Вырвиглаз

Арита первая.
Привратник Сахт-хри-ашт-ару. Страж Саматти. Вестник Хахару.
"Пусть будет открыт путь в Рэсэтев"

Человек работает как вопрос-ответ. Годится любой ответ, самый формальный и не по существу. Бывает, отвечают не тебе. Но и такой ответ даёт результат. Машине всё равно. Это машина.
Вопрошаешь с пристрастием, до изнеможения даже и кругов под глазами. А нет ответа. Туда уходит, а обратно silentium, молчание. Отошёл – и пошёл звук. Оттуда. Идёт и идёт и идёт. Пока не выйдет всё, пока не вернётся – не жди покоя, не жди. Тяжёлый случай выпитых эмоций. Рвёт, выворачивает. А тебе и больно и противно. Вчерашняя эмоция сегодня... это вырвиглаз.
Сказано: человек – это бездна, и у меня кружится голова.
Уже не человек.

Кот лежал носом к стене. Большой домашний кот. Он лежал здесь не первый день: шерсть свалялась, торчит комьями: не шерсть – земля, глина. Нижняя челюсть отвисла. Зубы оскалены... Снег пристал звёздочкой на боку, не тает. Кот не походил на мёртвого. Если бы не эта особая неподвижность, можно было подумать, что он просто спит. Бродячие собаки, вороны – верные спутники путешествующих как туда, так и оттуда, не успели занести в границы тела прожорливых вирусов присутствия.
Неподвижность смертного тела завидна и недостижима, как ни стремись. Чем больше стремишься, тем дальше вот эта белая, не тающая звезда.

Асубин каждый день проходил мимо бывшего кота. "Хоть бы убрал его кто. А то лежит, как... Как кто? Как никто... – Ты и убери, – сказал особенный голос. – А то никто уберёт."

Ахиллу, будь он умнее, следовало хлебнуть водички, когда мать купала его, держа будущего героя за пятку. Бессмертие вошло бы в него одним глотком. Но женщина оставляет лазейку смерти, даже лучшие из них, даже и не женщины, поступают так. Дают и отнимают.
Ахилл, конечно, выпьет. С другом Патроклом. Но смерти не избежит ни этот, ни тот.
Води себя, води на верёвочке, беседуй о том о сём, и все вокруг так же: верёвочки вьются, верёвочки... Чу! натянулась... Трави, трави помалу. Стравил – и опять молодец.
Как звать хоть тебя? Вырвиглаз... Шекспировское что-то. Из пьесы вычеркнутый Гамлет – кто он? А пьеса как зовётся, в отсутствие тебя? Аникак.
Банька с пауками в сравнении с этим - отель пять звёздочек.

Ну я пойду, пожалуй?

Ходим, водим за собой на верёвочках анубисов по белу свету. Кота убрали через неделю ровно, день в день. "Ну, вот, – сказал особенный голос, – научился... чему-то." Осталось передвинуть гору, поднять Лазаруса, заставить управляющую компанию восстановить сломанные перила в подъезде на первом этаже.
Жильцы въезжали, вносили свои шкафы, перила мешали им. Мешают – долой! У нас долго не думают, если есть возможность сломать чего-то. Сломали.
Живём лет семь уже в таком пространстве, граничащем с падением. Падают, а вы как думали! Бьются людишки. Можно и так. Не до смерти же. Можно и так.


Арита вторая.
Привратник Унхат. Страж Сактхар. Вестник Уст.
"Я приближаюсь, и я вступаю на путь"

