин, не думая, что могут пригодиться. «Теперь нужны, – подумал Остин, – сколько ещё можно изобрести изобретённого», – вслух же произнес:
  – Надо будет усовершенствовать твои часы потом, как вернёшься.
  – Я уже привык к ним, мне нравятся, – с гордостью, гладя циферблат, ответил мальчик.
  – Мама! – позвал свою мать Кнед, – я скоро ухожу.
  – У меня всё готово, сыночек, ещё только тёплую куртку достану, ночью холодно стало.
Все слышали голос Дарии, но в комнате она не показывалась, слышались её шаги за стенкой и, передвигаемые по полу, короба с одеждой. Дэвид вызвался помогать:
  – Иначе ещё день на сборы уйдёт.
С его уходом шум усилился и, наконец, всё стихло, довольные Дэвид и Дария появились в дверях. Всё было готово. Провожать мальчика пошла только мать, у юношей была работа, которую оставить было нельзя: они разбирали патронник, чтобы можно было заменить заводскую сборку на, мало похожую, ручную, но всё же в рабочем состоянии. Оружия могло не хватать, закупки ещё не были совершены, а прежнее, хоть и поддерживалось в хорошем состоянии, но по надёжности много уступает новому. Решение делать вручную пришло по завершении инвентаризации всего оружия в деревне. Оказалось, его будет не хватать боеспособным жителям, для всех же остальных только палки да камни.
«Кто способен нести оружие, будет вооружён», – Остин решил не отказывать никому в самозащите. Вторую кузню открывают завтра, а сегодня последние приготовления. Работать в ней будут двое, третий – мальчик десяти лет, он будет следить за огнём. День расписан по минутам.
Два дня за делом пронеслись быстро, никто не заметил озабоченность Дарии, ей не терпелось поскорее встретить сына, но он не шёл. Наконец, она решилась напомнить Остину о сроке возвращения её мальчика.
  – Да, ясно, надо пойти навстречу, – произнёс Остин, – возможна небольшая задержка в дороге: он не только идти должен, но и зарисовывать тропки, валуны, на это тоже уходит время. Хотя нет, я иду сейчас. Скоро ночь, ему одному, если охотник его оставил, трудно самому найти дорогу домой: он мог свернуть не в ту сторону. Компас при мне, я не заблужусь.
Дария благодарно посмотрела на юношу и стала готовить его в дорогу.
  – Много с собой не беру, я не голоден, только одежду и воду.
Всё же предусмотрительно положил в мешок одеяло: заночевать в лесу скорей всего придётся. Дэвид был занят новой кузней, там дела пока не шли, не хватало опыта, но огонь горел, работали и ночью. Остин, проходя мимо, не заглянул предупредить, не хотел отвлекать друга от дел: тот сутки не спал, но продолжал работать до удачной отливки.
Смена дня и ночи в горах происходит почти мгновенно: не успел юноша перейти границу селенья, темнота окутала его с ног до головы. «Такая же темнота была в ночь моего прихода к этим людям, сейчас я почти так же слаб, но у меня нет проводника, такого как Сед. Сейчас я проводник для Кнеда, если его найду. Придётся кричать по пути, он услышит мой голос и откликнется, тогда зажгу сальную свечу, и буду идти на его голос». Но все планы были нарушены голосом, прозвучавшим над ухом:
  – Не спишь? По лесу ночному ходишь? – что-то, как будто заскрежетало и смолкло, язык был понятен, но говорил незнакомец с выделенным слогом.
«Так у нас не говорят», – подумал Остин. Кто бы ни был, время пока мирное, и ожидание плохого сменилось уверенностью в мирном исходе.
  – Я заблудился, шёл по тропинке, стемнело, и я не уверен, что ногами всё ещё на ней. Кто вы? – уже поспешно спросил юноша, чтобы оправдывающимся голосом не дать незнакомцу превосходства над собой.
  – Ты стоишь на тропинке, но уходишь от своей деревни, так что заблудиться тебе ещё только предстоит, – голос усмехнулся, – я тебе не брат, но обижать не буду, иди, если знаешь свой путь.
Голос смолк и больше его не было, как и шороха от шагов – тишина. Юноша ещё размышлял минуты две и, не оборачиваясь, пошёл в том же направлении. Через несколько шагов остановился, путь пересекал ручей. Вброд без свечи Остин идти побоялся, пригодилась лампа, которую они с Дэвидом соорудили месяца два назад. С ней можно было идти, не боясь, что свеча будет задута ветром. Свет показал небольшую горку, на ней мирно спал Кнед, но это было за ручьём, идти пришлось по пояс в воде. Брода нигде не было видно, вода достигала уровня повязки, отчего боль усиливалась с каждым шагом. Свищ стал наполняться водой, боль стала невыносимой, Остин застонал, но продолжал двигаться дальше. Ещё несколько шагов, и он у цели. Ручей достигал груди в самом глубоком месте, так что обратный путь можно пройти с Кнедом без опасений окунуться с головой.
Взойдя на пригорок, Остин с удивлением обнаружил всякое отсутствие тропок, ведущих к месту ночлега мальчика. Как он здесь оказался? – было неясно, но будить и спрашивать Остин не стал: дождаться утра было самое разумное. Одеяло не намокло, его при переходе ручья юноша водрузил на голову, но одежда была мокрой, её надо было высушить сейчас же.
Костёр Остин научился разводить от местных жителей: требовался особый приём, чтобы огонь занялся даже от сырых дров. Маленькие веточки приправлялись несколькими словами, сказанными вперемешку: «Сойдя к нам, огонь, зажги слес. Слес, зажги, сойдя огонь к нам. Зажги слес, к нам, огонь сойдя. Всегда зажигай», – когда огонь уже разгорелся. Остин пользовался этими словами, не веря в их силу, но огонь зажигал поленья всегда. «Так и пусть, – думал юноша, – один раз забыл сказать, ну и промучился, пока не вспомнил о словах: больше с тех пор не забывал, хоть и не верил в их силу». Огонь получился жаркий, одежда высохла до утра. Кнед проспал всю ночь, не проснувшись от треска костра, укрытый одеялом Остина. Проснулся мальчик от выстрела, который раздался у него над ухом. Вскочив на ноги, он увидел перед собой почти голого Остина: тот надевал штаны и разглядывал дыру, прожжённую огнём.
  – Кто стрелял? – испуганно спросил мальчик.
  – Выстрела не было, – улыбнулся Остин, – тебе приснилось.
  – Я слышал так ясно, – пробормотал Кнед. Подойдя к Остину, обнял его: они были братьями не по крови, а по расположению души. Кнед во всём доверял Остину и слушал беспрекословно, выполнял всё, о чём тот просил. – Ты здесь давно? – стал расспрашивать мальчик.
  – Всю ночь грелся у костра, – дальше Остин рассказал ночное приключение.
  – Вот в чём дело, Остин, я проплыл расстояние между теми деревьями и этим местом. Там уже не было тропинки, она продолжается здесь, – и он махнул в сторону, откуда пришёл Остин, – рыбакам и охотникам известна эта уловка, остальные не знают, кроме нас с тобой, но на карте это надо указать, иначе, в военное время, это может оказаться большим препятствием в выполнении приказа.
  – За тобой никто не следил?
Этот вопрос юноша задал, вспомнив ночного путника, которому было не безразлично появление Остина в ночном лесу.
  – Я не заметил, но мне кажется, было слишком тихо, когда я шёл сюда. Так бывает, если кто-то идёт и таится: животные и птицы тоже стихают, все прислушиваются.
  – Хорошее замечание, друг. В ночи, наверное, так же происходит: всё умолкает, один топот моих ног да тяжёлое дыхание. Я до сих пор не научился бесшумному ходу, как у вас.
  – Ничего, получится, – с улыбкой посмотрев на буро-серую повязку, сдавливающую среднюю часть туловища Остина.
Сейчас было ясно, что боль от незаживающей раны, есть та причина, по которой юноше трудно оставаться незамеченным в лесу, населённом до отказа всем живым, включая охотников.
  – Да, немного плохо ещё, но я пережил эту ночь без жара. Возможно, пройдёт ещё немного времени и заживёт, – уже совсем не веря своим словам, закончил Остин.
  – Я тебя проведу по другому месту, здесь нельзя переходить, хоть и не глубоко. Я тебе потом объясню, почему.
Еды у Остина не было, зато Кнеду охотник оставил сухие сливы, их они стали жевать в пути, когда шли вдоль ручья.
  – По воде надо было, но тебе трудно, пойдём здесь, траву будем поднимать. Ты иди первым – следы закрывать мне.
Остин не спорил, было ясно, что справиться с тем и другим ему будет невозможно. Кнеду представился случай отплатить другу за сердечность. Он показал Остину, как бесшумно идёт охотник. Трава сама поднимается из-под его ног, но ещё один секрет не стал говорить, это была не его тайна. Следы действительно оставались незаметными для глаз: люди прошли, но также стеной стоит осока-трава, не сломаны ветки. «Что за чудо!» – воскликнет любой. Что может зверь, того нельзя охотнику – топтать землю.


За синим морем его нет


  – Прости меня, Остин, – только успел вымолвить Сон, – если меня нет с тобой, то ты не воин.
  – Какой воин?
  – Это я, Сон.
  – Сон не говорит с тем, кто спит, он показывает.
  – Я Сон, который говорит.
  – Через сон я увижу тебя.
  – Нет, это буду не я. Сон, которому ты останешься должен – вот это я.
  – Но я не сплю, я иду.
  – Это тело идёт, тебя в нём нет. Мои слова с тобой всюду, слушай меня. Этот треск слышишь?
  – Нет, мне кажется – это лес шумит.
  – Деревья сохнут. Слышишь? Это голос, он призывает ручей: «Иди, иди ко мне». Ты не слышишь ручей. Я бы сказал за него: «Слишком я далеко от вас». Но не скажу, им не слова нужны. Нет, ручей сказал: «Вы уже пьёте, пейте ещё, воды много, я велю воде поить вас». Силу воды знать надо, чтобы ответить за неё. Скажи лучше воде: «Пей до меня, пей, после меня пей». И срубленному дереву скажи: «Рост твой достоин древних старцев-дерев, поют тебе они песню неувядающих соцветий, тебе поют».
  – У Сил нет меня. Что скажешь?
 –  Сила – лишь закон. Сними с себя наряд из кожи, костей, волос –увидишь, что с тобой Сила. Она в тебе, бесстрастная жизнь осталась в наряде, оставленном тобой, и, вот она, Сила твоя вернулась, и ты её всесильный полководец. Прикажи Силе вести тебя.
  – Сон, я всё ещё плачу, я не могу расстаться с нарядом своим. Закон неумолим: я страстен. Сули мне закон, Сон.
  – Я – Правитель Снов. Слова лишь – Сон твой. Урежь основание своё, по скрипу дерева ответить сможешь на мой вопрос, помогу отставить плату, но говори тихо и ещё тише. Никто не должен услышать твои слова. Поймают ли Солнца лучи Свет Звезды, по которой идёт путник седой. За кормилом гнёзд птиц, плывущих за самым лазоревым туманом, овеянным теплом умирающих Снов. Старец этот – плот, могила на его голове. Сосна срублена, нет только инструмента, счистить кору. Где-то ещё Сила, мешающая найти его. Помоги ей, усиль поиск, старик. Ответь мне, старому Сну: кому помощь будет, истлеют ли силы последнего? Кому польза будет от верного поиска? Кому истлеть, если кора не будет очищена?
  – Скрип дерева мне подсказал: Солнце, едва касаясь горизонта, бросит сноп лучей со словами: «Ударьте по гневу Звезды. Гнев заставит рассыпать сияние. Сёстры подхватят светлый стан, и унесут с собой к светлому Солнцу. Стан обнимая, славя Звезду, старику обещая помогать, уносят прочь Света дитя. Обрадуется ли Солнце дочери?» – ответь мне, Сон.
  – Дочь достигает Солнца, но плачет Звезда-мать, тёмен-хмур Отец, седой Старик, потускнел взор, хочет вернуть матери её дитя. «Не могу пустить. Тебе дитя дорогое, а мне ещё дороже! Плач                `у тебе за неё семь оснований истлеть, кому пожелаешь. Первое – убей, на Силу отнять у того, кто сир. День с тобой. Второе основание – убить можешь Силу тому, кто бегством спасся, но не уйдёт от твоего гнева. Иссуши стон, пот его оставь себе. С тобой дни его, сколько желает воля твоя. Береги спелый плод или убей. Помощь тебе придёт с третьим основанием – отнесись к тому, кто ближе-близко, к тому, кто сир. Его не дам тебе, но возьми посох у него и бей по дереву, пока не укажет срез коры, там будет то, что ты искал. Будет готов скорый дом, если посох не заговорит с тобой, его сила мне не принадлежит. Умей ладить с ним. Дорога легла на четвёртое и пятое основание – за ним сёстры идут, понизив голоса, поют. Пение перебивать будет ночной лес, с ним тебе будут удаваться все ночные дела, с ним кровь стынуть в жилах начнёт у того, кто слаб. Бей, это твои побеждающие горны. Следуй за их гласом, бери страхом и забирай. Смехом пойдут, не трогай, их не берут горнами, попяться. Но лишь с дороги будешь сходить, мой совет – пятое на шестое основание – с тела на тело не становись, если оно не имеет дыхания, но дик взор и сила не вышла из первого. Уход из тела будет знаком последнего за предпоследним основанием – с ним обретаешь силу Звезды. Без числа идут за тобой. Уговоры остались позади, пение и скрежет с тобой. Слаб и силен не уйдут от твоих Законов. Владей силой их. Подарок мой бери взамен Света Дочери моей. Жене скажи о моих дарах. Да не забудь приголубить.
День шёл медленно. Идти становилось всё трудней. Впереди была яма, глубиной больше метра, в неё вливалась вода из ручья.
  – Откуда яма? Здесь её не было, я бы зарисовал её, – изумлённо воскликнул мальчик.
  – Нет, это не яма, – будто очнувшись от сна, промолвил Остин, – посмотри внимательней: края неровные, будто вырван кусок земли. Нигде поблизости не видно земли от этой ямы. Чтобы это могло значить?
  – Я, кажется, начинаю догадываться, – с грустной усмешкой сказал Кнед, – эта земля нужна для другого дела. Землю берёт великан по имени Джба , он строит парк и сажает в нём деревья из смол. Представляешь, деревья состоят только из смолы: кора и древесина, ветки и даже листья. Зачем, я не знаю, но кто и знает – молчит, не говорит об этом, – будто опомнившись, Кнед произнёс, – этого не стоило говорить. Можешь мне не верить, так будет лучше.
  – Я уже знаю и вижу, что это не может сделать обыкновенный человек или животное, какое я знаю в этих лесах. Остаётся самому угадать: этот великан дружен с вашим народом, но, по неизвестной мне причине, скрыт от глаз.
Остин внимательно посмотрел на друга, тот молчал, но нехотя тряхнул головой в знак согласия. Больше он не мог сказать, но Остин не унимался, слишком, как он считал, важным было новое обстоятельство. Скрыть от него, Остина, спасителя народа, если можно было так истолковать слова старейшин племени, не что-нибудь – великана! Как он смешон был сейчас в собственных глазах! Нахмурившись, он не произносил слова, но Кнед понял и просил прощения молча. Остин грустно улыбнулся, вот он такой, как все в этом племени, больше не нуждается в словах. В голове, будто затвор передёрнули, всё по-старому, но открылись невидимые ставни, и мир обретает глубокость естественную и нерушимую отныне.
Их молчаливый разговор продолжался, но звучал жалостливо и не возвращался к великану. Остин решил не подводить Кнеда и самому разузнать больше об этой тайне у близких ему людей. Так шли недолго, пора переходить ручей. Здесь он растекался широко, как маленькая речка, но Кнед заверил, что в этом месте мелко, а дальше спуск и водоворот, но небольшой. Он, Кнед, справиться может, а вот помладше его мог бы утонуть, но детвору сюда не пускают близко, так что никто там и не тонул, насколько помнит он и его родители.
Сначала вода достигала колен, потом весь путь по пояс и отмель перед обрывом. Забраться по нему Остину было сложно: слишком крутизна большая, но Кнед, ловко цепляясь за траву, тянул за собой друга и не запыхался, достигнув самого верха обрыва. Вид с него открывался причудливый: всё как в сказке и остров посреди реки. Да чуть дальше ручей сливался с другим ручьём, и рукав обрамлял небольшой клочок земли, покрытый серо-зелёной растительностью.
  – Там растёт дерево, у которого страшная история. Я тебе её расскажу. Жил в этом месте лесник, не тот, что охраняет, он – лесной житель, его мы обходили стороной, один вид вызывал жалость. Но он был хороший, никого не трогал, не обижал, только молился страшно: закатывал глаза и криком горла приказывал лесу замолчать. Лес пугался и молчал, молчали птицы и звери. Пришедшие к водопою не пили, чтобы его не тревожить. Тот бормотал ещё немного про себя, и, таким же криком, заставлял лес шуметь, птиц петь, а зверям делать, что они думали делать. Но однажды пришёл один негодяй, не наш, и застрелил лесника. Тот плакал перед смертью, и где он умер, вырос росток, потом дерево выросло из ростка, но оно не как все деревья: послушай его, это стон, плачет лесник, и так всегда, когда мимо идёт человек. Вон, то дерево, видишь? – Кнед показал рукой в сторону островка. Отсюда он казался близко, но шум был, как шум, ничего похожего на стон.
  – Если бы мы проходили рядом, ты бы услышал, – уверил мальчик.
Вдруг шорох, из кустов вышел человек, за спиной оружие. «Не наш!» – вмиг поняли оба. Но шумел он намеренно, хотел, чтобы его заметили. Едва кивнул, но разговаривать не стал.
  – Ведь он мог не показываться, мы бы не заметили, – с удивлением проговорил Кнед.
  – Сдаётся мне, это тот самый человек, что встретился мне ночью на тропинке, ему что-то от меня надо, он следит и не скрывает этого. Плохо, я чувствую – плохо это, но разгадать не могу.
  – Мне кажется, ты неплохо сделал, что рассказал о нём. Я знаю его, это тот человек, с которым тебя связывает разговор. Ты получил от него нечто ещё, я чувствую связь, но не могу понять, в чём она заключается. Только могу точно сказать, он тебя знает дольше, чем знаешь его ты.
Остин не слушал мальчика. Ему самому предстояло разобраться в таинственном охотнике, а это именно он, только охотники бесшумно ходят по лесу, но этот хотел себя показать. Незнакомец, выслеживающий, а может, случайно встретившийся на дороге. Хотя, какая здесь дорога? Да и охотник ли он – без добычи? За этим что-то скрыто, но сейчас не узнать.
Путь до тропинки пролегал через негустую траву, идти было нетрудно. Остин чувствовал слабость и постанывал при ходьбе, не замечая этого. Кнед жалел друга, хотел подставить плечо, но Остин отстранился, не понимая, зачем ему помощь. Ему казалось, что он идёт ровно, уверенно, спокойно, и лишь спотыкаясь, но понимал, что тело его не слушается. Шатаясь и испытывая боль, сквозь сон, переходящий в явь, он продвигался вперёд, как идут младенцы, едва научившиеся ходить, едва-едва держась на ногах. Кнед плёлся сзади, не пытаясь помогать и не торопя товарища. Путь преграждала дорога.
  – Это не наша, – сказал мальчик, – к нам ведёт тропинка через сто шагов, может, больше, – глядя на неровные шаги Остина, добавил Кнед.
Дорога упиралась в поворот, оттого не было видно, куда ведёт.
  – Такая же «глухая», как наша? – улыбаясь, спросил Остин.
  – У них всё запутанней, но наши знают многие тропинки. У них два-три охотника, но это не они, это военные. Им позволено многое: два года они служат, готовясь к войне с нашими. У них всего много и оружия, и припасов – всего.
Мальчик будто выдохнул из себя боль. Остин промолчал, в мыслях он возвращался то к дереву лесника, то к незнакомцу, и снова к дереву. Сейчас ему уже казалось – он слышал стон дерева. И снова вопль:
  – Оглушил меня. Я просил, не кричи.
  – Это не я, это кто мне кричит?
  – Я.
  – Тебе не надо за мной ходить.
  – Я уже сижу рядом с тобой.
  – Ты такой же, как я? Правда?
  – Я Сон.
  – Тебе не надо за мной ходить. Слышишь?
  – Я уже не иду, я рядом.
  – Ты не должен находиться рядом. Я продолжаю слышать тебя, и у меня сердце останавливается от этого.
  – Я не останавливаю твоё сердце – оно бьётся по-прежнему ровно. Этот стук не твоё сердце – это шаги, они стихают.
  – Сердце не бьётся! – крик Кнеда.
  – Нет, ещё дышит. Тихо, очень тихо стучит, – это уже голос старого человека.
  – Мне его не донести, – умоляет мальчик.
  – Но я тебе не помогу, мне нельзя помогать.
  – Я не брошу тебя, Остин! Ты только отдохни, и я понесу тебя, сколько смогу.
Кнед захлёбывался от рыданий. «С кем он разговаривает? – думал Остин, – какой-то старик. Откуда он взялся? Я не могу успокоить Кнеда. Он идёт рядом и плачет. Слёзы капают мне на лицо. Значит, я не иду, я лежу на траве, он склонился надо мной. Я живой, боль пронизывает мой живот. Вот ещё один. Кто? Не узнаю. Нет, это не лицо. Что это было? Мне кажется, или я правда не могу подняться? Бедный Кнед! Как я огорчаю его своей беспомощностью».
  – Вот! Вот мы здесь! – вдруг закричал мальчик.
Кто-то спешил навстречу. Сильные руки подхватили тело Остина, но ему казалось, он бежит рядом с фигурой, лежащей на чьей-то знакомой спине. Легко перепрыгивая с кочки на кочку, юноша торопливо шёл за своим телом, стараясь не отстать.
  – Слишком долгий переход. Не спеши, я не успеваю за тобой.
Голос Остина не слышали, приходилось кричать:
  – Я прошу помедленнее, я не успеваю!
«Это разве мой голос? Нет, это старик за меня сказал. Зачем он говорит за меня?»
  – Вот и пришли. Сюда положу. Доктор скоро придёт. Держись, Остин!
Это был голос Кнеда, но рядом с ним кто-то распластанный на его, Остина, кровати. Теперь только он увидел кровь на рубашке, а лицо было его собственное. «Вот кто это! Я здесь, а там уже меня нет».
Доктор вошёл вприпрыжку и засуетился вокруг того Остина. Мрак. И снова голоса.
  – Я ещё расскажу, только потом, – уже переходя на шёпот, договорил голос Кнеда.
Сны один за другим, меняя друг друга, дежурили у изголовья Остина, беседуя и наставляя его. Мучительные и острые, они не давали покоя, истребляя всякое желание проснуться. Десять дней длилось это противостояние. Последний Сон, шепнув на ухо: «Живи», – ушёл, притворив за собой дверь. Желая ещё что-то сказать, вздохнул напоследок.

  – Вот и утро. Наконец ты проснулся.
Это голос Дарии, её улыбка и усталые глаза. «Как моя мама», – подумал про себя Остин.
  – Как, наверно, я надоел всем своей чрезмерной болезнью, – слабо проговорил больной.
  – Нет, Остин, только не нам быть недовольными твоим недугом, – обняв и поцеловав в лоб, сказала Дария, – ты поправишься, вот увидишь!
На голос матери прибежал Кнед. Широко улыбаясь, он пожал руку Остину. «Научился, – подумал юноша, – никто в деревне не хотел принимать рукопожатие, а Кнед принял». Остин расплылся в улыбке, как ему казалось, но выглядело это как мучительная гримаса, и мальчик поспешно отдёрнул свою руку.
   – Ничего, Кнед, я рад.
  – Позови доктора, дорогой, я приготовлю поесть Остину.
–   Не надо, мама, – вдруг вырвалось у юноши.
Дария, сделав вид, будто не расслышала, ушла в другую комнату. День прошёл в заботах об Остине. Люди справлялись о его здоровье, приходили и довольные уходили. Кнед подробно рассказывал о самочувствии брата, так он называл Остина. Дэвид заходил несколько раз, но не хотел будить друга. Поздно вечером Дэвид ещё раз заглянул к больному, тот после еды уже готовился ко сну.
  – Дэвид! Как я рад!
Друзья обнялись. Дэвид рассказал, как он дотащил друга до деревни, тот то ли стонал, то ли хрипел.
  – Мне казалось, ты неживой, когда тебя положили в постель.
  – Я не видел тебя, рядом был Кнед.
  – Ты не мог видеть, ты был едва живой. Я ходил за доктором. Это он тебя снова выходил, и Дария с сыном меняли друг друга у твоей постели. Я, ты знаешь, в кузне. Что-то начало получаться, – и он виновато улыбнулся.
  – Наверное, не всё ещё получается, – Остин хотел поддержать друга.
  – Ты не волнуйся, сейчас я на верном пути, осталось проверить.
  – Я рад за тебя.
  – Все рады, что удалось тебя спасти, друг. Я же тогда сам решил тебя встретить, как узнал от Дарии, что ты отправился встречать Кнеда. Что-то, – и он показал на сердце, – подсказывало идти на помощь. Хорошо, что с Кнедом всё в порядке.
  – Я тебе потом расскажу всё, что со мной приключилось.
  – Да, Кнед уже подробно всё изложил.
  – Не всё. Мне надо побыстрее встать с постели. Многое нужно проверить. После поговорим.
Дэвид обнял напоследок друга и ушёл продолжать работу. Больше четырёх часов он уже давно не спал. Остину дни казались долгими и неприветливыми в отличие от друзей. Выздоровление шло медленно, рана не заживала. Доктор приходил и уходил, принося за собой вздохи, а рана кровоточила и нагнаивалась. Купание в воде не осталось без ответа. Лежание в постели не приводило ум в спокойное состояние, хотелось вести разговор о древних памятниках народа, узнавать тайны «за семью печатями», но люди не имели желания говорить на тему истории, будто скрывали всеми средствами тайну своего поселения. Тем более это создавало непримиримое желание узнавать этот народ. Историк в нём сидел крепко.
  – После бури в горе образовалась трещина, показался вход в лабиринт. Там когда-то жили люди, ещё до нас. Тебе будет интересно, – сказал выразительно Кнед, – мы пока туда не ходим, но поставили свою охрану, хоть это и наша территория. Там можно обнаружить интересные вещи, но, думают старшие, там небезопасно, трещина может усилиться, и обвалится вход в пещеру. Но пока добровольцев мало, а я пойду, – с гордостью заключил мальчик, – хотя мама против, пусть брат решает, сказала она, – и он улыбнулся, глядя на Остина.
  – Я решу, когда встану, и пойду сам, а пока думаем, как совершить это путешествие без вреда для себя и с пользой для других.
  – Мама, – Кнед кинулся в материнские объятья, услышав звук её шагов, – Остин подумал, что нам вместе идти нужно, а пока он лежит, выздоравливает, мы подумаем о безопасности и пользе от этой пещеры.
  – Пещер здесь много, Остин, – начала говорить Дария, – их не трогают, оберегают от безобразий, чтоб не кидали камни, мусор, не устраивали жилища, когда есть дома. Старейшины берегут их. Но эти лабиринты искусственные. Мы не знаем об их предназначении.
  – Силы оставили меня, мама, Кнед уже большой, он сходит один и расскажет, что увидел, а лучше нарисует. Теперь, когда боль становится меньше, я должен исследовать старинную письменность, если она есть. Документы, которые хранятся в архивах племени.
  – Нет документов, мой мальчик, мы не храним их. Есть писцы, но их документы также подлежат уничтожению. Такова воля старейшин.
  – Неужели ничего не сохранилось? – изумился юноша.
  – Нет, мы не храним, – уже строже сказала мать, – если больше не нужно нам, нашему народу.
  – Я не знал. Возможно, вы правы, хранить нужно только самые ценные экспонаты.
Дария засмеялась.
  – Особенно ценно сейчас твоя и наши с Кнедом жизни, и всего народа. Только это, только это, – повторила она.

  – Сон – лучшее для здоровья сейчас, друг мой, – сказал доктор, – ты долго не приходил в сознание, оттого устал и изнемогаешь, но вставать рано. Я прописал тебе мази-растирания, тело будет упругим, и ходить будешь быстро, если, конечно, захочешь, – добавил он с улыбкой.
  – Хочу! Ещё как хочу! Сейчас бы встал, но не могу.
  – Скоро уже пойдёшь, но скорей не будет.
Доктор закончил перевязку и похвалил себя за хорошую работу: «А! Какой молодец!» И похлопал себя по плечу. Остин рассмеялся.
  – Вот так, молодой человек, вот так! Радуйтесь и скоро пойдёте.
Доктор ушёл.
Остин долго думал над словами матери. Нет истории народа, нет записей. Живут от войны до войны. Исследовать не дают, скрывают факты, о которых известно всем, кроме него и Дэвида. Не доверяют ещё. Сколько надо усилий приложить, какие ещё доказательства верности народу предъявить, чтобы узнать часть той истории, которую так неохотно открывают перед юношами?
В это время многое происходило: хорошее было в укреплении границы, оружие поступало вовремя и в количестве, необходимом для обороны. Плохо было только то, что урожай был невелик, а от него многое зависело. Надо было накормить армию, но провианта могло не хватить. Покупать у других племён не принято, это не оружие. Голодать будет население, но не армия, так решили старейшины.

Выздоровление

       Усилия Дэвида тоже не увенчались успехом: результат был плох, от стрельбы его оружием проку было мало. Он оставил это дело и сосредоточился на алебардах. Это стало получаться хорошо, и даже неплохо получилась пушка-алебарда. Взрослые, человек пять, натягивают тетиву, и враг получает град камней. Кому это понравится? Жителям близлежащих посёлков предложили построить такие же, но решение принималось старейшинами, а они не хотели терять силы трудоспособного населения на оборону, когда армия нуждалась в продуктах и одежде. Считалось зазорным думать о себе, а не о других.
Дэвид и не думал о себе. Теперь его заботой было сохранить население деревни не только от голода, но и от вражеских пуль. Доктору он предложил обучить девочек старшего возраста искусству врачевания раненых. На это он получил «добро» от старейшин. Доктор уже проводил занятия в классе, в большой комнате своего дома, и на поляне, когда желающих приходило много. Из других деревень к родственникам погостить приводили старших дочерей, и те тоже учились искусству врачевания: накладывать повязку на рану, составлять мази и растворы для промывания ран, а также делать бинты для перевязок. Кому это было интересно, оставались заниматься у доктора, другие уходили помогать родителям: им не вменялось в обязанность, только если есть желание. Но зато, когда доктор принял экзамен у оставшихся "курсисток", и дал «добро» на оказание медицинской помощи раненым, другие задумались, ведь это участие в боевых действиях, а значит – помощь братьям. Но следующий набор доктор делать не стал: сил на преподавание уходило много, а посетители приходили и ждали помощи доктора вместо работы. «Обучат себе помощников сами, – заключил доктор в разговоре со старейшинами, – справятся!»
Дни шли за днями, осень наступила быстро, подули ветры. Зима была на подходе, в горах она приходит быстрее: раньше ложится снег, и уже не тает до весны. Пока снег не выпал, закончены были все подготовительные работы к зимовке деревни. Охотничий сезон был в самом разгаре. Добычу охотники относили в деревню, шкуры подготавливали к выделке, затем отправляли в другую деревню, где шкуры выделывали и шили одежду на продажу. Выделанные шкуры и готовую одежду меняли на оружие и патроны для армии. Зверя было немного в этом году. Охотники не били всех подряд, а выбирали самых бесполезных для размножения, самок не трогали.
Деньги не существовали у этого народа, обмен был привычным делом. Регулировался обмен старейшинами, перепроизводство не допускалось. Рынков, где мог бы проходить такой обмен, не существовало, были в общине сдаточные пункты. Сдал работу, получил необходимое – не больше, чем у других. Зато оказывать посильную помощь, кому тяжело было исполнять свои обязанности, было нормой, никто этим не хвалился. «Люди не способны к порокам», – решил для себя Остин. Он уже ходил по дому, помогал Кнеду: оформлял карты, пока тот обследовал вместе с охотниками новую тропинку – куда ведёт и чья она, зверь протоптал или враг что-то измышляет.
Такого никогда не было – карты были придумкой Остина, но военным это понравилось: меньше плутать придётся, и охотников в проводники брать не нужно. Да и знают ли охотники чужую охотничью территорию? Война не будет разделять, карты могут сильно пригодиться. Хорошо бы с высоты птичьего полёта сфотографировать, но это могло быть в другой жизни Остина: здесь самолётов не было, по небу не летали – слыхом не слыхивали. Однако про разные штуковины в соседних племенах слухи были, но это не самолёты, заключил юноша, они ревут так, что не скроешь. А что если аэроплан, парящий в воздухе? И Остин представил Кнеда на высоте птичьего полёта, но тут же отверг эту мысль, здесь это не годилось. А вот шар, воздушный шар наполнить горячим воздухом? Это было бы вполне осуществимо здесь, даже Остин сам мог лететь, не рискуя жизнью мальчика, но что-то подсказывало, что это не под силу ему сейчас.
Выздоровление не наступало полностью: улучшения сменялись нагноением. Снов почти не было, сумрак ночи сменялся днём. Ночной бред довершал картину: всю ночь Остин метался по постели, кричал, съёживался в комок, лепетал по-детски что-то, кричал громким голосом на кого-то, и снова успокаивался перед пробуждением. Наутро ничего не помнил, говорил, что ничего не снилось. Кнед и Дария безропотно сносили это, ведь Остин болел и мог умереть в любой день, так подготовил их доктор. Бессонные ночи не такие страшные, как уход из жизни Остина, о бреде ему не говорили: пусть думает, что спит, как все – тихо.
Тему о лабиринте он не поднимал до поры, пока не соберётся с силами обследовать самому. Кнед и сам не спешил, ему было известно, что охотники побывали внутри – ничего кроме стен не обнаружили. Проходы кружили вокруг центра и уходили вглубь горы. Там где-то заканчивались ходы, глубоко под землёй, причину постройки выяснить не удалось, вход засыпали камнями, охрану сняли. Об этом рассказал Дэвид, отвечая на просьбу Остина сопроводить его до входа в пещеру.
  – Я и сам там бывал, видишь ли, не очень это похоже на постройку древних людей, слишком гладко всё отшлифовано, и стены укреплены от обвалов. Далеко я не ходил: одному трудно и опасно, но охотники прошли далеко, так ничего и не обнаружив. Вода есть, капает со стен и уходит в резервуар – всё устроено нарочно, так, будто есть причина для такой предусмотрительности. Воздух чистый, даже далеко от входа в пещеру дышать легко – это и охотники заметили, но что там, в глубине, они не знают и идти не решились, сочли лабиринт бесполезным. Но мы с тобой знаем, Остин, войну ведёт соседний народ с лучшим вооружением и техникой, что-то им мешает покорить нас, хотя технически могли бы. Всё это нуждается в осмыслении. Ты со мной согласен?
Тут Дэвид посмотрел на друга внимательно и увидел отсутствующие глаза: тот размышлял над словами Дэвида или ушёл в себя – было непонятно. Остин сильно изменился за последнее время и не в лучшую сторону: болел так, как болеют с плохим исходом, без надежды поправиться, он доживал дни.
   – Дэвид, – вдруг заговорил Остин, – мне это было понятно с самого начала, лабиринт – стратегическое сооружение, но зачем лабиринт? Ведь можно сделать отметки на стенах, и будут бесполезны километры тяжёлого труда. К тому же, если бы строительство шло по соседству с деревней, был бы слышен шум механизмов, дробящих скальную породу. Это было сделано до возникновения этой деревни, значит, давно, очень давно. Я сомневаюсь, что соседнее племя способно на такое строительство. Хоть они и не глупы, но технически – им не по силам. Что-то им мешает завоевать маленький народ с примитивными орудиями труда, но совершенной общественной системой. Как мы вписались в эту жизнь, Дэвид? Ты вспоминаешь о доме, о семье? – Остин зарумянился, появился блеск в глазах. – Я бы хотел вернуться и умереть там, –  он сжал руку друга, ответа не требовалось.
  – А что, если есть не один путь возвращения в наш мир? Есть другой, мы не знаем, этот ли? Вдруг получится?
Остин не поддержал оживления друга. Пора возвращаться к работе, и Дэвид обнял больного вместо обычного рукопожатия.
  – Но мы не прощаемся? – с улыбкой заметил Остин.
  – Увидимся. Много работы. Есть ещё, что тебе рассказать.
С нарочитым проворством вышел за дверь. Ему хотелось плакать, но глаза были сухие, только частое дыхание и бег вернули Дэвиду обычную выдержку.
Думал ли Остин о возможности возвращения? И да, и нет. Скорее нет, но если бы он стал думать об этом, что-то бы изменилось?
Остину стала приходить мысль, в начале еле уловимая, но он сосредоточился на ней – не упуская, стал всё больше придавать ей смысл и значение: он здесь ради цели – найти человека и спасти от неминуемой гибели. Ему даровано избавление от смерти, которым он так и не воспользовался: он прекратил поиски Анны и даже думать о ней перестал. Он бесполезен для дела её спасения, поэтому не нужен и может умереть в любое время: гной течёт из него, силы оставляют. Что если трещина в скале – знак, последнее чудо в его жизни? Тогда надо торопиться, предпринять что-то в поисках Анны. Надо изучить все имеющиеся сведения об этом и соседнем народах. Он историк, ему положено это изучить. Остин знал, что следует предпринять: договориться о встрече со старейшиной. Пришлось решиться на такую дерзость. Встреча откладывалась несколько раз: были дела поважнее, но при первом же посещении деревни старейшина наведается к Остину. «Это уже будет после моей смерти», – обречённо думал юноша.
Но старейшина пришёл, не в лучшее для Остина время, хотя лучшего для него уже не было. Юноша встал и поприветствовал вошедшего поклоном, как полагается по правилам племени. Со старейшиной Остин не был знаком, но это не помешало вести разговор.
  – Сила чувств такова, – сказал старейшина, –  что мы не надеемся уже, но получаем. Не говори мне, что тебя тревожит, я могу ответить тебе – стоит ли заниматься поиском тех людей, с которыми ты знаком по книге. Да, займись, я помогу. Это как-то связано с этим народом, и мы поможем тебе. Не советую ходить в пещеру, но ты и не сможешь, – окинув юношу взглядом с головы до ног, – это не главное сейчас. Ты не жилец, сам знаешь, но однажды уже так решили, а ты остался жить – не бойся, мой мальчик, судьба ведёт тебя, глаз смотрит за тобой, твой вздох сосчитан – не бойся.
Не дав Остину открыть рот, старейшина удалился.
«Придёт время для лабиринта, – сказал себе юноша, – может, уже не для меня, а для других людей». Он вспомнил слова старейшины. «Одни мы с Дэвидом из другого мира. Люди из книги – где они сейчас? Мы решаем их судьбу, они нашу, и племя ожидает от нас большего, чем мы им даём». Мысли успокаивали Остина: он ходил, ковылял по комнате, продолжая думать. Потом попросил Кнеда позвать к себе Дэвида, но тот и так спешил к другу. Весть о визите старейшины распространилась быстро и достигла ушей Дэвида: он почти бегом мчался к другу, по пути встретив Кнеда.
  – Он ходит по комнате, значит, он будет здоров, – мальчик клятвенно заверил Дэвида, что это признак выздоровления, на что старший товарищ кивнул – оба в это поверили сразу.
  – Ну, как выздоровление? – с порога начал Дэвид. – Вижу, ты в полном порядке или почти.
   – Дэвид, я жду тебя, хочу поделиться мыслями.
  – Расскажи вначале, что сказал старейшина?
Остин пересказал слово в слово. Друг покачал головой, нехорошие предчувствия снова захватили его: больной будто бредил Анной, книгой, прошедшими событиями.
  – Ловушка, это не ловушка, понимаешь? – Остин вдруг изогнулся, потом вытянулся во весь рост и ударил себя по животу. – Знаешь, что это? Это путь, по которому я двигаюсь вперёд. Не знаешь, почему он такой долгий? Я знаю: он тернист, долог... Я, кажется, оглох. Скажи что-нибудь, Дэвид.
Но тот шевелил губами без звука.
  – Значит, я не слышу. Но почему, Дэвид, почему слух? Я не слышу тебя, но я знаю, что ты сказал: ты прав, я утомлён и это пройдёт. Я успокою тебя – твой путь неблизкий, но и ты умрёшь когда-нибудь, верь мне – мы встретимся ещё раз. Про Анну, да, про Анну не забудь – она ключ к возвращению. Может, ещё я вернусь.
Он лёг на топчан и, молча, уставился в потолок. Кнед, плача, пошёл к матери, Дэвид сел поодаль от друга, чтоб не мешать. Слух вернулся скоро, Остин заговорил тихо:
  – Ну вот, слышу, как плачет Кнед, и громко сморкается Дария. Я здесь, друг, и я жив ещё. Скажи Кнеду, пусть не плачет и иди, я отдыхать буду, скоро придумаю, что делать и тебе скажу. Прощай.
Дэвид пожал Остину руку и вышел. Кнед затих, в комнате воцарилось молчание. Юноша стал слушать внутренний голос, который вёл с ним беседу, как будто он был без сознания, но это не было бредом. Остин располагал временем, которое больше не терял.
  – Семя моё бесплодно?
  – Нет.
  – Но я простился с жизнью.
  – Нет, ты встретишься с ней вновь. Твоя жизнь не здесь, ты с ней беседуешь, она стремится понять, кому ты отдаёшь предпочтение в доме – мужу или жене?
  – Мужу.
  – Ответь – жене. Скажи ей об её предназначении, ободри. Сдирают кожу с тебя, крепись – умрёшь не сразу, не кричи. Идёт Сон. Оставляю тебя, он скажет, что дальше. Очнись! Делай, что решил, не мани своё прошлое – у него нет будущего, обременись временем настоящего. Я иду от тебя, но приходит Другой, он указывает тебе путь, следуй за ним. Всё в карман положи, что хочешь взять с собой. Денег нет – они не нужны тебе. Бери хлеб, я тебя кормить не буду – бери хлеб, мякоть самую бери. Он хорош – этот хлеб, бери краюшку, подойдёт – хлеб хорош весь. Идём!
  – Но я не положил хлеб. Ты сказал про хлеб, я хочу положить его с собой.
  – У тебя его нет?
  – Нет.
  – Тебе ещё не выпекли его. Жаль. Ну так прости – без хлеба не возьму. Иди сам, если хочешь, а я не беру. И не заблудись: мимо пойдёшь буйволов, они хорошие, но бодать любят, им хлеба надо дать краюшку, а то взбесятся – укусить не укусят, а на рога поднимут. Вот умора! Не ходи, не надо, бесы с ними.
  – Побудь ещё со мной.
  – Не могу. Хлеба не дашь? Ухожу.
  – Хлеба нет у меня.
  – Ищи.
  – Не уходи.
  – Я не ушёл.
  – Следи за мной.
  – Не ухожу.
  – Почему ты говоришь со мной? Ты думаешь, я не понимаю – твой приход для меня смерть. Я знаю тебя. Ты приходил ко мне тогда, но хлеб не хотел, а сейчас просишь у меня хлеб.
  – Я не хочу, мальчик, чтоб ты его достал. Отпусти меня и ложись баю-бай. Я приду к тебе так, чтобы не просить у тебя хлеб, а сегодня не пора ещё.
  – Уходи.
  – Иду. Ухожу, мой мальчик. Верь в свою силу, дитя моё.
  – Следи за мной.
  – Я ухожу.
Потом шло выздоровление: температура поднималась несколько раз и опускалась, рана стала очищаться. Доктор не верил в чудо, а оно происходило на глазах. Без памяти больной был недолго, но за это время рана стала чистой – организм изрыгнул всю свою силу, и дал юноше жизнь надолго.
  – Это была Смерть, – промолвил Остин, открыв глаза.
  – Теперь – это жизнь, мой мальчик, – Дария поцеловала его в лоб, как целовала своего сына. Остин поцеловал руку Дарии.
  – Спасибо, мама.
  – Хорошо, сынок.
Она крепко сжала юношу в объятьях, как будто это она не отдала его Смерти. Все радовались возвращению Остина, о смерти речи уже не заходило. Юноша стремительно шёл на поправку. День за днём сил становилось всё больше. Рана затягивалась: гнойный мешок полностью очистился, и рубцевание раны было окончательным. В чудеса никто не верил, и оно произошло.
Подкармливали Остина всей деревней. При встрече на улице спрашивали: «Как дела у нашего мальчика?» Кто знал – рассказывал последние успехи в выздоровлении юноши.
Герой – смерть победил дважды. Какое выпадет тебе испытание? Какие глаза будут за тобой наблюдать, юноша?

