Глава 2. Тайное вечере

2. Тайное вечере.

   По широкой лестнице, ведущей на второй этаж, они поднимались шумной компанией. У входа в зал встречал администратор, который проводил их до столика. Они расселись, с грохотом отодвигаемых стульев, матом, криком, смехом. Заказали много водки и скромную закуску. Чокнулись, опрокинули рюмки в раскрытые рты, поморщились, закусили.
- Не гони, Макс. Пусть уляжется, - сказал один молодой человек, еще трезвый, и с виду интеллигентный.
- Водки хватит, - ответил Макс.
- Чтобы на рогах уйти?
- Зачем на рогах? Что тут пить? Правильно говорю, - обратился к компании за поддержкой Макс.
- Ладно, по последней и покурим.
- Это по-нашему. Поехали.
   В тесной курилке сизый дым стелился по скользкой метлахской плитке. Высокая девушка, элегантно державшая сигарету в тонких пальцах, демонстрировавшая невозмутимость топ-модели, все же изредка бросала призывные косые взгляды  в сторону молодых людей. И в эти редкие моменты спрессованный кубик пепла с ее сигареты откалывался и падал на пол, рассыпаясь в пыль.
   В зале заметно повеселело. За колышущимися телами танцующих не видно было музыкантов. Столики, без опасения ошибиться, можно было поменять местами - настолько одинаково они были сервированы. Те же напитки, салаты, посуда: тарелки, селедочницы. Многие из них теперь пустовали.
- Начался съем, - сказал просто Макс. Фигура его повторялась в темном зеркале стеклянных дверей, в которые вливались новые и новые порции гостей. - Надо действовать, а то будет поздно.
- Еще успеем, - ответил парень в джинсовом костюме. Его лицо говорило об отсутствии интереса к происходящему.
- Ты что, Серега. Самый раз. Пойдем, по одной пропустим и пригласим кого-нибудь. А то всех баб разберут.
- Не-е. Нужно сначала посмотреть.
- Ты что? В зоопарк пришел? Бери любую, потом разберешься. За тем столом ничего вроде телки. Идешь? Как знаешь.
  Как только Макс удалился, Сергей оглядел мертвую половину зала с пустующими столами и стульями. Он чувствовал горячий прилив к лицу – ушам, щекам. Руки стали непослушными, движения порывистыми: то плавными, то резкими. Он начинал  пьянеть. И осознавал это.
- «Не следует больше курить», предупредил он себя.
   Взгляд остановился на рюмке, полной до краев. Зацепив вилкой с плоской, как блин, тарелки что-то рыбное, осушил рюмку одним глотком. Жевал медленно, полуобернувшись к залу, будто ища кого-то взглядом. Но, видимо, не найдя, встал. И тут же сел.
   Когда стало лучше, перед ним всплыли три женских лица. Расширив их проекцию в затуманенном мозгу, он различил черты их обладательниц. Одна, искусно загримированная и в неверном свете ресторана удачно отражавшаяся, была красавицей восточного типа. Впечатление усиливалось копной черных волос, падавших с ее головы. Но тело ее было облачено не по-восточному дерзко: белая мини-юбка и черные колготки покрывали ее идеальной формы бедра и ноги. «Шикарная», отметил про себя Сергей. Вторая, в сиреневом платье, была симпатична, мила и непостоянна, как ребенок: то тиха, то порывиста. Третья, почти дурна, но высокая, с длинными ногами в джинсах, с восхитительными крепкими зубами, которые обнажала, заразительно хохоча.
   Откуда они взялись? Да, конечно, они вернулись к своему столику из зала. К столику, пожалуй, единственному отличавшемуся от других. Во главе его в вазе стоял букет. Роскошный букет, большей частью из роз.
   Они выделялись среди очагов веселья, вспыхивающих тут и там. Они сами разливали водку в рюмки, чокались, разбрызгивая содержимое.