– Ой, девоньки, чего видела! Развидеть бы это, дак сил нет, и времени, по ходу, мало осталось у нас.
Так говорила Агнесса Фридрихссен, светская львица "в своих двадцатых" (#циникишептались, мол, надо бы плюсануть ещё десяточку), поправляя дреды, стоявшие у неё "дымом". Когда спрашивали её, отчего так, львица отвечала, поправляя дреды:
– От нервенности. Оченно я нервенная девушка и в образе. А когда я в образе, могу свободно и в глаз зафитилить.
Развитие плеч и рук Агнессы подтверждало очень наглядно, что с железом девушка на "ты".
– Знаешь, сколько я поднимаю? Как раз твой вес! – говорила она и напрягала широчайшие мышцы спины, или "крылья".
Бицепс что, дешёвка это и дело пары недель скрупулёзного бдения. А вот "крылышки" – это уже серьёзно, this is from home. Уже с такой спиной можно и в разведку. Вынесет на себе, если чего. В любом смысле – вынесет.
– Идёт это он, а на поводке тянет кота мёртвого.
Девки пугались:
– Как мёртвого? В смысле, мёртвого кота?
– В прямом смысле! Мертвее не бывает. Глаза стекло, шерсть свалялась и войлоком пошла. Ноги не идут, так он тащит его прямо, за поводок тащит следом.
Девки ещё сильнее пугались и стучали ногами, как кеглями.
– Последние, последние времена наступают, – горошила их Агнесса и скалила глаза, два клыка под кустистыми, бархатными бровями в ладошку, вот ей-ей не вру, шириной!
А штаны носит с начёсом, тёплые, летом и зимой. Говорит, что бережёт репродуктивный аппарат, а там кто её знает... может, и правда аппарат.
Фамилия Агнессы другая, да и звать её иначе.


Арита третья.
Привратник Унам-хауату-ант-пахауи. Страж Сарасхар. Вестник Аа.
"Я открыл путь через Рэсетев"