Серьёзных перемен за зиму не произошло: голода не было, продовольствия хватало всем. Зима, хоть и была суровой, но длилась недолго – скоротечная весна и быстрое наступление лета. Лето, необыкновенно жаркое, наступило сразу, не дав весне закрепиться пеньем птиц и весенним ликованием всего живого. Ни растения, ни животные не выносили испепеляющий зной. Выходили реки из берегов в весеннее половодье – люди справлялись с этой стихией, взявшись за руки: спасали имущество, скот, себя и семьи – свои и чужие. Так ведут себя люди, попавшие в беду.
Эта беда постигла всех, но никто не боролся с ней, а лишь, глядя на небо, шепталось: «Помоги мне, защити от солнца моих и наших, укрой тучами, дай земле влаги, умой водой землю, наполни чаши рек», – так просили души людей. Но уста произносили другие просьбы, они были не о людях – о богах, которых племя не знало. Души же просили своими устами, молили о пощаде, о голоде и мраке могил – не исчислить молений, идущих к богам от этих людей, но дух спит или блуждает во мраке неведения.
В самую жару люди выходили на солнце и рыли канавы для воды, не давая растениям засохнуть. Болели дети, им давали пить подсоленную воду, не пускали на солнце. Под навесом было также жарко, но лучи солнца были не так безжалостны – детям и их вожатым надо было сидеть там. Игры были остановлены: все смотрели на небо, ища тучки, но не находили.
Первым заметил на горизонте желтоватую дымку подросток, он наблюдал со всеми, но не мог оторваться взглядом сначала от точки, потом от дымки, которая занимала всё большее пространство, но всё ещё была мала и, наконец, стала заметна всем. Юноша объяснял, как она появилась, и следили теперь все – малые и большие. Воздух густел, но жара не ослабевала – детей развели по домам, оставив старших. Им разрешалось быть ближе к взрослым и помогать, если потребуется, но их не просили, понимая, что и старшим детям сейчас не под силу даже небольшая работа. Надежда растаяла вместе с облаком, но старейшины сказали: «Дождь будет», – и все ждали. День не принёс долгожданной прохлады: ночь была такая же жаркая, но без солнца. Утром запела какая-то птичка и умолкла.
  – И то радость, – промолвил угрюмо Остин.
Он уже не замечал, что сердится, даже не имея причины. Сейчас его занимала мысль о безуспешности поисков той особы, ради которой он со своим другом оказался на этой земле, с этими, ставшими дорогими, им людьми. Выход был дан, и он был неожиданным.

Откровение

      Прошло месяца два после выздоровления, когда Остину стало казаться, что он на верном пути. Через столько пришлось пройти, а решение здесь – совсем непростое, но очевидное. Так, если взять в разумение тот факт, что они очутились здесь не по своей воле, следовало выяснить: кто хозяин книги, и как его найти, находясь здесь? Допустим, есть хозяин, но как будут складываться их отношения? Ведь приказы некоего лица Остину исполнять не хотелось. Но воля была велика, если миры пришли в движение: расступились, пропуская двух юнцов, со странным намерением – предотвратить преступление. Одно было ясно – оно ещё не произошло, и надо было спешить: отыскать нить, по которой следует идти.
Книги отсутствовали в этом мире, Остин в этом убедился, но покоя не было: ведь письменность была – списки составлялись из слов, имён и многое другое. Бумага была, даже крепче нашей: не такая плотная, но крепкая и горела плохо. Остин заметил, что бумагой никогда огонь не поддерживали. Но технология изготовления этой бумаги Остина не интересовала, ей здесь не занимались. Бумагу привозили, как и всё, что требовалось для деревни. Были ли книги? Юноша сомневался, надеясь увидеть хоть одну.
Через старейшину он добился перевода в другую деревню. Там были кое-какие сведения о расторжении контракта, записанного на бумаге чернилами, но, не имея правильного перевода, хранилось без должного внимания. «Может, там ключ к разгадке этой тайны?» – Остин размышлял о себе как о виновнике этого события и старался решения брать на себя. Его друг помогал, сколько мог, но, улучив момент, попросился в ополчение, которое набиралось от населения деревни, и стал проходить подготовку с такими же юношами, как он сам. Остин не противился этому – знал, что Дэвиду необходимо попасть в бой, хоть воспоминание о прошлом бегстве сохранилось только в его памяти. Остин молча кивнул, когда Дэвид поделился этой новостью.
Теперь Остин один решал поставленную перед собой задачу. Два дня в дороге, и он в деревне ниже на два уровня той, которую оставил. Здесь богатая растительность, деревья крепче и ветвистей, животные пасутся на лугах, вода с гор орошает землю. Большие пастбища для диких животных, но есть и свой скот, немногочисленный, его пасут отдельно. Люди приветливые, особенно радовались приходу Остина дети. Они полюбили рассказы о храбром мальчике, и теперь с радостным любопытством изучали юношу. Он был взросл по сравнению с рассказом, но за это его любили ещё больше. Смена поколений здесь проходила незаметно: старшие дети, подрастая, становились на место отцов и матерей – те, в свою очередь, старея, переходили в группу пожилых и совсем старых людей.
Войны, которые велись с соседним народом, изменяли ситуацию не в лучшую сторону – трудоспособного населения было мало: старики и дети преобладали. Остин был крепок костью, но долгая болезнь помешала сформировать тело, как оно было задумано природой. Сейчас он выглядел худым, широким в плечах юношей со слегка одутловатым лицом – признак болезни, но не физического плана: бывает боль души, идущая к почкам и сердцу, не давая им выполнить свою работу безупречно.
Дом, в котором Остину выпало жить, был пустым, но не заброшенным: в нём принимали гостей, путников, тех, кто нуждался в ночлеге и отдыхе. Он выбрал себе комнату с выходом на юг, и солнце стало радовать его с утра и до темна. Работу он брал в дом, и за столом разбирал бумаги, которые в изобилии хранились у старшего в деревне. По закону они хранились до тех пор, пока записи, проходящие по ним, были необходимы, потом выбрасывались вместе с мусором. Это и пугало Остина: что если записи больше не нужны? Кто следит за этим? С ним не говорили на тему бумаг, видно, никого не интересовало, записано то или иное событие, или нет. Книги людям заменяла память, а письменность нужна для старших, военных и старейшин. С этим Остин не мог согласиться и осваивал немудрую науку письма с особенным тщанием.
В письменности не было некоторых букв, которые были бы необходимы для передачи звуков, имеющихся в речи, их заменяли апострофы, с ними предстояло разобраться. Учителя Остин не брал, учился по знакомым словам, сам составил азбуку, по которой и выучил местную письменность. Никого это не удивило, он сам был их удивление – отношение к нему приближалось по значимости к старейшине, к его слову прислушивались. Сейчас он исследовал рукопись, датированную позапрошлым годом, такие хранились в изобилии, их черёд не настал – уничтожать не будут. Была интересна одна запись, в ней говорилось о братьях, которые приходили с проповедью о великих событиях, но их записали лишь потому, что за ними был послан воз с едой и одеждой. Перечислено всё, что дали в дорогу, и ещё приписка: «... не получили ничего взамен, лишь говорили: "Идёт человек, к нему относиться надо с чувством великим, он уподобится великому послу с большими надеждами на скорое освобождение. Великий порог не настал ещё, но скоро сбудутся пророчества. В них говорится о людях, идущих к вам, один из которых будет угоден Наивысшему Божеству, посылающему своих сыновей на испытания, ведущие к освобождению за Великим Порогом"».
Так было сказано: «Ушли, не получили ничего взамен...», – только по этой причине была сделана запись в книге. «Её прочёл каждый, кому следовало хранить сведения об убытках, – размышлял Остин, – в этом случае гости были не из их племени, следовало вести запись по другой книге. Но где та запись? В книге о пришлых, гостевая? Что это за книга и где запись о людях? Ведь не могли проститься, не сказав старейшине или старшему в деревне о цели своего посещения? Их снабдили возом продуктов, а это делается с разрешения главного казначея. Что стоит за этими записями? Главный старейшина спрашивал меня о родителях, задавал вопросы, на которые я не смог бы ответить и сейчас. Неужели думали обо мне? Я тот человек, от которого нужно ждать Великое Освобождение? Я не тот человек, но кто ещё должен прийти к ним? Я дважды спасён от смерти, но это чудо я считаю своим познанием, а спасать человечество не моё предназначение. Кто придёт ещё? Может, я смогу его узнать? Кто подскажет, где искать смысл произошедшего со мной и моим другом Дэвидом? Он, несомненно, мой друг – готовит себя защищать посёлок, где остаются одни дети и взрослые, неспособные носить оружие. Один я листаю тетради, и мне это позволено. Отцом моим был человек, а не бог. Мама была умная, начитанная, любила меня и брата. Но скоро умерла, не оставив после себя фотографий, кроме одной, где я на руках у отца, а она смеётся оттого, что я ударил его: мне хотелось идти на руки к матери, но она меня не брала, только смеялась, я недовольно кричал, отец слегка трусил от моего крика. Эта фотография осталась там, дома, где меня уже не будет никогда, наверное. Есть ли дорога назад, в то прошлое? Сможем ли мы вернуться, хоть бы один из нас?»
Утро застало Остина в раздумьях: «Это ещё не всё – должна быть связь между мной и моим, теперь уже, народом. Они стали моей семьёй: мне дороги их лица, уклад, уважение к старшим, преданность племени. Может, мне стоит отговорить их вести войну? Или наоборот – возглавить сопротивление? Что за люди – враги? Отчего пошёл спор, и развязалась война? Я не спрашивал, может, в этом ключ к разгадке моего пребывания здесь? Я здоров, могу служить в армии, но мне не дают идти на войну, значит, я на особом счету. Разговор со старейшинами ни к чему не приведёт: они ответят лишь на те вопросы, на которые сами хотят ответить. Мне придётся самому открывать тайну нашего народа. Выход есть: надо встретиться с иноплеменным другом охотника Седа. С ним надо поговорить о тайнах, которые известны его народу. Взгляд со стороны может многое прояснить. Его, охотника, загадка так же продолжала волновать юношу: тот остался жив, хотя был приговорён к смерти. Некому было привести в исполнение этот приказ, и он жив: ходит по лесу, ищет, выслеживает зверя, а через месяц-другой встанет против Седа с ружьём и убьёт. Сед считает его своим другом, хотя понимает – он враг, как только начнётся война. Найти и поговорить – вот, что нужно мне сейчас! Без свидетелей он не будет упрям: я без ружья и слабее его. Охотник не захочет отвечать за мою смерть в период перемирия. В последний раз я видел его на нашей земле только вместе с Седом: добыча была большая, и он помогал. Сед тоже всегда добр к нему и оказывает помощь в трудных ситуациях, которые бывают на охоте. Рассказывали случай, когда кабан бросился на безоружного охотника: тот не ожидал и отпрыгнул к стволу дерева, где стояло ружьё, но выстрелить времени уже не было, чуть не погиб, если бы не Сед, своей меткостью сразивший зверя и спасший тому жизнь. Охотники помогают друг другу, но это ведь свои, а тут – чужой. «Что же я, смотреть буду, как зверь убивает другого человека, пусть не из нашего племени? – сказал тогда, улыбнувшись, Сед, – когда-то и мне помогут. Случалось и такое со мной».
Но больше об этом говорить не хотел. Вздохнул, поправил ремень и, с виноватой улыбкой, похлопал Остина по плечу. Такой был разговор. Может, упросить Седа помочь встрече с его другом-охотником?» Но пришлось забыть об этом: «Сед не будет молчать, а встреча должна оставаться тайной. Тогда пойду один на склон той горы, где проходит невидимая граница между землями наших племён, и подкараулю его там, может, разговорю: он понимает наш язык, а я уже могу на нём объясняться. Возможно, он и мысли может читать, как наши, но это мне ни к чему – он не должен знать мои мысли. Пойду один, меня заметят и свои узнают раньше, чем встречу того охотника – сейчас у всех глаз обострён, всё замечают. Ладно, придётся ночью уходить, хотя это опасно: не люди, так звери могут помешать моим планам. До ночи ещё далеко, идти буду налегке, возьму с собой только верёвку, воду, компас и нож ручной работы от Дэвида».
Остин любовался рукоятью, искусно отделанной резьбой – лезвие было настолько острым, что для него ножны делались из особой кожи, которую дубили до состояния крепости стали, всё было восхитительно: нож и великолепные ножны. Сейчас требовалось объяснить своё будущее отсутствие Дарии, но она лишь кивнула, когда Остин назвал причину своего ухода – ему нужно посмотреть книги в другом селе, на склоне горы, хотя знал, что книг там не было никогда. Но Дария не знала или не хотела об этом знать. «Его там накормят», – подумала она, в дорогу ничего собирать не стала. Одно лишь её удивило, когда, проснувшись, она не увидела Остина в постели – раньше неё ещё никто не вставал: «Значит, так нужно».


За приграничьем

     Было далеко за полдень, когда Остин брёл по дороге, ведущей мимо городка, в переводе с местного наречия называвшегося «Лесные дары». Идти приходилось просёлочными дорогами, чтобы не быть замеченным своими: будут спрашивать, а врать Остин не любил, да и трудно соврать так, чтобы тебе поверил кто-то, кто может читать мысли. Так, скача из стороны в сторону, опасаясь встреч, двигался юноша к приграничному лесу.
Из кустов Остин наблюдал, как идут в сторону своей границы иноплеменники: это были торговцы и женщины с детьми. Их не трогали: обмен товарами шёл с обеих сторон границы. Наши посылали обоз для мены, а у них отдельные граждане могли обменивать товары. Так жили племена между войнами.
Что произошло? Отчего некогда мирные племена стали враждовать между собой? Они лили реки крови и не пытались примириться. Почему? Может, причины конфликта не знали даже старейшины? Разговор на тему войны всегда обрывался: «Не нами заведён спор об этом. Мы воюем как наши отцы, и дети идут за нами», – таков был разговор. Но Остина ответ не устраивал: они могут не хотеть об этом знать, но ему приписывалась миссия, по которой он должен узнать всю правду, даже если придётся идти в стан врага.
Вдруг ему пришла в голову мысль идти в чужое племя в качестве меняльщика, но кроме ценного ножа, ничего на обмен не годилось. «Ничего, – подумал Остин, – попробую убедить, что охотнику может мой товар понравиться, а взамен возьму шкуру медведя – работа стоит того».
Теперь, с новым планом, юноша оживился: можно идти прямо в город и спрашивать всех, проходящих мимо людей, где можно встретить хорошего охотника. Этот план был хорош, но не на своей земле – здесь ты можешь идти в другое племя лишь при разрешении старейшин с обозом, по утверждённому делу, два раза в месяц. Сейчас обоза не было, и вряд ли до войны пошлют: все понимали, что приближаются военные действия – дразнить врагов не хотели. Остин думал, если к ним идут, может, и он пойдёт на обмен товаром, хотя опасность была: частные лица на ту сторону не ходили – он первый. Как к нему отнесутся, предстояло узнать самому.
Дорогу не перекрывали, но каждый проходящий знал, что он переходит границу. Это чувство испытал и Остин: он остро почувствовал себя перебежчиком, оправдания своим действиям отодвинулись на второй план. Сейчас он делал всё от себя как несмышлёныш, который ослушался старших. «Потом объясню», – решил юноша и запретил себе думать об этом до возвращения домой. Первый встреченный оказался проводником: за Остиным следили, иначе это могло быть совпадением, а в них юноша не верил, не сейчас. Остин первый поздоровался, показывая свою радость: есть у кого спросить об обмене. Проводник угрюмо посмотрел на чужака, обмерив его взглядом: «Это ещё не мужчина, не похож на соседей, что-то выдавало в нём путешественника: аккуратно подобранные слова и улыбка ребёнка, который хотел, чтобы его приняли за взрослого». Это и помогло Остину обрести новых друзей. Правду о нём знал лишь один из их многочисленных охотников, остальным можно говорить, что придумает для своей пользы. Покрутив нож в руках, проводник озадаченно посмотрел на Остина: «Зачем этому юнцу шкура медведя? Обмен был несправедлив – медведь столько не стоил, но и товар, пусть даже хорош и добротен, охотнику даром не нужен, у него всё по его руке: и нож, и скорострел, и вся оснастка. Юн ещё, – подумал проводник, но свою работу он знал хорошо, – простым расспросом этот мальчик не обойдётся, хоть и время войны не настало».
Вести пришлось к главному начальнику. В форме никто не ходил, но честь отдавали по-военному – чётко. По дороге Остин рассматривал всё с детским любопытством, даже приоткрыв рот, но боясь переигрывать, нарочно спохватываясь, закрывал, нарочито показывая себя взрослым. Своего соседа они бы вычислили сразу, но Остин не сказал, что принадлежит к враждебному племени. Он просто путешественник: родители умерли давно, с тех пор живёт у тех, кто к нему добр, а так – идёт, не задерживаясь, от села к селу, заботясь сам о себе. Рассказал о друге, который остался жить в соседнем племени, но о нём он не знает и знать не хочет, если тот предал его – не захотел идти дальше. Остин не знал, что история его здесь известна, но они не могли и подумать, что юноша-герой сам, собственной персоной, посетит их, да ещё намерен перейти хребет и уйти на юг к соседям. Только зачем ему понадобилась медвежья шкура? Мальчик ничего вразумительного не мог сказать. Остин научился читать чужие мысли, об этом он и не подозревал, пока не заговорил с иноземцами.
Их образ мысли отличался от иноплеменников: резкость во взгляде была от мысли, которая проявлялась внезапно, как вспышка. Говорили между собой мало, недоговаривали мысли, но всё было понятно. Остин предположил было, что его мысли не читают, пока один не ответил на вопрос, который юноша хотел задать, но не мог, пока его не начнут спрашивать. Он усвоил это правило, здесь оно тоже действовало, даже чётче, чем у соплеменников. Пришлось подстраиваться – пока всё шло неплохо. О том, что он тот самый юноша-герой здесь бы не поверили, даже сознайся сам в этом, и всё же он назвал себя Дэвидом: о нём не всё племя знало, а сюда едва ли дошёл слух. Теперь его очередь брать имя товарища.
Остин говорил убедительно: только брат или близкий друг смог бы распознать ложь, да он и сам начинал верить своим словам – от этого стало возникать осторожное доверие. Остин понял, что война ещё не скоро – недели две есть в запасе. Военные действия начинаются отсюда, сроки нашим неизвестны именно потому, что зачинщики не они. Но юноша засомневался в этом, когда его племя было провозглашено захватчиками-инородцами. Дело своё они считали правым, но что это было, узнать пока не удалось. «Семейное дело» – вот что пришло на ум Остину-Дэвиду.
Юношу никто не удерживал, но он не спешил уходить, явно показывая на урчащий желудок. На него перестали обращать внимание, но на ужин позвали, когда по всему городку, в котором были сплошь мужчины, разнёсся запах еды. Остин с удовольствием съел свою порцию, которая показалась мала от обилия приправ, ещё больше разжигающих аппетит, но добавку никто не просил. Остин, глядя, как другие прилагают руку к груди, явно выражая благодарность за еду кому-то, кто всё видит, предположил наличие веры в Бога, но благодарят не до еды, как у него в прежней жизни, а после. Это Остину понравилось не меньше, и он повторил этот жест. Лучше бы он этого не делал: пришлось срочно объясняться, что он верит во Всемогущего Бога, но скрывает, если другие не верят, и он совсем не хотел оскорбить чужие чувства. Всевидящий Бог – это, может быть, и повар, приготовивший вкусную еду. Рука, прижатая к груди, означает благодарность, а он, Дэвид, благодарен за вкусный ужин, такого он давно не ел. Ему ответили: «Жестом каждый из них показывает – еду принимая, принимают силу, идущую от неё». Если это и было правдой, то он ошибся, приписывая этому народу веру в божественное устроение мира. Язычество на раннем этапе. Простое спасибо самому себе, что поел. Но это сейчас не имело значения для путешествующего юноши, именно так его приняли всерьёз, а то, что он хотел поменять свой красивый нож на шкуру медведя, сочли, скорее, отговоркой, хотя совет дали, к кому можно обратиться на счёт обмена.
 Юноша сказал «спасибо» на местном языке – язык показался знакомым, не таким картавым, как в его племени, с резкими окончаниями. «День-два и буду понимать всё, что говорят, – Остин засобирался в дорогу, – иначе заблужусь в незнакомом месте», – рассуждал он громко про себя, пусть поймут его мысли. Тут же появился провожатый, Остин кивнул в знак одобрения, будто сам ждал помощи. Но провожатому, казалось, не было дела до него: он шёл усталой походкой, нарочито медленно. Остин обогнал его, делая вид, что не принимает его в качестве соглядатая. Делая походку беспечной и, напевая песню из студенческой жизни вперемешку с присвистыванием, он прибавлял шагу всё больше, однако попутчик не отставал, но догонять не пытался. Остин раз остановился, подумав, бросился в кусты, но резко спрятался за деревом, и через пару минут вышел, поправляя пуговицы на брюках, показывая всем своим видом облегчение. Навстречу через кусты уже продирался его попутчик; увидев юношу, он не показал неловкость, а строго предупредил о болоте по краю дороги, из которого не выбраться без помощи. Остин искренно поблагодарил за заботу о нём, но теперь уже твёрдо знал, что этот попутчик с ним надолго. Болот в этой местности не было: деревья росли группами, трава была невысокой. Вышли на дорогу, Остин попытался идти вровень с попутчиком, но тот отстал, делая жест идти вперёд; юноша продолжил путь, думая о ночлеге.
Вдали показался посёлок, но окрик попутчика и направление руки показывали другую сторону. Дорога туда была не так укатана, как та, по которой они шли: кусты в некоторых местах смыкались – видно, по этой дорожке, или большой тропинке, ходят нечасто, что-то вроде объездного пути. Эта дорожка вела к другому посёлку, состоящему из нескольких больших домов, двух-трёх улочек и множества домов-землянок; виднелись только крыши, дымок струился лишь из нескольких землянок.
Остин рассматривал селение с пригорка. Спускаться к жилью пришлось долго – дошёл, когда стало смеркаться. Слежки не было, теперь он шёл один по дороге, которая заканчивалась этим странным селом.
Идти к дому или постучаться в землянку? Остин решил – в землянке не хватит места для гостя, и прошёл к ближнему дому, огороженному проволочным забором. За оградой ходили люди, о чём-то разговаривая между собой, гостя не замечали. Среди мужчин Остин, присмотревшись, заметил того самого охотника, знакомого Седа – да, это был он. Теперь взоры устремились на него, его заметили и старый знакомый тоже. Некоторое замешательство длилось недолго: Остин махнул рукой, показывая направление своего движения, ему махнули в сторону ворот.
Всё произошло неожиданно быстро: говорить теперь нужно правильно, потому что человек, который знает о нём всё, смотрит на него, не делая знаков приветствия знакомцу. Это успокоило юношу и дало возможность принять верное решение. Он тоже не показал виду, что знаком с одним из них и поздоровался со всеми сразу – кивок в ответ одного из мужчин. Остин, обращаясь к старшему, спросил: не посоветуют ли ему, куда попроситься на ночлег, он здесь никого не знает. Его знакомый уже отвернулся, продолжая прерванный разговор, но собеседник по-прежнему смотрел на чужака. Теперь всё зависит от старшего, но юноша ошибся – главным был другой, чуть сутуловатый мужчина с хриплым голосом. Остину предстояло поведать свою историю сначала до конца, и опять он назвался Дэвидом, возможно, рискуя быть разоблачённым. Знает или не знает его настоящее имя знакомый охотник, если знает – выдаст или нет?
Сейчас юноша говорил громко, подбирая слова из десятка знакомых ему, стараясь думать чётко и правдиво, компенсируя небольшой словарный запас. Его поняли из сказанного им: читать мысли или не хотели, или делали вид, будто не могут. Остин был осторожен – мысли его соответствовали словам – он путешественник и сирота. Про нож он пока говорить не стал, но замялся нарочно – пусть думают, у меня есть дело, важное для меня, если спросят, отвечу так же, как говорил ранее. Никто не спросил, только ночлег предлагать не стали; старший рукой показал на землянку, из которой струился дым. Остин благодарно кивнул. Уходя, он нечаянно встретился глазами с охотником: тот смотрел пристально, не говоря ни слова. Кто знает, чего можно ожидать от человека, которого он когда-то считал шпионом, и был готов к любому повороту событий. Сейчас разговор «с глазу на глаз» был невозможен. «Выдаст сейчас, – думал Остин, – или будет наблюдать, он охотник, и ожидание – большая часть его профессии». Юноша думал о бегстве и поимке, грозном разоблачении его, как вражеского лазутчика. Но мысли были им управляемыми, и, подходя к жилищу, вновь приняли нужное направление.
На стук вышла девушка восемнадцати–двадцати лет, строгая лицом, с синими глазами-искринками; они будто смеялись, осматривая его, но губы были строго поджаты. Юноша собирался повторить свой рассказ путешественника, но был упреждён:
  – Проходи.
  – Я не голоден, только переночевать.
  – Я слышала.
Остин подумал о недавнем разговоре со старшим, удивляясь отменному слуху девушки.
  – Я слышала тебя здесь. Устраивайся.
Она показала на диван или на то, что на него походило. На этом разговор закончился. Юноша лёг и сразу уснул – не просыпаясь, спал до утра. Солнечные лучи не проникали в это жилище, но внутренние часы показали подъём. В доме никого, кроме Остина, не было; в дальнем конце комнаты тускло горел свет, можно было различить лишь некоторые детали обстановки: ничего из привычного в его деревне. В доме жил ещё кто-то кроме девушки: была расставлена посуда, одежда была двух размеров, что побольше принадлежала девушке, поменьше – брату или сестре. Ещё немного выждав, Остин пошёл к выходу; там, у двери, встретил хозяйку с полными вёдрами воды.
  – Спасибо, я выспался, мне пора уходить.
  – Я не принимала тебя как гостя – хочешь, уходи.
  – Я могу помочь тебе, сделаю мужскую работу, если скажешь.
  – Не хочу тебя задерживать, если ты спешишь. Мне помогают сельчане, а брату ещё рано делать мужскую работу.
Она снова усмехнулась глазами.
«Была бы красавица у нас, если бы не строгое лицо и губы, сжатые до синевы», – подумал про себя Остин. Девушка это поняла по-своему: ему она не понравилась. Лицо стало грустным, глаза больше не светились. Остин мысленно отругал себя за мысли о ней. Вдруг он повернул голову и сказал: «Я помогу тебе». Девушка молча пожала плечами, мол, как знаешь.
День прошёл в работе: починке деревянного остова землянки и крыши.
  – Я всё не успею сегодня, если ещё приду в ваше село, отремонтирую остальное.
Девушка поняла это как прощание.
  – Хорошо, приходи. Скоро зайдёт солнце, будет темно, заблудишься.
  – Я должен идти.
Выход из села был труден. Дорогу заслонял небольшой холм, уступом виднелась гора, выглядела небольшой, но вблизи оказалась громадиной, нависающей над домами; они располагались у выхода в долину – она искрилась всеми цветами радуги в свете заходящего солнца. К ночи путник устал, устроился на ночлег вблизи дороги. Огня не зажигал, чтобы не привлекать чужого внимания.
Утро было холодным, солнце почти не согревало землю. Усталость не прошла, но идти приходилось быстро, и скоро мысли отвлекли Остина от ходьбы и утомления. План созрел в голове ещё в деревне, и теперь юноша обдумывал все его детали. Идти на север не составляло труда, но юг был закрыт для движения людей до исхода грядущего сражения. Времени оставалось мало. Идти к своим через соседей, о которых Остин почти ничего не знал: они не воевали ни с кем, но и не дружили, занимались ремёслами и торговлей. Обменом товарами руководили старейшины, и оттого все знания юноши были ограничены, но не враждой к соседям.
Через двое суток ходьбы, с короткими ночёвками, границы всё ещё не было видно. Голод давал о себе знать, но Остин решил идти, не привлекая к себе внимания, и пока это неплохо ему удавалось. Хотя прохожие искоса поглядывали на него, и от этих взглядов холодело внутри, но виду не подавал: вёл себя, как беспечный путешественник, не помышляющий об опасности. Это юноше удавалось: люди проходили мимо, кивком показывая друг другу на него, вроде – «вот чудак!»
На шестой день пути, когда голод стал нестерпим, водой его не утолить, Остин решил подойти к дому, стоящему на пригорке, в стороне от других домов селенья, и попросить немного еды: он странник, проголодался, может сделать любую работу. Но ему не открыли, двери были заперты изнутри, никто даже не подошёл поинтересоваться – кто стучал. Остин потоптался на месте и, стукнув в последний раз, стал уходить, на прощанье оглянулся и увидел в дверях фигуру, странно напоминающую ведьму-колдунью из сказок его детства. Юноша ошарашено глядел и не мог оторвать глаз.
  – Что смотришь? – проскрипела старуха.
  - Иди, коль пришёл, а нет – убирайся! Видеть тебя не хочу! Пошёл вон!
Не зная хорошо языка, Остин всё понял. Пришлось идти дальше, юноша не понимал – почему. Есть уже не хотелось, голод исчез, будто его накормили сытно, но силы от этого не прибавились. Ещё день прошёл в пути, есть по-прежнему не хотелось, но силы таяли. Под конец он сказал себе: это последний переход, и если не покажется граница, он или умрёт, или выдаст себя первому встречному прохожему. Но так уж случается – переход оказывается последним и первым в череде новых событий.