-  «Пить горазды», опять подумал Сергей.
   Уже, как будто решившись, он заколебался. Музыка прерывалась и возобновлялась, но монотонный шум стоял всюду, был неотъемлемой частью зала.
   Из полыхающей курилки, как маг, возник мужчина. Не бог весть, какой красавец. Лысый, неопределенного возраста: лет тридцати-сорока. В пуловере, джинсах. Со всеми расцеловался, нашел стул, уселся. Много говорил. Шутил, видимо. Спустя время, сверкнула золотистая обертка шампанского, полилась пузырящая влага, пена. Затем принесли еще цветы, шуршащие в целлофане, что-то еще, потом еще и еще…
- «Этот лысый творит чудеса. Просто волшебник. Интересная формула получается: Шикарная+Сиреневая=Волшебник», в который раз констатировал Сергей. Высокая девица смеялась, уже не сдерживаясь, рассекая воздух ладонями. Волшебник увлек шикарную в круг танцующих.
   Сергей встал и направился к сиреневой.
- Разрешите пригласить на танец, - сказал он, чеканя слова.
   Она сделала удивленный взгляд, поднялась с грацией, с достоинством зрелой дамы. Когда шли, пробираясь в лабиринте столиков, он чуть отстал, замешкав. Провожавшая их взглядом великанша, долго смотрела вслед раздумывая.
- «Неужели она может молчать»?
   Сиреневая плавно развернулась, положила ему руки на плечи, и он стал ее кружить по залу под медленную мелодию. Они кружили, поддерживая друг друга. Ее ладонь, теплая, мягкая, с трепещущими прожилками на коже покоилась в его ладони. Свободной рукой он обхватил ее талию настолько, чтобы не сковывать ее движения. Они танцевали, перемещаясь среди других пар, изредка задевавших их локтями. 
   Сергей и его спутница молчали. Он смотрел в сторону, она куда-то вниз.
- «Толи плачет, толи молится»?
   Пауза становилась неловкой. Разговор мог спасти ситуацию. На любую тему. Годилось о погоде. О чем угодно. Даже комплименты. Любезный обмен не значимых фраз. Так делали все вокруг. Летавший вверху неразборчивый говор, как покрывало, окутал всю танцплощадку.
   Музыка окончилась, но пары не спешили расходиться, стояли плотной стеной. Кокетничали, гоготали, шептались и, откровенно обнимаясь, давали волю рукам. Среди пар Сергей приметил Макса со своей жертвой, виляющей выпуклым задом.
- Может, потанцуем еще? - Сергей наконец-то посмотрел в ее глаза.
- Хорошо.
   Сергей попытался изменить технику движений, заодно испытывая ее возможности, тем более мелодия стала живее, энергичнее. Она улыбнулась, подчинилась. Явно повеселев, подхватила ритм телодвижений партнера, вращение сцепленных рук, бедер. Теперь она была такой же, какой он наблюдал ее за столом в обществе подруг: раскованной, суетливой, свободной от необходимости контролировать свои действия, просто счастливой. Предложила покружить ее, обернувшись, вокруг его поднятой руки. Он рассмеялся. Она вращалась без устали. Прилипшие кончики их пальцев составляли единое целое: не разорвать. Бросалась в его объятия и увлекала покачивающейся походкой в центр. На всеобщее обозрение. Он кружил, отпускал, ловил, позволял ей все, что хочет. Но, в любой момент, находясь поблизости, ощущая кончиками пальцев ее желание, ее намерение, мог остановить, замедлить или ускорить темп, - словом, мог управлять  ею.
- Ух! – тыльной стороной ладони она вытерла крупные капли пота с красивого лба. Обмахнулась кистью руки, как веером. Сергей скинул с плеч джинсовую куртку, повесил на локоть.
- Спасибо за танец. Давайте отдохнем немного. А потом… я вас еще приглашу. Можно?
- Согласна.