Асубин, путаясь в полах, спешил через уже опустевший перрон, прижимая в карманах бульканье, а как будто и не приближался вовсе: на месте бежал. А потом – раз, и вдруг оказался у вагона, и в вагоне.
– Ну что же вы, Иван Осипович, – говорили ему руки, втаскивая и занося, а поезд уже трогался. – Подводите весь коллектив! Дамы ждут...
Я не Осипович и не Иван, хотел сказать Асубин. Но вместо этого он распахнул тулуп, сел, потеснив каких-то молодых да ранних, с гитарой, а из карманов достал, одну, вторую... две короче белых бутылки. Коллектив загудел, а дамы всех громче.
– Ну, с отправкой вас, Иван Осипович! Начисляйте, у вас рука лёгкая, Иван Осипович! Эвон оно дело-то пошло, – только и слышалось со всех сторон.
– Русские не подведут, - ответил кратко, ёмко Асубин и разлил по стаканам. – А я вам скажу.
– Скажите, Иван Осипович! Лёгкая рука! Пухом, пухом.
– Сознание... просто миазм. Болото знаете, да? Там на дне постоянно гниёт, разлагается... бывшая жизнь. Выделяет вот эти газы. Эманации распада. И в теле постоянно отмирают клетки, группы клеток, огромное... количество. Они умирая дают вот это... этот миазм дурманящий. Сознание. Продукт отмирающей материи. Это всё извращено донельзя. Это... проклятие человека, – мыслящего, ха! Не мыслящего, мертвящего. Мертвяшкины все. Чем умнее, тем мертвее, хуже, страшнее. Самый яд... Бога... Самаил. М-морда...
– Как Ницша говоришь, – одобрительно сказал мужичонка, подсевший в последнюю минуту перед самым отправлением. – Молодец!
– Вы с ним знакомы? С Ницше? – почему-то обозлился на него Асубин.
"Чего злиться, он же пьян... – Потому и злишься, что пьян, – сказал особенный голос."
– Знаком, – сказал мужичонка.
В подтверждение слов он выгреб из кармана куртки пригоршню одинаковых пуговиц, чёрных, блестящих, пластмассовых. Сейчас только Асубин заметил, что на его куртке нет пуговиц, нет ни одной. "Однако... оригинал! Пуговицы носит в кармане, бережёт..."
– Ну и что Ницша твой?
- Больной он! Вообразил, что врач. Лечит, ходит по отделению с палочкой такой... ну... Как называется? – обратился он к Асубину. – Когда в рот, в задницу...
Асубин затруднился ответить.
– Смертометр.
– Спиртометр, деревня!
– А я как сказал? Смертометр. Сорок градусов – ну, считай, кирдык. Потом охлаждение пойдёт к утру. А он дурак, Ницша этот.
– Почему?
– Почитай, почему! Всё в точности описывает. Как есть. Синьтоны в наличии, один к одному. А лечение всё мимо, всё насмарку. Сколько денег я зазря ему заплатил. А что толку? А почему?
– Почему?
- А потому, что нельзя лечить тем, что есть. Лечи тем, чего нету. А что ты синьтонатику в доскональности превзошёл, так польза никакая.
– Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой.
– Не Ницша.
– Нет.
– Я и смотрю, не Ницша, – торжествующе сказал мужичонка. – Нам рукава на спине не завяжешь. Пуговиц нетути. Ты сперва пуговицы пришпандорь, потом подбирайся с подветренности и хватай меня за жабры!
Он привстал и в полупоклоне протянул Асубину руку:
– Будем знакомы: доцент Бусинский.
– Лампадкин, – Асубин крепко пожал руку.
"И это правильно, – думал Асубин, протираясь плечом вперёд в пройму и шов времени, – давать больше – это правильно! Больше! Ещё! Больше, чем я могу вместить. А почему?"
"Боммм", – ответил фонарный столб, встретивший левую скулу упругостью холодного металла. Асубин крутанулся вокруг столбовой оси, чуть не запутался в ногах, но вовремя успел одну, правую ногу выпасти в свободную пройму и тем устоять. "А ведь наверняка прервал поток электронов, – подумал Асубин. – Шло сообщение о мятеже в Петушковском районе, может быть, шёл сигнал с просьбой – поднять в воздух "вертушки". Я оставновил. Нет, я остановил. Есть польза и от меня!"
Он продолжил свои размышления. "Больше чем – это очень, архиважно! Русская идея есть по преимуществу идея эсхатологическая, месисиси...анская. Мессианская. У евреев тоже. Но там здоровый цинизм. Здоровенный. Там, если сажаешь дерево и пришёл Машиах, то принято досажать дерево, а уж потом – иди встречай Машиаха! Очень нужен тот Машиах! Позитивисты. Не то у нас, – Асубин даже улыбнулся сладко и до ушей, насколько дозволял стремительно нараставший фингал под глазом, – у на-ас... Пришёл – и всё!!! Вот это "всё" и есть русская национальная идея. Ещё по одной – И ВСЁ!!! А там какое дерево, там хоть трава..."
Асубин запутался в чём-то лежачем и упал. Лежал на спине и хохотал как сумасшедший, как Ницша! "Я Кант! Звёздное небо над головой! Ура! Ради этого стоило жить! Гип-гип, ура!"
Асубин услышал шум мотора. Он встал из сугроба и весь осветился огнём фар. Из машины вылез некто в тулупе с погонами, на погонах три лычки.
– Сержант, – трубным голосом сказал Асубин, – вези...
– А куда?
- А что сейчас открыто? "Калька"...
– Закрыта.
– "Карелка"...
– Тоже закрыта.
– Так мне что же, получается, и не нальют совсем? – искренне огорчился Асубин.
– Отвезу вас к Толе Коэну, – в раздумье сержант почесал кончик носа рукавицей, снятой с руки. – Там сами разбирайтесь!


Арита четвёртая.
Привратник Хасаф-хри-ашт-хру. Страж Сарас-тапу. Вестник Хасаф-ат.
"Я завершил странствие, я приблизился"