Старинный замок


       Границы почти не было: были люди без ружей, и пропускали всех, кто был безоружен. Остин прошёл без лишних вопросов, даже именем никто не заинтересовался. Радости не было предела, юноша пытался разговаривать с прохожими, но те оказывались молчунами и сердито фыркали на него. Остина это смешило, а не расстраивало. Пришлось искать ночлег-приют: с такими угрюмыми молчунами вряд ли кто откроет незнакомцу. Но открыли: миловидная девушка, чем-то напоминавшая ту, встреченную в пути, с синими глазами, только у этой глаза цвета зрелой вишни. Девушке он тоже, по-видимому, приглянулся – она пригласила войти в дом. Видя его исхудавшее лицо и голодный взгляд, брошенный на стол, где лежала лепёшка, видно кем-то недоеденная, девушка пригласила Остина к столу. Налила варево из чугунной посуды и поставила перед ним в миске, наполненной до краёв. Юноша с жадностью принялся за еду и с усилием не поперхнуться при этом. Про еду в дороге он почти забыл, но слабость была такой, что не связать это с отсутствием пищи было невозможно. Голод он ощутил, только увидев хлеб на столе. Еда была вкусной, даже если бы был сыт, сказал бы то же самое.
Девушка смотрела изумлённо и жалостливо, ей хотелось помочь этому незнакомому юноше, который стал ей интересен. Голодный взгляд у Остина никуда не исчез, даже когда тот наелся, отставив тарелку и поблагодарив хозяйку за пищу и доброту. Говор был девушке незнаком, но, как у всех живших здесь народов, речь понималась буквально. Остин же в первые минуты разговора не мог вникнуть в смысл слов, сказанных новой знакомой, но постепенно стал понимать, и даже повеселел от этого.
Молодые люди быстро освоили общение, и разговор завязался – открытый и трогательный со стороны девушки, её звали Кларой, и томно-задумчивый со стороны Остина. Девушка сразу заподозрила неладное, но последующий разговор убедил её в обратном.
Только вначале Остин повторил слово в слово свою легенду, выдуманную им для прохода по враждебной территории, но когда стал говорить о цели путешествия, доверие девушки быстро восстановилось: глаза собеседника блестели, рот улыбался, лицо не таило в себе и тени недосказанности и умысла чего-то недостойного. Юноша заметил, что у его народа и близких к нему нет понятия насилия над женщинами: их уважают, чтут и помогают, как если бы это были такие же мужчины, но слабее, а потому нуждаются в опеке и помощи. Это нравилось Остину, и когда девушка без опаски принимает его, беседует, смеётся вместе с ним, не тревожась за себя, принимает как должное.
Разговор многое прояснил: это племя действительно не воевало, и его не трогали соседи. Однако есть история племени, которую надо рассказать, девушка её поведала неохотно и лишь в ответ на его, Остина, откровенность. Много столетий назад принц или барон, Остин не понял, поднял свой народ, надо сказать – небольшой по численности, несколько десятков тысяч людей, на борьбу с иноземцами и победил. Но побеждённый народ так и остался на завоёванных ранее землях и там осел. Юноша понял, о ком идёт речь – это его народ. Больше завоеваний не происходило, воинственность постепенно с той и другой стороны сошла на нет. Однако земли, на которых расположилось враждебное некогда племя, принадлежали соседям – они и ведут войну по настоящее время. «Сейчас у них мир», – закончила свой рассказ Клара. Про девушку или женщину по имени Анна та ничего не смогла вспомнить, хотя дед её ещё жив и мог бы рассказать больше: возможно, что-то прояснится с этой непонятной историей. Девушка так и не смогла понять, как можно попасть в другую страну, полистав книгу, и долго над этим смеялась, но поверила. Это и удивило Остина. Для новых знакомых он оставался Дэвидом: теперь не было опасности разоблачения, но менять в своей «легенде» ничего не стал. Сколько придётся скитаться, он пока не знал и правильно будет ничего не менять из сказанного в начале пути. Так за разговорами наступил вечер.
В дом стали приходить родные девушки, их было трое: отец – рабочий на станции (так называется переправа через речку), мать девушки – женщина лет сорока, ещё красива и сложена хорошо, она работает на ферме у одного богатого человека. «Здесь такие бывают», – заметил про себя Остин, в отличие от его племени, где нет богатых, но и нищих нет тоже. Последним вернулся в дом отец хозяина дома – дед Клары. Семья расположилась за столом. Девушка перезнакомила всех с гостем, он повторил свою историю слово в слово, так что Клара, если бы захотела, могла заучить её наизусть. Ели то же варево, чем уже угощался Остин, но за стол его не позвали. Было немного странно, но, не зная чужих обычаев, обижаться не стал – сидел в сторонке, ждал и думал о своём. После трапезы мужчины встали и пошли в комнаты, а женщины и Остин остались в кухне-столовой.
  – Иди к нам сюда, – позвала мать Клары.
Юноша приблизился. Он был хорош собой, это женщина отметила про себя сразу, но поняла и то, что он не жених для её дочери: путешественник, а значит, не вернётся снова. Это облегчило разговор.
  – Говоришь, путей у тебя много? – чуть насмешливо, но внимательно глядя в глаза, спросила женщина.
Остин понял: скажет не то и пропал, то есть – уйдёт в ночь, без права ночлега и доброго слова напутствия.
  – Путь один: я должен раскрыть тайну, из-за которой оказался здесь. Пока я не помогу той женщине Анне, я не смогу вернуться домой, хотя, может, мне и не суждено. Там у меня брат остался, друзья...
  – Родителей нет?
  – Умерли давно, я был тогда маленьким.
«Такое не придумаешь», – подумал Остин и продолжал:
  – Я учился в колледже и закончил бы, если бы не попал сюда.
  – Значит, ты грамотный, можешь учить других?
  – Могу, но мои знания здесь не пригождаются: я историк по будущей профессии, у этого мира своя история, и она меня тоже интересует.
  – Хорошо. Оставайся сколько захочешь. Я тебе постелю здесь, – и она показала лавку в прихожей.
Остин стал благодарить. Ему не хотелось выходить из дома, где его так приветливо приняли, куда-то в ночь, в неизвестность. Но, привыкнув к тяжёлым испытаниям, возможный отказ от ночлега не взволновал бы его, зато сейчас дорога уже не воспринималась им как дорога в один конец. Сейчас он бодр, полон сил продолжать начатый путь. Отдых оказался кстати. Остин попросил только дать ему работу на несколько дней, чтобы он мог набраться сил и отработать кров и стол. На что женщина пожелала ему доброго сна и пообещала утром поговорить с мужем.
Ночь прошла быстро, будто и не ложился вовсе, зато встал отдохнувшим и спокойным за своё будущее. Завтрака почти не было: только хлеб и вода, если хочешь. Остин поел, сейчас ему нужны силы, это понравилось отцу девушки: не модничая, не ожидая чего-то ещё, не отказываясь – поел, и готов исполнять поручения-работу.
  – День будешь со мной, там посмотрим – сгодишься ли.
Идти пришлось недолго, станция находилась в десяти минутах от дома и состояла из будки, в которой был инвентарь и что-то ещё: Остин не расслышал из-за плеча мужчины. Браться приходилось за канат и тянуть на себя изо всех сил. Юноше это давалось с трудом: он был худ и физически слаб, болезнь сказалась на его выносливости. Но природа в нём была сильная, а потому хватка здорового человека в нём сохранилась, это и подкупало.
  – Не тяни чересчур сильно, с непривычки устанешь, – подбодрил отец девушки.
К вечеру, устав до изнеможения, Остин даже не заметил еду на столе, сразу повалился на лавку. В этот раз ему налили варево и вместе со всеми усадили за стол. Поев и поблагодарив, Остин лёг на свою лавку и стал уже засыпать, как к нему обратился дед Клары, позвав за собой в комнату.
  – Вижу, ты устал, но поговорить надо, тебе же и пригодится потом.
  – Конечно, я очень рад услышать от вас объяснение моей истории и наставление.
  – Слушай. Здесь есть замок, я отведу тебя к нему. Там давно никто не живёт, да и жил бы – нам дела до него нет. Злая история была. Давным-давно, даже деды мои не застали – как давно, жила в этом замке девушка, была ли она Анна твоя – не скажу, – старик с опаской посмотрел на Остина, какое-то подозрение мелькнуло в его глазах, но сразу потухло, он продолжал, – её сватал наш барон, но она не пошла за него: гордая, слышь, была. Ну, не гордая, может, а не люб был. Он ведь старый, а она молоденькая, «жиденькая» такая, в чём душа-то держится... Так вот: «Не хочу за барона!» – и всё тут! Делать-то нечего, барон уехал, а сам осерчал-то как: ни люб, ни хорош ей и пошло... Сердит стал, людей своих бьёт, а сам приговаривает: «Не люб ей, не люб», – вроде спятил. Через месяц, а то и меньше, умер наш барон, а вместо него уже внук сел править нами, но и за этого девушка не пошла замуж, хоть молод был и красив. Рассвирепел так, наш барон, что убить грозился. Видишь, по нраву она ему пришлась, а та ни в какую не хочет за него выходить. А людям надобно знать, что такое мешает этой девушке выйти замуж за богатого и сильного, коли сама на выданье, восемнадцать лет уже было. Никто не знает, а одна ведьма, баба такая, что за язык у неё, не смолчала – выдала тайну. Ей сказала служанка, просила не рассказывать, но та не сдержала слова, чужую тайну открыла. А было что скрывать: у девушки был любимый парень, не богатый, как она, но не бедный, как мы. Ей, однако же – неровня. Вот, любят они друг друга, семью не заводят, так живут. По-плохому или по-хорошему – мы не знаем, только замуж ей за него нельзя. Он только охотник, а ей князя нужно, барон тоже подошёл бы, да ни в какую. Ну, а как люди узнали про парня, тут и до барона дошло. Ещё больше осерчал, да так, что убить поехал охотника, на месте не застал, к ней прямиком направился. А тут уж, что сказывали, то и передаю тебе: убийство было, убили эту девушку. Кто? Знаем кто – барон. Но охотник убежал и больше не возвращался. Родных у него не было, искать некому, забылось. Девушку похоронили по-своему, как у богатых принято. Наших могил нет: сжигают, закапывают, но места потом нет, а у этих место есть, обозначено – фонтан или ручей рядом, над землёй изваяние скорбное или ещё как, но у них так принято, не у нас.
  – Дом пустует с тех пор? – спросил Остин.
  – Нет, ещё жили две её тётки, а как умерли, то никто не жил. Так и стоит.
  – Как же я спасу эту девушку, если её уже убили, и это было давно? – засомневался юноша. Эта история подходила ему лишь отчасти, где завязка происходит, а в остальном... – Ладно, придётся посмотреть на замок, – произнёс Остин.
Дед удовлетворённо зашамкал, он тоже понимал нелепицу во времени: предотвратить то, что произошло много лет назад – век, а то и больше, но человек попадает в этот мир, стремясь помочь женщине, которой, может, нет в живых...
  – Пойдём завтра, – добавил старик, – я сыну скажу, он отпустит тебя с полудня.
  – Хорошо.
Остин долго не задумывался, уснул сразу. Утром всё тело ныло, но пришлось заставить себя встать, принять бодрый вид. Есть уже не хотелось, но он заставил себя съесть приготовленный Кларой хлеб и запить водой. Мать ушла рано, отец ещё с чем-то возился возле дома, а дед спал, его не будили, сегодня он не работал. Старикам разрешалось больше отдыхать, они и не смогли бы выдерживать темп молодых, полных сил мужчин. Старухи не работали вообще, их содержали дети или родственники, а они работали по хозяйству. Так же не работали дети, и незамужние девушки: им находилась работа в доме. Про обучение детей Остин ничего не слышал, в этой семье кроме Клары детей не было, а она уже девушка на выданье, как можно было подумать. Пока отец был занят, Клара спросила юношу:
  – Дед был полезен тебе? Помог? – поправилась она.
  – Да. Сегодня мы пойдём осматривать здешний замок. Не знаю, правда, насколько история эта мне может пригодиться, но как историку мне интересно. Хотя я всего лишь студент, – смущённо произнёс Остин.
Клара улыбнулась, видно было, что парень нравился ей всё больше.
  – Может, возьмёшь с собой хлеб?
  – Возьму. А можно?
  – Да. Мы едим один раз, но плотно, и нам этого хватает, но ты чужеземец и можешь есть, когда захочешь.
Она ещё раз улыбнулась, и от этой улыбки Остину стало не по себе. Захотелось скорей уйти. Со двора вовремя раздался зов отца Клары, и мужчины ушли. На станции разгружали баржу – маленькое судёнышко. Люди ждали, переговариваясь между собой. Паром не работал, рабочие сновали туда-сюда, ушёл и отец Клары. Остин остался рядом с паромом ждать окончания разгрузки. Видно, никто не спешил: не слышалось нервных голосов и брани. Всё для них было привычно: никто никого не подгонял, так же спокойно закончилась разгрузка баржи. Тут же появился отец девушки, и работа началась. Усталость ещё чувствовалась в мышцах, но появилась хватка в руках, и юноша перестал отставать от взрослых мужчин – это было замечено. За несколько часов до окончания работы пришёл старик и, пошептавшись с сыном, повёл Остина за собой.
«Идёт человек, к нему относиться надо с чувством великим, он уподобится великому послу с большими надеждами на скорое освобождение...»  – эту запись юноша носил с собой. Что за этими словами кроется? О чём ещё рассказали «братья-монахи» племенным старейшинам? Разговор со стариком не клеился, и Остин продолжил своё размышление: «Что же, в конце концов, это может означать? Вначале он был принят племенем как мессия, потом словно забыли о нём. Старейшины не знают, так догадываются о странствиях пришельца, возможно, не мешают сбыться тому, что должно произойти. Началась ли война между племенами или ещё нет? Остин не решался спросить у спутника, так бы он показал свой интерес, чего не стоило делать: он странник, и война его не касается, тем более здесь мир. Однако можно спросить о безопасном пути для продолжения путешествия, но старик, было видно, к разговору не расположен. Остин стал подозревать, что мысли в этом племени не читают: они много говорили между собой, но нельзя быть уверенным. Старик молчал неспроста, думать надо было осторожно, хотя он уже «проболтался», размышляя о своей миссии. Однако поостерёгся и дальше молчал, стараясь ни о чём не думать. Старик заметил перемену и с любопытством поглядел на Остина, но взгляд как-то быстро потух, отвернувшись, он прибавил шаг, юноша едва поспевал за ним. Так дошли до распахнутых ворот, будто здесь ожидали гостей.
  – Здесь никого нет. Никто не приходит. Полное запустение, – промолвил со вздохом старик.
Видно, ему было жаль погибшую девушку. Он открыл входные двери в замок. Ничего особенного Остин для себя не заметил: он бывал в хороших домах друзей и знакомых, знал, что такое роскошь, здесь этим «не пахло». Обстановка была добротная, не менявшаяся, видно, веками и служила добросовестно всем поколениям хозяев. Лет сто назад, может, больше, здесь жила та самая девушка. Никто не говорит её имени, может, не знают или забыли. Да, Анну спасти не удалось, если это была она.
  – Нет, не она, – старик с живостью подхватил разговор, который вёл сам с собой Остин.
«Теперь понятно, почему он молчал всю дорогу: он прислушивался к моим мыслям», – с некоторым раздражением отметил про себя юноша.
  – Да, война ещё не началась, – ни с того ни с сего сказал старик, – будто ждут кого-то или что-то мешает начать, но война будет. Будет, – добавил, вздохнув, - нам ведь тоже не сладко от неё. Сколько крови, жертв и ради чего? А?
Старик испытующе посмотрел на мальчика, именно так он воспринимал Остина сейчас. Мальчик с серьёзными мыслями, с непосильной ношей вменённой ему обязанности спасения народа, который ему чужд. Но, принимая эту ношу, мальчик становится зрелым мужем, на чьи плечи ложится ответственность за народ, который ждёт от «младенца», с точки зрения старика, спасения.
  – Трудный путь, проложи его сам и увидишь, как сложится. Больше ничем помочь не смогу. А теперь прощай, больше не увидимся, – старик махнул рукой и удалился.
Остин не подумал догонять его, однако странность заметил: слишком быстро ушёл, попрощался, хотя дома встретятся. «Старый человек, понять невозможно», – подумал юноша и продолжил осмотр замка в одиночестве. Заглянул в кладовку, где могли сохраниться вещи от предыдущих хозяев, но ничего особенного не обнаружил, кроме символа на стене. Он странным образом напомнил Остину книгу, из-за которой они с другом оказались в чужом мире. Символ был похож на один из нарисованных на последней странице старинного фолианта. Непонятное ещё более усложнилось, одно было ясно – он на верном пути. Слова старика не выходили из головы. «Но теперь путь, предназначенный мне, решит судьбы многих людей, – додумал юноша начатую фразу, – так будет». Вернувшись домой, он застал всё семейство в сборе, грустный вид которых указывал на чрезвычайное событие, произошедшее за время его отсутствия. Так и оказалось – умер глава семейства.
  – Его будто что-то держало, он никак не мог умереть, в нашем народе столько не живут, – рассказывал отец Клары, – а он жил. Ждал молча чего-то, не разговаривал ни с кем о том, что его волнует, лишь однажды в разговоре упомянул легенду, которая скажется на нём, но не легенду, ни связь с ней не рассказал. Так и жил всем на удивление – долго.
  – Разве он не отец вам?
  – Он мой дед, отец умер десять лет назад. Его хоронить не стали, здесь сжигают умерших, только знать имеет право быть похороненными.
  – Его тоже сожгут? – кивнув на лавку, где лежало распластанное тело старца.
  – Да, его тоже. Мы не чтим могилы, как делали предки. Сжигаем, а пепел – в яму, где такие же останки умерших.
  – Что случилось? Почему перестали чтить предков? – спросил Остин настороженно. – Не могло не произойти нечто, чтобы так в корне изменило представление целого народа о смерти.
Заинтересованность быстро прошла: мужчина махнул рукой, де, не всё ли равно?
Ритуал сжигания проводили без него – чужака, на своём присутствии юноша и не настаивал. Хоть народ и не верит в жизнь после смерти, как верил он, но традиция такова, что чужаки не разделяют скорби этого народа, им не положено присутствовать при обряде похорон.
Это время Остин провёл в поисках дворянских могил. «У них-то всё по-человечески», – думал юноша. Но не одно любопытство влекло к захоронениям, он хотел найти могилу убитой девушки. Рядом с замком могил не было – это он сразу про себя отметил. Следует искать в стороне, но не далеко. Что-то подсказывало ему: место красивое на возвышении, поблизости, возможно, вода, как уже говорилось, или фонтан. Но это он исключил сразу: фонтан – искусственное сооружение, никто его в заброшенном замке поддерживать не будет, разве найдётся место, где он когда-то был.
С этими мыслями, обострив все чувства, Остин пошёл знакомой дорогой к замку, но, не доходя, свернул в лесок. Это были искусственные посадки, но уже обросшие диким кустарником. Дороги не было, заросшая травой тропинка едва виднелась, по ней давно никто не ходил, так что только просвет в деревьях указывал направление, в котором следовало идти. Остин был почти уверен, что находится на правильном пути. Не дойдя до опушки, юноша увидел небольшой холм, к нему и устремился. Ручья поблизости не оказалось, но зато холм напоминал тарелку, вогнутую вовнутрь. Внутри, на небольшом расстоянии друг от друга, виднелись могилы – небольшие холмики земли. Украшения в виде стел и изваяний отсутствовали, но было что-то похожее на фонтан: полукруглая, выложенная камнем чаша, около четырёх метров в диаметре, посередине которой был столб, врытый в землю. Отверстия для воды видно не было, скорей всего, забилось землёй. Теперь сомнений не было – это дворянские захоронения, маленькое кладбище. Всё было видно издали, но Остин решил подойти поближе, чтоб рассмотреть могилы, особенно одну, выделявшуюся на фоне остальных. Может, свет по-иному падал, то ли кладбищенский кратер указывал именно на эту могилу. Остин не торопясь подошёл к ней и ничего не увидел, кроме мха. «Значит, под ним есть плита», – подумал юноша. Пришлось немало потрудиться, чтоб очистить её от мха и грязи. Взору открылась любопытная картина – чудесные знаки. Весь в грязи Остин разглядывал их, открыв рот. Это была не эпитафия, посвящённая усопшему, а именно знаки, знакомые юноше по старинной книге, найденной на чердаке старого дома, там – в его полузабытой жизни. Пришлось зарисовать знаки поверх написанного ранее текста, от этого бумага казалась перепачканной детскими «каляками», разобрать можно было только тому, кто сам это всё написал. Результат порадовал Остина: день был прожит не зря. Омрачала радость смерть старика. Он жил и ждал его, Остина, незрелого юнца, чтобы подсказать дорогу, ведущую к раскрытию Великой Тайны: за семью печатями она, но разгадка, как думал Остин, уже близка.
Теперь всё следовало обдумать и сопоставить. Выходило – теперь нужно доверять себе и продолжать поиск. Разгадка зашифрованного текста открыла бы многое, но ключ к нему предстояло ещё найти. Если бы они с Дэвидом успели закончить чтение всего текста книги прежде, чем попасть сюда, можно было обойтись без такого трудного путешествия. «Теперь следовать дальше к разгадке всей тайны», – поставил перед собой цель юноша.
Вернувшись в дом, Остин заметил обеспокоенность хозяйки: та что-то ворчала про себя, то усмехалась. Было заметно – ей не до гостя. Юноша прилёг на свою лавку и мгновенно погрузился в сон. Это был не сон, а, скорее, видение: старик сидел на корточках и рисовал круги, они находили один на другой. Стирал их и снова рисовал то же самое до тех пор, пока Остин не догадался, что от него хочет старец. Это был шифр, ещё один, не разгадка его знаков, а новая тайна, которая доверялась ему. Как только он понял это – сразу проснулся. Увидев на столе хлеб, понял – наступило утро. В доме уже никого не было, Клара уже куда-то ушла. Странно было не то что проспал и ужин, и уход на работу хозяев, а то что, казалось, прошла минута-две в забытьи, на самом деле – целая вечность, если брать во внимание количество открытий, сделанных Остином за последние сутки. Вернулась Клара, румяная от ходьбы.
  – Отец велел тебе не приходить сегодня. У него много дел, но ты не нужен.
  – В чём дело, Клара?
Девушка раскраснелась ещё больше.
  – Ищут тебя, – словно прошептала она, до того голос был сдавленный.
  – Кто? – с удивлением и испугом, который не удалось скрыть, спросил Остин.
  – Люди. Не наши. Мы не выдаём своих, но чужие нам не гости, если сделали что-то плохое.
  – Я никого не убил! – выпалил юноша, но остановился, вспомнив, что был с оружием и воевал за своё племя в прошлую войну. А скольких там солдат достали его пули, этого он не помнил. Его молчаливая, растерянная фигура возымела обратное действие.
  – Я знаю, ты не убивал и не мог убить, ты же не солдат! – с каким-то восторгом и вдохновением говорила девушка. – Но ищут не наши люди. Наверное, они что-то от тебя хотят. Может, ты им что-то должен? – уже неуверенно добавила она.
  – Не знаю, Клара, – уже успокоившись, произнёс Остин. – Эти люди вооружены?
  – Нет. У нас нельзя с оружием. Это и не военные, я бы сказала. Их видел отец, они к нему подходили, спрашивали о тебе: не видел ли он юношу, и описали твою внешность. Он ответил: «Видел, но он пробыл два дня и ушёл, куда – не видел». Те помялись и пошли дальше. Что теперь будет с тобой? – спросила девушка.
  – Не волнуйся, Клара, мой путь ещё не закончен, и я уйду, как только стемнеет. Вам беспокоиться нечего за меня, а вас не тронут. Я хоть не всё тебе рассказал, но знай – в той тайне нет угрозы никому: ни тому племени, которое меня сейчас хочет найти, ни вашему, по-доброму приютившему путника. Дорога мне предстоит неблизкая.
«Знать бы ещё куда идти», – уже про себя подумал Остин.
Девушка поняла это по-своему.
  – Я положу тебе еду на дорогу, пригодится.
  – Спасибо, Клара, ты добрая девушка.
Это заставило её ещё больше порозоветь, от этого она превратилась в красавицу, и юноша почувствовал неловкость. Нравились ли ему девушки? Конечно, но в той, далёкой жизни, здесь же он не испытывал к девушкам ничего, кроме дружеского расположения – это вошло в привычку. Теперь же ему хотелось обнять девушку, но останавливало приличие гостя, которому не следовало бы распускать руки и давать ложную надежду. Остин опустил глаза и сел на лавку. Рядом сидела Клара, в этот миг они понимали друг друга, и слова уже не произносились понапрасну.
  – Давай я тебе помогу по хозяйству, – прервал молчание юноша.
  – Не надо, справлюсь. Пусть соседи не видят тебя, думают, что ушёл.
  – Хорошо, только сидеть без дела не хочется.
  – А ты не сиди, – улыбнулась Клара, – вон там овощи, пора ставить обед на огонь, а они ещё не чищены. Сможешь?
  – Ещё как смогу!
И они оба рассмеялись. Неловкое молчание закончилось, и опять завязался разговор о том о сём, что интересует молодых людей обоих полов. Пришла мать, обед был уже готов и стоял в ожидании отца. Вскоре и он вернулся. Завязалась оживлённая беседа, чего никогда не было при старике: он не любил разговоров, и все молчали. Сейчас, будто плотину прорвало – люди не могли наговориться. Напоследок отец сказал:
  - Не обижайся на меня, что испытал тебя работой. Всякое бывает, люди разные ходят. Я вижу – ты со смыслом идёшь. По-хорошему, проводника тебе надо, но ты и сам дойдёшь – вишь, какой прыткий!
И он засмеялся. Смех подхватили за столом. Свечерело так, что можно было отправляться в путь. Остин закинул за плечи дорожную сумку-мешок и попрощался со всеми. Мать сразу ушла в комнату, отец и дочь ласково глядели в след уходящему юноше. Может, и не знали они о его трудной миссии, но видели: обстоятельства убедили их, что неспроста идёт этот человек в незнакомое место, обращается за помощью к незнакомым людям и те помогают, чувствуя силу судьбы, которая движет ими, заставляя участвовать в чужом деле, не заботясь о последствии.


В плену

         Вот уже день на исходе. Остин опять сторонится дорог. Ночь, как бы темна ни была, предназначена для ходьбы, день – для сна. Это правило повторяется с новой силой, но на этот раз всё серьёзнее: его ищут. Кто? Это не даёт покоя юноше. Соплеменники? Зачем им его искать? Он ушёл, и погони за ним не было, да и интереса к нему не возникало. Враждебное племя? Он был не на их земле. Если там пропустили, то зачем здесь искать? Так думал Остин, но третья сторона, как выяснилось, была. Третьей стороной можно назвать действующий закон, который гласит:
«Вперёд идущему дай дорогу, если остановится – бери, испытывай».
Но как бы далеко ушёл путник, если его не накормить? Без отдыха? Закон безжалостен, ему нет дела до твоей усталости, даже смерти. Он есть таков. Юноша, не знающий усталости, без еды, мог бы пройти много миль. Существует поверье:
Семь заложников сидят, ждут освобождения. Одному сказали:
  – Ты умрёшь.
Другому:
  – Сил не останется.
Третьему:
  – Бог бережёт твою жизнь.
И четвёртому:
  – Мать отказалась от тебя, поэтому – умри.
Остальные не услышали сказанного. И случилось:
Одному дали яду, и он умер.
Другому отрезали язык – он умер от голода, не приняв пищу.
Третьему указали на дверь, сказав: «Откроешь – уйдёшь», – а сами смеялись: дверь закрывалась на засов. На что пленник ответил: «Не смогу открыть эту дверь, а Бог мой сделает это за меня». Дверь открылась – это было чудо. Но когда след заложника простыл, дверь оказалась на запоре, никто её не открывал. Так говорится: «Никому не дано знать предначертаний, но случится всё сказанное».
Не забыты и четверо заложников: их свобода не была так очевидна, как у третьего узника. Им удалось дождаться ревностных освободителей. Двоих убили свои, приняв за врагов, остальных зарезал конюх, думая, что это конокрады, а те хотели лишь устроить ночёвку в конюшне. Так распорядилась судьба ко всем семерым.
Ходок идёт, дороги нет конца. Усталость наступает и уходит. Пища подходит к концу. Три всадника пронеслись мимо, еле успел юноша отскочить с дороги. Конных людей он видел здесь впервые. Лошадей запрягали – это было у всех племён, которых знал Остин, но верховые встретились впервые: «Не пересёк ли я границу другого народа?» И стал лихорадочно вспоминать дорогу, по которой шёл: было ли что-нибудь приметное, похожее на пограничное заграждение? Нет, не было. Дорога ничем не заканчивалась, не было даже развилок. У этой был вполне конкретный конец, ради него её построили. Об этом и о многом другом размышлял юноша в пути.
Вот стали приближаться огни, их было несколько. Наконец, Остин сообразил – это не он движется в их сторону, а они приближаются с большой скоростью. Едва он успел прыгнуть в сторону и прижаться к земле, как мимо проскакали девять всадников с факелами. Это успокоило Остина: не за ним едут, а по своим неотложным делам, если ночью приходится пускаться в путь. Только успел юноша встать на дорогу, послышался топот за спиной, прятаться было поздно. Остин заметил патруль, так он расценил нагнавших его всадников. «Те же или нет? – мелькнуло в голове юноши, – пожалуй, другие, эти без факелов и их меньше: трое или четверо – слишком темно, чтобы разобрать. Готовую легенду изложить нетрудно – поверят ли? Ночной путник вызовет подозрения». Пришлось идти на хитрость: притворился усталым и голодным, ищущим ночлег. Маловероятно, что ему поверят: дорога не была обитаема, несколько дней пути не встречалось никакого жилья, даже прохожих людей не было, кроме ночных всадников. Днём юноша спал и утверждать, что дорога в это время пустовала, он не мог. Его подозрения подтвердились – это были стражники. Кого охраняют эти люди? Старший громко спросил:
  – Ты чей?
  – Я путник. Путешествую, но попав сюда, заблудился. Ищу помощь.
Остин намеренно выбрал это слово, чтобы вызвать если не сострадание, то хотя бы какое-то участие, но совершил промашку.
  – Тебе никто не сказал, что сюда никому нельзя ходить?
  – Нет, я не спрашивал. Если нельзя, пойду в другое место.
  – Поедешь с нами.
Его как мешок закинули в седло и повезли в сторону большого строения, по виду напоминающего замок, но не такого высокого. Приехали быстро, но пешему ходьбы не меньше трёх часов, а голодному и усталому, как Остин, то все семь. Разгрузили быстро, сбросив пленника на землю. Никого не интересовало – цел ли остался, на время забыв о нём. Остин встал – всё цело, лишь бок, на который приземлился, слегка побаливал. Сумку отняли сразу –  там, кроме фляги, ничего не было. Обыск тоже ничего не дал: крошки хлеба по карманам – вот и всё богатство. За подкладом куртки хранилась нужная бумага, да истёртый мел – это не обнаружили.
  – Эй! – окликнул старший страж, – сюда, быстро!
Остин от неожиданности шёл, то ли прихрамывая, то ли заплетаясь о свои ноги. Это развеселило стражников. Старший стражник взял юношу за шиворот и, встряхнув, снова поставил на место. Малый вес парнишки вызвал, как показалось Остину, жалость в стражнике, показывать её он не стал, но спросил:
  – Что так худ?
  – Кормлюсь подаянием. Кто подаст – спасибо скажу, а так – иду, вот ещё вода есть.
Не скрывая усмешки, старший стражник направился ко входу в дом через заграждение, которое с трудом можно было назвать оградой. Скорей это было похоже на кучи мусора, расположенные вдоль строения, но на приличном расстоянии. Что это было, Остин в темноте не разобрал, да и идти, подталкиваемый в спину, при этом оглядываясь по сторонам, никто бы не смог. Юноше удалось не настроить против себя взрослых мужчин с армейской выправкой. Это ещё не удача, но шаг к ней навстречу.
В большой комнате, застеленной ковром, сидел седой муж, одетый во всё чёрное, блестели лишь глаза. Белые как снег волосы, лишь усы и борода ещё местами имели свой природный чёрный цвет. На вид ему было шестьдесят, может больше, лет. «Здесь больше не живут», – подумал Остин. Старец заговорил голосом грустным, но не старческим. «Это не старик», – продолжил свою мысль юноша. Наконец дошёл смысл, произносимых старцем слов:
  – Ты откуда, юнец?
  – Я путешествую.
  – Неужели? – голос прозвучал с издёвкой. – По какому праву ты шляешься по моим землям? – уже послышалась угроза в голосе, и последние слова прозвучали совсем устрашающе: – Смерти не боишься?
  – Смерти боюсь, – вдруг холодно и отрешённо, бросив испытующий взгляд на своего судью, ответил Остин, – но я не знал, что иду по вашей земле: мне, путнику, никто не встретился в дороге.
  – Неужели?
  – Не встретился, – Остин ответил как можно твёрже, хотя не знал в точности, ходят ли люди по дороге днём. Но видно, ответ был верный, и допрос продолжился в ином ключе.
  – Тебя подослали? – сдержанно и холодно спросил хозяин имения. Остин решил, что только сам хозяин может позволить себе такую роскошь и отношение к подчинённым. – Почему ты шёл ночью?
  – Меня ищут, – внезапно от охватившего отчаяния, воскликнул юноша.
  – Кто?
  – Не знаю. Люди сказали – обо мне спрашивали. Мне не хотелось попадаться им на глаза.
Хозяин прищурился.
  – Знаешь кто я?
  – Нет.
  – И тебе не рассказывали, не предупреждали?
  – Нет, – снова повторил Остин.
Его судья начал терять терпение.
  – Так зачем ты идёшь, не зная, что тебя ждёт? Может, твои гонители лучше, добрее меня? Не знаешь?
Остин мотал головой. Он запутался в правде и вымысле так, что последним его решением стало рассказать всю правду, как есть, без выдуманных деталей. Да, он Остин, и всё по порядку... Старец слушал внимательно, не перебивая. Оба понимали: ложь – это смерть. Один не скупился раздавать её, нарушающим запреты, другой – правда, это последний шанс выжить. Час и другой прошёл, пока долгий рассказ не был закончен.
  – Всё? – напоследок спросил хозяин.
Остин молча кивнул.
  – Иди.
За дверью его подхватили как щенка и затолкали в тёмную комнату или камеру, без окон. Видно ничего не было, но глаза быстро привыкли к темноте, её он не боялся, осмотревшись, стали различимы предметы. Нет, это не было похоже на тюремную камеру, описываемую в книгах. Скорее – это заброшенная комната, в которой нет окна, или оно закрыто ставней. Был различим стол и два стула, этого давно не видел Остин: в домах, где он находился, были лавки и короткие скамейки. Это богач по меркам здешних представлений. Стол как стол – не было ничего необычного. В углу валялось что-то похожее на сложенную вдвое человеческую фигуру. Но боясь убедиться в этом, Остин остался на месте, продолжая обозревать темноту. Да, едва различимые предметы принимали устрашающий вид, вырисовываясь из темноты. Последний вздох из угла прояснил сразу всё: это пыточная комната, где пытали узников до смерти. «Бедняга умер – ему ничем не помочь», – подумал Остин, но жалости не испытывал. Ему предстояла та же участь, если судья усомнится в его рассказе. Что бы с ним теперь ни сделали, большего он не сможет рассказать. Одно лишь заботило теперь юношу – не сможет он достичь своей цели: раскрыть тайну, помочь другим людям и себе. Так, решив довериться судьбе, Остин приготовил себя к худшему, хотя надежда по-прежнему не оставляла его. Сейчас юношу осенило, что во дворе в свете факелов он видел человеческие останки, их было много. Не было вони разлагающейся плоти, а так он мог бы сразу это понять. Надежда усилилась, когда за дверью послышался голос: его звали по имени.
  - Я здесь стою, у двери.
Послышался шум открывающегося замка, комната осветилась пламенем факела.
  – Иди за мной, – послышался хриплый голос, будто знакомый Остину. Да, это был тот самый страж, что привёз его сюда. Пленник молча проследовал за ним.
Прошли по коридору, двери будто сами открывались. Потом только Остин заметил стоящих за ними людей, они и распахивали перед идущими двери, затем закрывали. Закончилась анфилада комнат одной, скромной, без роскошных убранств: стол, стул, длинная скамья, умывальник и кувшин с водой. Свет в комнату проникал из дыры в стене достаточной, чтобы видно было всё.
  – Здесь ночуй, завтра увидимся, – хмыкнул страж и ушёл.
«Что ж, эта отсрочка может быть мне полезна», – так подумал пленник, собираясь осмыслить по-новому происходящее, но уснул, как только лёг на скамью.
Утро застало врасплох громом и криками. Не успев вскочить на ноги, его, ещё «тёплого», потащили к хозяину – перед этим повторно обшарив с ног до головы. Теперь комната выглядела более зловещей, чем ночью. Что так подчёркивало эту зловещность? Грязные подтёки крови на стене или грубо сколоченный стол с обшарпанными стульями? Виселица, свисающая с потолочной балки, или клещи, приготовленные рвать плоть человека? Остин уже не боялся, ибо ночью, как мог, составил представление о назначении этого помещения. Окно и впрямь было открыто снаружи, свет проникал всюду, можно было увидеть все детали обстановки. Угол был пуст, значит, тело убрали. На что рассчитывали, ведя его в ту же комнату? Шок? Страх? Ужас? Всё уже пережито было когда-то, теперь – молчаливая решимость терпеть до конца и виду не подавать, что струсил. Так же бесцеремонно, за шиворот, его отволокли в зал к хозяину. Тот был в ночном халате, с добрым лицом и усмешкой на губах. Вид Остина ему понравился, испытующе взглянув тому в самую душу. Юноша глаза не отводил: ни резко, ни подобострастно, без вызова – он спокойно выдерживал пристальный взгляд.
  – Вижу – не врал, – задумчиво протянул хозяин, – а вот ведь какое дело, – продолжил он с издёвкой, – отпущу, так ты к врагам моим побежишь. Не так ли?
Ещё раз посмотрел в глаза пленнику и вздохнул.
  – Ладно, иди. Не к месту разговор, сейчас другое дело у меня, потом продолжим.
Щелчком дал понять, чтоб забирали, и пленник снова очутился в своей конуре. На этот раз на столе стояла миска с едой и хлеб. Остин устало плюхнулся на стул. Стражник ушёл, щёлкнув снаружи замком.
За пленником долго не приходили. В соседней комнате никого не было видно. Из дыры выглядывала часть оконца, крохотное как чуланное, и виден был стол, немного напоминавший стол в его комнате, но с вделанными подлокотниками. Остин не понимал их назначения, но смутно догадывался – это ещё одна пыточная комната, но в ней другие методы воздействия на пленных. « Кто враги у этого безжалостного человека? Горы трупов – это, несомненно, его рук дело и его солдат, таких же безжалостных как их хозяин». В размышлениях сутки прошли быстро. Никто его не потревожил за всё это время. Тихо было в соседней камере, за дверью не слышалось голосов и топота. Проснулся юноша от тревожного чувства. Ещё было темно, но ощущалось приближение утра. Он успел встать с лавки и умыться, как грохот послышался отовсюду. «Вернулись, – пронеслось в голове Остина, – сейчас начнётся». Начало не заставило себя долго ждать: стоны, крики людей, ржание лошадей – всё было будто рядом. Его не тревожили, пока шум не угомонился. Затем, по старому сценарию, его поволокли в комнату, но теперь Остин узнал в ней ту самую, которую разглядывал из дыры в стене. Она оказалась ещё более зловещей, чем прежняя пыточная. Здесь было всё: долота, зубила, инвентарь для вытягивания жил и многие другие приспособления, не дававшие возможности, попадающим сюда несчастным, сохранить веру уйти отсюда живыми. Так и оказалось, но пытали, на сей раз, не его. Бедным-несчастным оказался воин, чужой или свой было трудно разобрать, так как Остин не знал ни тех, ни других, только предположил, что это был чужой. Тому для начала выбили зубы, рвали мышцы кусачками, забили полный рот осиновой корой, подожгли и спрашивали. Вопросы задавали едкие:
  – Кто ты, осиновый рот? Смеёшься над нами?
И уже над умирающим восторженно орали:
  – Бей! (мат) Бей, если можешь!
Хохот не смолкал. Веселились даже, когда тот умер. С третьим делали чудовищную пытку. Казнили всеми способами, не давая умереть. Глумились над покойником: резали уши, нос, челюсти раздвигали, совали грязь, осколки стекла. Второй пленный умер до пытки – раны были смертельные, его труп валялся, об него спотыкались, и это веселило ещё больше. Остина не замечали: он не был игрой победителей. Широко открытые зрачки давали понять – парень в шоке. Вода, которой ему плеснули в лицо, не помогла. Так бы и остался стоять, если бы не окрик, послышавшийся сзади. Всё это время незамеченный, в углу, в своём кресле, сидел хозяин – барон, как узнал Остин впоследствии.
  – Эй! Сюда!
Палач в мгновенье ока развернул юношу в сторону своего господина. Сам Остин не смог бы и головы повернуть, не то чтобы повернуться всем телом.
  – Что молчишь?
Остин хотел бы, да не мог сказать ничего, даже звука, простого мычания не мог издать.
  – Отведи его, – приказал хозяин, – да напои как следует, с ума, похоже, спятил.
Муки на этом не закончились: его уложили на лавку, открыли рот лезвием ножа и влили вина столько, что юноша чуть не задохнулся. Но не этой цели добивались мучители – они поили его до тех пор, пока тот не потерял сознание. Что было дальше, Остин вспоминал с трудом: что-то говорили, ходили вокруг него, били ладонями по голове, но было ли это на самом деле, или это было бредом пьяного человека – в точности сказать он не мог. Когда очнулся – было утро, тревожное состояние не прошло. Голова не болела, память восстанавливала все события прошлого дня, но было какое-то отупение: вроде это не он был свидетелем жестоких казней, кто-то другой был на его месте. Тело заныло, захотелось плакать, но глаза были сухие, и плач раздавался где-то внутри: тело содрогалось от рыданий, но слёз так и не было, лишь глухой вздох, повторяющийся снова и снова. Если бы его сейчас схватили и подвергли мучениям, он бы обезумел. Сознание боролось изо всех сил и стало побеждать, когда за дверью раздались голоса. Шли к нему или в соседнюю камеру, но топот постепенно стих. За стеной тишина не нарушалась. «Здесь стоят», – решил Остин. Рыдания в груди успокоились, он пришёл в себя полностью, смог размышлять о происходящем. Теперь ясно: за его дверью стоят люди, но нет никаких догадок, с чего бы им стоять, когда его жизнь полностью в их власти. Но двери так и не открылись, шаги стали удаляться, пока не стихли. Разговор в коридоре навёл на мысль: а что если он, никому не нужный, всё же нужен? Здесь не привыкли церемониться с чужаками – это он вполне усвоил, а его отходили после шока, странным образом, но ведь помогло. Сейчас ни в чём он не был уверен – надо ждать, обязательно всё прояснится.
Хозяин имения не простой человек, если бы только жители посёлка были с ним более откровенны, предупредили хотя бы, но нет, отправили в путь, не сказав ни слова про осторожность. Что теперь обижаться – сам лишний раз не хотел надоедать расспросами, а им, простым людям и невдомёк, что жизнь их гостя окажется на волоске от смерти. «Молчуны сами чего-то боялись», – заключил про себя Остин. Свечерело, его по-прежнему не тревожили. Настала ночь, спать больше не хотелось. Остин сел на лавку и сжал голову руками: «Вот так бы закончить жизнь, уснуть – ведь как устал!»
Тишина не нарушалась ничем, только слышалось едва различимое попискивание: «Или у меня это в голове? Нет, точно – слышится уже громче, и это не животное, ни человек, – будто осенило, – да это пила! Кому понадобилось работать пилой ночью? Не его ли вызволять думают? Может, есть другие пленники, о которых ему неизвестно? Их убивают мучительно и зло, не истязая неволей. Он – другое дело, его рассказ правдив, навеян тайной. Может, это остановило мучителя от расправы над ним?» К утру писк прекратился, и уже стало казаться, что всё это почудилось. Стук за дверью подсказал – за ним пришли.
  – Идём.
Его вёл человек небольшого роста, немного странноватый, и чем-то походивший на карлика, их Остин видел в цирке, куда в детстве его водили взрослые, но роста этот немного большего, хотя сходство несомненное. Походкой вразвалочку, он шёл впереди, пленник едва плёлся сзади: ноги почему-то не слушались. Дошли до комнаты хозяина, карлик в дверь не вошёл, подтолкнув вперёд юношу, и закрыл за ним дверь. Остин оказался в знакомом уже зале, устланным большим ковром. Хозяин почти лежал в своём кресле, закинув ноги на стол. Это был уже не тот жестокий мучитель, которым Остин запомнил его в последнюю встречу. Лицо, ничего не выражавшее, было безвольным, уголки рта опущены. «Пьяный?» – мелькнула догадка, но нет, бодрым, трезвым голосом тот начал:
  – Здороваться не учили?
  – Учили, – ответил юноша, потупясь.
  – То-то. Ну, да я не о том. Помнишь треск вражьих костей?
Остин кивнул.
  – Слов моих никогда не забывай: если ты друг – прошу в гости, – при этом на губах мелькнула усмешка, – а врагу у меня только такой приём. Знаешь, кто я? – хозяин внимательно всмотрелся в юношу.
Тот мотнул головой.
  – Я местный барин, хозяин над всеми этими землями, – гордо запрокинув голову, он продолжал, – тебе не ведомо моё имя?
  – Нет.
Упрямо подтвердил Остин.
  – Так не доверяют тебе люди, выходит? – он снова усмехнулся и продолжал. – Ты не юнец уже, но и мужчина, – он произнёс, – а! – и при этом, махнув рукой так, будто говорил: «слабак». – Но выдержал, не сломался, голову не потерял – уже хорошо, – теперь усмешка не сходила с его губ. – Ты пленник?
Остин молчал, но смотрел прямо.
  – Ты пленник? – уже настойчиво повторил хозяин.
  – Да, – сдавленным голосом произнёс Остин.
  – Хорошо. Пусть будет по-твоему, но жизнь я тебе оставлю, – он задумался, пожевал губами, как делают старики, и продолжил, – я не казнил многих, те сами сдохли, – и он зло рассмеялся, – но я умею миловать, умею, – сменив позу в кресле и, опустив ноги со стола, сказал, – ведь как мои враги хотят? Чтоб моя земля стала их, твоей, – он снова посмотрел с прищуром в глаза Остину, – его, – он махнул рукой в сторону, – а мне по миру, как ты, идти или побьют, как я их, ты видел, – молчание длилось недолго, хозяин что-то обдумывал, потом резко спросил,  – служить пойдёшь ко мне? Не торопись, подумай. Не этим живодёром, – он кивнул в сторону воображаемого палача, – а тут. Обучу, чему надо, будешь должности исполнять, а то ведь самому тяжело справляться. Ты сможешь, – окинув ещё раз Остина взглядом, не терпящим отказа.
  – Попробую, – тихо, но уверенно сказал Остин, – быть вам полезным.
  – Хорошо. Не юлил. Попробовать нужно, сам сказал, вот и пробуй.
Через минуту добавил:
  – Сегодня ты мне не нужен. Иди, спи, ешь, оденься как следует. Завтра позову, проверю, на что годишься.
Махнув рукой, указал юноше на дверь. На этот раз без пинков и толчков его повели по коридору в другое помещение – просторное, светлое и убранное по-светски, даже зеркало виднелось в углу.
  – Будет, что приказать? – карлик уже тоном слуги спросил нового хозяина.
  – Нет. Иди.
Дверь тихо закрыли снаружи. Да, он всё ещё пленник, но уже почётный. Проверки будут следовать одна за другой, в этом Остин не сомневался. Как держать себя с хозяином, он уже знал.
«Комната как комната, – подумал Остин, – но в ней было ощущение чего-то особенного, что придавало ей признак враждебности». Осмотрев её более внимательно, заметил на стене, по виду – пятно, но вглядевшись, различил глаз, он тут же исчез, заметив на себе пристальный взгляд юноши. Стена стала ровной, без «пятен».
От наблюдений Остин не был защищён нигде: в ванной и туалетной комнатах зияли дыры, уже ничем не скрываемые. Здесь, видно, любили наблюдать за всеми гостями, а он был всего лишь пленным. День ушёл на приведение себя в порядок: долго умывался, причёсывался, глядя в зеркало, от которого отвык за время странствий по этому миру. Вид он теперь имел взрослый, но худоба мешала в это поверить: широкие плечи были обтянуты кожей и лишь «тяжи» под ней говорили о наличии мышц. В целом, фигура была атлетического сложения, в других условиях он мог бы считаться красивым, но сейчас вид был жалок, и смотреть на себя без причины не хотелось. Одежду выбрал себе из шкафа, она юноше не подходила по размеру: была широковата на его фигуре, а в остальном – без излишеств, и была, несмотря ни на что, удобна.
Сейчас он был готов заняться делом, но его вызвали к столу, где уже ели, по всему видно, домочадцы. Остин старался не смотреть на людей за столом, но невольно взгляд задержался на даме: та словно возвышалась над столом. «Наверное, высокая», – подумал юноша. Его сажали за стол вместе с хозяевами усадьбы, это делало ему честь, и, прежде чем сесть за стол, Остин поклонился всем. Его не заметили, но он почувствовал, что сделал правильно. Еда состояла из оленьего мяса, зажаренного на вертелах большими кусками. Часть была отрублена большим ножом, похожим на узкую острую лопату, такого Остин ещё не видел, остальная – отрывалась прямо руками. Большой кусок напоминал последствие взрыва мины или гранаты. Ели все, запивали водой, хлеба на столе не было – это простолюдинская еда.
Остин подошёл к окончанию пиршества, и ему оставались объедки, но не это огорчало гостя: с ним не говорили, на него не смотрели, будто это пустое место. Юноша ел мало: с непривычки мог болеть живот, он знал случаи, когда умирали от мяса, съев много на голодный желудок.
Когда дама встала из-за стола, готовясь покинуть столовую, Остин вскочил, как приличествовало этикету своего мира, но тяжёлая рука усадила его снова. «Здесь это не принято», – подумал гость. Домочадцы один за другим вставали и уходили, не благодаря поваров и не разговаривая друг с другом. Молчание длилось пока последний отпрыск этого рода не оставил стол своим вниманием. Только дверь за ним закрыли, с редким урчанием, слуги накинулись на остатки пиршества. Остин ждал окончания трапезы слуг, пока ему не указали жестом возможность оставить столовую.
Юноша даже благодарить не стал это урчащее стадо людей – сам закрыл за собой двери и вернулся к себе. Там ждала его неожиданная персона: девушка, скромно потупив глаза, принялась делать знаки, которые говорили о похоти, телесной близости и разврате. Чего Остин не мог ожидать, так только этого. Юноша замахал руками и замотал головой: более тошнотворной сцены трудно было бы вообразить. За стеной раздался хохот. Девушка попыталась ещё раз соблазнить гостя и недовольная удалилась.
 Сидеть и ничего не делать Остину пришлось до вечера. За ним пришли и повели в комнату с резким запахом, напоминающим юноше деревню в горах, где его лечили от тяжёлого ранения – шрам красовался в верхней части живота, устроясь там на весь век Остина. Это действительно медицинская комната, где врачевали раненых солдат и, возможно, самих обитателей этого дома. Было чисто, постеленные ткани безупречны – без пятен, грязи и небывалой синевы матрасы, сложенные штабелем, сияли от чистоты. Что-то здесь было странным, но спрашивать было неудобно. Раненого нет ни одного, хотя битва была всего день назад. Человек, едва в дверях появился гость, встал к нему лицом. Он или нет? Похож. Нет, скорей сходство: лечивший его доктор был выше этого ростом, но того же телосложения.
  – Слишком похож – на кого? – этот вопрос застал юношу врасплох.
  – Меня лечил доктор, ему примерно столько же лет, сколько и вам, – уклончиво ответил юноша.
  – Вот как? И как зовут вашего целителя?
  – В деревне все его звали «доктор».
  – А, понятно. И что, вылечил доктор вас?
  – Не совсем, но я потом поправился.
  – Покажи-ка, что он не сумел вылечить у тебя? – доктор перешёл на «ты».
Разговор непринуждённо завязался, и юноша доверился этому чужому человеку полностью. Зависела ли от него судьба Остина, тот не знал, но думал, что зависела. Как бы без напоминаний, в канве разговора, он снял верхнюю одежду, и показал ещё алый рубец.
  – А-а-а! – протянул доктор, ощупывая и надавливая по краям затянувшейся раны. – Долго страдали? – снова переходя на «вы», спросил доктор и повторил. – Болело долго?
  – Со времени ранения два года прошло, только месяц, чуть больше, стала затягиваться рана, а так – кровь и гной постоянно.
  – Понятно. У нас с такими ранами не живут, да и с другими, как видишь, – усмехнулся новый знакомый, – теперь не в моде больным казаться. Упаси и вас, молодой человек, хотя бы сказаться больным. Если что, терпите, пока можно.
На этих словах он махом руки показал, что будет, если узнает «тот». Остин всё понял и перевёл разговор в другое русло, но беседа больше не клеилась. Юноша попросил разрешения уйти и вышел в коридор, по которому мимо него прошли двое незнакомых солдат. Остин оглянулся, но те уже исчезли в комнате напротив лазарета. Только стон и оханье подсказало юноше о проводимом действии солдат. Скоро всё стало тихо, и послышалась возня, по полу тащили что-то тяжёлое. Юноша уточнять не стал и быстро скрылся за своей дверью.