- Как вас зовут? Меня Сергей.
- Ира.
- Так я позже приглашу? Разрешаете?
- Я уже сказала: согласна.
   Он проводил ее до столика с цветами. Позволил себе небольшое развлечение - то, что так любил делать: усадил по правилам этикета, с отодвиганием стула. Заметил, между прочим, странный, любопытный взгляд великанши, в котором читалось что-то похожее на благодарность, будто ее он кружил по полутемному залу.
   Сразу вышел, закурил. Бросил неоконченной. У умывальника смочил пылающее лицо, прилипшие, мокрые у висков, волосы. В зал вошел освеженный, но с горящей внутри надеждой. Отыскал глазами ее. Проследовал неподалеку, не нарушая, однако, женского уединения, их шепота. Не желая казаться навязчивым, напрашивающимся.
   А дальше все завертелось. События раскручивались, как волчок. Время тонуло в празднике, как кусочки рафинада в кофе. Приятели исчезли, как будто их не было. Не было в этом ресторане, в этом мире, в этой жизни. Да и сам Сергей преобразился. Не было больше шумной компании друзей. Он оказался одиноким молодым человеком, брошенным в эпицентр водоворота, в плотное кольцо загулявшей молодежи. Выждав немного, он устремился к дамскому столику, не раздумывая, не загадывая наперед, уверенный в дальнейшем развитии событий. Может быть, внезапно помешавшись, может быть, опьянев до беспамятства.
- Ира, наверное, отмечаете какое-нибудь знаменательное событие?
- Угадали.
- Можно на «ты».
- Конечно.
- Какое? Если не секрет.
- День рождения.
- Чей?
- Мой.
- О-о! Поздравляю.
- Спасибо.
- То-то я вижу: цветы, шампанское. Роскошно! Нам официанты отказали: мол, кончилось шампанское.
- Это через знакомого. Он здесь всех знает.
- Вот как. Это, наверное, тот волшебник?
- Кто?
- Простите, тот мужчина у вашего столика. Мне казалось, вы вместе пришли.
- Просто встретились тут. Случайно. Он – школьный приятель.
- Извини, мне кажется, я тебе все ноги оттоптал. Я не очень хорошо танцую. Во всяком случае, не так классно, как ты.
- Ничего. Учись. Повторяй за мной.
- Постараюсь. С таким учителем скоро сам уроки дам.
- Что ты празднуешь?
- Выходные.
- Моряк?
- Как догадалась?
- Это не сложно. А откуда родом?
- Из Москвы.
- Нравится у нас?
- Очень.
- Пошли к нашим.
- С удовольствием.
   Им махали с конца танцплощадки. Волшебник с шикарной и великанша с каким-то хахалем. Ира без церемоний ухватила Сергея за рукав и поволокла как игрушку к друзьям. Они образовали свой кружок и бесились в нем до упаду. Девушки скидывали туфли, мужчины расстегивали рубашки. Взявшись за руки, они бежали по кругу. Кричали, смеялись, и это продолжалось бы вечность. Но музыканты вдруг объявили последний танец. Все стали приводить себя в порядок: оправляться, обуваться, рассаживаться за столы.
- Ирка, вы замечательно смотритесь, - говорила шикарная, которую звали Аленой.
- Нет, правда, он – умничка. Такой красавчик, - лепетала великанша. – Меня зовут Лариса. Выпьем на брудершафт?
   Сергей, пьяный и оттого лишенный условностей, уже обнимал Иру, влажной, потной рукой теребя кожаный поясок на талии.
   Он не знал, как себя вести в новой компании. Как реагировать на легкость, прямо таки откровенность отношений. Но чувствовал себя уютно среди этих людей, принявших в свои ряды совершенно незнакомого человека. Ира вытирала его лицо, промокая бумажной салфеткой, получалось почти по-матерински. Сама – раскрасневшаяся, с крупными каплями пота повсюду: на лице, шее, полуоткрытой груди. В платье, прилипшем на спине, на животе.