– Принчик? Вы уже? Да вы же уже!
Такими словами Коэн встретил Асубина на пороге. Асубин понимал, что его принимают за другого, кого именно, он не знал. Лучше промолчать. "Вообще буду молчать, – решил Асубин. - Правильное решение, – сказал особенный голос. – Анатолий Михайлович сам разве не уже? Уже не ещё!"
Толя Коэн рассчитывался с сержантом. Он выгреб из кармана пригоршню одинаковых пуговиц, чёрных, блестящих, пластмассовых. И начал по одной отсчитывать их на рукавицу сотрудника органов. Тот смотрел пригорюнясь.
– Один... два... три... восемь...
– Как это, было три – и вдруг сразу восемь...
– Сбил меня. С начала. Один... два... три... восемь...
Сержант прел в своём тулупе, как дед Мазай.
– Сто три... сто восемь...
Сержант смолчал благоразумно.
– Четыре тысячи сто восемь, хватит с тебя. Ступай!
Коэн запер дверь. За дверью послышался многоразличный шум, как бы поток вод пошёл вниз на лестницу. Это посыпались пуговицы по ступенькам, и долго ещё прыгали они и катались там, уже и сержант спустился лифтом и вышел из подъезда и сел в свой драндулет, а пуговицы всё носились по лестницам этажей, как пластмассовая саранча, стуча и отскакивая от стен.
– Где вы были, Принчик? – Коэн открыл холодильник и выгреб из чрева белую большую бутылку. –  Рассказывайте, что вы как на похоронах Пушкина!
– И о похоронах, – откашлявшись, сказал Асубин. – Да.
Он одним глазом следил за манипуляциями.
– Анубисы. Череда анубисов. Идёшь, – он махнул неопределённо, – стоит... там, здесь. Будем здоровы. Лехаим. И там, и там... и тут...
– Вы мне своими анубисами всю квартиру заставили.
– На свободные места, – учительно сказал Асубин, поднимая вилку, на вилке колбаса. – Природа не терпит пустоты! Лехаим. Будем здоровы.
– Но вы их заберите, – сказал Коэн, закуривая. – Жена придёт, тут анубисы.
– Верёвочку... Я на верёвочку их. Есть?
– Леса лысы, - сказал Коэн, не слушая. – Только вслушайтесь в музыку этих слов.


Арита пятая.
Привратник Анхаф-ма-фант. Страж Шабу. Вестник Тиб-хри-ха-хафт.
"Я собрал вместе его кости"

– Жизнь, как посмотришь с холодным, так всё время ...
И, разумеется, был скандал. Вполне в духе Достоевского Фёдора Михайловича. В Ницшу уехал Фёдор Михайлович. Винишко, там, картишки... отдохнуть. Свидригайлов – изрубленный в куски, в шматы, в костную муку – представал, если отставить ("Ат-Ставить...") свисающий с черепа лоскут кожаный, синий-красный, представал старухой-процентщицей и почему-то одновременно Лизаветой, Сонечкой и Катериной Ивановной, и вёл нескончаемые разговоры о росте, процентах поддержки и закладах в банках Европы и США.
Словом, это был фантом и фантазм.
Сонечка, ей налили, атаковала Асубина периодами и афоризмами. Если первые ещё можно было переспать, то вторые требовали ответов.
– Идёшь по жизни, как по верёвочке, оступиться стесняешься, – кричала Сонечка, бледная после водки и глаза горят как у Гоголя.
– На верёвочке не я, анубис, – по возможности смиренно говорил Асубин, – а я уж давно внизу и погряз.
– Словоблудие. Зияющая пустота.
Следовал период. Представляя, что слышит каждое слово, Асубин рассматривал фотоальбом на странице Сонечки в одной социальной сети. Там, правда, она была не она, она была там Агнесса Фридрихссен, светская львица "в своих двадцатых".
– Вот хорошая фоточка, – удалось вклиниться Асубину, – вы не просто фотогеничны – вы фотогениальны!
– Бла-бла-бла.
– Иду по жизни, в паху мокро, уд варится почти в собственном соку. Рад бы встрече с таинственной незнакомкой, но с годами всё меньше незнакомых и всё больше таинственных. Ни-че-гошеньки не понимаю. Как будто, знаете, утром ранним проскакал туда-сюда, чёрт знает зачем.
Выговорился. Выпить ещё – и ВСЁ!!!
– Человек себя исключающий из пустоты социума, из диалога – познаёт пустоту истинную, пустоту собственного Я. Один, над миром один, дальше – пустота... где два, уже пустота, два – начало конца, это диалог, это Другой, два – уже социум и дуализм.
– Сколько оправданий найдут мужики, лишь бы не отвечать.
– Почему, я же отвечаю, я отвечаю, отвечаю... фууу... прууу!
– Молодой человек, прекратите безобразничать, идите уже до дому до хаты, а то я полисию вызову.
– Вы разве не Соня?
– Ты дурак, что ли? Пьют сулему всякую, а потом в телефонной будке откалывают номера!
– А я что... в будке?!
– Да ты наполовину в трубке, мил человек. Надо ли напиваться так? Позвони ей, всё объясни, она не дура, она поймёт.
– Каждый шаг, каждый! – от неё... приводит меня ближе к ней. Я не могу объяснить. А вы кто в будке?
– Будильник, кто! На работу проспал! Начальство клизму вставит.
– Ещё по одной – и ВСЁ!!! – пообещал Асубин будочнице.