Освобождение


         Всё следующее утро Остин провёл в своей комнате в ожидании вызова, но его так и не было. Опять стук сапог, участились звуки голосов, спорящих и матерящихся. До этого Остин не слышал грубой брани, оказывается, и здесь владели в совершенстве подобной лексикой, со всеми присущими ей оборотами речи. Слышались волнообразно: то гул, крики и топот ног, затем – тишина. Что-то происходило снаружи, но стоя за дверью, этого понять было нельзя. Глазок в стене не появлялся – за ним не наблюдали, что тоже вызывало опасения в серьёзности произошедшего в имении. Так было до вечера: к столу не звали и в комнату еду не приносили, хотя Остин голода и не чувствовал. Но напряжение усиливалось от того, что домочадцам самим было не до еды. Вскоре, когда в маленьком оконце окончательно стемнело, послышался чёткий голос, звавший его по имени.
  – Остин!
  – Я здесь! – крикнул юноша, всё ещё не решаясь выйти из своей комнаты без разрешения.
  – Где ты? Выходи!
Остин вышел в плохо освещённый коридор, но в нём никого не оказалось. Однако голос звучал так же чётко.
  – Выходи во двор.
Ослушаться Остин не решался и спорить не стал, хотя голос этот слышал впервые.
  – Иду.
Смутно помня расположение комнат, юноша устремился к выходу. По пути никто так и не встретился, только на крыльце стояли люди и разговаривали между собой. Речь была незнакомой, но угадывались нотки интонаций, позволяющие понимать содержание. Вскоре в словах стал появляться смысл, и теперь не осталось сомнений, о чём говорили незнакомцы.
На юношу не сразу обратили внимания, так как дверь за собой Остин закрывать не стал и остался стоять в дверном проёме. Будучи незамеченным, он лишь понял, что это не люди барона. И по довольным лицам было заметно: всё происходящее – дело их рук. Остин решил дать о себе знать, прикрыв за собой дверь. Люди молча уставились на него. Так прошло не менее минуты. Остин первый нарушил молчание, поздоровавшись. Но ответа не последовало, видимо, его не поняли. Тогда, взяв рукой головной убор, приложив к груди, Остин сделал поклон в сторону присутствующих. Его поняли и заговорили на своём языке, но разобрать было трудно – все сразу стали что-то ему объяснять. Пока один не сделал жест молчания и сказал:
  – Мы тебя нашли.
Это Остин понял, но дальше слова не раскрывали смысл, и сказанное оставалось непонятным. Помотав головой, он дал понять, что разобрал не все слова. Повторное объяснение стало более успешным: смысл сводился к тому, что его забирают отсюда эти люди и всё, что здесь происходило – ради него. Люди барона разбиты, их тела лежали грудой во дворе. Барон лежал в самой середине, проткнутый в рот рогатиной, вместо ног торчали голые кости, ступни отсутствовали. Остин догадывался о причине жестокости – месть. Только так мог закончить жизнь тиран, не щадивший ни своих, ни чужих. Остин отвернулся, не испытывая жалости – его лицо, на какое-то мгновенье, отразило усмешку. Будто последний выдох хозяина достался именно ему – от этого стало ещё гадливей. Объяснений не потребовалось: Остин жестом дал понять справедливость возмездия. В ответ получил одобрение – кивок старшего и одобрительный гул остальных. Эти люди не были военными: не было выправки, подчинение держалось на уважении, одежда простая.
Оружия Остин не заметил, но как бы тогда они победили хорошо обученных солдат? Значит, оружие было. Оборачиваться на трупы Остин не стал, но интерес к судьбе доктора и женщин, которые также жили на правах пленных, оставался. Жестами он попытался объяснить, но ему махнули в сторону, это могло значить – ушли. Были ещё домочадцы: хозяйские дети и высокая женщина, скорей всего – супруга, но спрашивать о них не следовало, по смыслу происходившего.
Вскоре последовали события, о которых писать надо подробно, иначе смысл не будет понятен.
День и другой Остин прожил в келье – одинокая, заброшенная усадьба, принадлежавшая когда-то игумену. Здесь расположился монастырь с двумястами прихожанами и несколькими монахами, которые жили тут же по соседству с юношей.
Как оказался он здесь? Нить повествования никогда не пересекалась с вопросами религии и вер. Племена, населявшие эту землю, не знали богов, не верили в загробную жизнь – были стоиками: не просили снисхождения в минуту смерти. Рождались, жили и умирали спокойно, без надрыва. Объяснение Бога, преимущества веры в него, не вызывали отклика у людей. Остин решил – это верование принадлежит земному существованию, откуда он сам родом. Однако происходило доселе немыслимое – Остин на себе проверял существование Высшего Божественного Присутствия. Это Он вёл юношу всеми дорогами, которые он исходил здесь.
Однако вернёмся на три дня назад: увезли Остина из усадьбы, когда догорали последние постройки. Не беря ничего из имущества побеждённого хозяина, всё предавалось огню. Коровы, овцы и другие животные были выгнаны в поле, а их жилища так же были преданы огню. «Сильно насолил барон этим людям», – подумал Остин. Так и было: гнев и горечь за замученных и убитых им людей были так велики, что сама память казалась слишком невыносимой.
Ехали молча, возбуждение от победы прошло, чувствовалась усталость и не проходящая боль за погибших, их оказалось слишком много для ликования. Лишь горстка смельчаков выжила и добыла победу.
  – Крови много, – вздохнул старший, сейчас, говоря на своём языке и обращаясь к Остину, он знал, что юноша его поймёт, продолжал, – ночами мы прорывали тайный ход, иначе мы не попали бы в дом.
Остин кивнул, теперь он стал понимать, что за писк он слышал ночью – это было завершение работы.
  – Наши люди специально отвлекали на себя солдат барона, чтобы не была обнаружена подземная работа. Они все были убиты, – на глазах мужчины блеснули слёзы.
Остин понял – чему стал свидетелем: так добивали оставшихся выживших людей.
  – Мы не рассчитывали, что кого-то оставят в живых, но так… – мужчина больше не проронил ни слова.
Вся дорога занимала не меньше часа, но ехать пришлось медленно: везли раненых – их было много, некоторые уже умерли, но живых осталось сорок или немногим больше человек. Остин вспомнил доктора, но не решался заговорить о нём. Врагом может быть для них и врач, если лечил врагов. Но он ошибался: доктора у них не было, а раненых лечить надо. Люди умирали от потери крови, и Остин решился сказать о знакомом докторе. Не зная, как объясниться на незнакомом языке, он жестом показывал на умирающего и делал в воздухе движения перевязки. Его поняли по-своему, предложив помогать лечить раненых. На что Остин мотнул головой: «Не я, а там…», – и показал рукой в сторону догорающего имения. В ответ получил такое же мотание и знак, что убит. Остин расстроился, он сейчас стал догадываться, что доктор был таким же пленным, как и он, привилегированным в силу своих знаний. Старший пожал плечами и поехал вперёд колонны; он не понял, чем огорчил юношу. Через некоторое время колонна остановилась, и раненых пустили вперёд. Когда последняя телега поравнялась с Остином, он увидел в ней своего знакомого доктора: тот лежал и смотрел в небо, казалось, не живой, но вдруг моргнул. Остин, спрыгнув с седла, кинулся к нему, молча сжал тому руку и, улыбаясь, заговорил:
  – Мне сказали: вас убили, но вот вы здесь. Как вы, доктор?
  – Я убит, юноша, убит. Последнее своё доживаю и умру. Скоротечен миг, который называется – жизнь, – он закрыл глаза, но через некоторое время продолжил, не открывая их больше, – я умер, но тело не слушает смерть – оно ждёт, слабый огонь ещё теплится во мне. А теперь слушай, я тебе не сказал тогда, а надо было, но если б кто подслушал тогда – не тебе, ни мне не жить. Один верховный вождь говорил мне: «Трудней ожидания судьбы ничего нет». Так вот: моё ожидание закончено. Когда я увидел твой шрам, понял, ты должен освободить меня от оков жизни, но не знал, как всё произойдёт. Вот так вышло.
Он замолчал, Остину хотелось задать вопрос, но не знал, есть ли силы у доктора продолжать говорить. Доктор тихо ответил на его вопрос:
  – Такие судьбы, как твоя, юноша, не менее тяжелы, но путь твой не окончен, многое надо познать. Людей! Людей много! – почти крикнул и замолчал.
По тому, как грудь замерла, Остин понял, что его знакомый, его друг на короткое время, умер. Он тихо шёл за телегой и молился про себя, просил вечной жизни умершему и всем погибшим в этом бою друзьям. Смысл, он стал понимать смысл своего моленья: «Господи, прости их прегрешения, ибо не знают, что творят», – молитва за врагов. Он не заметил, как дошёл до большого сарая, куда стаскивали мёртвых, и доктора, в том числе. Остин остался стоять рядом с пустой телегой. К нему подошёл молодой мужчина, всмотрелся в лицо и сказал:
  – Хороший был человек. Мы знаем его, но убили не мы, – он махнул рукой и отошёл.
Остин почувствовал слёзы на щеках, но вытирать не хотел: пусть думают, что плакал о докторе. Объяснять, что слёзы от молитвы приносят облегчение, было затруднительно.
Ехали ещё час или больше, но Остин больше не вспоминал о докторе, и слёзы высохли. Думалось теперь о своей жизни, как всё складывается. Разговаривать, не зная языка, не хотелось, особенно сейчас. Доехали до селенья, несколько домов миновали и въехали во двор дома, напоминавшего усадьбу барона в миниатюре. Остин даже удивился сходству, но желающих ответить на его вопрос не оказалось. Лошадей увели к сараю, стали снимать сёдла и вытирать спины: кровь, разбрызганную по крупу и бокам. Кровь владельца? Ранен? Убит? Остин разглядывал лошадей, будто было интересно, но душа, словно каменная, не хотела пускать боль. Молитва – путь к спасению души, не пускала боль, не хотела слёз.
Остина, наконец, позвали в дом. Народу набилось много, все стояли. Юношу пропустили вперёд. Он проходил, перед ним расступались – так, открывающийся путь, привёл к двери. Взглядом показали войти. За закрывающейся дверью стихло.
За столом, посредине комнаты, сидели люди в разных одеждах: от простых до добротных и богатых. Был человек в рясе, он и обратился к юноше:
  – Остин?
  – Да.
  – Проходи, юноша, тебя ждём.
Остин стоял у двери и не знал, как вести себя с этими людьми. Его растерянность была замечена.
  – Входи, садись, – подвигая стул, сказал старший по возрасту, но не по званию.
«Слишком просто одет», – подумал Остин. Сел, отодвигаясь от стола: еды там не было, а для разговора – так удобней.
  – Вот мы сейчас говорим о тебе, и знаешь – почему?
Остин отрицательно покачал головой. Старший продолжал:
  – Тебя мы выручили, твой черёд.
Тишина нависла тягостная, Остин специально выждал паузу.
  – Я не просил.
За столом оживились. «Расскажи ему», – просили высокородного, судя по одежде, мужа. Он молчал: то ли не хотел объяснять, то ли тайна была не для каждого из присутствующих. Он хмыкнул и заговорил:
  – Не скажу сейчас, это позже. Пойми одно – помогают тебе не ради твоих благ, тут другое дело.
Он замолчал. Остин, оценив обстановку, сказал:
  – Я почувствовал лишь однажды вашу помощь, когда вытащили меня из плена ценой многих жизней.
Здесь он запнулся. Кто-то кивнул в знак понимания.
  – Но я мог не попасть в плен, если бы, как вы сейчас говорите, была от вас помощь. Любой мой вопрос самыми добрыми и гостеприимными людьми встречен, бывал, молчанием. Я по крупицам собираю сведения, нужные мне. Мой мучитель не хотел меня убивать, иначе убил бы сразу. Он предложил службу, не знаю какую, но не солдатскую и не палача, это он сразу обещал. Знаю, если тогда бы не согласился, меня бы убили. Также пленником был доктор, он меня осматривал по приказу хозяина.
  – Барона, – уточнил кто-то.
  – Пусть, барона. Только, когда он подтвердил достоверность ранения, которое должно было меня убить, меня могли начать обучать. Не знаю, что за наука, но барон не хотел это никому доверять.
Все переглянулись.
  – Это меняет дело, но не на много. Если он знал о тебе, юноша, – заговорил родовитый муж, – тогда, взяв всё, что от тебя нужно, он убил бы тебя, как и всех остальных, может, без пыток, но убил.
Остин и сам смутно догадывался о чём-то подобном, поэтому сказанное он принял и кивком показал согласие. С таким жестоким, как барон, мягкосердечия не случалось. Доктора он убил, потому что в его помощи перестал нуждаться, добивая всех больных и раненых.   – Теперь пойми нас – это не служба, о которой просим, а задача со многими решениями, но одним только возможным ответом. И его должен дать ты, сомнений ни у кого из присутствующих в этом нет. Готов помогать теперь?
  – Готов, если будут даны все, нужные мне, пояснения.
  – Боюсь, тебе самому придётся их нам давать, – с грустной усмешкой, сказал родовитый муж.
  – Хорошо. Пусть я буду давать вам объяснения, но скажите хотя бы, в чём суть предполагаемых решений, и каков должен быть ответ?
  – Я тебе объясню позже, молодой Остин, – с удареньем на «молодой» сказал его собеседник, – сегодня поспи здесь, тебя накормят, а завтра поедешь вот с ним, – и он указал пальцем на монаха, так про себя его окрестил Остин. – А по дороге... Ну, да это потом. Всё на этом. Завтра продолжим, и ты узнаешь всё, что знаем мы, и что хотим от тебя узнать.
Люди стали вставать из-за стола. Сделав знак рукой, хозяин, самый богатый муж, вышел из комнаты первым. Остин стоял, пока помещение не освободилось. Слуга пригласил гостя пройти за ним и привёл в небольшую комнату, обставленную на манер здешних богатых домов. Кровать, а это была она: ни лавка, ни топчан – кровать и сверху перина, чего в этом мире Остин не видел, не встречал. Но вслух удивления не выдал, сказал: «Спасибо, – и, – больше ничего не нужно», – будто всегда так обращался со слугами. Тот постоял, ожидая, может быть, ещё приказаний, но поняв, что их не будет, ушёл, плотно притворив за собою дверь.
Усталость дала о себе знать, и Остин, успев только лечь, мгновенно заснул. Снился парк: люди ходили, что-то искали, когда находили, начинали плакать. Пока сон длился – поиск продолжался. И вот найдено то, что искал, но вместе с находкой пришло и пробуждение.
Так началось утро. Юноша встал, быстро умылся, вышел в коридор, через который его проводили вчера, чтобы не думали, что гость ещё нежится в постели. Слуга подошёл, поздоровался, спросил, как спалось. Остин уже понимал этот язык, но отвечать на нём пока не мог – жестом показал «отлично» и пошёл следом за ним в столовую. Там уже сидели двое незнакомых юношей. Остин поздоровался и жестом подтвердил, чтобы было понятно. Получилось смешно, и оба улыбнулись. Остин улыбнулся в ответ. Ему показали на стул рядом с большим креслом – место хозяина дома, а эти юноши – его сыновья. Так и оказалось, вошёл отец, юноши встали, Остин последовал их примеру. После того, как он занял своё кресло, юноши сели.
  – Как спалось, молодой Остин? – спросил хозяин дома.
  – Постель была удобной, выспался хорошо. Спасибо.
Ответ понравился.
  – Ну, ешьте, дети, – и сам начал есть с аппетитом.
Ели молча, но тишина не казалась гостю тягостной, как в доме барона. Здесь ели и, не нарушая тишины, обменивались взглядами. Это было задорно, интересно, необычно и всем нравилось. Гость подхватил эту манеру, и завтрак ещё больше оживился. Ели какую-то капусту, семена какого-то растения и немного мяса – питательно и вкусно. Не зная обычаев этого дома, Остин внимательно наблюдал за юношами: они были примерно одного с ним возраста, но не похожи друг на друга, как бывает с братьями.
Поев, все оставались за столом, пока отец не сказал напутствие каждому из них. Начал он со старшего – это был юноша с синими глазами, высоким лбом, губы алели на бледном лице. Но красивым его назвать было нельзя: слишком выдавался нос, его величина как раз и не давала прослыть красивым, не помогали и вьющиеся, красноватого оттенка, рыжие волосы. Речь отца была короткая, но сила назидания чувствовалась в каждом слове:
  – Сын мой, сейчас займись устными предметами. Через день будешь мне отвечать.
Тот кивнул, встал из-за стола и вышел. Следующим, как ожидал гость, будет второй сын, но хозяин дома обратился к нему.
  - Ты, молодой Остин, жди меня в зале, скоро выйду, поговорим перед твоим отбытием. Всё.
Остин встал, по примеру старшего юноши, и направился к выходу. Он подошёл к самой двери и расслышал начало напутствия младшему сыну:
  – Ты не ёрзай, пока не скажу…
Было понятно: его оставили последним намеренно, отцу было что выговаривать младшему. У него и внешность была озорная: кривоватые зубы, большой рот, который то и дело вытягивался в улыбку. Синие, как у старшего брата, глаза и вздёрнутый нос – именно он придавал юноше озорной вид. Волосы светлые, уши оттопырены – вид, прямо скажем, не дворянский. Но даже воспоминание о нём могло вызвать у Остина улыбку. Оба: старший и младший братья имели хороший, добрый нрав, это нравилось Остину. Больше времени – и они бы подружились. Так думал гость, сидя в гостиной – большой комнате, в которую его привели. Ждать долго не пришлось: отец семейства вышел, одобрительно оглядев вставшего со стула юношу.
  – Сиди, сиди.
Пока Остин усаживался, тот ещё раз внимательно всматривался в юношу. Во взгляде было: «Кто ты такой? Как такому доверено столь великое дело? Ты не старше моих сыновей! Что за судьба движет тобой?»
Вслух произнёс:
  – Вот мы и вдвоём. Расскажу поначалу только основное, а потом всё известное мне, так что если будут вопросы, задавай их себе. Слушай. Было много толкований одному событию, которое было, ну скажем, – он задумался, как будто подсчитывая годы, но сделал это намеренно, Остин понял, – сто-двести годков тому назад. Чёрные птицы закрыли собой всё небо, а потом обратились в пепел, и всё это выпало на землю. Прошли дожди, но пепел не смывался водой, оставался лежать на земле, трава стала желтеть и сохнуть так, что скоро земля оголилась, превратившись в серо-чёрную. Пепел и земля остались. Как это понимать? Люди заболели, животные дохли, вода становилась непригодной. Так длилось месяц, если бы больше – не выжили. И так, половина людей, те, кто пил воду – не выздоровели: болели и умерли спустя небольшое время. Но кто убежал или не пил совсем из открытых водоёмов, сообразили, глядя на умирающих животных, – добавил рассказчик, – они и остались жить. Много ли, мало прошло времени – забывать стали. Приходит один странник, спрашивает у людей: «Сколько людей померло?» «Не знаем, – отвечают, – забыли, много, наверное». Покачал тот головой и воскликнул: «Вы так и остались слепыми!» А дальше, слушай, люди посмеялись, мол, что тебе с того? Нас мор тогда убивал – не тебя! На что странник сказал: «Будет ещё один, от этого не спасётся ни один из вас и ваших детей. То было предупреждение, а сейчас уйду, напоследок дам совет: не сидите по домам, ищите и найдите, – он сказал, – юношу, – но людям показалось, что говорит о странных людях, –  который и сам будет в поиске, он поможет всем, а вы найдите его. На нём знаки: вот тут, – и он показал на грудь, – и тут, – он ткнул себя в живот, – а не будете искать – все умрёте. Знаки тут и тут», – он снова ткнул себя в грудь и живот. Ушёл или исчез – люди не заметили, не стало, растворился человек. Местный граф, – тут Остин вздрогнул, – велел всем молчать и забыть о сказанном пророчестве, назвав сумасшедшим того человека. Конечно, он не желал его оклеветать, но разговоры простых людей ни к чему хорошему привести не могли, а только к панике и непослушанию. Люди быстро успокоились и, безмятежные, быстро всё позабыли. Но не так у господ, – при этом рассказчик вздохнул и опустил голову, помолчав, он добавил, – забота ложится на плечи сильного. Ты меня понимаешь?
Он посмотрел на Остина отцовским взглядом, как смотрел на своих сыновей. Положив руку ему на плечо, продолжил:
  – Вижу, понимаешь. Мы нашли тебя, помоги нам, молодой Остин.
  – Я понимаю, о чём говорил странник. Нас действительно двое, и мы пришли из другого мира. Всё сходится: для этого мира мы «странные», «чужие».
  – Вот как? – мужчина вздёрнул брови.
Историю своего появления здесь Остин изложил барону, и больше никто об этом не знал.
  – Но одно всё-таки не сходится.
Мужчина с недоумением посмотрел на юношу. Остин показал на свою грудь.
  – Здесь знака нет. Я был ранен в живот, – и он показал место шрама.
  – Ах, это! – хозяин махнул рукой, – это ладно. Об этом сейчас не будем.
Он что-то скрывал, не хотел говорить. Остин почти успокоился, но вдруг, рассмеявшись, сказал:
  – Знак-то – дело наживное!
Было совсем не смешно, и мужчина не поддержал весёлости гостя.
  – Может так, а может – нет, – назидающим голосом ответил он, – знак не твой: ты выжил от смертельной раны, а это не шрам, а подаренная жизнь. Вторым знаком будет другое.
И он замолчал, не желая более продолжать эту тему.
  – Я не такой глупый, чтоб не понять.
  – Это сложно объяснить, мой мальчик, знак обязательно появится, когда время придёт. Вот увидишь, – и он по-отечески похлопал Остина по плечу.
В этот момент юноше захотелось прижаться к этой руке, ощутить её рукой своего отца, которого давно забыл, но только кивнул: хотелось исполнить всё, что могло зависеть от него, и даже умереть, если потребуется.
  – Сейчас скажи, что ты не понял. Время разговоров пройдёт, настанет время действия. Есть знаки, по которым можно судить о приближении рокового часа. Остановлена война, если не успеем – люди погибнут без войны. Солдаты ждут, не понимая, почему нет приказа наступать. Но старейшины и правящие особы не дают разрешения, и войны не будет, пока не будут спасены люди, а потом, – он снова махнул рукой, – воюйте, если не можете миром решать.
  – Но вы не смогли, – Остин кивком дал понять о недавнем сражении.
  – Я не виновен. Это брат мой, не старший – младший, – он сделал ударение на последнем слове, – ему хотелось править всеми землями, принадлежащими не ему. Право наследования у меня, но я позволил ему владеть всем. Отец избаловал младшего сына, у него другая мать, моя умерла при родах, но воспитывала меня новая жена отца, как чужого, приёмного сына. Я не знал ласки и внимания матери, и отец изменился ко мне: он перестал думать обо мне как о наследнике, и после кончины, его избалованный юнец взял бразды власти себе. Мать помогала, пока жива была, но умерла как-то скоро, на радость сыну. Без родительского контроля начался худший период наших отношений. Я взял своих людей и переехал в вотчину своей умершей родной матушки. Здесь его власть заканчивалась, но мои невзгоды начались. Набеги, воровство – мы сделались врагами. Других соседей он не трогал, и к нему не совали свой нос, пока отказ не получил. За это поплатилась жизнью одна милая барышня, её звали Иола: красивая, умная – не пожелала идти за злого грубияна. Он отомстил, убив на глазах старушек, её старых тёток – те просили, плакали, но… Им оставалось жить не долго, а так бы и их прикончил.
Потом женился на двоюродной сестре, выше себя на две головы, характером были схожи, вот и полюбилась. А большое приданое пришлось по нраву, его-то он не пропустил – две сотни скакунов серебристой породы, скот, разных товаров… Жил бы, детей воспитывал, так не по душе такая жизнь: стал заглядывать по соседям, там – воровать, убивать. К другому поедет – бесчинства чинит и про меня не забудет. Простил бы его, жили как братья, а не забыл моего старшинства, покоя не давала моя незлобивость. Хуже прежнего лютует: калечит моих людей, что уж и работник никакой. Надоело так, да и люди ропщут – пришлось отпор дать, да так, что людишки его побежали кто куда. Он тех трусов догнал и плетьми бил, пока дух не выбил. Тогда уже головорезы к нему пошли: кто ни себя, ни другого не пожалеет. Да и деньги платил ли им? Ну уж, если пришёл на службу, уйти только мёртвый можешь. Все знали, боялись и бились за него до смерти – своей или жертвы.
Осерчали на него соседи, собирались мстить, но где им? Так видно мне, брату, уготовлена судьба прикончить душегуба. Сам не смог, люди пошли: знали – на смерть идут и шли. Остальное ты знаешь, а если что не рассказано осталось, так только слёзы: много беды натворил братец. Ох, много! А ведь жалел, всё жалел, всё бы сходило ему с рук и сейчас, когда бы ещё собрался.…
Про тебя узнал, что в плену «тот самый» и ждать некогда было, убьёт ведь. Но историю пепла, людского мора и будущей смерти – всего живого, он знал, все знали. Только ему для власти понадобилось: хотел дань брать за жизнь, люди платили бы, и у других народов взял бы плату, те тоже знают – боятся все.
Что бы ты сказал на то, что жизнь всех людей может зависеть от тебя одного? Я видел книгу, в которой говорилось о тайне, тебе её покажут, она хранится в старой келье, её берегут. Тебя отвезут туда сейчас, там есть ещё книги, но полезных нет, посмотри, может, увидишь нужную. Мне хотелось бы помогать тебе, но мешать нельзя, только ты способен понять нужную строку в письмах принца и принцессы. Это ещё одна тайна, и она связана с твоей напрямую, но и её мы не смогли раскрыть. Скоро ехать, приготовься.
Остин с трудом понимал, о чём говорил «настоящий» барон: начиная со смерти Эолы, которая умерла не двести лет назад и не сто, а двадцать-пятнадцать, всего-то. Старик нарочно запутал его, чтобы не омрачать жизнь семье своим рассказом, который стоил бы им жизни. Молчунами люди стали от страха: боялись барона и его людей, которые рыскали по соседям, как на своих землях.

В монастыре


        Многое в голове Остина находило свои места и постепенно начала складываться общая картина: они с Дэвидом попадают, как им кажется, совершенно случайно в другой мир благодаря старинному фолианту, неизвестно как оказавшемуся в не таком уж старом доме, на чердаке. Путешествуя, друзья оказываются вовлечёнными в сражение – отсюда начинается сама история.
Попал бы на место Остина Дэвид, если бы дали в руки ему ружьё? Тогда, возможно, «избранным» был бы Дэвид или всё предопределено заранее? Рана, не заживавшая более полутора лет, затянулась, когда Остин решил вновь предпринять попытку поиска Анны, чтоб предотвратить её гибель, а заодно, если возможно, вернуться домой. «Дэвид не знает о моей судьбе», – эта мысль промелькнула, и дружба с ним показалась Остину далёкой, словно из другой жизни.
Тайны следовали одна за другой: великан – друг племени; само племя, пришедшее неизвестно откуда и отвоевавшее себе место в горной местности и, воюющее поныне с бывшими хозяевами этих мест; тайна охотника, друга Седа, долгое время не дававшая покоя; доктор, живущий в племени со своей тайной. Неразговорчивые соплеменники – была ли у них тайна? Вспомнились даже лица, плоские в профиль, чего Остин не замечал в других людях этого мира. Вспомнилась ведьма, прогнавшая его прочь, от этого он шёл без еды, и есть не хотелось. Детали, мелочи, стали обретать свой смысл. «Ведь не сказка это, – думал юноша, – боль, смерть, ужас, о котором раньше рассказать-то было некому». Даже сиротство своё Остин сейчас не рассматривал как трагедию – слишком много пережито за всё это время. Он продолжал ещё свои размышления, как кто-то потряс его за плечо. Слуге показалось, что гость уснул, спит с открытыми глазами.
  – Да, я готов, – юноша почти подскочил со стула, – иду.
Во дворе сидел возница, управляющий повозкой. Лошадь серо-голубой масти косилась на Остина, будто предупреждала новичка о своём буйном нраве, но возница не поддержал её стремлений и поцокал губами. Той этого показалось мало, и попытка дёрнуться была предотвращена кнутом, но, видно, не сильно, так что борьба с её характером ещё продолжилась в пути.
  – У неё всё так, – добродушно сказал возница, мужчина лет сорока на вид, – хозяин баловал, так теперь без него не хочет возить никого, такая вот цаца. Все они, любимые, так ведут, хоть жену мою возьми, – далее следовал рассказ о строптивой жене, которая, – лягать не лягает, а всё ж, как эта кобылка, глазом косит, если я что поперёк говорить стану, – и возница добродушно смеялся своему сравнению.
Дальше дорога шла в гору. Лошадь и не чувствовала подъёма, словно сила не иссякала в ней. Однако временами поглядывала на юношу и с силой дёргала, когда считала – «пора». Во время очередной выходки толчок был такой силы, что Остин, сметая всё на пути, приземлился на пол повозки и прикусил при падении язык. Это ему смешным не показалось, а возница, так же поцокав языком, добродушно пожурил:
  – Ну-ну, девочка, парнишка свой, хозяйский, не гневись, – а к Остину обернулся и, присвистнув, заметил, – а ты держись, милый, покрепче: дальше, если у неё получилось, будет только хуже. Что с неё взять? Баловница! Скоро уж, терпи, приедем.
Возница не соврал – лошадь почувствовала вкус победы, разошлась не на шутку: она его и так и эдак подбрасывала. Лёгкий, он будто порхал над повозкой, но поручни из рук не выпускал. Возница цокал, юноша летал. Лошадь, неутомимая в ходьбе, тихо сходила с ума от неудач, но линию свою гнула, и под конец ударила копытом повозку. На этот раз возница не удержался и вылетел с козел, успев напоследок стегнуть кнутом воздух. Его туша со всего маха навалилась на юношу, тот выдохнул из себя весь воздух с жалобным «охом». Лошадь чуть не танцевала от счастья, но зато, когда возница вернулся на козлы, приняла невинный вид, выровняла ход, и больше до конца пути не показывала норов. Возница знал её характер и не сердился, лишь цокал, да делал вид, что ударит, но не ударил ни разу, только касался кнутом спины. Лошадь это за обиду себе не считала и делала всё по своему плану. Сейчас, видно, план был выполнен, и она превратилась в добропорядочную лошадку, которая делает всё, что прикажут. Остин, не зная всех её затей, держал хватку, не выпуская из рук поручней повозки. Так и доехали.
Здание было небольшим, чем-то напоминало церковь, только маленькую, за ней строения такие же небольшие, но в ширину больше. Никого видно не было, лишь окрик возницы заставил выйти к ним навстречу двух монахов – так их определил для себя Остин. Одного он узнал сразу, вчера тот участвовал в собрании, другой был высокий, седой, борода и усы закрывали всю видимую часть лица, брови были солидарны со всей концепцией конспирации – дополняла картину шапка из меха с длинным ворсом.
  – Доехали, – сказал первый, – хорошо, ждём-ждём.
Остину стали помогать спуститься с повозки. Лошадь косила на него глаз так, что сразу возникло сомнение в целесообразности расставания с поручнями повозки. Пока монахи расцепляли пальцы прибывшего гостя, а лошадь косилась, но стояла смирно, возница продолжал свой монолог, начатый ещё в начале путешествия:
  – Ведь, как женщина, скажи ей, не делай – сделает и ещё ухмыльнётся, будто – это все во вред, а она – правильно делает.
Остина отвели в дом, предложили еду, но гость отказался, поблагодарив. После краткой беседы, которая носила дружеский характер, без религиозных напутствий его отвели в келью, где сказали закрыться, чтоб любопытные монахи, а также прихожане, они запросто ходили по внутренним помещениям, не беспокоили и не отвлекали от работы. Что будет нужно – они принесут, что непонятно – растолкуют.
 Язык, на котором разговаривали с ним монахи, был Остину понятен. Изучение письменности заняло достаточно времени, но без этого разобраться в документах было бы невозможно. День ушёл на отбор нужных документов. Всё было свалено в кучу: и расходные книги, и документы, и исторические манускрипты. Как студент-историк Остин понимал историческую ценность последних, но времени не было, и они были отложены в особую папку, которую он сам склеил и подписал на латинице. Но потом исправил: без него не смогут разобрать и оставил надпись №1.
Юноша стукнул в дверь, и снял засов; тут же в келью вошёл уже немолодой монах и, скрестив руки на груди, выслушивал замечания гостя. Тот попенял им за непорядок в документах, разбор которых занимает у него много времени. На что монах лёгкой походкой подошёл к не разобранной кипе и достал нужные свитки. Остин чуть не задохнулся от негодования: сколько времени было потрачено на разбор маленькой толики документов, хотя можно было сразу приступить к главному – поиску информации, прямо или косвенно относящейся к его проблеме. Сейчас его интересовали знаки на надгробной плите Иолы, так он думал. Юноша извинился за грубые слова, но монах лишь покачал головой – «не надо», затем спросил, знает ли он о знаках на могиле девушки по имени Эола. Монах снова покачал головой, на этот раз заговорил, но с большим нежеланием: то ли обет молчания дал, то ли не хотел выдавать тайну.
  – Нет, юноша. Это знаки не на могиле несчастной, а на надгробии её отца. Он мучил людей, убивал без причины – зверь был, а не человек. Зарубили его свои же подданные, не выдержав пыток и издевательств: убивал без вины, калечил мужчин, те потом не имели детей. До чего дошло…, – и махнул рукой, что, мол, говорить, заслужил. – Те картинки, – монах хитро усмехнулся, – я нарисовал. Мне это пришло в голову, – он помолчал, – и я выдавил рисунки в камне.
  – Сколько вам тогда лет было? – осведомился Остин, понимая, что правду тот говорить не намерен.
  – Что-то около сорока.
  – Примерно как сейчас? – юноша не спускал глаз с монаха.
  – Сейчас девяносто.
Остин охнул, не собираясь скрывать удивления.
  – Девяносто?
  – Чуть больше, может, но разницы нет.
  – Постойте, как эти «картинки», как вы выражаетесь, могли попасть в книгу, старинный фолиант, из-за которого мы с другом оказались в этом незнакомом нам мире?
  – Фолиант у вас? – вкрадчивым голосом спросил монах.
  – Нет, – ещё не понимая, к чему может привести этот разговор, ответил Остин, – он остался на чердаке большого дома, мы не успели прочитать записи до конца (монах при этих словах облегчённо вздохнул), но, увиденные мной знаки, похожие на те, надгробные, я сумел сохранить в памяти. Я ведь историк, – не без гордости добавил юноша, – будущий, но нас обучали запоминать детали: в них – ответ.
Остин помолчал, будто вспоминая:
  – Но не все так похожи на «эти картинки», – это он сказал с ударением, выделяя слово «картинки» для собеседника.
В этот момент он доставал скрытую за подкладом костюма бумагу с перерисованными знаками. Монах взглянул на бумагу и усмехнулся, на ней ничего было не разобрать. Остин спохватился, взял чистый лист и аккуратно перенёс знаки, с особой тщательностью вырисовывая детали. На этот раз монах удивился не меньше, но лицо у него скривилось – стало безобразным и старчески опустилось, став морщинистым и пугающе злым. Глаза выражали ненависть к Остину, но губы пытались удержать улыбку.
  – Вы хорошо рисуете, юноша, но уверяю вас, это всего лишь картинки, – он направился к выходу, не собираясь выслушивать доводы гостя, закрывая дверь, промолвил, – зовите, если понадоблюсь, – и стукнув по двери костяшками пальцев два раза, вышел.
Дверь закрылась.
«Вот ещё одна тайна, – подумал Остин, – и мне её решать». Хорошо было то, что он не стал сопоставлять «картинки» при монахе, а мог. Теперь, когда он воочию увидел знаки, то вспомнил, какие дополнительные элементы были в фолианте, их было много, и все надо было перенести на бумагу. Юноша взял чистый лист, повторил всё нарисованное и отложил. Затем взялся за первый лист и стал по памяти наносить нужные символы. За дверью завозилось, замяукало, послышался звук, похожий на рычание, но всё стихло на какое-то время. Затем дверь стала содрогаться: в неё не стучали, а только трясли. Остин тихо встал и подошёл к двери, его почуяли, и замок словно «поехал» открываться. Остин рукой удержал его, но всё сильней и сильней тот стремился открыться. Тогда юноша, как мог, сильно нажал на щеколду, и она стихла. Ещё немного подождав у двери, Остин было подошёл к столу, но тут дверь дёрнулась так, что щеколда отлетела, и она распахнулась. На пороге стоял старик, на нём висела ряса, как будто его драли собаки, взгляд угрожающе холоден, руки кривые с выпирающими ногтями чёрного цвета. Он приблизился к Остину, не делая шагов. Чтобы схватить юношу, нужно было только протянуть руку – он встал, замерев на месте, почувствовав близость знаков, только зрачки вращались в орбитах глаз, испуская синие лучи. Остин взял листок с незаконченными символами и прижал ко лбу, направив знаки на старика. Этого хватило, чтобы он сгорбился и свернулся на полу, но глаза живо блестели, испуская свет. Не поворачиваясь спиной к свернувшемуся старику, Остин взял первый лист с символами и нанёс теперь уже все, вместе с недостающими. Подойдя к колдуну, он сунул ему символы прямо в лицо, и глаза колдуна закатились, а тело продолжало дышать.
«Нужны ещё слова заклинания, но их не было в книге», – подумал Остин. Даже в таком «свёрнутом» состоянии колдун был опасен. Следовало что-то предпринять. Вызвать помощь – была первая мысль, но Остин не мог предположить, что колдун будет жить в монастыре, и есть ли у него сообщники, узнавать сейчас уже не хотелось. Идя на хитрость, он понимал всю опасность своей затеи, но выхода не видел. Завязав колдуна его же верёвкой с пояса, он прикрепил уже готовые знаки под неподвижно связанные руки. При этом голова старика стала опускаться ниже до того, что перестала быть видимой. Вид был такой, словно ему голову отрубили, но следов крови не было. Головы нет, а тело продолжает дышать. Этот обрубок колдуна следовало спрятать здесь, в келье, чтобы он не был обнаружен подельниками старика. Взяв одеяло, юноша укрыл безголовое тело и отнёс в сторону, где замеченным будет только во время поисков, но этого Остин допускать не должен.
Первый лист, свёрнутый в трубочку, он положил себе в карман, но, передумав, засунул под подклад куртки вместе с исписанным листком. Тут он вспомнил сон, в котором умерший дед показывал ему круги, находящие один на другой. Это была тайна, к разгадке которой Остин и не думал приступать. Теперь это всплыло в памяти, и он быстро повторил рисунки на бумаге. Во сне дед повторял рисунок до тех пор, пока юноша не догадался, что надо их запомнить. В точности передачи можно было не сомневаться. В углу слышались возня и скрип, потом – тишина. Остину она показалась странной: дыхание туловища прекратилось, оно хоть и было до этого бесшумным, но давало о себе знать. Пойти посмотреть на обрубок, желания не возникало.
Сейчас главной задачей было разобраться до конца со свитками, которые были отложены в сторону. Для чего их предоставил колдун, следовало разобраться, а потом и с ним самим. Свитки ничем не отличались от других: их содержание было известно Остину – всё, что ему поведал старший брат барона, было в них. Эту историю излагали по-разному, но суть сводилась к одному: если не будет помощи – все погибнут. В одном свитке была немаловажная подробность: света не было три дня – птицы загораживали всё небо, пепел упал на землю, и отравлено было всё, где он лёг. Ещё одно обстоятельство заставило насторожиться Остина: в свитках были символы земли и воды. Знания, хотя достаточными их не назовёшь, о принципах Востока четырёх стихий, были юноше знакомы со студенчества. Что могли они означать в свитке, переписанном, возможно, много раз? Стоило подумать и над этим тоже. Причастен колдун к этому делу? Может, нет, а если это его рук дело? По силам ему извести целые народы, когда сам исчезает от символов, не им написанных? Но кем? Как найти их автора? Где искать? Люди будут молчать, зная или не зная его. Скорей, не зная: их образ жизни таков, что не располагает к размышлениям другого толка как хлеб насущный, дети и дом. Винить их Остин не собирался: так устроена жизнь и у них, там в далёком мире, куда всё ещё хотел вернуться. Позволить себе воспоминания он сейчас не мог – ограничился вздохом. Будто эхо прозвучало в ответ, но звуки в келье могут принимать разные формы, решил про себя Остин. На месте ему уже не сиделось, да и времени прошло много, на столе лежал ключ от кельи. Внезапно мысль, будто толчком, вошла в голову: «Такой же ключ у колдуна. Если обыскать его келью, можно обнаружить подсказку или хотя бы намёк на неё». Он решительно подошёл к накрытому одеялом телу колдуна, но его там не оказалось: исчез – лежали одни лохмотья, да бумага со знаками, перевёрнутыми вверх основанием. Ключа не было видно, шевелить лохмотья не хотелось: брезгливость, отвращение и желание не видеть всего этого. Снова кинув одеяло на останки колдуна, Остин вышел, плотно закрыв за собой дверь и заперев её ключом. Полагалось или нет запирать здесь двери, но если даётся ключ, а комната полна исторических документов, лучше, чтобы в его отсутствии никто не входил. Сейчас он направлялся в столовую: есть не хотелось, но разговорить какого-нибудь сытого монаха было бы кстати.
В столовой не было никого, горели масляные лампы, но темно было всё равно. Остин различил на столе хлеб и железную кружку без ручки, рядом лежала тряпка-салфетка, которую перевернул сквозняк, когда юноша вошёл сюда. Хлеб он взял себе под куртку, потом пригодится, а воду пить не стал.
  – Что ж не пьёшь-то? – с живостью спросил кто-то из темноты.
  – Нет жажды.
  – Ну, смотри, вода всегда здесь, – и похлопал по чану, и ещё раз похлопал.
Теперь Остин чётко стал различать человека большого роста, худощавого, с проплешиной на голове. Возникла мысль: «Как он сразу не заметил такого, всем примечательного, служку. На монаха он похож не был: одет в большие, широкие штаны, которые будто сушились на нём, развеваясь при малейшем движении ног, рубашка с засученными рукавами, казалось, была ему мала. Весь вид этого служки вызывал в Остине улыбку, хотя тот был серьёзен, и голос чуть с хрипотцой был строг, но радушен. Юноша рад был поговорить, но передумал, видя в нём лишь служку, кому знать не полагается то, что знают монахи.
  – Я поем в келье за работой.
  – Как знаешь, – с ухмылкой произнёс служка и исчез.
Тут только юноша заметил дыру, именно так – дыру в стене, занавешенную тряпкой в цвет стен – вот и незаметно. «Никакой магии, всё просто, – успокоился Остин, – всё бы так объяснялось». Но уйти ему не дал входящий монах.
  – А! Гостьюшко пожаловал, – и, щёлкнув пальцами, жестом показал на стол, – иди, потолкуем.
Остин достал свой хлеб, готовясь есть вместе, но тот ладонью приказал убрать.
  – Ешь, когда захочешь. Это убери, – было сказано служке, и кружка моментально исчезла со стола.
Остин приготовился слушать, но монах пробасил:
  – Слушаю тебя, говори, коль знаешь о чём.
Остин принял властный тон монаха за хозяйский, игуменский, но отвечать не спешил: ему самому хотелось задать вопрос. Начав издалека, он вдруг спросил:
  – Куда делся наставник, призванный помогать мне? Давно не вижу. Сегодня заходил раз, но потом, сколько ни звал его, не пришёл.
  – Придёт. Что ещё?
  – Есть разные толкования одного и того же события. В чём причина? Ведь есть свидетели, – Остин хитрил намеренно, он не поверил в давность события.
Игумен понял манёвр гостя.
  – Сколько прошло? А ты задай вопрос напрямую. Есть событие и время, когда оно происходит, но с этим по-другому. Кажется, все поколения людей испытали одно и то же, но каждый в свою бытность. Вот тебе и задачка!
Он хмыкнул и поднял тяжёлый взгляд на юношу: в нём не читалось смирения – благости духовного лица не было и в помине. Остин стал сомневаться: монахи ли они? Что общего с молитвами у них? Ещё никто при нём не осенил себя крестом и не помолился вслух или, перебирая чётки, шептал бы про себя молитву. О благословении не было и речи: всё время его пребывания в монастырских стенах ни разу не было сказано молитвенного напутствия на труд, который предстоял ему, гостю.
  – Тебе этого не нужно знать, юноша. Здесь свои законы, мы живём по ним. Гостям рады, но в душу не лезь, – это он сказал, тыкая пальцем в грудь Остину.
  – В моём мире так устроено.
  – Он тоже несовершенен, юноша. Твой мир там – он несовершенен: он выпустил тебя и твоего друга в чужой, и дверь за вами закрылась. Так-то!
  – Вы знаете мою историю, а я ведь не рассказывал.
  – Мало ли кто расскажет? На то и слух, чтобы услышать, – уклончиво ответил игумен.
  – А вы не слышали, сегодня шум был? – начал Остин.
  – А! Этот? Был. Слышали все. Ну и напугал ты нас, – с иронией поддразнил его игумен, – шуму напустил. Разгадал его тайну? Так? – лицо игумена приблизилось к Остину, в глазах те же огни, что и у колдуна, – но главного не знаешь – он пустой, пш-ш-ш и нет.
Он откинулся в сторону и беззвучно смеялся минуту или пять, будто время ждало, пока тот отсмеётся. Остин хотел достать символы, но игумен его опередил:
  – Не трудись. Они не мне предназначены: ещё один ждёт своей участи, и тогда символы будут бесполезны. Тут тайна серьёзней: мы маги трёх миров не можем понять суть, – он хитро взглянул Остину в глаза.
  – Врёт! – прозвучало в мозгу.
  – Ну, как хочешь! Тебя убить может каждый, даже этот, – он кивнул на служку, тот сосредоточенно тёр столовую посуду, может, делал вид и слегка косил на беседующих.
Остин кивнул, он и сам понимал ловушку, в которой оказался. Если магам он не нужен, они убили бы его где угодно, но всё же хитростью заманили в своё логово. Теперь будут начистоту требовать от него то, о чём Остин даже не догадывается.
  – Я согласен сотрудничать с вами, – начал было юноша.
  – Что ты можешь, сосунок? Мы знаем всё о тебе, и даже твои мысли. Про родителей знаем, историю зачатия знаем тоже. Только ты нам нужен сам.