   Уже сидя за столом с наполненными рюмками наперевес, он узнал о ней, что она замужем, муж в море, ребенок у бабушки.
- А ты? – спросила она.
- Я холост, не успел еще, - ответил Сергей, и вновь близко от себя увидел ее глаза, глубокие и печальные.
   …На улице была ночь. Безлунная, бархатная. Воздух недвижим, теплый, лечебный, со слабой примесью шалфея. Кряжистые клены глухими призраками выстроились на аллее, свесив шелковые лапчатые листья с ветвей. В ночь из зальных окон к нестойким хмельным ее выходцам процеживался кирпичного цвета осадок пурпурного коктейльного веселья. В переулке шафранная темень, а мостовая перед рестораном сверкает, как антрацит.
   Они шли по светлому тоннелю, которым была улица с фонарями. Шли все те, кого сплотила в эту дивную ночь шумная ресторанная зала. Зала, закатившая теперь, после буйства и неистовства усталые, сонные глаза-светильники.
   Они смеялись. Они шутили. Им все еще было весело и счастливо вместе. Этим молодым людям, легко сходящимся и, наверное, так же без труда расходящимся. Ведь вечность и молодость несовместимы, взаимно уничтожаемы. Правда, правда.
   Ночь действительно чудесна. Волшебник прихватил бутылки две водки, шампанское. Впрочем, насчет шампанского Сергею могло показаться. Так обманчив, не прозрачен был воздух в сумерках. Зеленная тьма. Блестящая.
   Ира передала ему букет на улице, пока оправлялась. Да так и оставила. В одной руке он держал этот букет, в другой – приобретение: на ней повисла сиреневая девушка тайного возраста, с тайным прошлым и еще более таинственным будущим.
   Потом они ехали в такси, уместившись все в тесном салоне. Алена сидела на коленях у волшебника, Ира – на коленях Сергея. Лариса – в одиночестве, по-прежнему хохоча. Волшебная парочка целовалась, никого не стыдясь.
   Сергей чувствовал коленями тепло от голых ног Иры. Он держал в руках тот роскошный букет, который мешал двинуться и поправить что-нибудь в одежде: расстегнувшуюся рубашку, задравшееся вверх платье. Ира, плавно отстранив в сторону букет, нагнулась и открытым ртом приникла к губам Сергея. Он ответил на ее призыв, и они с упоением погрузились друг в друга.
   Сергей не испытывал волнения, трепета, только возбуждение от близости женщины. Это передавалось ей, и она прижималась все ближе и ближе к нему. Что чувствовала она? Готовность сдаться? Нескрываемое желание? Невозможность более сдерживаться? Не любовь же?
   Наконец она оторвалась, задохнувшись. Он подумал:
-  «Что ждать ему от этого приобретения? Что получится с его затеи?»
   Он оставил всех друзей в сотрясавшемся ресторане, как дезертир, утянутый сирой кружевницей с поволокой в глазах в черную полотняную ткань ночи. И качающаяся бахрома упавшей занавесы поглотила разыгранную пьесу с дефектным, но лихим сюжетом.
   Сергей старался не анализировать происшедшее. Он понимал, что и сам представлял собой загадку, тайну за семью печатями. Романтичный тип, одетый в конверт и сургуч, вскрывать который еще не пришло время. У нее, у них такое же право на ожидание. Чего уж тут анализировать? Что вышло, то вышло.
- «Ладно, - сказал он себе. – Все чудесно».
   Чудесно! Всплыло давнее, теплое воспоминание. Связь с этим эйфоризмом, или афоризмом.…
- «Надо же так нажраться»!
- Сергей, ты мне нравишься, - красавица Алена бросила своего кавалера и с завистью смотрела на них.
- Он хорошо целуется, - произнесла Ира. Она сияла в ожидании чего-то большего.