Арита шестая.
Привратник Атак-тау-кахак-хру. Страж Анхара. Вестник Атас-хри-ари-ш.
"Я прихожу ежедневно"

Асубин взлетел как подкошенный косой на сенокосе.
– Постойте... я на пенсии, какая работа? Шуточки, однако... А что вчера? Вчера... леса лысы, это понятно... либеспаарюбердерштадт... летал?!
Он недоверчиво ощупал себя. Летал!
– Надо записать в тетрадочку.
Асубин порылся, и – совершенно правильно это у Ерофеева – из-под лобка и дифрагмы – извлёк самую эту, с позволения, тетрадочку. Засаленная до последнего градуса, с надрывами, без некоторых самых необходимых страниц даже. Тетрадочка всегдашняя нательная. Чирканная, перечирканная. Со всех сторон исписанная, печатно и непечатно, многое и выцвело уже за сроком давности. Живого места нет в тетрадочке. И полистав, не без труда отыскал место на странице. "Сколько поместится, столько и ладно! Остальное потом!"
– Философ должен быть первый враг всячески понимаемого сегодня. Любитель мудрости должен любить прошлое и придумывать его неустанно, ибо в прошлом мудрость, а сегодня– пустое слово и в сущности не значит ничего. Философ... Эх, чёррт... уже. Нету места. Ладно, потом.
Закрыл тетрадочку и ушёл какать, а мы туда за ним не пойдём. Мы, пока нет его с нами, долго ли коротко, а как сказка сказывается, дополним сказанное и заполним лакуну. Её нет? Она есть, эта маска, под которой может оказаться всё что угодно. Например, вот это.

Я буду излагать события по памяти, не так, как запомнилось, а так, как вспомнилось. Многие предлагали мне записать их. Но мои воспоминания живы для меня, и нанести их на скрижали было бы предательством с моей стороны и верхом неразумия.
Итак, в лето ***9 от Рождества Христова, а ещё точнее, спустя два года после коронации Людовика ХiX, это когда на поле для гольфа случилась давка и пострадали кормилица и такса на сносях, или через тринадцать лет  после моего появления на свет в семье зажиточного баварского крестьянина, или за пятьдесят четыре года до инаугурации Ленина, моя добрая матушка положил мне в сумку хлеб и булку и сказал, смахивая пепел с сигареты:
– Ступай, дитятко, в славный город Аугсбург, найди там нечестивца Лютера и смело раскрой ему глаза на обнаруженные в его трудах опечатки, но только непременно при всех!
Я обещал.
– Дас Мед-хан, почему твоя матушка мужского рода: "положил"?
– О, всё очень просто, любознательный! Положил мне отец, а не матушка, которая покинула этот свет ровно в ту же минуту, как я открыл глаза. Воспитывал меня отец в духе строгости, как полагается, розгой и Библией в равных пропорциях. Библия тяжелее и лучше усваивается. В Новом Завете говорится, что никого нельзя называть "отцом", так как отец один – небесный. Поэтому я всегда называл отца матушкой, которую он мне заменял. Судя по артиклю, я девочка. Но судить по артиклю не стоит, это всего лишь служебная частица. Впрочем – какая разница? Тут вам не "Три мушкетёра".
Мы пошли дорогой дальней и вскоре пришли к оракулу. Мы – это я, Дас Мед-хан, и мои верные маленькие друзья Урим и Туммим. Я отдал оракулу булку и хлеб, и он произнёс пророчество, которое на первый взгляд состояло из всех букв алфавита, от А до Я по порядку.
Человек простой, неискушённый растерялся бы напрочь. Не то мы. Мы попросили оракула повторить, и он произнёс то же самое, в том же порядке. Но, и это сразу подметили Урим и Туммим, без одной буквы, именно "Н". Шифр был понятен. Из пропущенных букв следовало составить слово. Видите, как всё просто.
Оракул зачитал алфавит ещё девять раз, а всего, значит, получилось десять. Слово из десяти букв. Урим сказал – Анемподист, Туммим – Амфибрахий, а у меня вышло... не скажу что.

