Азбука жизни Глава 6 Часть 64 И ничего изменить не

Глава 6.64. И ничего изменить нельзя

Диана щёлкает пультом, перескакивая с канала на канал. Российские политические шоу сменяют друг друга, как дешёвые декорации в одном и том же спектакле. Я смотрю на экран рассеянно, но не вижу говорящих голов — меня уносит в другое время. В детство и юность моих бабуль.

Настёна родилась в Ленинграде. Она редко говорит об этом с нами, но когда говорит — её слова пахнут старыми книгами, парадными лестницами, строгими, но прекрасными лицами на пожелтевших фотографиях. Она вспоминает не для ностальгии — она сравнивает. И мы понимаем: та культура, то стремление к совершенству, которое окружало их, — сейчас кажется почти мифом. Чем-то невозможным.

Да, и тогда во властных структурах хватало глупости, низости, карьеризма. Но они существовали за счёт чего-то настоящего: оборонных заводов, проектных институтов, научных лабораторий, крестьянских хозяйств, которые кормили страну. Они были паразитами, но паразитами на живом, сильном теле.

А сейчас… Телевидение заполонила какая-то другая, беспомощная, жалкая глупость. Бесконечные сериалы про бандитов и стерв, реклама, обращённая к самым низким инстинктам. И на этом фоне Ксении Евгеньевне с Анастасией Ильиничной даже неприлично вспоминать вслух о своём прошлом. Как будто стыдно — что у них было это. Что они знали другую жизнь. Не богаче — выше.

А те, кто с девяносто первого года устроили грабёж, до сих пор держат общество в рабстве. Только рабство стало другим — не цепями, а телевизором. Не страхом, а пошлостью.

— Вика, о чём думаешь? Смотришь на экран, но тебя нет.
Диана прерывает моё погружение. Её голос звучит как спасательный круг.
— Спасибо, что отвлекла.

— А я смотрела на участников шоу и думала: почему твои и мои мужчины, кроме новостей, ничего не смотрят?
— Потому что они — настоящие мужчины. У них есть дело. Им некогда смотреть на это, Диана.
— Но ты пишешь! Тебе же нужна информация…
— Зачем?
— Ты родилась в идеальной среде. Взрослые обеспечили тебя и материально, и — что важнее — нравственно. Библиотеки в ваших домах… это потрясает даже папу с Ричи. Другой ты и не могла быть. Поэтому и вызываешь столько раздражения. Или восхищения.
— А у кого я могу вызывать раздражение?
— У тех, кто с рождения не получил элементарного понятия о том, каким должен быть человек.

Она права. Всё это — и шоу, и сериалы, и эта бесконечная, убогая реклама — направлено на одно: сделать из большинства удобных, покорных, не думающих зомби. Чтобы они не задавали вопросов. Чтобы не сравнивали. Чтобы забыли, что можно жить иначе.

— Ужасно, Виктория. И ничего изменить нельзя? — в её голосе звучит отчаяние. Настоящее, детское. Она ещё верит, что можно всё исправить, если очень захотеть.

— Можно, Диана! — раздаётся вдруг голос Вересова. Он входит в гостиную с Джоном и Ричардом. И говорит с такой точной, ироничной интонацией, которая могла принадлежать только мне, что все невольно улыбаются.

Но за улыбкой — правда. Правда, которую мы все знаем. Можно. Не переключением каналов. Не участием в этих шоу. А так, как это делают они — наши мужчины. Работая. Создавая. Уча своих детей не смотреть на дно, а смотреть вверх. В ту самую высоту, которой когда-то дышали наши бабушки.

И когда они садятся рядом, и экран наконец гаснет, в комнате остаётся только тишина. И в ней — не безнадёжность. А тихая, твёрдая уверенность: пока есть такие люди — те, кто не смотрит, а делает, — ничего ещё не потеряно. Просто битва идёт на другой территории. Не в телевизоре. А в кабинетах, лабораториях, у детских кроваток, где читают на ночь не про бандитов, а про честь.