   Шикарная Алена полыхала, облитая с головы до ног кристиано-диоро-шанелевым бензином. Почему все пышные красавицы и вызывающе дерзкие милашки зовутся Еленами-Аленами (второе, как производное от первого имени)? Как будто заимствование из сказки о Прекрасной осуществит, овеществит любую женскую мечту и дарует ее – красоту?
   Она и впрямь была красива. Суррогатной красотой. Вульгарно-бульварной. Даже животной. Какую не пропустит мимо ни один мужчина. С первого взгляда Сергей испытал тоже, и не только с первого. Пожалуй, она влекла его больше всех, и это было чувство сродни влечению самца к идеальной самке.
      …Сергей вспомнил, как все толкались в вестибюле и смотрелись в зеркала, поправляя какую-нибудь деталь в шатком образе. Им было весело и радостно от сознания, что не кончено, не кончено представление. Еще не конец, ликуй, еще будет, будет пиррово продолжение и штрих наваждения, обморока. Ира полулежала на нем. Цепляя слабыми руками замок вертлявого ремня из глянцевой кожи, она сорвала что-то и уронила на асфальт, причем это что-то еле слышно дзинькнуло колокольчиком.
   Сергей  подобрал, не выпуская ни Ирины, ни букета. Он всем улыбался, как мим. Хотя улыбка не полно отражала его эмоции. Ему действительно было интересно: еще бы, такая игрушечная интрижка, зачаровывающая неизвестность! Однако которая и пугала одновременно.
   Но страх уступал более весомому любопытству. Он был подогрет не хуже рысистого жеребца после променада и рвался бежать. Все равно куда, зачем, лишь бы бежать, не застаиваться.
   И еще боялся остаться один. Именно одиночество – это он осознал до пугающей реальности в одну из минут вестибюльного ожидания – заграбастало в волосатых уродливых лапах сыромятный бич, хлыстающийся, подгоняющий, принуждающий его к бегу, хотя бы и по замкнутому кругу.
   Ира прижималась к Сергею: было не так, чтобы зябко, но тело ее мелко-мелко дрожало и сотрясалось от смеха.
   Они дошли до такси с реденькой очередью и стали ждать. Ира повернулась спиной, и Сергей, чтобы не оставили, передумав, глухим бродягой в негритянской ночи, сжал в объятиях девушку с шипованной розой в платье увядшей сирени, сцепив замком костяшки пальцев на талии. Получился второй ремешок из переплетенных человеческих рук с теплым комочком на животе. Он ощущал ее мягкую живую плоть вздрагивающим бугорком сквозь плавящуюся материю.
   Его, конечно же, взяли с собой, напрасные были волнения. В раздавшийся «Жигуль» вместились все. Железный каркас трещал по швам, просясь разложиться как  карточный домик в не совпавший пасьянс. Но форму сохранил.
   Сергей забился в дальний угол, Ира пролезла ему на колени. Рядом устроилась великанша Лариса. Волшебная пара разместилась впереди: Алена ловко переползла во время движения с заднего сидения на колени к своему кавалеру.
- Послушайте… Вас как зовут? – подобравшись, как наседка на насесте, вдруг не с того, не с сего обратилась она к шоферу.
- Геннадий, - улыбнулся тот.
- Тогда, Гена, у тебя стаканчика не найдется?
- Найдется, - как будто обрадовался он.
- Так чего мы сидим!? – заторопилась красавица, заерзав на коленях школьного приятеля, вольно разместившего руку с волшебной ладонью в путающихся белых складках.
   Тотчас, отразившись от фонаря, сырой мостовой, ветрового стекла, зеркальца заднего обзора, лучик засиял многоцветным калейдоскопическим узором в гранях передаваемого по рукам походного, явно неинвентарного сосуда. Давясь, забулькала бесцветная влага с резким запахом, еще холодная, не успевшая нагреться горячим прижимом тесно посаженных тел.