Магический обряд


       Через девять дней заточения у Остина появился план. Мысли его известны магу, как и всё, что он делает в этом месте. Девять дней страхов за судьбу тех, кто поверил в него. Теперь оставалось правило Сна. Сон магам подвластен не был. Спасительный Сон – единственное бегство из заточения. Пока разберутся, что к чему, спохватятся, станут допытываться, пройти может немало времени, а его уже не осталось.
Незаметно для других, он улучил момент, когда все были заняты «могучим» заклинанием. «Могучее», понял Остин, когда все три мира, смыкаясь, образуют круг, в котором семь магов идут по часовой стрелке, машут курящимися кадилами и громкими, завывающими голосами произносят, а порой выкрикивают, слова заклинания:
  – Терпу, мору – закону подлежащий. Мору, мору – невидящим глазом созерцает, – поют ещё громче. – Модом, мару – идти велят. Нору, ноды – идут с поясом. Сиду, кропин – слуги держат жезл. Поду, пору – идут стремглав. Точи жезл, смиряй битву, потопи врагов, пользу силам дотеримога. Айзура, айзура, айзура.
Трижды повторение. Дальше подручного втаскивают в средину круга, закрывают ему глаза и вешают на шею колокольчик. Прокалывают сердце острым клинком, и первыми каплями крови омывают вначале руки, потом губы и веки. Всё это длится около получаса. За время заклинания, чтобы ни происходило – вне ведения магов. Это понял юноша при первом дне «могучего» заклинания, сколько их ещё будет, он не знал пока, но времени зря не терял. Насыпал зелье сна в ладонь, высыпал в кружку с водой и пил короткими глотками, пока оно не проявило себя.
За это время он ушёл в келью, задвинул засов и лёг. Чтобы уснуть, потребовалось несколько минут. То, что он спит, станет известно, когда маги уйдут из круга, но разбудить не смогут: зелье готовилось магами для особого случая, и сон будет длиться до тех пор, пока зелье не потеряет силу. Это Остин узнал от служки, которого закололи сегодня у него на глазах. Может, его участь такая же, но оставили до последнего заклинания. Сон, казалось, был короток и состоял из обрывков.
Точёный клинок говорит с ним:
  – Гибели нет от меня тебе, убегать не думай. Посмотри на лезвие, что увидел?
  – Вижу сень листвы одинокого дерева.
  – Посмотри, кто прячется от глаз в листве?
  – Там в листве вижу сложенный лист бумаги.
  – Прочти, что в нём написано.
  – Здесь знаки, их прочесть нельзя.
  – Запомни всё.
Остин долго изучал листок, и он исчез, будто ветер его подхватил, но было тихо и безветренно. «Успел ли всё запомнить? Пока не проснусь – не узнаю», – думал юноша.
Следующий отрывок: он сидит на берегу озера, и гладь воды разговаривает с ним.
  – Отпей воды, узнаешь, сколько дней тебе осталось.
  – Я не буду пить, – ответил Остин, – ты обмануть можешь, я не хочу знать этого.
  – Не пей, посмотрись в мою зеркальную гладь, увидишь себя молодым, а, может, старым?
  – Не стану смотреть, тебе неведомо знать, сколько я ещё буду жить.
  – Знак получишь от меня, его достоин только один, и ты выполнил моё условие – не соблазнён правдой этой жизни. Бери, он твой.
 На руке Остина отразился знак – птичий клюв с буквой S, перевёрнутой так, что клюв, кажется, проткнул символ. Рука горит в месте появившегося знака, цвет его переходит в цвет слоновой кости, затем синий возвращается – так до тех пор, пока цвет не установился как светло-серый. Знак перестал гореть. Сон перешёл в другую часть:
Седой старик идёт по дороге, но, сколько бы ни шёл, ближе не становится. Вдруг слышится его голос, звук будто рядом:
  – Подай воду. Пить хочу. Дай воды.
  – Не могу дать тебе воду, ты далеко ещё от меня.
  – Подай сейчас, я умираю.
Юноша бежит навстречу старику, но тот ещё больше отдаляется.
  – Я не могу подать тебе воду: ты отдаляешься от меня.
  – Прочь, прочь уходи! – крикнул старик.
Юноша стал пятиться, и старик приблизился настолько, чтобы взять воду из руки Остина.
  – Оставь себе оставшуюся воду, – старик вернул кружку, на дне которой оставалось немного воды.
  – Выпьешь, когда захочешь очень сильно, а пока не пей.
Старик медленно исчезал, и Сон растворился вместе с ним.
Побудки не было, маги ждали пробуждения пленника и, не сказав ни слова, удалились. Сон был за линией, его смысл и картины исчезли в памяти, но вспоминать Остин не стремился. Ждать пришлось недолго, следующее утро было вторым «могучим заклинанием».
Всё повторилось, жертвой оказался знакомый Остину монах, он магом не являлся, знаки, нарисованные на лбу, указывали, что жертвой будет он. Сопротивляться монах не мог или сам желал этой участи. Во время подготовки маги смотрели на юношу, пытаясь проникнуть в его мысли. Полная безучастность ко всему отражалась на лице Остина, мысли сопутствовали тому. Великое действо начиналось, но, будто прозревая, маги выходили из круга и вновь возвращались на место дважды. С третьего раза всё началось: маги встали в круг, заклинания повторялись. Всё чётче в сознании Остина всплывали картины сна. Листок, на котором видны символы, каждый памятен до мелких черт: сто символов, сорок повторений каждого и последний – замок, символ, берущий все черты до единой из ста.
Заклинатели продолжали ритуал, сейчас он не мог прекратиться, для магов теперь не было хода назад. Они кружили, махали кадилами и выли как псы, выкрикивая поочерёдно своё заклинание. Вид был зловещим, все обитатели монастыря и гости стояли, тесно обступив магов в кругу, не переступая за черту. «Танец» подходил к концу, и Остин, сообразив наконец, протискиваясь сквозь толпу, вступил в круг. Знаки из его памяти становились реальными, они светились, переливаясь, издавая звук падающей капели. Теперь круг был наполнен ими, продолжение было не менее страшным, чем зловещий танец магов, с лежащим служкой посередине. Всё заволокло дымом, но круг держал его, не выпуская, служка делал усилие подняться, но, выпачканные его кровью монахи, не пускали заклинания вспять. Эта борьба длилась два дня для тех, кто был за кругом. Внутри круга, казалось, проходят минуты. Вой и гул то нарастал, то стихал.
Сосны и снег, слепящий глаза своей белизной – это Сон. Десятки лет снится один и тот же сон: богатырь спит, разбудить не могут ни близкие, ни дальние. «Пусть спит», – решили люди и ушли. Десятки лет снится один Сон: ветки пали под ноги и богатырь встал. Ноги утопают в ветках и по грудь поднялись, но дуновение ветерка раскидало их по сторонам. Десятки лет один и тот же сон: ветер стоном говорит с богатырём.
  – Уйди с моих дорог.
  – Программы нет моей в твоих делах, ветер. Уймись.
  – Слишком долог твой сон, он мне становится помехой. Уйми себя, просыпайся.
  – Я ещё незрел, силы моей не хватает сокрушать злой Совет.
Слышны голоса, спорят, кто лучший и могут ли страну покорить без войны. Среди спорящих голос матери, взывающий к сыну:
  – Уйми себя, сын. Не навлеки беды. Уйми, уйми…
Спорящих много, их перекрывает шум подъезжающих возов. Слышны крики о помощи. Всё затихает. Сон длится ещё сорок дней. Восток озаряется светом, скоро появится первый луч, но его не дождутся люди. Семейный Совет окончен. Силы, могущие остановить покров ночи, восседать более не смогут, луч не озарит землю.
  – Встань, встань, богатырь. Тебе подвластно спорить с Советом. Нет силы большей, чем твоя. Уйми рассудок, понимай как есть. Луч упадёт на землю, встанет Светило, тьма скроется. Звёзды озарят землю ночью – будет светло как днём. Тьма повержена навсегда. Сна больше нет. Рассеялся дым.
В углу плачет девочка, зовёт маму, её нет. Подходит старая няня, даёт руку девочке и говорит:
  – Не плачь, мама твоя вернётся, если перестанешь плакать. Идёт твоя мама, видишь?
  – Нет, это не моя мама: на ней чёрный платок, и лицо как у тебя, старое.
  – Тогда утри слёзы и ступай за мной. На платок.
  – Это твой платок, я не хочу брать его.
  – Уйми слёзы, девочка, это не твоя мама, а твоя ищет тебя и скоро найдёт. Идём.
Девочка даёт руку няне и уходит с ней. Двери за ними закрываются, и в окно высовывается голова, обвязанная платком. Открыты лишь глаза, они ищут и не находят, и вновь скрывается голова, так же неожиданно, как появилась.
Сон продолжается. Девочка ищет маму. Дети всегда ищут взрослых, им ведь подвластно всё: даже сон разрушают, если он приносит много горечи.
  – Проснись, моя деточка!
  – Это моя мама! – закричала девочка и проснулась.
На неё смотрели глаза её мамы, и улыбка была её, но что-то угадывалось чужое.
  – Ты не моя мама! – закричала опять девочка. – Уйди! Моя мама другая!
  – Какая твоя мама? – спросил голос, как будто издалека.
  – Лучшая! Моя мама хорошая!
Сон продолжался. Синий свет. Похоже на ночь, но ночь ещё не настала. День сменяется днём, а ночи всё нет. Так проходит Сон.
Ещё один Сон.
Светло в комнате. Под абажуром синий свет, он горит чуть колыхаясь. Из тёмной комнаты выходит на свет шумный рыцарь. У него на голове шлем, в прорезях горят глаза, в руках он держит огненную стрелу, на ней написаны слова: «Смерть меня не возьмёт». Шум издаёт каждое слово, произносимое рыцарем. Это ни гром, ни шум водопада – это шум слов.
  – Я не хочу говорить с тобой.
Сон ему отвечает:
  – Не говори, я скажу. День-деньской ходишь ты, хранимый стрелой, а Смерти всё нет. Ищешь её, чтобы показать свою стрелу, но некому. Что пугает тебя в Смерти? Чем провинилась она пред тобой, о нищий! Она приходит лишь забрать того, кому пора. Её дело – провожать через свои чертоги, а там встреча с суетными делами жизни, укор за непослушание совести, плач от твоих неправедных дел.
Сон всё длится.
  – Чертоги пройдены, дорога определена и путь свободен. Смерть не удерживает больше тебя. Иди. Видишь, золотится рассвет? Это Свет, он обнимает тебя, наполнит своим сиянием. Сна больше не будет никогда. Стрелу оставь и иди.
Сны шли чередой, прерывались разговорами и продолжались.
Остин вышел из круга, когда последний Сон рассказал о себе. Силы ещё оставались надеть на себя символы. Круги то сжимались, то расширялись – пульсация приобрела ритмичный характер. Все маги лежали на полу, стонали и корчились. Выйдя из круга, Остин почувствовал резкую боль – «горела» левая рука, в ней был зажат листок с символами, каждый из которых сжимался и разжимался подобно символам в кругу. Знаки на листке тоже образовали круг и пульсировали. С каждой новой пульсацией круг сжимался всё больше, пока всё не остановилось. Знаки осыпались пеплом и похоронили под собой магов. Из-под пепла высовывалась голова служки, но пепел поглотил и её. Все молчали.
Время как будто остановилось: идут дни за днями, но вздохов нет, никто не плачет. Остин лечил своё сердце от боли: недуг не недуг, а болит. Слёз нет – сухие глаза. Сон не идёт больше. Искать решения устал. Будто не бьётся оно – сердце.
«Искорени тоску, – голос внутри его звучал и несколько раз сказал, – больше не бойся, – через некоторое время тот же голос позвал, – иди ко мне, Остин». Ноги сами понесли к выходу, в келью монаха. Стучать не пришлось – дверь отворилась сразу, как только он подошёл к ней. Внутри большой кельи сидел монах. Пронзительно всматриваясь в Остина, он указал место рядом с собой. Угрозы не было, юноша прошёл и сел рядом с монахом.
  – Сержусь на тебя, – он усмехнулся, – сержусь, но не о том я. Причина постов моих тебе понятна: я не решил серебряную нить прервать, от этого ты уцелел, а братия моя спит, но ты мне нужен сейчас. Поговорим потом, а пока ступай к себе в келью, да наружу не выходи.
Следом за Остином захлопнулась дверь, и он ушёл в свою келью. Теперь становилось ясно: кто, как Господь, решал судьбы людей, или делал вид, что решал. Сейчас Сон мог бы подсказать Остину решение, но он не шёл. В голове путались мысли, проносились чередой события последних дней – ничего больше.
«Если есть сила, которая мне поможет – она будет действовать. Как бы мне ни было плохо сейчас, решаются человеческие судьбы, невиновные ни в чём».
Схема расположения монастырских помещений такова, что без особого труда можно было попасть в любую монашескую келью, минуя главный вестибюль. Это было на руку юноше. Он решил воспользоваться общим правом гостя – быть где угодно в незапертых помещениях: это могла быть столовая или незапертая келья монаха. Остин отправился на поиски, чего – не знал ещё сам. Подсказки не было долго. Ходили служки, гости спрашивали друг у друга новости, но новостей не было. Хозяин всему происходящему готовил заклинания и не выходил к людям, об Остине тоже как будто забыл. Но так ли? Мысли приходилось держать под контролем.
Одно увиденное им небольшое происшествие заставило юношу взглянуть по-иному на своё заточение. Выход не скоро: люди ходили, разговаривали между собой и ничего не делали. В столовую не звали, еду не готовили, из кухни не доносились запахи приготовленных блюд. Только один человек, как и Остин, был озабочен, но причиной стал голод. Все, кто находился в монастыре во время «могучего заклинания», не испытывали голода и жажды. Этот человек новый, его впустили недавно, и он хотел есть. Остин посоветовал обратиться к служке, тот покажет, где можно найти еду. Новый человек поблагодарил Остина, но говорить с ним не стал: ни о себе, ни о цели прибытия в монастырь. Остин не стал допытываться, но выследил, где тот остановился. Находок не оказалось, этот человек всё держал в голове. Слежку установить не удалось, тот оглядывался, и, казалось, всё замечал. Тем интереснее он становился Остину. Может, он не прав: мало ли людей приходят в монастырь? Но этот на адептов магов похож не был – слишком «мирской»: не делает значительных выражений на лице и поведение не такое, как у местных обитателей – нервное. Подрагивающие руки показывают страх. Да, им всем надо бояться, но страх испытывал только этот «новенький». На нас действует заклинание, мы во многом ему обязаны: не спим, не едим, не испытываем страха. Поменяться с ним местами, решил юноша, но как? Заклятие с него мог снять маг, но не хотел. Это состояние чем-то ему полезно: он контролирует каждое наше движение. Кто, кроме игумена, снимет с него заклятие? Монахи из келий не выходят. Семь магов мертвы. Есть ли ещё кто-то в живых? Кельи заперты изнутри – не откроют, чужого они чувствуют. Остин закрыл глаза и представил маму с фотографии: он собирался войти в образ себя – маленького мальчика. Окрик его остановил: слишком явно Остин уходил из-под контроля мага.
  – Остин! Иди в мою келью.
Юноша послушно отправился к игумену, но по пути его что-то задержало: звук, чих, покашливание – нельзя было определить точнее. Обернувшись, увидел «новичка», сидевшего на полу. «Будто чётки рассыпал», – мелькнуло в голове Остина. Но тот не шевелился, не делал знаков подойти или идти дальше. Юноша подошёл, подал руку для помощи, новенький не принял – молча смотрел, не моргая, в сторону. Остин поймал взгляд и увидел то, что лишило «новенького» способности двигаться и говорить. Сон. Опять Сон. Пришёл сам, не ожидая приглашения. Синий свет падает на руки, ладонь берёт Свет, он растворяется.
Сон:
  – Я пришёл. Тебе нужна моя помощь. Исключи из себя заклятие, ты можешь. «Иссиня-жёлтая река берегов не знала», – заплакал голос. – Повторяй, Остин.
  – Иссиня-жёлтая река берегов не знала, – стал повторять юноша.
  – «Подул ветер холодный, ветер развеял», – всё сильней звучал голос, Остин повторял за ним, – «сизые голуби прилетели, склевали зёрна и пригубили краску – не кровь, они зарделись, и улетели зори считать», – юноша повторял каждое слово. И снова плач: «Перо лишь лежит, горит Славой, возьми перо, передай сердцу. Стук слышишь? Оно бьётся».
От стука сердца Остин проснулся, будто и не спал вовсе. Рядом лежало перо с синим основанием, кровь стекала с краёв, но на пол не падала, будто исчезала в воздухе. Остин быстро сунул перо за пазуху, чтобы никто не заметил. Но сам будто ещё раз очнулся. Сколько ни звал его маг, он больше не мог увидеть юношу. А новенький так же сидел на полу, расставив ноги, а в углу копошился ребёнок. «Его зовут, – подумал Остин, – звали, так же как меня, надо позвать».
  – Не надо, не зови: он луч. Дети уходят, он остаётся лишь сказать тебе: «Синих следов искать будешь, могут помогать, а если не хочешь – уйти могут». Попрощаться хотел малыш. Иди, возьми на руки, он брат.
Остин подошёл, протянул руки, ребёнок приблизился. Глаза в глаза смотрели и видели себя друг в друге. Мальчик обнял его за шею и прижался лбом к щеке. Остин взял на руки ребёнка. Тихий стук словно разбудил его.
  – Ты для чего здесь встал? – голос с раздражением продолжал, – здесь не велено быть ни тебе, ни другим. Ясно?
  – Ухожу.
Остин быстро пошёл к выходу. Ребёнок приснился или исчез, «новенького» – след простыл. «Уйду, никто не заметит», – решил юноша.
Всё двигалось вокруг Остина в каком-то оцепенении: его то ли не видели, то ли не замечали. «Я был среди них, и всё казалось мне обычным. Надо уходить. Метёт позёмка. Осень? Зима? Неужели столько времени прошло незаметно? Листва почти слетела с деревьев. Хмурое небо, лица встречных прохожих тоже хмуры. Спросить бы, что происходило в его отсутствие. Но у кого? Вряд ли кто-то пустится в объяснения, если наложен запрет на разговоры с чужими людьми. Надо идти к своим соплеменникам. Всё, что он мог сделать – сделано. Теперь – в путь. Ноги не идут, – подумал Остин, – другой путь мне назначен, а я направляюсь не туда».
Он свернул в сторону имения барона. «С ним поговорю, он направил в этот монастырь, пусть расскажет всё, что утаил от меня тогда. Он не хотел говорить главного: авось и не нужно будет, если бы маги завершили свой ритуал. Мне, жертвенному подношению, знать не полагалось, что во мне увидели лишь жертву. В конце концов, он жалел меня, смотрел с лаской, с детьми познакомил. Что ж, вышло по-другому. Теперь рассказать придётся всё, я буду настаивать. Выход, найденный магами, исчерпал себя, оставив после себя семь мёртвых магов и одного отъявленного злобного колдуна, от него и тела не осталось, так что и вспоминать не о ком».


Синий след


        Дом барона показался из-за пригорка. Люди спешно собирались: несли узлы, пакеты, ящики – всё раскладывали по повозкам. Приходилось убыстрять шаги: погрузка домашнего скарба вот-вот придёт к концу, а он ещё далеко. «Барон собрался в дорогу, значит, я ещё успею узнать причину, а заодно и нераскрытую мне тайну», – Остин не оставлял мысли, что люди, которым он доверял, могли быть замешаны в коварном чародействе.
Дорога шла под уклон, шагалось споро. Внезапно послышался стук шагов – его догоняют. Остин оглянулся, не сбавляя шага, и остановился в изумлении: его догонял знакомый парнишка небольшого роста, с кучерявыми волосами. Нет, показалось: издалека он напомнил Остину младшего сына барона, и поэтому он почти остановился, но продолжил ускорять движение, как только понял ошибку. Но парень приближался быстрей, чем шёл. «Догоняют маги, – мелькнула мысль, – убежать не дадут, «синий след» сейчас бы пригодился, – не имея понятия, что это, Остин вдруг решил, – момент для этого подходящий и другого может уже не быть». «След» не появлялся, а Остин, будто по сугробу идёт: всё трудней с каждым шагом. «Перо, – юноша стал искать, но в куртке его не оказалось, – приснилось, это был сон. Перо сняло заклятие и исчезло». Оставалось идти, пока есть силы. Паренёк больше не приближался, но продолжал идти. Шаги у Остина становились короче, пока совсем не встал – ноги не двигались. Обернувшись, юноша увидел не паренька, а старца, спешащего к нему, но что-то не давало ему приблизиться к Остину. «Синий след пришёл мне помогать, маг не может приблизиться ко мне, но и мне с места не сдвинуться».
 – Иди вперёд, – прозвучал голос.
Но ноги не повиновались Остину, и он остался стоять на дороге.
  – Иди, – голос настойчиво приказывал.
Остин определил буквально «вперёд» и пошёл навстречу магу, вспомнив сон со стариком, просившим воды. Маг стал удаляться. Остин прибавил шаг, а потом побежал – маг исчез. Мысленно поблагодарив Сон, юноша продолжил прерванный путь, но у дома барона никого не оказалось. Пока шло противостояние с магом, все уехали, как подумал Остин, но, вступив во двор, он увидел людей, те, как ни в чём не бывало, расхаживали по двору, занимаясь повседневными делами. «Вот так наваждение! Чтобы маг мог догнать, ему надо было ускорить мои шаги. Видя скорый отъезд барона, так и вышло. Сила у мага всё ещё велика, и план на меня себя не исчерпал. Возможно, и барон не союзник мне сейчас, но немного времени есть, пока маг не принял новых мер».
Остин спросил у проходящего мимо слуги, как ему повидать хозяина? Тот кивком указал на управляющего, Остин его сразу узнал. Долго уговаривать не пришлось: смерив с ног до головы пришедшего, он, не скрывая удивления, пригласил следовать за собой. «Все знают, даже слуги хозяина и те «агнца» на заклание отправляют», – Остин чувствовал комок в горле, но выдать своих чувств не хотел.
В гостиной были люди, но управляющий показал рукой, что этот – первым будет. Те погалдели и утихли – слушались все: противиться воле хозяина и его приказчика никто бы не осмелился. Такого рабского подчинения Остин в своём мире не наблюдал. Дверь открылась, выпустив горбоносого мальчика, расстроенного немного, но улыбающегося. Остина пригласили сразу, как только о нём было доложено.
  – Слишком долго ждал, уж не чаял увидеть, юный Остин, тебя. С чем пожаловал? Дороги сошлись у меня или забрёл повидаться? – глаза испытующе смотрели на юношу, но без враждебности.
  – Да, барон, пришёл повидаться, сказать «спасибо» за хлеб и радушный приём. Мне все здесь были рады, – на этих словах юноша посмотрел в глаза барону так, что догадки стали явью, он узнал о своём жертвенном предназначении. Барон нисколько не смутился.
  – А что ты думал, когда отправлялся в келью к магу? А? Ты тогда не знал? Тогда как удалось обойти расставленные для тебя ловушки? Ведь заговорщиков много!
  – Все, барон, все заговорщики. Но путь, выбранный вами, не изменит уничтожения людей. Они всё равно умрут. И маги это знали.
  – Так, значит, знали? – барон покачал головой. – Значит, знали? – потом тихо добавил, – а что мне оставалось? Мне и моим детям, щенок! – голос уже не был вкрадчивым, лицо стало багровым. – Вон! Уходи! – он откинулся на спинку кресла и прикрыл рукой глаза. – Стой! Ты не за этим пришёл. Ведь так?
  – Я пришёл и вижу, что не могу вам доверить тайну своего нахождения здесь.
  – Никакой тайны нет, мальчик, никакой. Мы обнаружили тебя, узнали всё, чтобы заманить, но не смогли, – тут он ещё больше развалился в кресле, взглядом напоминая своего убитого брата. У Остина лицо перекосило от этого. Барон заметил, сел приосанясь, взгляд стал тускнеть.
  – Сейчас ещё не все собрались, придут люди. Увидишь: у меня их много. Что будешь делать?
  – Я не вооружён и ни с одним из ваших людей не справлюсь.
  – То-то, щенок! Теперь иди! Пусть идёт! – последние слова он крикнул кому-то за дверью. Послышался топот, всё стихло. Дверь отворилась, Остин вышел. Всё ещё не понимая, что задерживать не будут, юноша топтался на месте. Чей-то низкий голос сказал:
  – Иди. Можно.
Всё ещё не веря свободе, Остин вышел во двор и направился было к воротам. Вдруг окрик:
  – Эй!
Юноша остановился, к нему спешил немой. Не мог же он крикнуть: «Эй!» Остин его запомнил, тот прислуживал в комнатах или следил за ним, теперь уж всё равно. Слуга остановился.
  – Что тебе нужно? – юноша сказал это громко, с вызовом.
Немой развернулся и пошёл в дом. Люди переглянулись и снова принялись за свои дела, или только делали вид. Остин повернулся и уверенными шагами пошёл к воротам. Больше его не окликали и не преследовали. Кто заставил его оглянуться? Внутренний голос?  Что хотел сделать немой слуга? Явно не передать прощальный привет от хозяина. Возможно, ему было приказано убить со спины, если гость не оглянется? Так, на всякий случай. Нет, тогда пусть идёт. Остин шёл и обдумывал все слова и действия свои и других людей. «Нет, не отпустят ни маги, ни этот барон со своими людьми, – пришёл к такому выводу и успокоился, – сейчас хотя бы ясна расстановка сил».
Шаг ускорять он не стал, всё равно догонят, если захотят. Два часа, может, больше, у него есть – надо двигаться вперёд. Все видели направление, которое выбрал юноша, следы оставались на мелкой пороше, но ветер аккуратно их заметал, чем оказывал большую услугу путнику. Через час юноша повернул назад, снова направляясь к усадьбе, но минуя её в обход по тропке. Теперь окончательно его потеряли из виду.
Дорога, по которой шёл Остин, теперь пролегала через монастырь, маги могли «учуять» его. Если «синий след» помог, то поможет и теперь, когда юноша опять в ловушке, но уверенности не испытывал. Придётся идти в обход, а это мили по бездорожью.
Остин шёл, рассуждая про себя, нужно ли было идти к барону, ведь тот не знал о магах, а теперь к разозлённым магам он прибавил барона – копию младшего брата. Не темнело, но по расчётам Остина уже ночь. Ветер выл не переставая, позёмка мела, закрывая следы снежной крупкой.
Выйдя на дорогу, Остин больше не скрывался от людей, только спрятал голову за воротник, будто от ветра. Монастырь был далеко позади, но люди шли туда и ни одного попутчика у Остина не было. Маг не выпускал никого, и эти люди, возможно, шли туда против воли, сами того не понимая. Эта магия больше не действовала на юношу, можно было вздохнуть с облегчением.
В кельях монастыря творилось невообразимое: готовились совершить ритуал, подготовка занимала много времени, Остина привезут, как только будет всё готово. Монахи ходили из кельи в келью, учили слова заклятий, изредка переговариваясь между собой. Люди приходили всё больше и больше, заполняя собой всё свободное пространство монастырского двора. Маг не появлялся, не выходил к монахам, к себе никого не звал. Приказы отдавал так, что они выполнялись мгновенно – ни одного ослушания. Все были одурманены одним единственным заклинанием.
Три дня в пути, если бы была ночь, но небо не темнело, только пелена облаков, становившихся темнее и светлее в зависимости от того, идёт ли снег. Ночевать приходилось тут же у дороги – несколько часов отдыха при свете дня. Есть не хотелось, но силы были на исходе, пора было подумать о еде. Остин не заметил, как перестали встречаться прохожие. Вначале он расценивал это как удачное совпадение, но со временем стал удивляться больше.
Ни предполагаемым днём, ни ночью люди не шли по дороге. «Вымерли, что ли?» – с досадой думал юноша. Однажды два пастуха с кнутами попались на глаза, но испугались, увидев Остина. Почему он подумал, что это пастухи? Только потому, что у каждого на плече висел кнут. Нет, скотину сейчас не пасут, а кнуты нужны для другого. Защита от магов? Кнут обережёт от заклятий? Хотелось расспросить догадливых людей, кто помог им? Да где там! Убежали. Юноша шёл от магов без оберега, может, подумали на него, что это он заклинатель людей и природы?  Остин усмехнулся: впервые его кто-то испугался.
Пришлось постучать в первый дом у дороги, попросить хлеб и воду, но ему не открыли. «Боятся», – подумал юноша. В следующем доме всё повторилось. «Нет людей, маги созвали всех в монастырь. От него не откажутся, основываясь на идее жертвоприношения».
Остин вошёл в пустой дом, еды на столе не было, но старый хлеб, завёрнутый в ткань, лежал на холодной печи. Юноша спрятал его за пазуху. В комнате кто-то скрёбся, может, кошка, здесь он их не видел, возможно, ещё какой зверь. Остин выглянул за дверь и увидел ребёнка, он издавал звуки, похожие на те, что он слышал. Младенец был худ, на руках у Остина почти ничего не весил. «Куда запропастились родители? Почему оставили одного, не взяли с собой? Ребёнок один не меньше двух дней: уж слишком исхудавший».
Остин приготовил похлёбку из хлеба и воды, покормил, переодел в одежду, которую нашёл рядом с кроваткой. Оставить ребёнка не решился: не известно, живы ли родители – умрёт от голода или замёрзнет. Оставаться здесь тоже нельзя, надо идти, прихватив с собой ребёнка. Не забыл Остин про кнут: он защитит младенца от заклятья магов. Кнут нашёлся быстро, хотя скотины не было у этой семьи – удивительно, но рассуждать не было времени. Перекинув через своё плечо и плечо ребёнка кнут, придерживая младенца рукой, юноша вышел из дома.
По дороге шёл одинокий старик в обратную сторону от монастыря и оглядывался по сторонам. Остина он заметил, но, видно было, не узнал: ребёнок и затейливо переброшенный кнут через плечо не дали сразу определить беглеца. Было немного времени, чтобы скрыться от глаз старика. Теперь Остин не сомневался, что это маг – возможно, не сам, но из числа тех, кто ему повинуется. Юноша сделал вид, что идёт в сторону монастыря, но как только старик исчез, Остин повернул в другую сторону. Ребёнок притих, наверное, уснул. Идти пришлось дворами: безлюдная дорога теперь не казалась безопасной – нужны были ориентиры, по которым предстояло идти.
«Если заплачет ребёнок – я погиб. Старик уже догадался, кто я, и будет искать. Сон – ещё есть надежда, но ребёнок может всё испортить: закричать, разбудить. Буду идти, пока хватает сил».
Он привязал ребёнка к груди и застегнул на его спинке свою куртку, рукоятка кнута висела на плече. «Погибнем вместе, – подумал юноша, – а если жить суждено, не буду винить себя за ребёнка. Что я ещё могу дать этому крохе?» Остин вдруг понял, что не знает пола ребёнка: пеленал и не обратил внимания. Это развеселило и успокоило юношу. «Назову его, к примеру, как моего брата, – но передумал, – имя, хоть и временное, должно подходить ребёнку. А у этого глаза синие, волосы, чуть выбивающиеся из-под тряпки-платочка, неопределённого цвета: ни тёмные, ни светлые; лицо, как у всех худых детей – одни глаза».
Имя придумалось само, будто подсказали – Идея: подойдёт и мальчику, и девочке, а там родители примут и будут звать по-своему. Он всё ещё надеялся на лучший исход для всех и для себя. Теперь он шёпотом разговаривал с Идеей, доверяя ему (ей) свои тайны, а ребёнок посапывал за пазухой своего спасителя и не беспокоил ничем.