После чирканного, перечирканного, после всего – найти чистую одну страничку. И отойдёт, как вода отойдёт: есть ещё... ещё не всё.


Арита седьмая.
Привратник Сахмат-ма-тасу-сан. Страж Аа-Муа-хру. Вестник Хасаф-хами.
"Приготовь для меня все пути"

Кот повадился драться. Из двух возможных жертв он выбрал слабейшую – жену Ивана Осиповича, Катерину Ивановну.
– Он у вас, наверно, камышовый, – сказала Агнесса. – Дикий.
– Не дикий, – вступилась за кота Катерина Ивановна, – он домашний! Мы его с маленького котёнка вырастили!
– Вот он теперь и благодарит вас, – усмехнулась Агнесса, – чудаки вы! Это не кот, а вырвиглаз какой-то.
– Может, у него пройдёт? – сказала Катерина Ивановна, когда Агнесса ушла.
Иван Осипович мрачно молчал.
У кота не прошло, напротив – стало только хуже. Теперь он дрался почти каждый день, да не в шутку – всерьёз, насмерть. Хватал голую ногу всеми четырьмя лапами и драл когтями, как дикий зверь. Ещё и зубами мог прихватить.
– Нам нужно от него избавляться, – сказал Иван Осипович. – Чисто Анубис, а не кот.
– Тебе что, тебя он не трогает, – плаксиво возразила Катерина Ивановна. – Потому ты так и говоришь!
Иван Осипович надолго задумался, пытаясь найти логику в этих словах, но у него не вышло. Есть два языка, на которых говорят с женщинами, и оба ненормальные.
В травмпункте Катерину Ивановну принимали как родную. И даже не спрашивали: ясно и без расспросов – кот.
– Почему вы не усыпите его? – однажды сказал доктор. – Ведь он может вас до смерти...
– Мы его очень-очень любим, – вздохнула Катерина Ивановна.
Доктор тоже вздохнул...
И потом случилось это. Иван Осипович выпиливал лобзиком в своей комнате, когда на кухне раздался крик, от которого лобзик выпал из рук. Волосы дыбом поднялись на черепе...
Схватив первое что под руку попалось, он бросился на кота. Тот укрылся под шкаф, Иван Осипович стал бить туда, надеясь не попасть. Кот понял, что настал его смертный час. Со страху он обмочился там под шкафом.
Зарычав нечеловеческим голосом, он вылетел из-под шкафа и пулей пронёсся мимо Ивана Осиповича, вспорхнув птицей на форточку, по случаю погоды открытую настежь.
– Не трогай, не трогай его, – закричала жена.
Но Иван Осипович побежал к окну, и тогда кот не раздумывая соскользнул на ту сторону, вниз. Только тёмное что-то пронеслось мимо, и всё кончилось.
– Не ходи, – сказал Иван Осипович. – Не надо. Всё.
Катерина Ивановна с ужасом смотрела на его руки. Иван Осипович тоже посмотрел: ну, молоток... да. Он понёс молоток обратно в комнату, где взял. Недопиленная фигурка кота, фанерная, лежала на полу среди опилок.

Кот упал и почти сразу притих. Он крикнул один или два раза, и смолк. Нижняя челюсть отвисла, кот оскалился...
Маленькие чёрные анубисы побежали к нему со всех направлений, вёрткие, быстрые, как рабочие муравьи. Они обтекли неподвижное тело блестящим ручейком и так же быстро побежали обратно, во всех направлениях сразу.



Примечание.
Названия Арит (семи пристанищ), имена присных и слова Осириса (умерший, он же писарь) даны в переводе А. К. Шапошникова (см. "Древнеегипетская книга мёртвых". – М.: Эксмо, 2011).



2018 г.


Рецензии