   Ира пила первой, не дрогнув, не закусив. Когда наступил черед Сергея, его чуть не вывернуло наизнанку. Он вытирал горечь с губ, кривясь от пахучего озноба, и не знал, куда глянуть, чтобы не видеть этого приближающегося чужого рта, этого разверстого черничного пятна.
- За день рождения! За день рождения! – произносилось быстрым тостом.
- Выпей, Гена, - попросила Алена, но Гена отказался. - Ирка, однако, вечерок сегодня! Давненько так не гуляли. Давайте веселиться всю ночь. Открывайте шампанское.
   Ехали по пустынным черным улицам в ореоле кривых фонарей в неизвестность, в сказочное никуда, но веселье не прекращалось ни минуты. Не будь определенной цели путешествия, – хотя поручиться на все сто и отрицать такую возможность никто не рискнул бы, - так и остались бы на покатых пружинных сидениях коротать медовую ночь.
   Сергею было уже безразлично, где куролесить, куда увезет их ночной фиакр? Ему было уютно, с ласковой обузой на коленях, которая, прислонясь, дышала жаром, пахла распаренным облепиховым жомом – запах шампуня с добавками. Небольшое скукоженное тело. Маленький, увесистый клубок.
   Он освободил все-таки одну руку и положил на ее мягкий подрагивающий сквозь тонкую материю живот. Наклон ее лица с блестящей в темноте влажной настороженностью был воспринят им почти с раздражением.
- Я не очень толстая? – спросила певуче она. Крупный нос, дрожащие веки, крапинки на лбу. Сергей отстранился машинально.
- Нет, нет.
- Поцелуй.
   Он коснулся губами этой маски и, не разжимая их, сблизил с жадными, припухшими ее. В небе одинокая звезда, отстающая далеко, светила тускло, как умирающая планета.
- Кажется, здесь. Нет, направо у того подъезда, - корректировал волшебник, сбиваясь и сравнивая с памятью одному ему известные ориентиры. – Сейчас проверю. – Вышел, скрылся в подъездной кромешности.
- А мы никуда не пойдем. Правда, Ирка? – сказала Алена.
- Верно, останемся здесь на всю ночь. Гена, не выгонишь? Завтра – воскресенье, отоспимся, - повернулась к Сергею, спросила и прислушалась. – Тебе завтра на работу?
- Нет, у меня выходной, - зачем-то соврал Сергей. - Так что я – за.
- Вот здорово! – запрыгала на сиденье  Лариса.
- А мне что прикажете делать? Я-то на работе, - обернулся Геннадий.
- Геночка, не волнуйся, Покатаемся, повеселимся, сколько можно работать? - Алена взяла его за руку, заигрывая.
- Здесь, - бухнул неожиданно подошедший волшебник.
   Светлый двор, обыкновенный, каких много в городских застройках со стандартными многоэтажными коробками. На четвертом - или пятом? – этаже поджидала та квартира.
   Вспыхнул свет в передней, затем в кухне, по комнатам, только одна дверь осталась закрытой. В комнате, примыкавшей к передней, стояло пианино черного лоска с золотой бляшкой на крышке. Удивительно! В остальном обстановка заурядная: кроме пианино ничего не попадалось такого, чего гостящий взгляд выискивает в незнакомом, впервые посещенном жилье, в надежде на сюрприз. Серая мягкая мебель, гарнитур с гнедыми холеными боками, содержимое внутри – из резного стекла, мельхиора, дешевого хрусталя.
   Волшебник проводил сразу в кухню, и все завертелось, все смешалось в доме. Окно настежь в черное, почти беззвездное небо, в клубящуюся ночь. Свечи, оплывшие, с воском, капавшим в блюдце. Пепельница, крытая горой жеваных окурков. Торт, наполовину съеденный, в центре кухонного квадратного стола среди стеклянного нагромождения: бутылки, стаканы. Нарезанные огурцы – салат.