Ноша


        Позёмка сменялась затишьем, следы Остина появлялись и исчезали под снегом – всё способствовало беглецам. Впереди показалось селение с несколькими домами. Людей не было видно, печные трубы не дымили, но что-то насторожило Остина: здесь не чувствовалось спокойствия безлюдья. Его будто ждал кто-то невидимый. Подойдя ближе, это стало чувствоваться острей. «Пойду в сторону, – а малышу шепнул, – нам сюда нельзя, Идея, здесь враг».
Ребёнок будто понял и засопел ещё больше. Остин улыбнулся: он теперь не один. Ребёнок пока был сухой, это облегчило юноше путь. Была одна пелёнка в запасе, но пеленать на снегу – угроза для жизни ребёнка, да и он никакой ни нянька: детей сроду на руках не держал, а не то, чтобы пелёнки менять.
В село Остин не зашёл – обошёл так далеко, как мог. Чутьё мага не подводит никогда и здесь бы ни подвело, но путники были сильнее колдовства: они, привязанные друг к другу, составляли силу, способную к защите. Остин делал остановки, разжёвывал хлеб и клал эту кашицу в рот Идее, где с видимым удовольствием поглощалось с причмокиванием. Нянька из Остина начинал получаться. За озерцом, которое обогнуть не составляло труда, виднелось поле. Где-то неподалёку могут быть строения. Осталось проверить здесь ли колдун? Впервые за много дней Остину вдруг стало спокойно на душе. Даже с заботой о ребёнке, он почувствовал облегчение, ещё не выйдя к посёлку, но всё же заставил себя быть настороже. Дома показались совсем неподалёку. Юноша вышел прямо на них. Сначала ничего особенного, потом послышались голоса: кто-то настойчиво звал, а ему отвечали.
«Люди, Идея, здесь люди. Это за пределами магических обрядов и заклятий. Наконец-то, Идея, наконец-то».
Небо прояснилось, показалось солнце, постепенно уходящее к горизонту.
«Да, мы спасены, Идея. Теперь, чтобы не сказали, буду просить помощи для тебя, милый ребёнок».
Идея закряхтела и покакала от всего измученного естества. Остин ощутил тепло и утроил усилия, чтобы поскорей дойти до первого дома. Хозяйка уже вышла на крыльцо. Она заметила фигуру с оттопыренной грудью и безошибочно определила, что там ребёнок. Остин издалека поздоровался. Видно было, что женщина его не поняла, но доброжелательный тон и улыбка юноши сделали всё нужное сами. Хозяйка жестом подозвала путника, посмотрела в лицо вначале юноше, потом ребёнку, и спросила: отец ли он ему? Остин, не зная этого языка, но понимая суть вопроса, покачал головой, и показал на место, где было особенно тепло, ещё больше улыбнулся и показал жестом на запах. Женщина улыбнулась в ответ и пригласила в дом.
Полная радушия, хозяйка громко оповестила домочадцев о приходе гостя. Вышли четверо: седой старик – отец или свёкор, муж – исполин, мужчина под потолок ростом и два брата – мальчики-близнецы или погодки, очень похожие чертами лица на мать. Оба весело встретили чужого человека и громко восклицали, увидев на руках чужестранца ребёнка. Остин поздоровался и поклонился хозяевам, те закивали в ответ. Не дожидаясь приглашения, Остин расстегнул куртку, и женщина всплеснула руками: привязанные друг к другу юноша и ребёнок, вызывали улыбку и слёзы. Им помогли: развязали узел и взяли ребёнка. Из куртки выпал кусок недоеденного хлеба. Не переставая улыбаться, Остин поднял его и протянул хозяйке; она только рукой махнула и ушла с ребёнком в другую комнату. Остин так и остался стоять в дверях в распахнутой куртке и с хлебом в руке. Домочадцы молча разглядывали гостя, не говоря ни слова. Неожиданно скоро вышла хозяйка, ребёнок был переодет, пелёнки были другие.
  – Входи, – она жестом показала гостю его место.
Остин прошёл в комнату и, поблагодарив хозяйку, сел на лавку поодаль от стола. Ему пришла в голову мысль попробовать объясниться на известных ему наречиях, и – удача, они понимали язык Клары и её семьи. Это был язык соседей: на нём не говорили, но понимали всё. Объясняться стало проще, и Остин рассказал, откуда у него ребёнок и что хотел бы оставить его здесь: его путь опасен, а младенцу нужен кров, еда и уход. Женщина молча кивала, но вид был задумчивый. Мужское население семьи так же молча смотрело на хозяйку. Остину показалось, что главное сказать должна она, и он перестал смотреть на мужчин, будто их и не было в доме. Теперь все смотрели на хозяйку, а она думала и не обращала внимания ни на гостя, ни на своих домочадцев. Ребёнок заскрипел, будто хотел заплакать, она машинально его покачала, но, выходя из состояния задумчивости, сказала:
– Вот что, ты, мальчик, – это она обращалась к Остину, – оставайся здесь, завтра поговорим.
Юноша выдохнул, и все заулыбались; это вышло смешно. Остин немного смутился, а потом сам рассмеялся. Напряжение исчезло, семья занялась своими делами – подготовкой к ужину. Гость помощи не предлагал: поймут, мол, голодный. Есть хотелось, но не так чтобы невозможно было отказаться. В доме тепло, пахнет вкусно из большого котелка – потянуло в сон. Остин забыл, когда высыпался, а в тепле глаза сами закрывались. Хозяйка показала на лавку:
  – Ложись, спи, встанешь, накормлю.
Два раза просить не пришлось. Стоило лечь и сразу уснул. Ни гул разговоров, ни звуки шагов, ни запах пищи – не могли разбудить юношу. Утро не было счастливым, предстоял серьёзный разговор о девочке. Идея была девочкой, что стало ясно после первого же пеленания в этой семье. Юношу это не расстроило и не обрадовало: кочевая жизнь не для младенца и всё равно кто это – мальчик или девочка. Остин ещё раз подробно объяснил: как обнаружил девочку в пустом холодном доме, упомянул хлеб, который был взят им без разрешения хозяев, в их отсутствие, как запеленал и накормил ребёнка. Женщина улыбнулась, было видно – она не доверяла гостю: мальчик не знал пол ребёнка, хоть и пеленал его. Утром, узнав от хозяйки пол ребёнка, Остин удивился, но старался этого не показать.
  – Ты не знал, кого несёшь на груди?
  – Что это тогда могло изменить? Ребёнка одного в доме оставить было нельзя: родители придут или нет – неизвестно.
Остин потупил взгляд: надо рассказать хоть часть правды, эти люди могут на время приютить малышку, но не решался.
  – Ты хотел ещё что-то мне рассказать?
Пока Остин решал, что из произошедшего с ним стоило рассказать, женщина подвинула скамью к столу и пригласила гостя жестом.
  – Ешь.
Похлёбка была оставлена для него с ужина, но и не подогретая, она была также вкусна голодному юноше. Он быстро съел и поблагодарил хозяйку. Рассказ был прост в изложении. Остин оставил место для возможных вопросов и уточнений. Теперь бессмысленно скрывать тайну, которая, по-видимому, всем уже известна, но в подробности решил не вдаваться.
  – Я шёл в сторону границы, – и он показал направление, в котором шёл, – навстречу постоянно попадались люди, но они со мной не разговаривали. Я был голоден, не ел дня два, – Остин сделал вид, что силится вспомнить, – но в домах никого не было, люди уходили, а я продолжал идти. И вот, когда невмоготу стало, решил ещё раз попытать счастье, – тут он замолчал.
  – Ты упустил одно обстоятельство, мальчик, – женщина укоризненно посмотрела на него, – ты шёл оттуда, куда шли все, ты был неподвластен чарам, – она хотела сказать «магов», но передумала.
Остин понял, что о магах эти люди знают, оставалось определить, на чьей они стороне. Юноша осторожно подвёл к ответу.
  – На меня их чары не действовали, а на неё, – он кивнул в сторону ребёнка, – могли. Я заметил двоих на дороге, подумал, что пастухи, на плечах висели кнуты. Я не сразу догадался, в чём дело, они, видимо, меня испугались и спрятались. Ребёнка мне удалось спасти от чар, – тут он будто споткнулся, и так же, как женщина, не сказал «магов», но она поняла.
  – Они, эти пастухи, как ты говоришь, наши люди. Им нельзя там быть, но они идут для, – тут она умолкла, потом, будто что-то вспомнив, спросила, – так ты говоришь, что чары не действуют на тебя?
Женщина пытливо всматривалась в лицо Остина.
  – Действовали и на меня, – но тут он осёкся, – в общем, перестали действовать, а вот ребёнка ваши люди помогли выручить из беды. Я назвал её Идея, но родители, когда найдутся, будут называть её настоящим именем.
  – Идея, – женщина засмеялась.
Смех был несердитый, и Остин заулыбался в ответ.
  – Не тебя ищут? – вдруг перестав смеяться, спросила она.
  – Не-е-ет, - неуверенно пролепетал юноша, но, решив окончательно довериться этой женщине, – меня ищут, меня. Я должен уходить, чтобы не навлечь беду на вашу семью. Возьмите, пожалуйста, мою Идею.
Тут они оба рассмеялись: звучало странно, а потому – смешно.
  – Не могу, понимаешь, эта девочка не моя, соседи знают, на меня покажут. У меня ведь свои дети.
Остин кивнул, он понял, что эта девочка такая же угроза, как и он сам.
  – Ладно, тогда нам пора собираться.
  – Постой, ты не знаешь этих мест: шёл не по той тропе. Я мужа спрошу, может, возьмёшь его проводником: он все дороги знает, всё исходил?
Остин не ожидал такого предложения от боязливых людей.
  – Не знаю, как благодарить.
  – Не благодари. Иди, куда идёшь, – женщина порывисто встала, потом обернулась к юноше, в глазах стояли слёзы. – Ты не сердись на меня, – потом резко сменила тему, – вот я собрала в дорогу: девчушке платья, не платья, рубашечки от моих остались, да и пелёнки две, к твоим прибавила, тут лоскуты, тоже пригодятся. Зимой холодно бывает, а ты одет по-летнему, будто не готовился к морозам.
Остин согласно кивнул.
  – Ну, вот тебе, мальчик, душегреечка нашего дедушки, не выходит уже, так зачем ему? Носи ты.
И она, пошарив в углу, бросила Остину на руки кое-что из ненужных вещей деда. Юноша принял с благодарностью.
  – Еда, – словно спохватившись, – вот она. Молока у нас нет, животных не держим больше, дети выросли, – она вздохнула, видно, причина не в этом была, но объяснять не стала. – Вместо молока мучную кашу делай, и она показала Остину, как кормить ребёнка кашей.
Юноша опытным путём изучил этот метод и согласно кивал. По грустному виду хозяйка поняла, что можно не продолжать, этот мальчик накормит, и уже знает как.
  – Хорошо. Ты не сердись, – повторила она дважды.
Но Остин не думал сердиться: в чужой женщине он видел добрую мать, жалеющую своих и чужих детей.
  – Нет, не сержусь, не за что. Пора идти, пока свет не померк, – неудачно попытался шутить Остин.
  – У нас светло только днём, чары до нас не достали. Это чужая земля, но если окажемся замешанными в делах соседей – нам несдобровать, свои же выдадут. Так что и ты побереги нас – не рассказывай.
  – Поберегу.
Он хотел бы успокоить эту женщину: заверить, сказать добрые слова, но промолчал. «Если читает мысли, сама поймёт», – и стал собираться.
  – Я положила бутылку с водой, – продолжала хлопотать хозяйка, видя, как гость одевается, – вот это надень, – и дала ещё дедовские перелатанные штаны из шерсти.
  – Спасибо, – скромно поблагодарил юноша, – мне придётся прихватить кнут.
  – Он здесь не нужен, если ты, конечно, не собираешься вернуться.
  – Не собираюсь, но заберу.
По тому, как собирался «мальчик», женщина видела в нём качества мужчины, который знает цену своим поступкам. Без нервности и суеты этот молодой мужчина собирался в дорогу. На лице ни тени уныния, слабости, что могло бы выдать в нём неопытного юнца. Так собирался на охоту её муж и другие мужчины их села.
  – Ты совсем взрослый.
Остин улыбнулся.
  – Я притворялся, – это была шутка, о которой Остин уже хотел пожалеть, но женщина поняла.
  – Как зовут тебя? Хоть знать буду.
  – Остин. Меня зовут Остин.
  – Хорошо. Вот уже муж вернулся.
В дверях появился гигант. С ловкостью обезьяны он быстро вошёл и тут же притворил за собой дверь.
  – Пора. Сейчас можно. Ушли, но скоро будут.
Он говорил на своём языке, но юноша начинал понимать. Остин попросил дать ребёнка и привязал к себе пелёнкой, в довершении закрыл младенца своей курткой и застегнул. Взял в руки узелок с едой и тряпками, кнут перекинул через плечо. Попрощался с хозяйкой, кивнул детям, которые оказались рядом с матерью, всем махнул свободной рукой и пошёл следом за хозяином. За домом блестело озеро, чуть в стороне виднелись постройки.
  – Там никого нет, – сказал мужчина на своём языке.
Остин понял и хмыкнул в ответ. Доселе неразговорчивый, мужчина оживился вдали от дома – это был совсем другой человек: весёлый и разговорчивый. Остину понравился провожатый.
  – Далеко не поведу, но тропинки укажу все – сам дойдёшь. До ночи тебе надо добраться до людей, с дитём – надо, – он вздохнул, – кабы один, а так к людям надо.
Он обернулся к юноше, думая увидеть отчаявшегося мальчика, но Остин не думал отчаиваться, тем более он считал, что у него всё вышло хорошо, хоть и могло быть лучше. На лице играла улыбка, не наигранная, а как есть –  счастливая. Ребёнок у него, спасён от смерти, да и он до сих пор не пойман. «Завтра будут заботы завтрашнего дня», – думал юный путник, не сетуя и не огорчаясь по пустякам. Чтобы поддержать разговор Остин спросил:
  – Вы охотник?
  – Охотник, – гигант хмыкнул и взмахнул руками, – дичи много видел, пока шёл? А следы зверья видел?
  – Нет.
  – И я – нет. Зверь ушёл, если б погубил кто, так туши валялись бы, а это вот, – он будто случайно махнул в сторону магов. Покоя нам нет, – осёкся и больше не продолжал, пока Остин не спросил:
  – Вы здесь один промышляли или ещё охотники были?
  – А тебе зачем?
  – Есть у меня знакомый, хотел увидеться. Думал, может, знает кто?
  – Как звать? Может и знаю.
Остин честно сказал:
  – Как звать не скажу – не знаю, а внешность у него заметная, – и Остин описал.
  – Знаю. Тебе он зачем?
  – Спросить хотел, да не свиделись.
  – У него там земля, – он махнул рукой в сторону гор, – мы на их земле не охотились, своих было много, – сейчас и у них голод, слышал.
  – А война была? Летом, – уточнил Остин.
  – Была. Так ты что, не знал?
  – Нет. Меня там не было.
  – Много умерло, – мужчина покачал головой, – много. Женщины хоронили, больше некому было. Вот так-то. Тебе-то что? Ты не их ведь?
  – Нет. У меня друг там остался, – Остин чуть не плакал.
  – Нет твоего друга, а, может, ранен: были у них раненые – много. Сейчас не ходи: мор у них, болезни. Плачут. Детей их жаль, что остались, умрут. Зима будет жёсткая. Холод что, от голода помрут. Вот и весь сказ.
Словоохотливый гигант не радовался, не смаковал чужую беду, а говорил так, как у самого на душе, так что сердце сжималось от слов.
  – Пойду туда, – Остин решительно остановился и тронул охотника за рукав, – туда какой тропинкой идти?
По решительному голосу юноши охотник сообразил, что спорить бесполезно.
  – Дитё на смерть понесёшь?
  – Понесу, если у меня никто не возьмёт.
  – Везде то же скажут, – и он махнул рукой.
  – Значит, понесу, – Остин уверенно отозвался, – и выживем вместе, и люди будут жить.
  – Да, юноша, расстроил я тебя, но ты подумай ещё. За холмом деревушка – наша, две сотни домов. Попросить можешь, помогут, а девочку не оставят. Дальше будут деревни – в них не ходи: народ злой, выдадут, а уж кому – сам знаешь, – он внимательно посмотрел Остину в глаза.
  – Знаю. Спасибо, не пойду в эти деревни.
  – Дальше границы пока нет, люди ходят, но и там берегись – к больным не подходи, им не поможешь, сам пропадёшь, а её, если ещё живой донесёшь, – и опять взмах руки.
Этот гигант на каждом восклицании взмахивал, то одной рукой, то обеими сразу. Остину почудилось, будто этот человек взмахом руки подчёркивает восклицания, но было не смешно. Если бы этот мужчина заплакал, руки бы махали как крылья летящей птицы. Остин шёл и молился, слёзы отступили – душа рыдала: он не помог, не остановил войну, и рядом с племенем его не было. Где ты, Дэвид-дружище? Что с этой разгадкой тайны? Люди гибнут на войне и от болезней – это важно. Здесь он, как тогда его друг, струсил, убежал. Герой удрал! Он ругал себя, укорял за бездействие. Маги сильнее его: их желания исполняются – он лишь тщится себе помочь, не дать себя уничтожить. Конечная цель магов? В чём она?
  – Вы не могли бы ответить на мой вопрос? Чего хотят те люди?
  – Юноша, этот вопрос у нас не задают давно. Но я отвечу, раз ты спросил. Много веков назад они пришли на нашу землю и давали нам хлеб в неурожайные годы. Мы были рады гостям и сами помогали, если нас о чём-то просили. Местные богачи дружбу водили, с какими попроще, других и не видели, боялись – силы большие. Видел свет ночью? Их дело! Всё могут. Силы столько набрали, что людей вместо скота гонят. Мы видим и сами боимся. Что ты ушёл – это отпустили они, захотят – поймают. Тут тень, обойди.
Остин чуть не споткнулся, почувствовав невидимую преграду.
  – Идём. Видел тень?
  – Нет. Я чуть не споткнулся.
  – Это тень – ловушка. Ещё будут, пока говорим.
  – Молчать?
Мужчина махнул руками. Дальше шли молча.
  – Вот здесь ухаб – ловушка. Я её вижу, а ты нет?
Остин присмотрелся, но тени не заметил.
  – Будто коряга. Так – лес кругом.
  – А это не лесная коряга, присмотрись.
Очертания становились размытыми, но не исчезали границы ветки.
  – Ветка, как ветка: толстая, сухая. Ветром сорвало с дерева.
  – Кругом кустарник, и деревьев нет с такими ветками.
Деревьев поблизости не было, а те, что стояли в стороне, были с прямыми и не с такими толстыми ветками. Остин удивился наблюдательности проводника.
  – Буду внимательным, спасибо.
  – Ещё провожу, а дальше пойдёшь сам. Уж как получится, – и снова взмах рук. Вздохнул, и снова руки устремились вверх.
Гигант имел ранимую душу. Остин разделял его состояние, только руками не взмахивал. Девочка то спала, то просыпалась, но не кричала, не плакала. Остин подумал, что ещё не слышал плача этого ребёнка, на что Идея почмокала губками, видно, есть захотела.
  – Мы должны сделать привал.
  – Устал?
  – Нет. Ребёнок есть хочет.
  – Потерпит. Надо ещё пройти немного, там место хорошее и от ветра защита. Дом не дом, а так – для охотника пристанище. Кто не знает – не найдёт. Там я тебя оставлю, хоть ночуй, но если пойдёшь дальше, только у наших останавливайся, к другим не заходи. Я уже тебя предупреждал.
Остин заметил ямку, вроде шевелилась, становилась больше, то снова уменьшилась. Юноша указал рукой.
  – Ловушка?
  – Заметил? Молодец! Я её заметил издали, да обогнул слегка. А ты, вишь, заметил!
Остин заметно повеселел от своей наблюдательности.
  – Почему я не замечал их раньше? Ведь я долго шёл без дороги и тропинок?
  – Может, заметили, не скажу. Коль не падал, не споткнулся – шёл как надо, то обошлось. Нет, – подумав, сказал охотник, – замечен, только какая это сила и передаст тем, от кого бежишь? Не знаешь? Я знаю, но берегут тебя или караулят? Сила лесная подчиняет себе другую силу, вместе идут войной на третью и так всё идёт, что не можешь угадать, какая погибель тебе, а, может, и спасти хочет.
Остин слушал как сказку и не перебивал. Под конец спросил:
  – Не тем подчиняются?
  – А хоть подчиняются, у них своё в голове. Могут не выдать, да сами погубят. А могут от смерти выручить. Я им плохое не сделал, меня уважают, не теребят. А других, если норов не тот, не угодил, этому пощады не будет. Сколько таких погубили.
И снова взмах руками. Остин, наконец, решился спросить про великана, но подождал, пока ловушка останется далеко позади. В это время охотник жестом остановил юношу.
  – Тихо. Здесь их две, тебе незаметно, а я вижу. Их заинтересовал наш разговор.
Шли молча. Остин думал о своём. Идея скрипом и чмоканьем своих губок давала понять о голоде. Проводник махал руками в такт своим мыслям, они у него состояли из одних восклицаний. Всё же юноша спросил:
  – Я слышал, и видел своими глазами след, оставленный великаном. Вы знаете о нём?
  – Не принято о нём говорить, юноша. Мы молчим, и ты не поминай его словами.
Взмах обеих рук.
  – Тайна народов? – неудачно пошутил Остин.
Взмах. И ещё раз.
  – Ещё немного и дойдём.
  – Вижу ельник.
  – За ним.
Через час, может, немногим меньше, были на месте. Укрытие, похожее на шалаш, закрытое со всех сторон. Охотник отогнул ветку, и вход открыт. Не тесно, но и места немного. Ветки смыкаются над головой, наподобие крыши. Даже гигант мог стоять не пригибаясь.
  – Дождь и снег не попадут, да и тепло тут, не замёрзнешь.
  – Я покормлю малышку и снова пойду.
  – Как знаешь. Покажу тебе тропку и пойду.
Остин вышел из убежища следом за проводником. Тот указал место, откуда видна тропинка.
  – Дойдёшь до домов, там ночуй, пустят. А здесь, раз решил, темноты не дожидайся: долго идти придётся.
Он смерил глазами юношу, погладил голову малышке.
  – Ухожу, – было вместо прощанья.
Несколько взмахов обеих рук, и проводник скрылся из виду. Остин полез в укрытие и стал готовить «кашку» девочке.


Лесной господин


         Есть дорога длинная, а эта была мучительная. Ребёнок мокрый, но пеленать было негде, Остин старался быстрей добраться до деревни. Но дорога решила поиздеваться над путником. Ребёнок не плакал – это было неплохо, но беспокойство от мокрой пелёнки было явное. Наконец ребёнок уснул, и уже оставшийся путь Остина не беспокоил. Дома показались в сумерках. Свет в окнах виден не был, но дым из труб шёл. Остин постучал в первую избу – никто не открывал, но потом завозились, и дверь приоткрылась. Вышла заспанная хозяйка, вдвое старше той, что дала путникам свой кров.
  – Что надо?
Голос грубый, хриплый.
  – Переночевать. У меня ребёнок.
  – Не пущу, уходи.
Дверь захлопнулась перед носом. Остин поковылял к другому дому, где, видно было, ещё не спали. Тот же ответ, но голос молодой: дверь не открылась, за ней слышался шёпот, шумное дыхание и взвизгивание. Что-то весёлое происходило, так что юноша с ребёнком оказался не ко двору. Третий дом не был гостеприимным, но ночевать пустили: дали место, куда ребёнка положить, и лавку, где гостю спать указали. В темноте Остин сменил уже полусухие пелёнки, дал «кашки», и сам проглотил остатки. Ребёнок, не подавая голоса, уснул. Остин так же не заставил себя долго ждать: уснул и до утра не просыпался. Плакал ли ребёнок, он не слышал – утром его разбудил стук, издаваемый хозяевами, намеренно или случайно. Остин вскочил, поздоровался с хозяйкой и попросил ещё немного потерпеть, пока накормит ребёнка.
  – Корми. Твой что ли?
  – Нет. Чужой. Родителей нет.
  – Корми.
Остин накормил, переодел и стал готовиться в путь.
  – Далеко собрался?
Юноша сказал, куда держит путь.
  – Умрёшь сам и ребёнок твой тоже.
  – Мне надо идти. Спасибо за ночлег.
  – Иди. Не говори, что ночевал у меня.
  – Не скажу.
Остин вышел из дома, и, стараясь быть незамеченным, вышел на окраину деревни. Тропинка обогнула дома и увела в сторону. Вдали синели горы, путь пролегал через незнакомые места. Рассвет только занимался. Тропинка будто сама указывала путь ходоку. Остин шёл и думал о судьбе тех невинных людей, что погибли на войне. Кому это сражение принесло победу, наконец?! Гибли люди с той и другой стороны, и продолжают гибнуть от голода и болезни. Лечить они не могут, о прививках понятия не имеют. Хотя Остин не был специалистом в этом вопросе, но прививка от оспы у него имелась. Оспу прививали всем детям, и никто не болел после этого. Какие ещё болезни, заразные для окружающих людей, юноша не знал, его учили не этому. Вокруг его семьи всё складывалось благополучно, бедняками они не были. Что будет с этими людьми? Чем он смог бы им помочь? Теперь эти мысли следовали за ним. Он идёт к ним на помощь или чтобы умереть вместе?
Девочка не плакала. Голоса у неё, что ли, нет? Голос был: кряхтенье, когда в пелёнках начинало появляться нечто отличное от мочи, говорило об её возможностях. Заплачь сейчас, вся округа огласилась бы детским рёвом. Этого Остин никак не хотел и был рад молчаливой девочке, которую продолжал звать Идеей. Ей это нравилось, как казалось Остину. Пелёнки он менял на ходу, сушил тут же у себя на плече. Изрядно перепачканную тряпку выбрасывал, стирать он не умел, да и места, где это можно сделать, на пути не встретилось. Он научился экономить тряпки, отрывая от больших кусков маленькие, для густого содержимого. Девочка ела немного, поэтому чаще приходилось сушить, чем выбрасывать.
Теперь путь пролегал по болотистому месту: низину обойти нельзя – кругом люди, могут заметить. Замёрзшая земля ничего не говорила о болоте: оно продолжало оставаться топким – тонкая корка льда, а под ней топь. Изредка виднелась кочка, но из этого не следовало, что там твёрдая земля. Несколько раз Остин обошёл болото со своего берега, но никаких признаков брода он не обнаружил. Юноша стал вслух делиться своими мыслями с Идеей. И тут он заметил под ногами шишку – хвойного леса не было и в помине, а шишка лежала прямо у него на пути. «Это ловушка, но так ли это плохо для меня сейчас? Авось не выдаст!» Остин взял шишку в руку и поздоровался:
  – Здравствуй, лесной господин. Мне нужно перебраться на другой берег этого болота. Помоги.
Потом положил её на край тропинки: «Шишка как шишка, сума схожу, наверное».
Остин уже собрался продолжить поиски, но затрещавшие кусты заставили насторожиться юношу. Он пригнулся и на корточках отошёл от тропинки вглубь кустов. Мужик или, скорее, маленький ростом человечек, похожий на ребёнка, но, по-взрослому шагающий, твёрдой походкой прошёл мимо Остина и, видимо, не заметил. Дальше он шёл по тропинке, будто не замечая следы, которые Остин оставил в изобилии. В одном месте мальчик-мужик бросил палку в болото и пошёл по ней. Палка имела свойство становиться длиннее, и человечек перешёл на другую сторону болота – не оглядываясь, исчез в кустах. Юноша решил не отставать: быстро вскочил и, пока этот «брод» не исчез из вида, подбежал к тому месту, где исчез мужичок. Палка лежала на воде, и ничем не выдавала свойства выдерживать человеческий вес. Остин шагнул на неё и ощутил под ногами твёрдую землю. Всё повторилось, как с тем мужичком: палка удлинялась – юноша ступал по твёрдой земле и скоро оказался на другой стороне топи. Он поблагодарил лесного господина за оказанную помощь и пошёл той же тропинкой, что и его спаситель-лесовик. Остин так назвал его про себя, а вслух величал – «Лесной господин». Тропинке было взяться неоткуда: из болота никто не выйдет, а к болоту пойдёт лишь безумец.
Лесовик провожал юношу до границы своего владения. Остин не сомневался в его добрых намерениях, но помнил слова охотника о том, что и погубить могут. Сейчас у Остина выбора не было, и он доверился лесной силе полностью. Шёл и рассказывал Идее сказку о добром лесовике, который помогал добрым людям. Девочка кряхтела, но пелёнка ничем не пополнилась, видно, ребёнок слушал и живо отвечал на доброе слово. Так прошли долгий путь, вдруг тропинка резко оборвалась: стеной стоял лес. Ночевать в лесу с маленьким ребёнком, не имея чем разжечь костёр, Остин не решался. «Сил на долгий путь не хватит, ночь наступит быстро, и мы не будем к ней готовы». Остин быстро насобирал дрова, нашёл сухое место, из лапника устроил девочке кроватку и стал ждать. Потом опомнился: волшебство закончилось, и он сам должен решить, чем разжечь костёр.
  – Давай, Идея, подскажи, – шутил юноша, но девочка молчала – глаза смыкались.
Остин не заметил, как и сам заснул. Утро выдалось тревожное, и юноша не мог понять – почему? Начать с того, что к его подъёму костёр ещё тлел, все дрова, сложенные им для костра, превратились в пепел, и сизый дымок указывал на то, что всё это совсем недавно полыхало огнём. Он действительно не замёрз, пелёнки на его плече были сухие. Девочка причмокивала: хотела есть, но вид был здоровым. У неё ночь прошла неплохо. Остин помнил, что костёр не разжигал – нечем. Он разглядел два камешка у самых ног, с вечера он их не заметил. На вес были тяжеловаты, а так – камни как камни. Он постукал их друг об друга, потом посильнее, и вылетели искры, сразу две. Остин решил, что это последний подарок лесовика и поблагодарил.
Пора собираться: девочка наелась своей «кашки» и решила ещё поспать. Юноша сложил остатки еды и сухие тряпки в мешок, привязал к себе Идею и отправился к голубым горам. Хозяин леса больше не расставлял ловушки, если они и были, юноша их не замечал. Шли весело: Остин рассказывал маленькой девочке сказки, шутил, а она в ответ «крёхала» – понимала. Юноша привык к отсутствию людей, но люди были и слышали рокот мужского голоса. «Двое, – думали они, – раз говорит, должен быть тот, кто слушает». Они правы – шли двое: юноша и его дорогая ноша, малютка Идея. Что о нём могли сказать эти люди? Мол, слышали мужской голос или голоса? Чужой язык? Нет. Чем «развязаннее» вёл себя юноша, тем меньше обращал на себя внимания. Но знай он, что за ним наблюдают, его слышат, он моментально бы стал подозрительным и привлёк к себе должное внимание.
Нечаянно, прямо перед собой, Остин увидел нечто похожее на зверя. «Ловушка» в облике зверя? Нет, о таком проводник не упоминал, но зверь был и стоял у него на пути. «Выследили», – был ответ себе. Зверь не спеша отошёл в сторону и, сверкая глазом, смотрел вслед уходящему путнику. «Что ж, возможно, лесовой доложил магу о своём деянии, но здесь, в его владениях, путников тронуть не посмеют». Так, а может, по-другому, но осторожность помехой не станет.
Юноша угрюмо поплёлся в заросли, ища место для ночлега. Такое место – поляна, было найдено в стороне от тропки. Она была слишком открыта глазу, и костёр был бы замечен посторонними со всех сторон и издалека. Но поляна приглянулась Остину: «Ночевать, так здесь». Костёр разжечь он ещё не успел, как подошли двое. Неожиданно тихо, так, что пока они не встали прямо перед лицом юноши, тот их не заметил.
  – Ты чего здесь спрятался? – это спрашивал длинный худощавый парень. Он был старше Остина на добрых семь, а то и десять лет. Зуб был у него один, и тот торчал наружу.
«В драке потерял или природа-мать обделила своё дитя», – подумал Остин, но вслух ответил:
  – Здравствуйте, путники. Нет, не прячусь. У меня младенец – нужен отдых, высушить пелёнки, да покормить, чем осталось.
Парни хмыкнули. Грубо пошутили над «молоком» мужиков. На что Остин в отчаянии ответил:
  – Вот вы храбрые, воевали, наверное, сами, а в дом свой молодого, еле держащегося на ногах юнца с малым ребёнком не пускаете, боитесь. Вот и прячусь от таких, как вы, храбрых в лесу, домашних трусов. Если смелые такие, что за зверь за мной наблюдает, одноглазый, вроде?
Мужчины переглянулись.
  – Не тронул?
  – Видишь, сижу здесь и ребёнок со мной – не тронул, выходит.
Мужики молча попятились. Кусты затрещали, и парни скрылись из виду. Послышался хрюк, то ли рык, донеслись крики, через минуту всё смолкло. «Не зря пришли, – зло подумал Остин, – неизвестно, что бы со мной сотворили», – и ласково посмотрел на юную Идею, она спала.
Ночь прошла беспокойно: Остину слышались шаги, речь на непонятном языке, снова топот ног – и так всю ночь. Утро выдалось тихим, безветренным – ничто, казалось, не угрожало путнику с его живой ношей, но Остин понимал последствия вечерней встречи с людьми. Люди будут искать не вернувшихся мужчин, а найдут его с девочкой. Что будет, Остин мог себе представить. «Ближайшие сёла буду обходить, еду экономить», – решил юноша и быстро стал собирать в дорогу свою ношу. Девочка не сопела, как обычно, не «крёхала», смотрела большими глазами на исхудавшем личике на своего спасителя и «кашку» есть не захотела – Остина это огорчило больше всего. Девочка явно была больна, но отчего? Переохлаждения не было – ручки тёплые, пелёнки сухие. Что он ещё не делает, что делают родители? «Хлеб почти весь ей отдаю, себе – чтобы не умереть с голоду. Воду пить даю: она здесь, во фляжке, ещё есть половина, будет ручей – пополню. Нет, не только еда и сухая одежда, что-то ещё, чего я не знаю или не догадываюсь». Пришлось завернуть голодную девочку и продолжить путь. Он делает для этого ребёнка всё, что может, и ещё постарается, только пусть живёт. В мыслях он её уже сестрёнкой называл и потерять не хочет ни за что.
То ли Остин стал терять силу от голода, то ли ребёнок потяжелел отчего-то, но вес на груди стал ощущаться явно. Вначале он не обратил внимания: слишком мал был рацион его еды, но каждый шаг стал даваться с трудом. «Я тоже заболел», – успел подумать юноша. Земля из-под ног ушла, и он больше не очнулся бы в лесу, с молчащим ребёнком, если бы не старуха. Что ей здесь делать? Но спрашивать некому.
 «Юноша мёртвый, – решила старая, – а вот у сердца свёрток шевелится – возьму с собой». Старуха испугалась детского крика: свёрток кряхтел и плакал так громко, что на его крик пришло несколько людей. Деревня близко, вот и пришли из ближних домов. Старуха указала на тело юноши: «Вот он нёс ребёнка, – и она указала пальцем, откуда достала младенца, – он мне не нужен, берите». Люди отвернулись: никто не хотел связываться с неизвестно откуда взявшимся младенцем, найденным у тела незнакомца. Люди совещались. Ребёнка решили не оставлять – умрёт, как и этот бедолага. Старуха брать отказалась.
  – Я нашла, а берите вы. Всё!
  – Отнесу домой, жена покормит, жалко сироту, – мужчина лет пятидесяти, старик по местным меркам, взял ребёнка на руки, – а ведь лёгонькая какая и еле дышит. Вот-вот умрёт, – и испуганно посмотрел на сельчан.
  – Он не с гор шёл, а к нам, – решительно сказал другой, – смотри: еды у них нет, худой, помер, не иначе, от голода.
На этом сошлись все.
  – Старосте скажу, схороним этого, – и он буднично указал на тело юноши.
  – Вот тут ещё тряпки ребёнку, – кто-то пытался рассмотреть, что в узелке у мертвеца.
  – Не, не возьму. Найдёт хозяйка, не голые ходим.
Люди, переговариваясь между собой, ушли. К вечеру артель мужиков пришла хоронить чужака, но тела не нашли.
  – Вот здесь лежал, след остался. Уйти не мог, мёртвый, – один из свидетелей объяснял, как всё было. – Зверь унёс? – заключил он с сомнением.
  – Зверь ушёл, он бы след оставил, а этот исчез.
Ещё поговорили, потоптались и пошли по домам.


Суд


   – Король сидел на троне, писарь строчил перьями по бумаге, записывая каждое слово своего владыки.
  – Десять батогов! Ещё две недели казематов, худших!
  – Следующий! – это выкрикивал главный секретарь.
Его помощник, страдальчески улыбаясь:
  – Идти не может.
  – Пусть несут или волокут. Говорить хоть может?
  – Нет, не слышал, но ещё дышал.
  – Что же ты, гнида, мертвеца к королю тащишь?
  – Так сказано – всех провинившихся.
  - Кинуть в тёмную, если очнётся, расспрошу сам. Решу, докладывать королю или нет.
Взмахом руки приказал вести следующего.
  – Этого в лазарет. Да не туда, в тюрьму! Если очнётся, доложу господину главному секретарю, а вы мне! – уже крикливым фальцетом прокричал помощник секретаря.
Звук волочимого тела стихал в коридоре.
Это была ночь безрассудных страхов. Снился сон, где крики, смех и ругань перемешивались между собой, образуя сплошной вой. Страх испытывал не он – кто-то рядом с ним боялся так, что Остин ощущал этот страх в себе. Крики, шум множились, превращаясь в неистовую карусель, где один крик сменялся другим: шум ветра с хлопающими ставнями, скрип дверных петель с льющейся водой, и всё по кругу, не умолкая, не останавливаясь ни на минуту. Что-то средь шума проходило, чья-то тень, возможно. Чаще и чаще звучали голоса, доносившиеся извне, не вступая в резонанс с шумами и криками. Голоса звучали отдельно – убедительно и твёрдо. От их обстоятельности юноше становилось спокойнее – он перестал наблюдать за шумом и голосами. Всё внимание было сосредоточено на голосе, который командовал ему проснуться. Но сила воя не давала этого сделать, он выскальзывал вперёд и заставлял слушать только себя. Борьба шла между шумом и голосами, но вой по-прежнему побеждал. Голоса прекратились на время, и вой устремился на отвоёванное место. Две недели юноша не приходил в сознание, истощённое тело не могло больше бороться: силы оставляли больного, он умирал.
  – Два дня и конец, – резюмировал состояние пациента доктор, – я ничем не могу ему помочь. Зачем он вам нужен? Ведь приговором будет смерть? Не так ли?
  – Ну-ну, доктор! Зачем уж вы так? – чиновник с развесистыми усами, осанистый, ласково упрекнул доктора, – всякое бывает. А вот его надо бы допросить, да побыстрее. Что-то знает, шельма, знает!
Ещё поскрипел на стуле, поохал о своём, встал, и шаги удалились. Доктор машинально пощупал пульс больного.
  – Ого, батенька! Что-то в вас зашевелилось. Умирать, небось, не хотите? А придётся, придётся – не такое это место, чтобы вам жить, – и добавил как-то испуганно, – преступникам. Ну, что ж, выбрали эту смерть – милости просим. Но я вас предупредил, – закончил он шуткой.
Больной возвращался к жизни медленно, как будто нехотя. Тяжёлые веки подрагивали, но глаза не открывались. Сны больше не мучили, лишь отрывистые голоса звучали в голове и переходили в шёпот. Голоса, которые появлялись реже, но слышались чётче, были здоровыми, сон их больше не мог перекрыть. Остин начал прислушиваться к ним и понял, что к жизни вернули его они – эти голоса.
  – Ну, что, молодой человек, теперь вы преступник. Так приказано называть тех, кто сюда попадает, – голос доктора звучал почти нежно, – готовьтесь умереть более мучительной смертью, если лёгкая, которая вам досталась, чем-то вас не устроила.
Доктор не привязывался к пациентам, но этот юноша был ему не безразличен и, давая это понять, сам был на грани преступления.
  – Поправляйтесь, завтра, возможно, вас отведут в другую тюрьму. Там другие условия, – и он вздохнул.
Остин, не открывая глаз, спросил:
  – Где Идея?
  – Какая идея, пациент? – не решаясь назвать юношу, как положено – «преступник».
  – Девочка-младенец, – он покачал руками.
  – Никакой девочки, это всё ваш бред. Будете бредить – на допрос не поедете, – голос доктора был строг, но смысл был донесён в совершенстве.
Иными словами, доктор советовал больше бредить, и суровое наказание будет отсрочено. Остин пролепетал пару бессвязных фраз и умолк.
  – Вот так-то, пациент, вот так-то! – и довольный вышел.
В палате кто-то громко стонал. Этот голос Остину не был знаком, во снах его не было. «Не добили беднягу, что-то недовыбили», – теперь мысли становились чётче, сознание прояснялось с каждой минутой. Он смог попытаться открыть глаза, но пока не решился. Ещё светло, ходят люди, смотрят на больных преступников и уходят. Кто-то сильный приподнял ему голову и влил в рот лекарство, Остин чуть не задохнулся от горечи.
  – Пришёл в себя, – кто-то удовлетворённо крякнул.
В ответ Остин понёс всякую бессвязную чепуху.
  – Ничего, бред вылечат без нас, – он хихикнул себе под нос. Потоптался, ожидая новых достижений «преступника» и, не дождавшись, ушёл. Ещё немного тишины, и снова послышался голос доктора, но издалека.
  – Что он, батенька, на допросе скажет, свой бред?
Дальше Остин не расслышал: голоса уходили в другую сторону коридора. Пока не стемнело, Остин не давал себе заснуть, жадно слушая разговоры и старательно напоминая о себе бредом. Слова выходили сами собой и не представляли никакой логической связи. На каком языке «бредить», юноша определил сразу и ошибок не совершал. Речь у доктора была понятной, нужно вспомнить, где он слышал такую же. Вспомнил – барон и его брат говорили на таком же языке, хотя простые люди изъяснялись по-своему. Что здесь происходит? Куда он попал? Где ребёнок? Вспомнить смог только ночёвку и заболевшую девочку. Как он здесь оказался? – вопрос не давал покоя. Доктор дал понять, что выздоровление смертельно для него, но лежать и притворяться не лучший выход. Доктор вынужден будет его выдать: здесь не он один решает. Этот санитар и сам бы убил «преступника», если бы получил такой приказ. Убежать не дадут, да и сил нет пошевелиться, не то что бежать. Отдельный от тюрьмы лазарет говорит о размахе, который не снился барону. Но выяснять придётся не ему, а у него. Жива ли малютка? Может, отшвырнули мёртвый комочек, а его взяли как источник возможной информации. Остин ещё не знал, что девочка жива и в безопасности благодаря добрым людям.
Лазарет, в котором находился Остин, принадлежал королю, как и всё, что находилось на подвластной земле: сёла, города, земли их окружающие – до самых границ горных поселений, ему не принадлежавших. Юноша совсем немного не дошёл до безопасной линии, за которой убегающие люди, вроде него с малюткой, могли считать себя свободными от притязаний короля. Этого Остин пока не знал: местные под страхом смерти не рассказывали страннику о своём положении. Даже проводник промолчал, когда свидетелей не было.
В синем коридоре зажёгся свет, идут к нему.
  – Вставайте, юноша, вы больше не больной – вы преступник по нашим законам. Извольте одеваться, вот ваша одежда. Я вам больше не нужен.
Доктор развернулся, собираясь уходить, но оглянулся. Остин разглядывал знакомую фигуру врачевателя-травника. «Вот он кто, мой спаситель, ещё раз выручил из лап смерти», – не успел подумать Остин, как услышал в ответ:
  – Ненадолго, юноша, ненадолго, теперь всё будут решать здесь. Прощай, Остин.
Доктор потоптался на месте и ушёл. Вместо него появился солдат. Остин был уже готов идти, но тот грубо подтолкнул его в спину, и, ещё слабый, юноша не удержался на ногах. Под хохот солдата он встал, поправил одежду и, не ожидая понуканий и тычков, побрёл к выходу.
  – Прямо, иди прямо. Остин следовал указаниям солдата. Тот остановил его на лестнице.
  – Сам спустишься или спустить? – солдат явно издевался.
  - Сам. Сам спущусь.
Твёрдый шаг, насколько мог позволить себе юноша, и голос без дрожи, не выдающий волнения, сделали над солдатом чудо: он перестал зубоскалить и отдавал приказы чётко, а Остин их выполнял. Дошли до ворот, там уже ждала карета для преступников: крытая плотной тканью телега – сидеть можно в ней не сгибаясь. Две пары глаз следили за арестантом, но доехали без рукоприкладства. Возле большого дворца его передали слугам, ничем не отличавшимся от солдат, только без оружия. Те удивились, что арестант не бит, как обычно было, но церемониться не стали и пинали ногами, пока арестованный не перестал показывать признаки жизни. Взяли за руки и поволокли. Дальнейшее было смутно, провалы были долгими, но, приходя в сознание, он чувствовал горечь во рту, отчего его рвало. Если бы желудок был полон, он задохнулся бы от своей блевотины, но на счастье кормить в больнице его не собирались. Желудок делал позывы и сокращался до мук, сознание вновь отключалось. Было похоже – мучителям это нравилось, только заключённый не реагировал на издевательства. Смех утих, добивать не решались: суда не было. А вот после, следовало подумать о развлечениях до смерти. Замученный пленник не доводился до сведения короля, но этот был на учёте, его могли спросить в любое время. Тогда бы виновным в его гибели, без решения короля, пришлось бы встать на его место; здесь решалось так, а не иначе: с нерадивыми обращались так же, как с преступниками. Остина привели в чувство, поставили на ноги, и, уже не толкая, повели в большой зал, где восседал король в кресле из кости какого-то крупного животного, работа была великолепной. Остин поздоровался, прибавив: «Ваше величество». Королю это понравилось.
  – Что, юноша, шляешься по моим землям? Всё, что на ней, моё, и ты тоже, щенок.
Король заходился в истерике, если ему мешали выражать свою мысль. Закат провинившегося тогда был близок. Остин не знал особенность короля, но счёл за умное смолчать и ждать, пока владыка не выскажет последнюю мысль на его счёт. Король был не похож на братьев-баронов, но была черта, которую юноше удалось уловить: речи, прерываемые всхлипыванием, горьким восклицанием, бормотанием, а также ранним ответом, вызывали у этих людей гнев и жестокое наказание. За преждевременные речи поплатились многие именитые граждане этой страны. Остин – арестант. «Надо терпеть, пока не прикажут ответить», – решил Остин, и это на короткое время помогало. Король изливал на арестанта свои королевские горести: как он правит неблагодарным народом, а такие, как он, бродят, бездельничают и едят пищу его народа. Речь длилась, по меркам истощённого, избитого и измученного юноши, слишком долго. Ноги подкосились, и пленник рухнул на пол без сознания. На шум вбежали слуги.
  – Жив?
  – Ещё дышит, ваше величество. Доктор не долечил.
  – Вижу.
  – Доктора сюда? – слишком ретивый слуга королю не понравился. Допрос провалился и явно не по вине доктора: король не был дураком.
  – Ко мне всех, кто пытал, – он показал на лежащего пленника, – до моего суда.
Приказ был исполнен с быстротой произносимых слов.
  – Сжечь!
Костёр развели во дворе под окнами судебного зала. Вопли, крики, мольбы о помощи не имели воздействия на палачей. Когда Остина привели в чувство, всё было кончено, а несгоревшие останки – убраны.
  – Твои мучители сгорели заживо, – король пытливо всматривался в Остина, что-то начинало в нём нравиться. Чем же он не похож на его подданных? Вопрос был задан прямой, без привычных словесных тирад. – Чем ты мне можешь помочь?
Дерзкий юноша, падающий к ногам короля, говорящего речь? Остин смолчал, но молчание было красноречивее слов: «Я, ваше величество, всего лишь странник, не моё дело советовать королю».
«Молодец! – так же, молча, парировал судья-король, – тогда скажи: зачем ты здесь?»
Далее весь разговор проходил молча:
  – Я шёл к своему народу на выручку.
  – Кто твой народ?
  – Племя, живущее на другой стороне горного склона.
  – Не ври мне – ты не их. Лицо мне знакомо у того народа.
  – Я пришёл издалека, – потом поправился, – не один, нас двое: я и мой друг. Мы студенты, решили поинтересоваться древним фолиантом.
Король слушал всё с большим вниманием. Юноша не стеснялся в собственных оценках происходящего с ним. Где кратко, где подробно, не утаивая суть, Остин поведал свою историю. О девочке говорил сокрушённо как о мёртвой.
  – Не беспокойся, жива. Мне доложили об умирающей девочке, которую нашли в лесу. Там неподалёку нашли обглоданные кости. Не твои друзья?
  – Не мои, – Остин оживился, узнав о воскрешении своей подопечной, – они бродили по лесу, нашли нас. Мы готовились к ночлегу. Эти двое хотели нас убить.
  – Зверь?
Король сурово посмотрел в глаза Остина. Юноша рассказал всё как было, не отводя взгляда от короля.
  – Ты достоин остаться в живых, – видя пленника, едва держащегося на ногах, добавил, – немного же ты моих хлебов поел, – и, кривя усмешкой рот, приказал, – покормить, переодеть.
Приказы короля выполнялись мгновенно. Остин не почувствовал – сам ли он шёл или его несли слуги. В комнате, где он оказался, горели свечи такие, как из прошлой жизни Остина, и почти не коптили. Слуги всё делали тихо: бесшумно подходили, раздевали, подавали чистую одежду с запахом цветов. Юноша стоял и послушно позволял им делать то, что приказал им король. Через короткое время он увидел себя в зеркале красивым юношей, в костюме из кожи телесного цвета, с вставками из позолоченной ткани. Такие костюмы он ещё не видел, но обманывать себя не стал: гнев короля здесь решает всё. Пока всё так, как есть, что будет потом – никакой оракул предсказать не смог бы.
До заката к нему приходили писцы, и он отвечал на задаваемые вопросы подробно, включая мелочи, которые мог припомнить. На ложь юноша был не способен, но вопрос о количестве солдат или вооружения Остин удостаивал одним из ответов: не знаю, не видел, не изучал, посвящён не был – всегда по-разному, что успокаивало допросителей. В конце концов, ни одна тайна военного значения выдана не была, но Остин за это поплатился. Гнев короля был незамедлителен. Он понял эту уловку, юноша не сомневался, что это произойдёт, но не думал, что так молниеносно. Он был вызван на допрос к королю, как только первые допросные листы легли к нему на стол.
  – Щенок! Я покажу, как со мной шутить! Сюда мерзавца, быстро!
Гнев короля не сулил ничего хорошего. Пленник в хорошей одежде, её не посмели снять с юноши без приказа короля, предстал перед его судилищем. Юноша не ожидал такой реакции, король словно обмяк: сидел, отрешённо пялясь на узника, что был в его воле – жизнь и смерть.
Остин не знал о заклятии королей. Великий Маг не состязался с королём, он приказывал отпустить того, кто ему не принадлежал. Голос звучал в голове короля. Остин едва угадывал, что происходит в эту минуту – король был в оцепенении. Всё, что следовало дальше, пленник едва мог запомнить: синие тени наполнили весь зал и все коридоры, челядь исчезла, никого из охраны не было возле короля. Глас звучал, выкрикивая слова заклинания, они не действовали на Остина, но сознание то и дело оставляло его, путаясь между сном и явью. Король полулежал в кресле. Вихрь пронёсся по комнате, задевая стены и мебель. «Слепой – он ощупывает предметы», – Остин встал за предмет, напоминающий напольные часы. Вихрь пронёсся мимо, не задев юношу. Кружение продолжалось, комната наполнялась мертвящим холодом. Знаки то появлялись на стенах, то исчезали. Мешало нечто завладеть пространством комнаты, что-то, не король, мешало войти магическому заклинанию. Юноша, когда вихрь утих, подошёл к королю – он был мёртв. Лицо опустилось так, что, казалось, череп венчал остатки кожи, обвисшей ниже подбородка. Маг не знал, жив ли пленник короля: заклятие произносилось четырежды после того, как король умер. Кожа истлела, череп потрескался – ничего больше не напоминало о величии короля. Остин остался невредим. Маг удостоил короля – то, что от него осталось, своим взглядом и исчез вместе с полчищем синих теней.
Юноша остался наедине с мертвецом, сидящим в высоком кресле. Слуги не появлялись, охрана короля лежала мёртвая под дверью. Шаги гулко звучали, создавая эхо. Ускоряя шаг, Остин спустился вниз. Кругом лежали слуги, воины и пленные, ожидавшие участи за содеянное – тоже были мертвы. Приказы исполнять некому, и юноша, убыстряя шаг, бросился прочь от замка. Направление – к горе, отсюда она казалась близкой, но всадники догонят, если будет погоня. Самый простой путь был опасен. День прошёл в пути. Дорога извивалась между холмами и уходила неизвестно куда. Остин шёл, помня правило: день на отдых в укромном месте, ночью – в путь.
Это уже было предгорье хребта, где граница – установить было невозможно: разъезды конных сновали в том и другом направлениях. Помня своё пленение солдатами барона, когда его захватили врасплох ночью на дороге, Остин шёл, прислушиваясь к каждому звуку, напоминающему стук копыт, лязг, топот ног – неестественные для безлюдной ночи. На сей раз затаиться пришлось надолго: послышались людские голоса, двигались по дороге конные и пешие люди. Чьи они? Кто бы ни был их хозяин, Остину не будут рады, если вообще дождётся встречи с ним. Голоса смолкли, тихий скрип приближающейся повозки и мерный стук лошадиных копыт заставил залечь снова. На этот раз разговорчивый возница бранил свою лошадь. Голос был юноше знаком, это возница, доставивший его в монастырь магов, а лошадь – та самая норовистая, разбалованная хозяином; лошадка, гораздая на выдумки. Сейчас доставалось самому возничему, если только не было кого-то ещё, кому предстояло ознакомиться с её норовом. Барон на земле короля может появляться с приглашения короля, а в его отсутствие – наследника. Возможно, барон назначен управлять королевством до коронования наследника. Это было лишь догадкой Остина, что происходило на самом деле, этого узнать было уже невозможно.