   Практичные женщины предусмотрели пищевое фиаско в тогда еще иллюзорном приюте. Блуждая в ночи по спящим улочкам, где ни одной живой души, разве что кошачья тень проскочит, они ловким маневром вывели Геннадия, кормчего их Ноева ковчега на перевальное жилище. И там запаслись провиантом, очень скромным по сравнению с ресторанным меню, больше символическим, дабы не портить желудков.
   Сидя в узкой кухне незваным татарином, Сергей мялся и маялся на низкой табуретке. Откровенное внимание к его персоне всегда настораживало из-за отсутствия привычки. Он почему-то подозревал корысть, каверзу, ловушку – хомут, семейные узы. Поэтому затравленно следил за женскими приготовлениями, пускай и безобидными на этом этапе знакомства, как за приготовлениями к смертной казни. Их мимолетные, невзначай, замечания, аттестационные вопросы, косые взгляды и ужимки не способствовали успокоению, а настораживали. Вот до чего бестолково чувствовал он себя наедине с этими перезревшими персиковыми леди, которым его мысли были невдомек: так безалаберно вели они допрос с пристрастием.
   Девушки из-за недостатка стульев восседали на жестких коленках кавалеров, так же как в вильнувшей из-за угла на прощанье Геннадиной таксе. Только Лариса, эта великая крепкая барышня, категорически отказалась лезть на крутое нетерпеливое волшебное колено. Чтобы не чувствовать себя вороной, нисколько не сумняшись в греховности замысла вечеринки, она с преувеличенным вниманием слушала разговор Алены с объектом, очень интересовавшим ее, то есть с Сергеем.
   Алена смыла косметику и оказалась с морщинками и несвежей кожей у глаз.
- Так ты, правда, из Москвы? – спрашивала она.
- Правда, из Москвы.
- Вот здорово! Ирка, хочешь съездить в Москву? – прогрохотала Лариса.
   Сергей жал плечом, отгоняя щекочущую пылинку, опущенную за шиворот жеманной Ириной. Та заметно опьянела, все чаще требовала кивком животного поцелуя, от которого болели зубы, язык. Сергей перестал курить – тошнило, и уже скучал. Он высунулся в окно и глубоко вдохнул.
   Алена пересела с волшебного колена на тонкую черту подоконника рядом с Сергеем. Вниз в глубокий колодец двора полетела непотушенная сигарета, вспыхивая изредка бенгальскими искрами, упала в палисадник с чахлой растительностью саженцев и травянистыми проплешинами на плоской земле между бордюрным орнаментом.
- Сергей, ты в каких странах бывал? Расскажи.
- Во многих. В Италии, например. Только везде недолго.
- И как там? Сказочная красота, наверное.
   Сергей подумал, что сказать, и не придумал. Произнес, ведь надо что-то сказать, выручавшую не раз отговорку для обывателя:
- Да, красиво. Очень. Трудно все описать.
   Да, именно так, не иначе. Как еще можно сказать, чтобы сумела понять его слова эта восторженная особа? Вряд ли в ее несоразмерной головке рассосется рой его бредовых мыслей. Зачем ей разгадывать абракадабру его путаных описаний, объяснений? Да и как рассказать о том блистающем пляже, о зеленной мгле на востоке, о белых хлопьях, заглатываемых газированной болтушкой волн, о чарующих далях, о горах в тумане, о тоске, о слезе при встрече скуластого волнореза?..
   Нет, не поймет, и не время, не место. Не место для романтизированных парений. Как карикатурно искривлялись эластичные черты ее разгримированного лика, когда задавались загримированные вопросы о работе, зарплате, о вещах весьма практичных! Причем в самые деликатные минуты, когда, конечно же, тайный смысл домогательств надежно завуалирован страстными приставаниями подруги.