Возвращение


      Забрезжил рассвет – опасность утроилась. Дорога казалась безлюдной, но что-то в тишине настораживало. Остин вслушивался в шорохи листьев, будто скажут, предупредят, от этого ожидания стало мерещиться большое одноглазое чудовище с длинным лицом. Нет, это не сон: на юношу смотрел один единственный глаз посередине лба. Недвижны были оба. Догадка осенила Остина – это чудовище и есть великан, помощь его племени.
Место, которое выбрал юноша, было приметным с высоты огромного роста великана, голова касалась верхушек вековых деревьев. Тихая поступь гиганта озадачила юношу: он слышал шелест листвы, но не расслышал приближение огромного существа. В лесу не пели птицы – повсюду мор, звери попрятались или исчезли совсем. Гигант уставился на Остина, не двигаясь, не моргая, не передавая мысли. Сообразив, что за этим может последовать, юноша познакомил себя с великаном, вслух не говоря ни слова:
«Остин, вот великан – друг твоего народа. Ты смотришь на него, а он смотрит прямо тебе в глаза. Поприветствуй друга племени, Остин».
  – Здравствуй, великан. Меня зовут Остин. Ты друг моего народа, к которому я стал принадлежать. Я ищу тех, кто ещё уцелел в битве и не умер от болезни. Помоги!
То ли мысль юноши понравилась великану, то ли слова расслышал – рука гиганта обхватила Остина почти полностью и увлекла к лицу. Вблизи страшные черты великана оказались удручающе ужасны, но юноша улыбнулся и выполнил поклон всем телом так, что кости едва не захрустели в объятиях пальцев чудовища-великана. Черты смутно напоминали человеческие, ноздри втягивали воздух, работая как насос. Рот не произносил звуков и был приоткрыт, торчали два зуба – клыки. Остин помыслить боялся, что могут сделать с ним такие зубы. Зверь, а это был зверь, выглядел разумным и понимал сказанную речь; мысль – возможно тоже, но не как люди.
Великан поставил Остина рядом с лицом на другую ладонь, теряя равновесие, юноша схватил зверя за большой палец. Поняв манёвр, гигант выдвинул приглянувшийся палец как мачту, чтоб удобнее было стоять смелому человечку. Остин оценил благородство и ещё раз поприветствовал зверя поклоном, отчего тот стал шлёпать губами на манер чмоканья. Смешно юноше не было: губы двигались и издавали шлёпающе-свистящие звуки прямо перед его лицом. В качестве игрушки у великана быть не хотелось, и Остин попросил:
  – Отнеси меня на ту сторону, к моим соплеменникам, я могу им помочь.
С резвостью, которую трудно предположить за огромным существом, гигант ринулся через лес. Он нёс драгоценную ношу – юношу, представителя племени, которому зверь благоволил. Дорога не заняла много времени – вот юноша уже на тропинке, ведущей в гору, а зверя след простыл.
«И ходит не как человек!» – это было лишь восклицание мысли, но великан вернулся и прижал палец к губам:
  – Тс-с-с-с! Молчи, юноша, мы встретимся ещё, – и вновь исчез.

Дорога шла на подъём, ещё кружилась голова от путешествия на ладони великана, но лес, казалось, уже встречал Остина как старинного знакомого. Идти пришлось в гору недолго: гигант поставил Остина прямо на тропинке за сто шагов от спуска. Крестьянских дорог здесь нет, но тропки ухоженные: идущий чувствует след предшественника и идёт по нему. Остин чувствовал след, дорога не была прямой, но выводила в согласии со своей целью. Посёлок виден был на склоне, никем не охраняемый. Юноша остановился у ствола дерева, разглядывая окрестность. Им не заинтересован был даже зверь, люди же не издавали возгласов, слышных отовсюду. Молчание не могло длиться вечно, юноша вступал на территорию племени, которое считал своим. Послышались за спиной шаги: его кто-то догонял, но это была не погоня.
  – Я здесь! – послышался голос.
Остин обернулся, человек с широченными плечами приближался к нему, он прихрамывал и испытывал муку, каждый шаг доставался с трудом, но это был бег. Остин остановился, стал присматриваться, стон раздался над самым ухом, при этом фигура продолжала бег, через сотню шагов стали различимы черты. Одноногий человек использовал палку в качестве второй конечности, на плечах лежал тюк, что придавало вид широких плеч. Юноша развернулся и увидел дорогого ему Седа. Ещё было не разобрать, что у того было за плечами. Остин шагнул навстречу, мужчины обнялись как братья.
  – Сед, как ты здесь оказался?
  – Не горюй, юноша, всё позади, это мёртвый посёлок – он убьёт тебя и меня. Пойдём со мной, я приведу тебя к нашим оставшимся в живых жителям. Мой сын умер у меня на руках, я несу его труп захоронить за деревней. Здесь нет места для живых, пойдём.
  – Сед, я пойду с тобой, будем оплакивать вместе твоего сына.
Охотник удивлённо посмотрел Остину в глаза.
  – Нет, юноша, я сам захороню своё дитя. Ты иди к тем, кто ещё жив и просит о помощи.
Остин зашагал за одноногим товарищем. Хватку тот не терял, обессиленным не казался. Вскоре пришли к костру или к тому, что от него осталось: угли тлели, огонь погас. Люди сидели, положив голову на колени, будто молились. Ещё четверо способны были передвигаться, остальные умерли или пребывали в забытьи. Остин разжёг потухающий костёр и стал готовить еду из остатков старого варева.
  – Не надо, Остин, – тихий шёпот будто пробудил юношу, – они не будут есть, поздно.
Кто-то знал Остина по имени, но лица узнать он не мог. Ему предназначена участь спасения племени. И вот, остатки, умирающие от болезни, не узнаваемые, почти неживые, просили их оставить умирать. Остин послушно отступил. Лица розовели в отблесках огня – неживые. Чуть подёргивалось веко одного, и тоже затих со всеми. Те, что могли нести службу, среди них одна женщина, ещё пригибались, оттаскивая мертвецов в сторону, но труд, казалось, был напрасен: вот-вот их постигнет та же участь.

Остин следил за всем со стороны и не мог понять: смерть забирает одних быстрее других, значит, есть последовательность в её действии. Болезнь предназначена для чего-то, но умирают все без разбора: старики, дети, юноши, уцелевшие в войне. Он видел в лицах умерших покой, будто совершилось важное в их ушедшей жизни.
«Что предпринять? Есть ещё живые, – он успел заметить, держащихся в сторонке людей, – они явно мне не рады – раздосадованы приходом чужого. Больше так продолжаться не может!» – Остин крепко взялся за толстую ветку, отломил её, кинул в костёр и крикнул:
  – Сюда! Сейчас дружно отнесём мёртвых, – он оглянулся и указал, – вон к той поляне. Костру не даём потухать, больше поленьев, дров, что найдёте – всё сюда, – он показал место у своих ног, – быстрей шевелитесь! К ночи дрова должны быть, шевелитесь! Шевелитесь, я сказал!
Приказ не возымел действия, люди устало разбрелись. Заготовкой дров пришлось заниматься самому. Люди готовы были замёрзнуть, но двигаться не хотели, хотя было видно – силы были. Еда в кастрюле оставалась нетронутой, Остин взял ложку и принялся черпать, съедая остатки. Силы ещё были, но еда подбодрила и сократила раздумья. Двигаться, уходить поутру подальше от сложенных трупов. Увести подальше от деревни, где скончались их близкие. Помогать похоронникам не стал: слишком живыми казались трупы, да и силы нужны для помощи живым людям.
  – Завтра уходим! – сказано было чётко, без сомнения в голосе. – Уходим! – слышали все? А пока есть ещё еда, ешьте, силы нужны – пригодятся.
Люди вслушивались в слова, пытаясь уловить их смысл. Но слово «уходим» стало доходить. Люди разделились на группы: одна к Остину приблизилась, другая – в сторону от него. «Не все согласны, может, хотят остаться и умереть здесь», – подумал Остин.
  – Мы не пойдём за тобой, ты успел уйти, но не смог вернуться вовремя, ты не наш вождь.
  – Я не вождь, но выведу отсюда. Здесь смерть! Люди, живые люди, не должны находиться вместе с покойниками. Мы их похороним завтра и уйдём все, все до единого – никого не оставим.
Речь Остина пришлась по душе людям, к ним будто возвращалось сознание. Говорили, обсуждали происходящее, лес огласился звуками, исходящими от людей. Вскоре всё приняло обычный лад: приведение лагеря в надлежащее состояние, подготовка дров для костра. Покойников убрали, стали готовить ночлег живым. Вернулся Сед и замахал Остину.
  – Они не смогут уйти, это их дома, только старейшины дают приказания покинуть свои места, Остин.
  – Я не вождь, но беру на себя право командовать оставшимися в живых людьми в отсутствии старейшин. У меня это право есть, Сед.
  – Я согласен с тобой, но приказ, если бы он вдруг появился, будет выполнен людьми племени. Они никуда не уйдут.
  – Хорошо, будем ждать до вечера. Утром уйдём и ты с нами, Сед.
  – Я останусь, Остин, мне уходить нельзя: я охраняю деревню.
  – И этих мертвецов, – юноша жёстко указал глазами на трупы, лежащие в десятке метров от них, потом, переведя взгляд на единственную ногу охотника.
  – Я смогу держать под прицелом село, мне и одноногому это под силу.
  – Как знаешь, не сердись, Сед, я с тобой откровенен.
  – Не могу сердиться, но скажи, как ты оказался здесь? Ведь ты ушёл от нас насовсем, – последние слова он сказал без насмешки, но с ударением, которое нельзя было понять иначе, как укор.
  – Сед, я не бежал от вас: остаться означало бы конец и вам и мне. Здесь происходит больше, чем ты можешь понять. Все эти смерти ведут ко мне. Я должен помочь племени и другим людям, тебе трудно представить, но опасность угрожает не только этому племени.   – Я тебя понимаю, догадывался давно. Есть наши соплеменники, готовые взять слово за себя, семью, но против сообщества не пойдут. Все готовы драться хоть сейчас, но война закончилась, а мы... Нас, Остин, почти не осталось. Десяток сёл ещё живы, но и там хоронят от этой же болезни, мы не можем уберечь детей, – речь охотника прервалась, через минуту он продолжил, – есть один человек, он знает, как тебе помочь, если жив ещё.
  – Сколько туда идти?
  – На рассвете будешь, отправляйся сейчас. Остин, время уходит быстрей, чем мы за ним поспеваем. Уходи! Не жди людей, они умрут здесь или в дороге – всё равно, мальчик мой, все умрут. Торопись, иди сейчас, этой дорогой, – он показал на слабый просвет в деревьях.
«Что-то похожее на тропу, но люди по ней не ходят», – решил про себя Остин.
  – Ночь будешь идти только по отзвукам от деревьев: они откликаются на твои шаги, ты их ропот услышишь. Ступай, старика зовут, – он замялся, – его все зовут, подожди немного – вот передай ему, – в руках Седа оказался камешек, – он подарил мне его, когда я был женат, а ребёнка не было. Сейчас – счастьем «богат»: остался цел, покалечен только. Иди, он узнает – это от меня.
  – А звать как твоего знакомого?
  – Так и звать, отдашь камешек и всё.
Друзья расстались. Люди расступились, пропуская нового вождя, но следовать за ним не стали. «Пошли бы следом? – Остин ухмыльнулся, – вряд ли, такой обычай под страхом смерти не изменишь». Он с благодарностью посмотрел Седу в лицо, тот махнул на прощание.
Спуск был крут, но ноги держали Остина крепко: он не падал, не спотыкался – будто «сто шагов» учат, как идти. (В древности говаривали: «Сто шагов пройдёшь – по тому и стать видна станет»: походку измерить можно только после сотого шага).
Деревни не было на месте, где она когда-то находилась. Жители ушли, но дома должны остаться? Ни одного дома. Развалины сравнялись с землёй? Пепел? Никакого пепла – деревня не сгорела. Её нет. Надо идти дальше, оставаться нельзя. Силы оставались продолжить путь. Вдруг смех раздался у него за спиной, но никого не было. Остин зашагал дальше, неожиданно раздался голос:
  – Не сердись на меня, Остин, я не могу прерывать путь, но оглянись – есть на что, – и опять смех.
Остин оглянулся, в лучах заходящего солнца показались блики, похожие на лицо, но исчезли, как только юноша стал вглядываться.
  – Тебе сюда нельзя, юноша, – певуче продолжал голос, – есть ещё место, где ты можешь быть, но это не здесь. Ступай за мной.
Тропинка стала шире, и по мере продвижения вглубь леса Остин видел новые деревья: осину (здесь её не было), берёзовый лес сменился соснами. «Я дома», – будто воспоминания нахлынули на юношу.
  – Нет, Остин, это «слес», тот о котором ты слышал и, не задумываясь, читал наизусть. Он здесь, ему подвластно древнее заклинание. Воздух движет воду, вода – колесо.

Через два десятка шагов Остин будто очнулся: синий туман заполнял долину. Видны были вершины гор, за ними спряталось светило. Ночь превратилась в мрак. Идти приходилось, выставив руки вперёд. Не натыкаясь на препятствия, юноша продолжал спуск с горы, то и дело поворачивая в стороны, будто повинуясь силе, которая взялась вести к цели. Ни признаков жилья, ни скрипа деревьев – только звуки собственных шагов отдавались в ушах. Три часа, может больше: время перестало существовать для Остина, он шёл, меряя путь шагами. Вдруг полыхнуло пламя. Костёр – нет дыма, яркий свет не освещал лес и дорогу, по которой шёл Остин, но звал к себе. Деревья расступились, тропинка вывела к заброшенному сараю, рядом возился старичок с горбатой грудью. На шее виднелся амулет, он и полыхнул перед глазами юноши.
  – Здравствуй, сын. Проходи. Неможется мне что-то, устал. Помоги избавить меня от немочи, – вдруг встал, осмотрел Остина с ног до головы, –  прими, прими поздравления – ты издох! – противный смех, потом стон – снова смех.
Пристанывая, он снова засеменил к Остину, взял за руку, повёл за собой.
 –  Не сомневайся, юноша, я это, я! – и снова жуткий стон и смех прокатывались один за другим. – Порешим так, сынок, – он, прищуриваясь, погладил локоть «сына», – я тебе помогу, а ты лицо спрячь во-о-он туда, – и он показал в дупло на дереве, – туда! – и ещё раз показал на него. – Тебе ничего не будет, а мне жа-а-алко себя, – поглаживая своё лицо, сказал старик-гном.
Рост у него был Остину по пояс, но тело принимало позы, от которых суставы существа приходили в движение, создавая шевелящееся древнее чудо малого роста. Остину стало надоедать поглаживание и «наплывание» на него странного незнакомца.
  – Я могу объяснить.
  – Не трудись, я тот! Давай камень, он мой! Я дал ему, он не сдержал слова. А я сказал: вернёшь сам! – и ухмыльнулся. – Не поверил, слово дают и не держат. А вот ты, мальчик, слово не дал, смотришь – сейчас буду плату требовать. Мне ли? – он пожал плечами, втянув голову по самый горб, потом воскликнул. – А я наказывал, говорил: приди, отдай сам. Не смог? Нет? Я знал об этом. Горе, горе, а я что? Ему обещал? Нет! Нет! Я говорил: «Не клади в зелье», – он махнул рукой, будто смахивал воспоминания, – не послушал, мальчик мой, не стал меня, старика, слов не умеющего говорить.
Тут Остин догадался – звуков нет. Все слова в его, Остина, голове: плачь, стон, смех – всё.
  – Ты ему не помог, старик, он ранен, и жить недолго осталось вместе со всеми людьми, которых вывел из мёртвой деревни. Сын, – Остин запнулся, – у него сын умер.
  – Ну что, умер? Я не зарекался. Пусть умер, но нога есть? – старик, прищурившись, смотрел с издёвкой в глаза Остину, – есть, – и ухмыльнулся, – такие чети, Остин, такие.
Остин осторожно посмотрел на странного старика.
  – Чети?
  – Чети, чети, – вдохновлённо проговорил старик, – такое вот.
  – Искусство обмана, – подхватил гость.
Из кустов вышел навстречу Остину барон.
  – Это я, Остин, узнаёшь? А ты здесь, значит? – сказал, сощурившись.
  – Не ожидал вас здесь встретить.
  – И я не ожидал. Что ж, встреча двух знакомых. Сердишься? Я не сержусь, прошло, а вот ты, вижу, сердит. Не горюй, придумаю тебе помощь. А?
  – Вы не тот, я вижу. Вас прислал маг, за мной прислал.
  – Нет, юноша, тебя мне не надо. Только упустил тебя маг, а потом нужен ты ему стал. Послал за мной, а я здесь хожу и без мага. Мне можно. Так? – лицо превратилось в лицо мага, но вновь кротко вернулось в прежнее обличие.
  – Иди, юноша, я не трону, а его не смей слушать. Хотел извести тебя, ступай.
  – Дед, про дупло ты сказал правду?
Старик молчал, костяшки подвижного тела бились-тёрлись друг об друга, создавая щёлки, будто поддакивая словам Остина.
  – Сейчас! Дай мне это, – юноша взял из руки старика камень, бросил, не попав в чёрное отверстие ствола.
  – Мне нужно это дерево, я возьму его с собой и пойду, куда скажешь.
  – Иди, бери, – хмыкнул монах, лицо превратилось в старого знакомого – гостя барона.
  – Нет, ты возьми, а я пойду следом за тобой.
  – Я не силач, Остин, не могу.
  – Подождёшь, я возьму.
Монах задумался над словами безумного юноши.
  – Я возьму, стой здесь.
  – Стою, но вырвать дерево тебе не дам: оно моё – здесь останется.
  – Посмотрим.
Остин ловко прыгнул на ствол. Держась за кору, перелез на другую сторону дерева, на миг исчезнув с поля зрения монаха. Тот, не теряя времени, оказался за спиной юноши, в тот момент перебирающегося в сторону дупла. Разгневанный монах, осознав оплошность, пробил головой дерево в тот момент, когда лицо юноши торчало в дупле. Глаза встретились, монах испробовал силу заклинания, но Остин не дал закончить слова, заключив словом «чети». Лицо монаха исчезло, юноша оказался на земле. Старичок сжался ещё больше – плечи уже «висели» над головой, но, продолжая хихикать, прерывая горловым стоном, уходил глубже в землю. Исчезая, вращая глазами, приговаривал:
  – Иду, иду, уйти хочу, – плач и хохот ушли вместе со старым, горбатым гномом.
Остину стало жаль старика, он поблагодарил его за спасение, нашёл камешек и положил в дупло: «Пусть отыщет».


Исцеление


        Ещё царила кромешная тьма, лишь краешек зари окрасил вершину горы, идти пришлось вдоль склона. Заря алела, всё больше окрашивая горы, вершины деревьев были освещены, но темнота не отступала – тропинка была едва видна. Остин, крадучись, всё ещё не веря в исчезновение мага, пробирался вперёд. Отблески зари, наконец, стали проникать сквозь заросли кустарника – идти стало легче. Деревья раздвинулись, или это только казалось Остину, и «след» указал треугольник из ветвей: «Через него иди». Юноша послушно пошёл, но вид деревьев мгновенно изменился: заросли превратились в поляну, на ней играли дети. Мальчик с игрушкой бегал посередине и кричал: «Иду, кроме меня идут силы, две: одна кричит – изменю, вторая – отними сердце, третья молчунья – её не слушай». Повторяя это снова и снова, мальчик удалялся, на поляне виделся инок. Остин не мог вспомнить такого в обители.
  – Уходи, – закричал он, – ты идёшь не тропой – это судилище твоё!
Остин замедлил шаг, голос ему показался знакомым, но вспомнить не мог.
  – Я пройду, мой путь пролегает здесь.
  – Не смей!
  – Мой путь ты уже остановить не в силах. Я иду.
Сквозь сон юноша двигался, не отличая правду от Сна. Он шёл следом, сверяя каждый шаг. Остину почудилась остановка, но ноги продолжали идти.
Сон:
  – Иди. Сон отрезвляет тебя от магов, «След» идёт за твоим, но впереди «следов» больше. Ответ один – путь предопределён, иди.
Сон исказился, превращаясь в Силу, отдаляющую тело юноши от него самого. «Иду, едва успеваю за тобой, – это голос отчётливо повторяющий, – иду за тобой». Юноша спешил, но тело ускользало и отдалялось всё дальше от него, успевал возвращаться в тяжёлые ноги. Ступни слушались ещё, колени при ходьбе «уходили» вниз, будто проваливались. Стемнело. Нет, это глаза закрылись. «Это ещё не сон, но я уснул, а ноги продолжают идти».
Сон:
– Иди, мой мальчик. Тело твоё устало, болит, не слушает тебя. Уход твой не обозначен – иди. Тропинка там, где ступит твоя нога. Иди, мой мальчик.
Вдруг звук прервал голос в голове, похож на выстрел, птица вспорхнула.
«Откуда здесь птица? Нет, это не сон».
  – Остин!
Крик был явственно услышан.
  – Остин, друг!
Вдруг объятья, слёзы, его треплют, хлопают по плечу.
«Нет – это не сон и не явь. Я понимаю, что мне говорят, но глаза мои всё ещё закрыты. Силюсь, и не могу открыть».
  – Остин! Не спи! Это я, Дэвид.
  – Нет, не Дэвид, ты погиб, все погибли.
  – Нет, Остин, я жив. Я ещё жив, здесь друзья, посмотри на меня.
  – Не могу. Не могу открыть глаза и всё увидеть.
  – Ты спишь, а тебе надо просыпаться. Твоя мама здесь, Остин, мама.
  – Мама умерла много лет назад, её здесь нет.
  – Остин, я здесь.
  – Это голос Дарии. Наконец-то я понимаю, что живы. Дария!
  – Да, Остин.
  – Я полон сил от ваших слов. Я рад, но не могу очнуться.
  – Я помогу, Остин, мой мальчик, помогу.
Его уложили на мох, прикрыли голову от света, если откроет глаза.
  – Спи ещё немного. Мы подождём, мой мальчик дорогой.
Сон-усталость лёг рядом, и Остин услышал:
  – Ты ещё жив, а сколько умерло? Ещё сегодня были живы, и уже – нет. Остин, просыпайся, это тебе Сон говорит, твой Сон, что может преграду уничтожить на твоём пути. Вставай, испепели мор, что овладел семьёй. Истощи норовом своим болезнь. Заклятий нет у меня, но есть слово, его лишь раз скажи над больным, и смерть спугнёшь. Есть слово – «Лоу», сила в нём, произнеси сейчас.
  – Лоу.
Сон прошёл, глаза открылись, Остин увидел толпу. Люди разгорячёно спорили между собой, но звуки не долетали до него. «О чём говорят эти люди? Многих не знаю. Двух-трёх человек, что кивают мне, узнаю, остальные – незнакомцы».
  – Что здесь произошло?
  – Остин, наконец-то! Это остатки нашей армии. Мы одни уцелели, теперь ещё вот ты. Я очень рад, Остин!
И опять объятия. Дэвид возмужал, его не узнать.
  – Дэвид, я оплакал тебя. Как удалось выжить?
  – Не всем, – Дэвид понурил голову, – я не остался защищать деревню, ушёл за мужчинами в армию. Это полсотни из тысяч ты видишь.
  – Эй! Не наш ещё. Будет болтать!
Окрик предназначался Дэвиду, ему запретили разговаривать с «пленным», как он мог считаться для служивых людей. Вышел на них, едва на ногах стоит – не видят, что ли?
  – Остин, извини, но мы тут тебя…
  – Понимаю, Дэвид, понимаю, готов говорить с главным хоть сейчас.
  – Хорошо, позову.
  – Я рад, Остин, рад!
  – Мама!
Дария подбежала, и пока Остин приводил себя в порядок, раскрасневшись от слёз, следила за его движениями.
  – Остин! Кнед умер, больше нет моего мальчика, – и она залилась слезами.
Остин обнял её, и она, захлёбываясь, стала рассказывать:
  – Мой мальчик, когда стояли вражеские солдаты, хотел использовать передышку для слова. Сказать всем доброе слово, если убивать будут. Начал, сказал только: «Мои сельчане, сегодня будет день и, может, вечер, а ночь…» – Его убили, Остин, убили свои, не смогли дослушать, – и слёзы, – не враг, а свои убили. Сына не дали похоронить, с врагами положили, хотели сжечь, но не успели. Враги стали наступать и убили всё село, никого не оставили.
  – Мама, а ты как уцелела?
  – Я не уцелела, мой мальчик, я умерла вместе с сыном: легла на кучу трупов и обняла моего мальчика. Он слипся от крови, всё лицо. И так бы убили, а то свои...
  – Они знают? – он кивнул в сторону солдат.
  – Нет, не рассказала. Я похоронила его сама. Очнулась и похоронила моего мальчика, – и снова залилась слезами, потом продолжила, – своим сказала, что в лесу прячусь. Пошла за травой, а тут бой, вернулась только, когда враги ушли, все убиты. Долго мы держались, Остин, побеждали, а солдаты пришли, регулярная часть, и взяли село. Соседям досталось, уцелели двое – девочки, они убежали. Вон там, видишь? Два года и сестра старшая – четыре.
Дария продолжала плакать и гладила плечо Остина.
  – Сынок, как ты жив остался?
  – Потом, мама, всё расскажу, – к ним приближался мужчина лет сорока: выглядел молодо, но виски были седые, – молодец, что не рассказала, мама, – и чмокнул Дарию в щёку.
Он слегка её отодвинул и пошёл навстречу военному, прямым взглядом показывая, что пленником себя не считает. Дария издалека видела, как Остин подошёл, поздоровался – на сухой тон командира отвечая сдержанно, без опаски. Через некоторое время оба ушли в землянку командующего, где, по всему можно было догадаться, продолжился разговор. До вечера оба не выходили. Слышался шёпот переговаривающихся между собой охранников. Но те лишь высказывали догадки, разговор не слышали и они. Первым показался Остин, командир побелевшими губами отдал приказ сниматься с места. Остин был опасен, конфликт с магами не нужен: пусть остаётся, все остальные уйдут. Остатки армии в одно место, гражданские, их не много, в другое: сами найдут дорогу к своим. Остин сам будет решать задачу, которую перед собой поставил.
Друзья едва успели попрощаться.
  – Остин, так и не расскажешь свою историю мне, другу? – слегка с укоризной, шутливо спросил Дэвид.
  – Нет, друг, история длинная – одно скажу: враг не там, где убить можно, совсем не там.
  – Будем живы, встретимся, Остин?
Друзья обнялись. Прощание тяжело давалось, но пережитое закалило юность, слёзы так и не проступили на глазах. Юноши, отступив на несколько шагов, снова встретились глазами, это было последнее прощание, но Остин промолвил, шевеля губами:
  – Лоу, друг, болезнь не коснётся тебя.
Дэвид будто услышал, оглянулся, махнул рукой и пошёл к своим. В лагере суета, видно было, как снимаются с места и уходят.
  – Как охотники, – это подошла Дария, – так уходят охотники: бесшумно, быстро и споро. Нас не взяли.
  – Вам нужно к своим, но все болеют: умрут или умерли. Я видел, Дария, как умирают.
  – Мы тоже умрём, Остин, недолго осталось, – Дария, будто с облегчением, думала о смерти.
  – Нет, мама, – Остин обнял её за плечи, – больше умирать не будете: я пойду, помогу, мор лечится, увидите.
Дария молча смотрела на Остина, она искала в сказанных словах Кнеда-сына: «Невероятно похожи мои мальчики – фантазии в словах. Одного убили, этого – не дам!» Дария будто очнулась:
  – Не надо, Остин, люди злые, они не позволят себя обманывать. Они так считают. Ты им скажи: «Завтра вы умрёте», – они убьют за твои слова, а завтра умрут сами.
Слёзы катились по её щекам, Дария их не вытирала.
  – Нет, мама, не бойся за меня: я ничего говорить не буду. Возьму бутылку с водой и буду давать больному, да приговаривать. Увидишь, дорогая, поправятся.
Дария оживилась.
  – Тогда пойдём. Здесь две девочки, одна уже больная. Уходить никуда отсюда не хочу. Умрём здесь.
  – Сколько вас?
  – Трое: я и девочки. Одна, вот видишь?
Они подошли к палатке из сучьев и тряпок, накиданных поверх. Внутри спали две девочки. Одна была обезображена гримасой-судорогой. Младшая спала, прижавшись к сестричке, почти трупу.
  – Ещё жива, но недолго уж, умрёт завтра.
Дария не сомневалась, что ночь девочка ещё протянет.
  – Есть хотят, но не дам пока, этой больше достанется.
Остин посмотрел на Дарию, будто не узнавая.
  – Мама, утром уже обе будут есть, а пока я поглажу заболевшую девочку. Увидишь.
Он наклонился над спавшей девочкой, чем-то она напомнила ему Идею. Где та малютка? Что с ней?
Девочка ещё дышала, изредка слышался хрип, тельце вздрагивало.
  – Бедная малышка. Лоу, – звук, будто пронёсся над лесом, головки девочки коснулся ветерок, лицо нехотя принимало прежние черты.
 Девочка задышала ровней, хрип прекратился, тельце содрогнулось в последний раз и успокоилось. Дыхание стало ровным, малышка зачмокала губами во сне. Остин не удержался и рассмеялся.
  – Мама, совсем как моя Идея, которая делала так же своими губками, когда хотела есть.
Они стояли, обнявшись, и смеялись, глядя на малышку, у которой утро будет счастливым. Всю ночь мать и сын рассказывали друг другу о пережитом за время расставания.
  – Остин, мой мальчик, как хорошо, что я нашла тебя! Ведь я не хотела жить. Я встала только, чтоб похоронить моего мальчика. Подумала, не хорошо ему лежать среди врагов, а сама как неживая, будто умерла – нет меня. Только увидела тебя – будто Кнед мой вернулся, – она, как бы извиняясь, погладила Остина.
  – Не надо, мама, Кнед мне брат, мы теперь вместе будем его любить.
Дари обняла сына, вытерла слёзы, улыбнулась.
  – Вот, – и она кивнула на девочек, – теперь мне дадут на воспитание.
  – Кому же ещё? – Остин удивлённо развёл руками, и оба рассмеялись.
  – Сегодня я ухожу. Маги следят за мной и вам опасность. Рассуди сама: куда идти с детьми? Пока всё не закончится, мы не увидимся. Я должен идти.
Он поцеловал мать в лоб и направился в лес.
  – Остин, сынок, подожди. Нам оставили еды, немного.
  – Нет, мама, не возьму, корми детей, им нужнее.
Остин махнул рукой на прощанье и исчез в зарослях. Нет, это был уже не сон, когда, где бы ни ступила нога, там тропинка. Заросли были кустарником, а тропинку нужно прокладывать самому. Через несколько десятков шагов он увидел гору трупов. Нет, это не солдаты. Лица мертвецов обезображены – умерли от болезни. Рядом с лагерем покойники, и никому в голову не пришло перенести их в другое место. Но разгадывать мысли командира Остин счёл лишним. Командир, конечно, знал, но считаться с этим не захотел. Где-то поблизости селенье, покойников много, может, и в селе никого уже нет. Через сотню шагов показалась речка, мелководье, большой ручей. За домами, стоявшими по берегу, виднелись огороды. Остин подошёл ближе и заметил копошащуюся в земле фигуру.
  – Эй!
Ответа не последовало. Старуха была глуха, может, говорить не хотела с незнакомцем.
  – Эй! – ещё раз позвал юноша.
  – Чего надо? – старуха вдруг выпрямилась, и на Остина посмотрела женщина, чем-то напомнившая ему Юму, которая с дочерью выходила его после смертельного ранения.
  – Это вы? – Остин задрожал от неожиданности.
Старуха вдруг обмякла и села на землю, обхватив колени руками.
  – Остин, как же ты? – голос доносился откуда-то из недр этой женщины, не из горла.
  – Что с вами? Дайте я помогу.
  – Не надо, мой мальчик, оставь, больше мне не надо помогать, – она хрипела, это был не плач, а хрип, – девочка моя умерла, я вот тут, а... – она махнула в сторону дома, – там...
Остин посмотрел в указанном направлении, только сейчас он узнал село, где его чуть живого выходила эта женщина.
  – Как же вы?..
Остин хотел сказать «выжили», но Юма махнула рукой на дом и захрипела без слёз. Юноша понял – дочь умерла, женщина здесь, чтобы не видеть её мучений. Остин побежал к дому, а Юма в изумлении хрипела, она была уверена, что дочери больше нет, но не хотела об этом знать. В доме всё было знакомо. На «его» лавке лежала девушка с обезображенным судорогой лицом. Мертва? Хрип. Ещё умирает. Остин наклонился над ещё чудом живым телом, погладил волосы:
  – Лоу, сестричка, лоу.
Ничего не происходило. Смерть задержалась, остановилась в недоумении, разжала костлявую руку. Рука девушки выскользнула, но оставалась протянутой, пока смерть-чародейка не исчезла. Время остановилось для больной, а Остин вслушивался, ждал. Время нещадно тянулось в ожидании чуда, но оно не происходило, не сейчас. «Может, не успел?» – Остин не повторял «слово», сказанного было достаточно, чтоб оживить, но лицо, измученное судорогой, не изменялось, дыхания Остин не замечал, его не было, только хрип, как часы, повторялся через минуту. Вдруг вздох – с шумом, с силой, с содроганием всего худого тела.
  – Вернулась, девочка моя, – Остин осторожно погладил волосы девушки.
Лицо принимало прежний облик. Время шло мучительно долго. Наконец девушка открыла глаза.
  – Остин! Это ты, Остин? – она улыбнулась и коснулась его руки.
  – Я, Дора, это я, Остин.
  – Как я рада, что ты вернулся! А где мама?
  – Я её видел в огороде. Что в такую пору можно там собирать? – Остин шутил, но не думал обидеть.
  – Её шаги, мама!
  - Иду, иду.
Шаги стали твёрже, и дверь распахнулась. Всегда сдержанная, мать бросилась обнимать дочь. Остин отошёл в сторону, чтобы не нарушать восстановленную связь, изменившую навсегда представление этой семьи о справедливости.
  – Мать прокляла тебя, когда я заболела, но я выздоровела, и ты здесь.
Девушка засмеялась, счастью не было конца.
  – Не прокляла, не слушай баловницу, ей только мать пугать. Сказала – не придёт, а придёт, тогда, может, поздно будет. Боялась. Всё думала – поможет, что приютили, смотрели за тобой, а как заболела дочь, то и разуверилась в тебе. Прости, Остин.
  – Не за что мне вас прощать, успел. Рад не меньше вашего, – Остин улыбнулся, погладил ещё раз волосы девушке. – Выросла совсем, большая стала, взрослая.
Мать улыбнулась.
  – Всё ждала, спрашивала, как там наш Остин?
  – А Остин жив, думал, как вам помочь, но ведь как всё вышло.
  – Хорошо, Остин, вышло – ты пришёл. А что до войн? Ведь были две на моём веку такие кровопролитные, только мора потом не было. Дети могли подрасти, встать на место отцов, а сейчас война будет, нас убьют всех, – женщина вздохнула.
  – Нет, не убьют, у них самих мужчин не осталось, границу некем защитить.
Юма только махнула рукой.
  – Ладно, Остин, оставайся, будем есть. Здесь много пустых домов, можно взять еду. Нам разрешают брать всё необходимое в пустых домах: пищу и одежду. Мало кто выжил.
  – Я пойду. Мне нужно идти. Обязательно ещё увидимся.
Остин обошёл всю деревню в надежде встретить хоть одного жителя, но кроме окоченелых трупов не увидел никого. «Живые могли уйти, – думал про себя юноша, – ведь ушли же другие». Решение пришло само: надо идти в горы, к своим. Дария с девочками должна обрести кров, и другим людям он сможет помочь, теперь он знал способ.
Путь пролегал через лес. Ещё виднелись дома. За холмом будет город, но он чужой. Город манил к себе, казалось, там люди живут счастливо: многоцветие крыш, видимое с холма, доказывало путнику справедливость ожиданий. Граница, хоть и не охранялась: не было видно обычного досмотра, всё же существовала, но люди помнили наказ старейшин: не переходить без их согласия на опасную территорию. Граница в четырёх милях от дома Юмы, не так близко, но судьба распорядилась, или военные действия были спланированы так, чтобы город не был захвачен, а все силы были брошены вдоль хребта, где и произошли кровавые сражения.
Остина никто бы не остановил, спустись он с холма к границе. «Сейчас не время, пока не обойду все наши селенья – не уйду. Чем помогу им? Надо ли обратиться к старейшине или действовать от себя? Без согласования со старейшинами действуют только военные, но им тоже в мирное время старейшина может приказывать, и всё исполнят».
В безлюдном районе старейшину Остин искать и не подумал бы, но люди спросят: «Что скажут старейшины?» Он решился взять ответственность на себя, зная, что за самоуправство исключают из племени. «Если вдруг окажется, что совесть у меня говорит по-своему, а старейшина прикажет не совать нос в проведение для этого народа, сделаю так, как я решил». Идти было легко с намерением помочь людям: двух девочек он уберёг от смерти, неужели других не сумеет?


Старейшина


       Плохо, что люди прятались по лесам, будто лес убережёт от болезни. Мор и там настигал, сколько умерло – горы трупов. Война убила мужчин, мор остальных, оставшихся живых.
Идти долго не пришлось: соседняя деревня пустовала лишь наполовину: люди здесь жили. В части домов зияли тёмные окна, в других – дымились печные трубы. Остин прибавил шаг. Навстречу двигалась телега, покрытая войлоком. «Мертвецов, наверное, везут», – подумал Остин и окликнул провожатого:
  – Эй!
Тот шёл рядом с лошадью, которая еле плелась на подъём.
  – Что тебе?
Мужчина лет пятидесяти остановился, дожидаясь юношу, и давая лошади передышку.
  – Здравствуйте! Я Остин, иду к своим. Вы из этой деревни?
  – Ну?
  – Я хотел обратиться к старейшине. Мне срочно нужно. Не поможете?
  – Нет.
Мужик взял под уздцы коня и повёл вверх, на подъём. Остин стоял, понимая, что первому встречному про старейшин рассказывать не будут, но отчаяние, написанное на его лице, смягчило настроенного против него мужчину. Он оглянулся, с прищуром осмотрел юношу.
  – Вот, видишь? – он указал рукой на покрывало, – последний.
  – Мёртв?
  – Нет, но скоро, посмотри сам.
Он откинул полог. «Мертвец, – пронеслось в голове у Остина, – нет, шевелит губами, говорит».
  – Что он говорит?
  – Кто теперь знает?
Полог было метнулся на почти мёртвое тело, но Остин жестом остановил мужчину.
  – Чего ещё? – мужик недовольно посмотрел на юношу. – Увожу, пусть умрёт, где положено, а люди не знают об этом. Так надо. Он, – и указал на старейшину, – сказал.
  – Я помогу.
Мужчина ошалело посмотрел на юношу.
  –  Я, сейчас.
  – Что ж, коли сейчас, – мужик ухмыльнулся, думая: «Развлекается или спятил парень?»
Остин погладил волосы старца:
  – Лоу.
Ветерок скользнул по лицу, закоченевшему от боли.
  – Хватит, парень!
Остин жестом попросил не мешать. Рука шевельнулась прежде, чем лицо стало обретать здоровые черты.
  – Ух ты! – почти шёпотом воскликнул мужик.
Прошло несколько минут борьбы со смертью, глаза ещё не открылись, но судорога прошла, и рука опустилась с груди на покрывало.
  – Уйти бы, а тут ты, – усмешка показалась на губах старца, глаза полуоткрылись, – знал, велел везти, думал, успеешь.
  – Успел! Успел! – мужчина стал приплясывать.
Лошадь с удивлением смотрела на возницу.
  – Уймись уже! – старец поднял руку, и жестом старейшины приказал молчать.
Через несколько минут произнёс:
  – Остин, ведь это ты?
  – Да, старейшина, – Остин поклонился, – я.
  – Вот слушай, Остин, я ждал тебя, но срок вышел ожидания, а я мёртв был, ты видел.
Остин кивнул.
  – Ты сумел вернуть меня, верни их, – он жестом указал на село и вокруг.
«Значит всех, кто ещё живой», – решил юноша.
  – Конечно, старейшина, сделаю, – и широкой улыбкой дал понять, что сделает с удовольствием.
  – Езжай, – это было сказано вознице – Остину: – Тебе, юноша, надо многому научиться, я помогу. Людям скажи: «От меня приказ – слушать тебя». Пришлю человека, узнают. Трогай!
Возница тронул поводья, и лошадь, с видимым настроением, зашагала в гору. Остин ещё смотрел вслед удаляющейся телеге, но рука над возом указала на быстрое исполнение приказа. Юноша будто очнулся от задумчивости: сам старейшина приказал помочь людям, никто не осмелится перечить слову единственного, оставшегося в живых, старейшины.
Остин споро зашагал в деревню, чем ближе подходил, тем больше погружался в сомнения. Люди шарахались от него в стороны. «Почему? – думал Остин. – Я ещё ничего не сказал, а меня избегают, боятся».
Ответ не замедлил:
  – Ты кто?
Вопрос адресовался ему из-за спины. Юноша оглянулся. Девушка в платке смотрела на него, сурово поджав губы, отчего они казались белыми.
  – Я Остин.
  – Ты?
  – Я.
  – Тебе нельзя к нам.
  – Почему?
  – Мы больны.
  – Все?
  – Я здорова, эти больны, – она махнула на прохожих, – но ещё ходят, через два дня не смогут встать, как моя мама, – она шмыгнула носом.
  – Жива твоя мама?
  – Ещё немного дышит, но скоро всё.
  – Показывай, где она? – Остин посмотрел решительно девушке в глаза. – Куда идти? – уже настойчиво спросил юноша.
Новая знакомая молча повернулась спиной и быстро зашагала к дому. Остин едва поспевал за ней. Надежда на Остина, имя его здесь, возможно, было известно, придавала девушке силу.
  – Идём быстрей! Она здесь!
В доме было натоплено. «Жалеет мать, – подумал гость. На лавке, посредине комнаты, лежало тело, – нет, не успели».
  – Она так захотела, сказала, лавку здесь поставить.
  – Мать мертва? – Остин спросил прямо, чтобы девушка не надеялась на чудо: мёртвых оживлять он не мог.
Девушка опустила голову.
  – Ничего, – Остин погладил её, – мне жаль твою маму, правда.
Юноша подошёл к телу: глаза закрыты, рот сжат – смерть не отпускает. Потрогал руку, она была холодной.
  – Соберёмся, кто посильнее, и похороним её.
  – Не надо, пусть здесь, – девушка, до сих пор не плакавшая, заморгала глазами.
  – Я скажу, и будем делать вот так, – Остин сказал как взрослый мужчина, и возражать плачущая девушка не решилась.
  – Пойдём, будешь мне помогать. Как тебя звать?
  – Реда.
  – Пойдём, Реда, много надо успеть. Старейшина отдал распоряжение, я обязан выполнить.
  – Тот? – девушка кивнула в сторону дороги.
  – Он. Жив, не бойся.
Реда раскраснелась от слёз и от доверительного обращения.
  – Может, не поверила?
Она посмотрела в глаза Остину, подумала.
  – Верю тебе, верю.
  – Пойдём, покажешь живых. Сюда вернёмся потом, – взглядом показывая на мёртвую мать девушки, – умерших надо хоронить, Реда, и твою мать тоже, – изменяя тон на мягкий, – мы похороним её отдельно.
«Всё будет как у нас», – подумал юноша.
  – Плиту положим на могилу, я подпишу имя твоей мамы.
Девушка согласно кивала, а Остин уже спохватился: времени нет на похороны, но обещание надо выполнить.
Через дом семья ожидала своего часа: дед уже лежал, но был ещё жив, две женщины ещё суетились. Кто была мать, а кто дочь – разобрать было трудно: серые лица, платки, опущенные на брови, губы серые, сжаты от болезни или от мучительных ожиданий.
  – Здравствуйте!
Сразу никто не откликнулся, только рука старика приподнялась в приветствии.
  – Это Остин, – представила его Реда, – его прислал наш старейшина помогать нам. Правда? – последний вопрос был адресован Остину.
  – Правда, Реда.
Он не стал ожидать приглашения от женщин, которые при слове «старейшина» приняли настороженно-почтительный вид.
  – Жив?
  – Жив. Скоро пришлёт человека с подтверждением.
  – Проходи, коли старейшина прислал. Сделаем всё, что сможем для него.
Остин подошёл к старику, тот дышал, изредка хрипя, тело вздрагивало редко.
  – Хорош ещё, а лягу, говорит, – недовольным голосом произнесла старуха, может, жена.
По голосу Остин определил старшую из женщин, молодая молчала. Остин подошёл к старику, наклонился:
  – Лоу.
Ветерок пронёсся по избе, коснулся старика и всех стоящих рядом.
  – Ой! – воскликнула Реда, её тоже обвеяло ветерком.
Обе женщины почувствовали его прикосновение. Остин задумался: «Ходить много не придётся, просто собраться всем, кто может ходить, а к лежачим уже потом». Старик подниматься не хотел, хотя хрипы и подрагивания тела прекратились.
  – Полежи, дедушка.
Остин понимал, что на полное излечение старому человеку нужно время, хотя не исключил и лукавство с его стороны. Старик понял мысли Остина и нехотя стал вставать с лавки. Женщины явно оживились. «Значит, все здесь были больны, даже Реда, считавшая себя здоровой».
  – Я пойду по домам, – юноша сказал тоном, не позволяющим спорить, – вы обойдите всех, кто может ходить, и соберите их в большом доме. Где самый вместительный дом в деревне?
Девушка махнула рукой.
  – Вместительный не нужен. В нашей деревне осталось на ногах, – она подумала, ведя подсчёт, – сорок, ну, и мы, – она обвела взглядом присутствующих.
  – Мне нужны все. Сейчас я иду к лежачим, найдёте меня, когда соберётесь.
Женщины согласно закивали. Дед, кряхтя, обувал что-то вроде ботинок без шнурков и притворно ворчал:
  – Помереть старому не дают. Служи, говорят, старейшина приказал, – а у самого на глазах слёзы.
Остин быстро вышел из избы и направился к соседям, но Реда махнула рукой, показывая на следующий дом. Обойдя все жилища как мог быстро, Остин встретил запыхавшуюся Реду.
  – Там! – она махнула в сторону большого дома.
Они вместе поспешили к сельчанам. Девушка оживлённо рассказывала, как собирала народ, и ей не верили.
  – Про старика я тоже рассказала, а они посмеялись: ему, говорят, только б полежать, но все пришли, – она гордо посмотрела на Остина.
  – Ты молодец, Реда! Поможем всем.
Девушка счастливо зашагала впереди. «Это племя не победить, когда у них такие девушки», – подумал Остин.  Но по оживлению, которое чувствовалось, Остин понял – Реда ещё что-то добавила от себя.
Юноша решил, что ему нужно закрытое пространство: «ветерок» охватит всех, и эти люди не заболеют и не умрут. Действовал он по-мужски – решительно, чтобы женщины, старики и малые ребятишки, их было несколько, чувствовали твёрдость приказа старейшины, он действовал от его имени. Люди вошли в дом следом за Остином. На правах первой помощницы следовала Реда.
  – Все?
Молчание.
  – Сейчас, – девушка протиснулась сквозь толпу, вышла, через минуту появилась, вталкивая ещё двух человек, – все!
Люди притихли, ожидая слово от старейшины. Остин взял рядом стоящую девочку за руку (детей выставили вперёд). Она смотрела на Остина широко раскрытыми глазами, маленькая ручка в его руке подрагивала: девочка пяти-шести лет была больна.
Это был не крик, а выдох:
  – Лоу! – один на всех.
В запертом помещении дуновение превращалось в движение воздуха – люди падали на пол, где было место, или наваливались друг на друга. Остин испугался, он не ожидал такой реакции слова на толпу. «Чем больше людей, тем больше сила». Через минуту масса воздуха, повалившая людей, исчезла. Люди, не понимая что произошло, вставали на ноги. «Они бы все были мертвы», – подумал юноша. На пороге осталась стоять только Реда, её во второй раз лечение не коснулось – хорошо!
  – Реда, помоги людям встать, – Остин скомандовал спокойно, хотя понимал, что он виноват в этой людской «свалке».
Он ставил на ноги ребятишек, которые и сами могли подняться, но ждали, пока Остин их поднимет, и он охотно это делал. Скоро все были на ногах, но продолжали ждать, никто не расходился.
  – Сейчас все пойдут по домам, – голос юноши звучал твёрдо, – завтра начинайте хоронить всех умерших сельчан. Обходите дома и вытаскивайте тела – хороните по обычаю племени.
Тут «деревня» загудела:
  – Мы их похороним, а они опять болезнь разнесут.
Указаний на этот счёт Остин не получал, но сказал:
  – Не бойтесь, болезнь не заразная, – он не стал говорить о заклятьях магов, – она вам больше не страшна. Старейшина даст вам следующие указания, сделайте то, что я вам сказал.
Люди, всё ещё недоверчивые, стали выходить из дома. Дети окружили Остина и смотрели на него, пока взрослые не позвали. Реда ждала Остина у двери.
  – Пойдём, Реда, я сегодня должен отдохнуть, а завтра пойду дальше. Старейшина приказал обойти всё племя.
Девушка посмотрела на Остина и повела за собой, как всегда, вышагивая впереди. Тут только он вспомнил про умершую мать.
  – Реда!
  – Я понимаю, Остин, тебе нужно идти дальше. Приказ.
  – Нет. Приказ – моя совесть. Старейшина просил, а не приказывал. Сейчас умирает много людей, а я не могу им помочь. Завтра, до рассвета, мы с тобой похороним твою маму, а потом я уйду.
Реда молчала, обернувшись, ответила:
  – Мама была бы очень рада, если бы ты у нас погостил.
  – Спасибо. Приму приглашение на одну ночь и в путь.
Девушка благодарно улыбнулась. Мать трогать не стали – до утра тело лежало на скамье. Остину Реда постелила в своей комнате, а сама пристроилась рядом с печью.
Утро выдалось холодным, дом за ночь остыл. Копать яму самому у Остина не хватило бы сил.
  – Где у вас ямы, чтобы не близко от дома, но недалеко?
  – Я покажу. Яму не надо копать: эту она забросала ветками, думала, я здорова и буду жить, а сама решила выкопать себе могилу.
Девушка показала неглубокую яму, столько могла выкопать уже больная женщина.
  – Где лопата?
  – Вот здесь.
Лопата была тут же. Остин углубил могилу ещё на треть.
  – Теперь принесём.
«Нести» пришлось волоком, силы оставались только на то, чтобы засыпать тело землёй. Остин соорудил холмик, обложил ветками хвои.
  – Реда, приду и напишу имя твоей матери на камне.
  – Это не нужно, Остин, мы так не делаем. Я помню маму.
  – Мне пора идти.
Девушка пожала плечами, будто не понимала, что ей сейчас делать.
  – А ты иди в дом, сельчане тебе помогут. Старший кто?
  – Старшая теперь дочь старосты, её слушают. Сын её стоял рядом с тобой.
  – Хорошо, её слушай. Я пойду, Реда, пора.
  – Иди здесь, тропинка поднимается в гору, но ты бери левее, там ещё две деревни. Не знаю, жив ли кто? Не приходили.
Остин обнял девушку, хотя понимал – не положено, но Реда будто ожидала этого, и ушёл вверх по тропинке, не понимая, где взять "левее".
Утра хватило на размышления. Тропинка петляла, не давая понять, когда повернуть влево, однако сама «подсказала» – «за камешком». «Что за чудеса, – подумал Остин, – ведь ничего особенного, а знаю, что здесь поворот». Не заросли, но идти пришлось петляя. Охотничья тропа? Нет. Охотники повторяют звериный след, а это подсказка. Тропинка поворачивалась в разных направлениях, и юноше оставалось повиноваться.
  – Стой! – крик был сверху.
  – Я от старейшины.
  – Здесь не ходят.
  – Я иду.
  – Жди здесь.
Тишина, но сквозь кусты идут трое. «Я слышу или знаю – трое?»
  – Ты кто такой?
  – Меня зовут Остин. Я действую по приказу старейшины.
  – Какого?
  – Единственного оставшегося в живых.
  – Иди за мной.
  – Кто вы?
  – Иди, расскажешь о себе.
Остин не был предупреждён о лесных жителях. «Это не военные, – думал он, – формы нет, но и на людей племени были не похожи – язык, разве...»
  – Кто вы? – повторил Остин.
  – Не тебе знать.
Юноша послушно шёл за говорившим начальником: выправкой очень похож. Встретил другой человек, без командирской выправки, буднично:
  – Остин? Проходи. Знал, что будешь, но, признаться честно, не верил, – он усмехнулся. – Старец жив?
  – Был жив, надеюсь, и сейчас.
  – Хорошо, присаживайся. Тебе сколько лет?
  – Восемнадцать, сейчас будет, осенью.
  – Ты уже два года живёшь среди нас. Так?
Остин вздохнул.
  – Так.
  – Через три месяца все, здесь сидящие, – голос нарастал, – ты, – он тыкал пальцем в подчинённых, –  ты, он – все будем в чреве матери-земли! Все, Остин, все! Предопределено!
  – Нет! Я не уверен, что понимаю, о чём вы сказали, но позволить совершаться пророчествам нельзя.
  – Ты щенок! Щенок! Пророчества существуют и до тебя они были, юноша! – голос менялся от вкрадчивого до гневного.
Остину осталось поверить, что это люди не из его племени. Лесные духи вывели его на магов. Это их силы окружили его теперь.
  – Я иду помогать людям.
  – Иди, – главный усмехнулся, – время выходит, а ты спешишь к умирающим.
  – Я не жертва, – Остин выпрямился во весь рост, – вы отняли у меня время, за которое я мог бы раскрыть эту тайну.
Вдруг Остин стал замечать разницу произносимых слов с действиями людей его окружающих. Они словно насторожились в ожидании, потом издали вопль и стали исчезать. Людей не стало. Маги не сочли нужным препятствовать юноше. Только так смог понять Остин произошедшее: «Маги уступают, дают ему действовать по плану – благо он у него есть».
Остин пошёл, тропинка появилась сама у него под ногами и повела. «Что значит этот разворот магов? Я не повёл себя как жертва? Есть план, который поможет и им, магам? Неужели все под заклятьем и маги тоже? Сейчас бояться магов мне не нужно. И не их вина, что люди мрут? Они умирают, потому что заклятие начинает действовать? А это коснётся и самих магов, они пытаются помочь, пусть только себе, но они под общим заклятьем».
Теперь Остин ожидал помощи уже и от магов, которые чуть не принесли его в жертву пророчеству. Он ключ, а не жертва, наконец, они уяснили это себе. С мыслями о предстоящих действиях он зашёл на взгорок, откуда хорошо была видна долина. Едва просматривались крыши домов двух деревень, отстоящих друг от друга в милях полутора, крайние дома с постройками были ещё ближе. Дома крепкие, добротные – в долине таких нет. «Из камня, - догадался Остин, – сумели построить из камня. Пойду к ним, три месяца люди прожить смогут, а нет – и смысл пропадёт».
Тропинка не хотела отпускать юношу: сама вилась – как ногу не поставит, прямо под ступню ложится. «Перестали досаждать, всё помочь стремятся».
Деревни не вымерли, но выживших было с полсотни из обеих деревень. Слушали стоя, вяло смотрели, но приказа старейшины ослушаться не смели.
  – Соберёмся.
Остин не стал ждать собирающихся сельчан и прошёл по дворам. Двое не смогли дойти до места схода – Остин вылечил на месте, остальные ждали во дворе гостеприимного дома. Не для гостей, конечно, в этих местах их не бывает, но старейшины приходят и здесь останавливаются. Дом большой и жильцов нет: его примут здесь.
Остин, опасаясь прежнего падения людей, разделил сельчан на три группы. Все падали, но принимали как должное, следом шли другие. Верили или нет люди в своё исцеление, Остину не казалось это важным: «Они будут жить все три месяца». Он и не думал сомневаться в пророчествах магов, они всегда были правы. Люди его кормили, дали одежду, но от ночлега юноша отказался.
  – До ночи дойдёшь, – сказали вместо напутствия, и Остин пошёл в другую деревню.

Три десятка деревень Остин прошёл, но живых людей было так мало, что смысл всего, что он должен совершить для этого племени, казался незначительным.
«Маги не уничтожали людей, – с этой мыслью Остин смирился с трудом, – они всего лишь пытались его устранить, думая, что это он виноват в пророчествах и, принеся его в жертву, рассеется неизбежное уничтожение всего живого».
Причину, отчего вдруг возникло пророчество, Остин так и не узнал, её не знали и маги – никто. К кому теперь обратиться? Кто поможет? Следовало начать поиски решения. Владеет ли тайной старейшина? Свою задачу Остин выполнил, надо возвращаться в село, откуда есть путь к единственному выжившему старейшине. Больше не задерживаясь, юноша стал спускаться в долину. Звери так и не появились, лес был пуст, зимующие птицы не перелетали с ветки на ветку – гнетущая тишина.


Граф


        Вдруг лес огласился рёвом. Зверь? Нет, но и не человеческий был голос. Остин прислушался, да, вероятно, он прав – великан проснулся. Что его разбудило? Следует узнать у него самого, и Остин, определяя по звуку его местоположение, поспешил навстречу. Звук прекратился, но, не сбавляя шага, юноша продолжал идти в выбранном направлении. Не час и не два шёл, но рёв не повторился. «Так и пройду мимо, если сам меня не заметит. Пошумлю сильнее».
  – Эй! Потише!
  – Кто здесь?
Из кустов показался человек, Остин его узнал и громко поздоровался:
  – Здравствуйте!
  – Ну, здравствуй, Остин, давно хотел свидеться, но ты далеко искал, – он усмехнулся.
  – Чей был рёв?
  – А, этот? Зверь, Остин, зверь.
  – Вы убили его?
  – Нет, даже не ранил. Надо разбудить – разбужу, а уж как?..
Он внимательно смотрел на юношу.
  – Вот ты какой! Хотел посмотреть. Думал, не придёшь, испугаешься, но ты здесь. Знаешь, зачем звал?
  – Нет, не знаю.
  – Есть дело, Остин. Всё тебе известно?
  – О заклятье?
  – О нём, и ещё?
  – Что, ещё?
  – Остин, ты меня пугаешь, не знаешь, что ещё? – опять усмешка.
  – Вы, что вы знаете, охотник?
  – Я? Всё. И не охотник, как ты думал всё это время и он.
Остин подумал на Седа.
  – Да, и он тоже не знал, но это другой, он тебе знаком. Не знаешь?
Остин силился вспомнить, о ком говорил лжеохотник.
  – Неужели маг?
Охотник рассмеялся.
  – Он, Остин, самый главный этому миру, но я сильнее его и тебя, – при этих словах он потрепал юношу по плечу, – не знал обо мне? – спросил, заглядывая Остину в глаза.
  – Граф? – догадался Остин.
  – Он, он самый, – и весело рассмеялся.
  – Наконец, начинаю понимать, – Остин морщил лоб, силясь сопоставить факты. Выходило, что этот человек присутствовал в ключевые моменты в течение всего времени пребывания Остина в этом мире. – У меня есть к вам вопрос, граф.
  – Потом, Остин, пойдём ко мне. Увидишь, как я живу отшельником, Остин, отшельником.
Он как будто любовался юношей, лаская его словами.
  – Я вам не доверял с самого начала.
  – Знаю, Остин, не доверял, – улыбка не сходила с его губ, – но сейчас не об этом, мой юный друг, – он ещё раз смерил взглядом фигуру юноши. – На этот раз речь пойдёт об этом чудовище.
Он раскрыл окно и показал луг, на котором лежал великан и дышал так, что деревья качались.
  – О нём. Что знаешь ты об этом гигантском монстре, Остин?
  – Ничего, почти ничего.
  – Знаешь, но мало, – заключил граф, – а он чудовище, великан для этих мест, ничуть не меньше своих сородичей, – на удивлённый взгляд юноши ответил граф, – его сородичей здесь нет, здесь он и только он. От того, как долго продлится его пребывание, зависит, насколько хрупок окружающий его мир. Всё это, Остин, он, – оглянул вокруг, – всё это.
  – Он виноват в том, что эти народы погибают и могут исчезнуть совсем?
  – С нами вместе, Остин, с нами вместе: с тобой и моей персоной. Я вызвал вас, юноши, – он обращался сразу к двум людям – Остину и Дэвиду, но был только один Остин, и граф понимающе закивал, – да, друга здесь нет, но он здесь, – и он постучал себя по виску. – Он, этот юноша, как его? Дэвид? Он не виноват, оказавшись рядом, он превращён в жертву всему, происходящему здесь. Но видишь, Остин, я ведь не сумасброд какой, – он улыбнулся, – твой друг сам нашёл своё место, сам. Мог быть убит, но не убили же, – он помолчал. – Теперь ты, Остин, знаешь многое, но не главное. Вот он – твой враг, – граф рукой указал на окно, – спит там. Убей! Нет? Не хочешь? Не знаешь – он ли? Он, Остин, он – причина всему происходящему в этом мире. Как он попал сюда? Спроси у меня, юноша, я расскажу. Две сотни лет, а то и все три, – он усмехнулся, – меня пробудил звонок, кто-то звонил в дверь. Слуга шёл открывать. Послышался скрип замка, лязг открывающейся двери, – он беззвучно засмеялся, – всё наоборот, Остин, лязг, а потом скрип.
Граф наслаждался своим рассказом: Остин – первый собеседник за многие годы, и граф наслаждался его присутствием.
  – За дверью находился, кто бы ты думал, Остин? Мой приятель, – он расхохотался – видны были белые зубы.
«Прекрасный зубастый рот, – отметил про себя юноша, – для его возраста явление нечастое». Граф продолжал хохотать, что его так насмешило, Остин не мог понять.
  – Понимаешь, он, друг, занял энную сумму, – покрутив указательным пальцем воздух, – ну, небольшую для меня, однако отдавать не спешил, – он перестал смеяться и уже серьёзно продолжил, – как надумаешь вернуть, а так ни ногой – таков последний уговор. Он пришёл, принёс мне книгу, цены ей, говорит, нет, но долг заплачен, если возьмёшь. Я прикинул – книга старая, писана от руки, почерк разобрать можно, а прочитать, – граф засмеялся, – нет, незнаком язык, на котором сия книга написана. Что делать? Ведь не отдаст долг, как не проси, а тут книга. Ладно, говорю, давай её сюда. Сам заходи, но денег не дам, коли книгами отдаёшь, – смеялся долго, потом продолжил, – вот я и думаю – прочитать бы надо, что написано – думаю, кого спросить?
«Ты знаешь, – это я своему лакею, – кто ко мне заходил?»
«Знаю, – говорит, – ваше сиятельство, он другом вашему сиятельству приходился, теперь вот книгу принёс».
«Всё так, – я ему, – а скажи, коль знаешь, откуда сия книга у неуча?»
«Откуда ж мне, ваше сиятельство, знать, – говорит, – может, дед оставил – книгочей известный?»
«А расскажи, – я ему, – об этом деде».
«Так служил у него мой батюшка, я помогал, что знаю...», – и рассказал, Остин, рассказал: дед этот по молодости многому обучен был, богат – не то что этот, – он хотел рассмеяться, но передумал. – Так вот, Остин, любила богатого юношу дама. Имени не скажу, на что нам имя? Не так ли? В конце задурила барынька пареньку голову, он влюблённым себя посчитал, а тут отец строг, решителен – отправил отпрыска лечиться от хвори, от любви, по-моему, а сам зачах. Пока сын скитался, отец слёг и умер, оставил наследство сыну, не маленькое и книгу, вот эту, – граф похлопал по воображаемой книге. – Сын приехал, привёз жену: к тому времени «исцелён» был, – граф рассмеялся, но заходиться не стал. – Батюшку не хоронил, и горевать не стал – зажил на широкую ногу, но не мот, не промотал наследство, а вот дети, да внук – те постарались, да так, что и реликвию семейную вытащил. Ну, у меня книга лежала и, скуки ради, стал переводить, Остин, сам, – тут он серьёзно, поднял указательный палец вверх и потряс им в воздухе, – правда, времени много ушло, но язык понравился и стал учить его. Однако, что толку? Говорится там, в книге, о том времени, когда серый туман покрывал землю, и сумрачные тени появлялись и исчезали. Что за чушь? Какой бред несёт писака? Но продолжаю: «Серый туман исчез, но тени продолжали бродить и исчезали, как только к ним прикасались». Как мыло в пузырях: пах! И нет, – граф это воспроизвёл наглядно, – начинаю верить, – уже серьёзно продолжил он, – чем дальше, тем более.
В задумчивости рассказчик помолчал, потом вспомнив об Остине, продолжил:
  – Многое в книге диковинного было, всего не расскажу, много, Остин, много, и ни одно слово не шутило со мной.
Из задумчивости его вывел Остин:
  – Граф, продолжайте, я слушаю – вы говорили о книге. Что в ней?
  – Да, юноша, книга замечательная. Да вот она, здесь, со мной. Многое пережили мы с ней, – хотел встать, но передумал, – потом покажу.
Граф не был похож на себя: стал похлопывать себя по груди и бокам, будто искал на себе спрятанное.
  – Нет у вас книги той, граф, здесь её нет, – Остин оглядел помещение, – её не спрятать здесь. Это тот фолиант, из-за которого мы здесь?
  – Нет, Остин, тот, что привёл вас сюда – моя работа. Это я написал, Остин. Долго трудился: знаки, кругом знаки, Остин, – он мысленно кружился, проигрывая на лице видимое только ему, - но ты прав, Остин, женщина может заставить пойти на смелый шаг. Анна, Остин, Анна повела тебя. Кто такая? Неужели не знаешь, Остин? Это труп девочки. Если бы не согласился бы взять с собой, Остин, и всё бы произошло. Сколько слёз, Остин, сколько слёз...
  – Идея? Я назвал её Идея.
  – Пусть Идея, только назвали её Анной. Кто? Я. Я назвал – сказал родителям, чтоб девочку назвали этим именем. Отец – мой приятель, должник, спросил, как назовут, если родится девочка? Я так и сказал: назови – Анна.
Остин осмысливал сказанное графом, лихорадочно вспоминая моменты, когда всё могло пойти по другому сценарию.
  – Я не могу поверить вам, граф – эта девочка подвергалась опасности не единожды, – он вспомнил зверя в лесу и болезнь, – эта девочка не могла выжить, и я не знаю, жива ли ещё: мы оба заболели. Её приютили люди, но мор и у них, наверное.
  – Нет, Остин, девочка выжила и люди там живы. Маги ещё колдуют, людей оберегают от мора.
  – Я не знал, думал, наоборот, что мор от магов, их колдовства.
  – Чаша весов переполнилась, юноша, время ускорило свой бег. Приближается зима, но где она? Скоро лето, Остин, ты не заметил?
 Остин смотрел на графа, не понимая, шутит ли он?
  – Так и есть. Оттепель – это весна. Птицы не поют, их нет, и не будет, улетели. Куда? Они исчезли, растворились. Завтра будет лето, послезавтра похолодает.
Он хотел продолжить перечисление всех признаков надвигающейся катастрофы.
  – Что мы должны сделать? – нетерпеливо перебил юноша.
Граф с досадой одёрнул его:
  - Не торопись, узнаешь, ведь хочешь узнать, а спросить не будешь, знать у кого.
Остин извинился:
  – Простите, граф, продолжайте.
  – Вот то-то, юноша, – и более сухим тоном продолжил, – все тайны не расскажу, их много, но вот одна из этих тайн: десятки лет хранилась она, не выдавал никто, и на смертном одре не скажут.
Остин насторожился.
  – Остин, о племени твоём – тайна. Семья из многих людей – это племя, таких больше нет. Скупые для других – для своих всё отдать могут. Слушают старших, берегут маленьких детей, гордиться заставляют инвалидов, о больных заботятся. А в бога не верят, Остин, не любят, когда напоминают о нём, – задумался, – о чём я? Тайна у них есть, тайна – долгий путь прошли. Откуда, Остин?
Юноша помотал головой.
  – Прошли от солёного озера, через дремучие леса, заболоченную равнину, но не сюда шли: им должно влево, – тут граф не удержался и хохотал долго, закончил, – а они повернули вправо.
Остин решил не перебивать рассказчика, так, подумал, быстрее будет. Граф отсмеялся и продолжил:
  – Эта земля им не принадлежит, они забрели сюда, перепутав тропинки. И этот, – он кивнул на спящего великана, – перепутал, поплёлся за ними. Ждут, ждут, Остин, тебя, а ты сам заблудился, – новый взрыв смеха и, Остин, вначале улыбаясь, затем заразившись заливистым смехом графа, рассмеялся. – Давно мне не было так смешно, Остин. А беда в чём? И я не знаю, куда девать этот народ с этим вот? – и он, не глядя, махнул в сторону окна, но больше не смеялся. – Тебя я отправлю, мне известен путь и заклинания при мне, но эти? Ушли, бродяги, а окно не закрыли, вытягивают из мира все соки.
  – И они, – Остин ахнул, – племя виновато?
  – Старейшины. Но не признались никому. Кровь льют как воду и молчат.
  – Мор на племя спущен из-за этого?
  – Из-за этого всё здесь происходит, но с них началось, следующие мы, – граф отождествлял себя с соседним народом.
  – Вы здесь, граф?
Остин не договорил, но граф перебил:
  – Временно, пока не решу, что могу ещё сделать для них.
Отстранённость графа улетучилась, он озабоченно смотрел в глаза юноше.
  – Теперь вместе надо думать или действовать, а потом думать. Убить? – будто отвечая на немой вопрос, произнёс его светлость. –  Нет, я думал над этим, нужен хоть один из их мира, кто закроет за собой окно. Хоть один, Остин. Я уже думал об этом чудовище, но ты предотвратил смерть многих: получится у нас – уйдут, и этот, – опять кивок в сторону великана, – но уже не зло.
  – Мы ведь тоже не из этого мира. Какие будут последствия нашего появления?
  – Никаких, Остин, никаких. Вас привёл я, даже если умрёте здесь, мир не столкнётся с другим, равновесие не будет потеряно.
  – Вы великий человек, граф?
Остин задал вопрос, но прозвучал он излишне льстиво. Граф заметил, но не упрекнул.
  – Я из мира параллельного с вашим.
Остин смотрел растеряно.
  – Да, Остин, такой же как ваш, точь-в-точь, – усмехнулся, но не засмеялся, – ну, если разве, – он покрутил пальцем в воздухе, – совсем чуть-чуть, капельку, самую малость, мой мир не так хорош, как ваш. Но войн много у вас, Остин, слишком много у вас войн, – и он махнул рукой – «да ну вас!»
  – В нашей стране войн нет.
  – Не спеши, Остин, народы воюют – не земля.
  – У вас войн нет?
  – Нет, Остин, мы непримиримы, но жизни лишать не станем. Есть «урок» на сей счёт: одному дали воды в стакане, другой взял хлеб – нет жажды у одного и голода у другого. А поделиться не хотят: умрут – один от голода, другой от жажды.
Остину понравился «урок», он согласно закивал.
  – Мы делимся, Остин, научил нас, – он махнул вверх, – делиться, мы делимся, поэтому не воюем, незачем. Земля нужна? Вот, бери, работай, корми семью, зарабатывай ещё больше.
Остин с сомнением покачал головой: ему, как историку, простота решения показалась сомнительной.
  – Я не спорю: многое нужно решать пером и бумагой, но коли пушки пошли в ход, тут известна поговорка: «Решаем решать решаемое, но не решили – и ударили по барабанам».
Остин нравился графу всё больше. Он сделал перерыв и покормил юношу, затем продолжил:
  – На чём я, Остин, остановился? Войны? Оставим это. Ты видел – я не воевал, не убивал твоих друзей, и девочка та убита не мной.
  – Кто убил её, граф? Вы всё видели.
  – Я видел. Зачем тебе? Девочки больше нет, – видя непреклонное желание, – ну, ладно, свои убили.
  – Печи? – догадался Остин.
  – Его выстрел.
  – Может, сестра?
  – Пожалел? Да, Остин, выстрел из жалости. Так ведь искромсали бы, звери шли – не люди.
Остин нахмурился, снова переживая всю сцену смерти.
  – И ты хорош: не успел прийти, как в атаку. Дети, дети...
  – От нас это не зависело. Нас привели в разгар подготовки к сражению.
  – Сражение было в другом месте, вам крохи достались.
  – Но смертельные крохи для всех, кроме меня.
  – Твоя избранность была подтверждена, но я не знал, что так будет, Остин.
  – Ничего, граф, теперь другое волнует всех.
  – Решаем решать решаемое, не решили – и ударили по барабанам, – повторил граф.
  – Что делать сейчас, в книге сказано?
  - Нет, Остин, книги у меня нет больше. Она знала все тайны, раскрывала загадки твоего и этого мира, но книга исчезла.
Глаза графа выдавали фальшь, но Остин не знал, зачем ему игра, когда всё на кону и его жизнь тоже.
  – Мой мир не исчезнет? – будто спохватившись, спросил юноша.
  – Нет. Твой и мой закрыты, если только какой-нибудь обалдуй не намерится его открыть в это время.
  – Утешение, – сыронизировал Остин.
  – Не об этом думаешь, Остин. Сейчас этот мир исчезает, и на смену придёт нечто другое, – граф посерьёзнел. – Что придёт, юноша?
  – Мы не узнаем.
  – Мы узнаем – ты и я, а они все – нет.
Остин вопросительно посмотрел на графа.
  – Мы будем видеть исчезновение этого мира, да хоть сейчас, – он остановился, – нет, не сейчас – потом, Остин, потом. Ты не умрёшь: я знаю заклинание, которое тебя спасёт.
Остин лихорадочно соображал, к чему клонит граф, но ничего не придумав, спросил:
  – Граф, вы предложили бежать вместе с вами, а здесь – гори-полыхай?
  – Понимай, как предложение, сделать последнее из возможного здесь, – видя, как Остин хмурится, – ну, не хочешь, ещё подумаешь.
  – Я не пойду с вами ни в свой мир, ни в ваш. Останусь здесь, если уже поздно вернуть племя и этого, – Остин кивнул в сторону великана, – чудища, который, между прочим, спас меня, когда, казалось, не выберусь из западни.
  – Я его прислал за тобой, юноша. Такой убогий, что пошёл не в ту сторону, – он рассмеялся, – что с ними поделаешь, теряются.
  – Великан заблудился?
Граф грохнул хохотом, на окнах стёкла задрожали. Остин не удержался и улыбнулся.
  – Представляешь? А то бы не быть тебе в плену короля. А там я не мог тебе помочь никак. Как поживает твой доктор? Ведь он лечил тебя?
Граф смотрел в окно, где на поляне шевелился великий недотёпа, и краем глаза следил за юношей.
  – Да, доктор помог и на этот раз. Как он попал туда? Я не имел случая спросить у него.
  – Доктор не имел случая рассказать о себе, даже когда вы были наедине в деревне. Что он бы добавил к тому под присмотром слуг короля?
Граф смотрел внимательно на юношу.
  – Загадка, Остин, загадка и у доктора была, так ты думал, была. Доктор не молчалив, но тайну сохранил: тебе не рассказал под страхом смерти, и королю не выдал. Ты, как вижу, тоже смолчал, не признал его. Жив, жив ещё твой доктор. История его началась далеко отсюда. Два брата переплыли океан, – видя недоверчивое лицо юноши, подтвердил, – да, да, Остин, океан, есть и такое, но ты же будешь слушать дальше? – увидев кивок, продолжил. – Океан не большой, а плыли долго. Смутилось что-то: вода, туман, серый, вроде. Очутились на берегу, но незнакомые люди и город. Ошиблись, подумали братья, приплыли не в то место. Ковров им под ноги, ясное дело, не стелят, а спрашивают: «Откуда, куда и кто будете?» Братья рассказали как есть, скрывать нечего, думали оба. Но король старшего к себе взял, раз лекарству обучен. Оба братья лекари, я не сказал. Младший сам службу сыскал: там служил, пока к барону не позвали. Платил больше – почему не пойти? Вот и весь сказ.
  – В чём тайна? – Остин понял, что граф намеренно говорит не всё.
  – Тайны нет, Остин, её нет. Кругом тайны, а здесь её нет.
Юноша окончательно убедился, что здесь не то что тайна, а ключ к разгадке.
  – Граф, подробней, пожалуйста, опишите место высадки бедолаг и, что с матросами того корабля?
  – Остин, – посмеиваясь, произнёс граф, – говорю же – тайны никакой нет.
  – Один из братьев погиб в доме барона от рук его солдат.
  – Неужели? – притворно удивился граф, – я не видел его много лет, жаль.
  – Вы и это знали?
  – Что знал, Остин? Что погиб? Ну, знал, что с того?
  – Они очень похожи, – Остин с жаром рассказывал о погибшем докторе, – он умер на моих глазах, – закончил он, чуть не плача.
  – Хорошо, юноша, но не прими это как знак расположения к твоим, – и он показал на накатившие слёзы Остина. Ты хочешь знать, откуда приплыли? Где море у короля, окружённого со всех сторон горами?
Остин растерянно смотрел на графа.
  – Да, юноша, моря нет. Но это как посмотреть? Я не вижу моря, ты, другие не видят, но приплыли братья на корабле. Это так. Моряки погибли, выбросило на сушу – погибли все. А они, братья, сошли на берег, рассказали, как очутились на берегу и стали работать, чем пригодились мне, – граф ткнул пальцем в грудь собеседника, – и тебе. Без них, понимаешь, нельзя было. Жаль. Мне жаль, что солдаты не успели его спасти. Барон сожалел об этом.
  – Они тоже из другого мира, граф?
  – Одного с тобой, Остин. Хотели попасть в Новый Свет, так рассказали на берегу.
  – Я не догадался, граф, честно. Доктор молчал как рыба: о себе ни слова. Зачем он ушёл от короля? Почему не поймали? У них с предательством...
  – Знаю, но вынужден огорчить тебя: король сам послал своего подданного в деревню лекарить.
Остин непонимающе посмотрел графу в глаза: может, шутит?
  – И король связан со всеми заклятьями?
  – Все связаны, Остин. Каждый на своём месте делает положенное ему.
  – А потом умирает, когда стал не нужен?
  – Зачем так, Остин? Бесценна жизнь: и твоя, и моя, и его, и даже его, – он указал на встающего великана, – и других – всех. Остин, все могут, могли бы жить. Но предусмотреть всё я не мог. Умирали, будут умирать, ведь бессмертные мы с тобой, а они нет.
Остин не задал вопрос, но граф ответил:
  – Я давно жил и живу, и буду жить. Я прочёл до конца книгу, и знаю цену бесконечной жизни. Ты испытываешь на себе, каково это – не умирать. Я бессмертен. Ты держишь руку на груди, проверь: бьётся ли твоё сердце?
Остин сильнее прижал ладонь к груди.
  – Не бьётся, ни одного стука. Я мёртв?
  – Нет, но жизнь твоя здесь, в знаках. Вот они, видишь?
Под потолком закружились знаки, заключились в кольцо, и Остин ясно услышал биение своего сердца, но оно звучало сверху. Знаки пульсировали, отстукивая ритм сердца. Остин смотрел на знаки, и голос внутри груди сказал: «Бери эти знаки себе». Знаки один за другим исчезали в груди Остина, последний знак запустил сердце.
  – Это теперь твоё сердце, Остин, оно бьётся вечно. Твои друзья умрут: состарятся, недуги убьют, войны, а ты будешь жить. Знаки знают твою силу и решают всегда в твою пользу.
  – Как ты, граф?
  – Я призвал тебя сюда юного, незрелого. Ты мог погибнуть от случайного выстрела. Маги охраняли тебя. Знаки, невидимые тогда, кружили над тобой, твоим телом. Тогда ты умер, лишь на время сердце стало биться. Пришёл час, и смерть настигла тебя.
  – Оно бьётся, я слышу.
  – Это бессмертие, Остин, жизнь ты отдал за бессмертие.
  – Грудь жжёт. Всё горит.
  – Прими всё, горение пройдёт. Скоро ты увидишь в ином свете этот мир, Остин.
Граф замедлился. Его речь становилась менее чёткой и более бессвязной. Очертания становились расплывчатыми. Он исчез совсем, но, едва заметный, продолжал говорить:
  – Остин, этот мир исчез для меня. Охраняй его, заботься о людях: они живы благодаря тебе. Их исконные земли ждут, приведи их туда.
Граф скрывался, постепенно голос переходил на шёпот:
  – Будешь учить, Остин, не забудь – ты студент, – и смех растворил очертания графа.
Остин впервые остался с собой без страха «завтра». Граф не сказал, как ему действовать, но знания были, за ними не нужно было идти. Сознание ясное, действие подтверждено силой. «Боги так спускаются с небес», – с улыбкой подумал Остин. Как вывести племя и «этого», он знал, время остановилось и ждало его решения. Великан, когда Остин вышел к нему на поляну, казался не меньше мизинца, ласкался к нему и был участлив.
  – Орд! – крикнул юноша. – Принеси всех жителей этих мест, кого считаешь своими. Всех!
Приказ звучал негромко, но Орд слышал громкий глас в голове.
  – И пусть поторопится, – шутливо добавил граф, он всё ещё не ушёл, чем вызвал улыбку у Остина.
  – Граф, вы всё ещё здесь?
  – Нет, Остин, но ученик, коим вы были до нашей с вами встречи, боюсь, ещё будет противиться чрезмерному знанию, которое вы приобрели, мой друг.
  – Граф, я ваш должник.
  – Что вы! Как можно?
  – Исчезните, наконец!
Смех графа.

Конец.

2009 – 2017 гг.