   Неутомимая, Шикарная и Прекрасная успевала в любом месте, ее напор и энергия будоражили амебную компанию. Лысоватый принц, кудесник и балагур, выступал тамадой «собачей свадьбы»: постоянно острил. Сергей с ношей на коленной чашечке вынужден был созерцать лысый череп круглого остряка со скобкой жухлых волос, вычерченных по трафаретной линейке.
   Он совсем не слышал, что говорил этот человек. Все и всё раздражали его, он тонул в потоке раздражения. И, уже изрядно пьяный, видел теперь картину происходящего как через призму. Теперь искривлялись не только черты этих комедиантов, но и их фигуры, тела, окружающие предметы. Вот в вульгарной индийской позе, распластав избавленные от колготок сливочно-кремовые ножки-рогалики, воссела на троно-спокойное ложе, на монолитный пьедестал для своего крепенького задка (для среднестатистического женского крупа почти дистрофичного)  дива-наездница Алена Сладострастная. Как натурально гарцует она, как держится в седле? Она позволяет себе метнуть складчатую «вуаль» атласной ткани в бок и обнажить еще более атласную кожу. И еще более легкую ткань белоснежных, а в полумраке - так как зажгли свечи - мышиного цвета, трусиков. Она не скрытна, она возбуждающе открыта. Нет в ней тайны.
   Что же еще бесило Сергея, будоража сверх меры, так, что каленые угли страсти, взыгравшей от стриптизного шоу, от вздрагивающего, податливого под рукой тела, становились шипящими, политыми головешками: п-шш, п-шш? Одна деталька, беглый штришок, который он отметил, не пропустил. Свечи!!!
   Они были извлечены из сумки, которую он нес по лестничным пролетам с обшарканными стенами. Он запомнил эту сумку: светло-коричневой замши, с длинными плетеными ручками, тертыми посередине, там, где чаще хватались за лямку, с красными кожаными ромбами по верхнему краю – прихоть безвкусного дизайнера. Свечи извлекались дамами наряду с дорожными припасами: дачными огурцами со свойственной всем дачным творениям косолапостью форм, мелкокалиберной редиской, шелестящими луковицами. Кажется, еще сыр и помятый поварской колпак – коробка с остатками изничтоженного торта. Сергей чуть не забыл – день рождения, все-таки.
   Тогда свечи были отложены в сторону, и вторично всплыли в момент омертвения кухонной идиллии. Сувенирные свечи были не новы, где-то валялись, пылились, но не использовались. Магазинный ярлычок, обнявший каждый зардевшийся при оголении стерженек, загибался и скручивался. В жидком бумажном волокне просвечивались фрагментально виньеточные сердечки с козявку.
- Будем шиковать, жаль шампанское закончилось, - декламировала Алена, запаливая торчащую из сердцевины запачканную в воске нить, вспыхнувшую как бикфордов шнур.
   И полуночная кухня озарилась пляшущим светом. Свечей испортили три или четыре, больше не было. Они небрежно разбрелись по столу. Втиснулись фарфоровыми постаментами – чего больше в этом: любезности или заискивающего сюсюканья, когда раболепно заломлена колесом спина? Соблаговолите, мол, поставить вашу Гулливерскую ногу в  мармеладных башмаке и длинном гульфике сю-сюда. Постаментами из блюдец-каракатиц. В свободные места трапезных осколков.
   Сергея поразила мысль, что слишком мало свечечек. Он едва сдержался, чтобы не высказать: их должно быть много. Очень много – столько, сколько имениннице (он спрогнозировал примерный возраст по наружности, по отголоскам фраз в скупом разговоре, сплошь состоящем из лоскутков праздных реплик, да спонтанных диалогов).
   И все свечи обязательно следует воткнуть в кругл… ладно, пусть будет ущербный бисквитный торт. И виновница торжества по традиции в подходящий момент дует по кольцевому фронту, и на издохе замирает в центре – на последней сраженной цитадели.
   А еще, одно замечанице, все должны стоять кругом и петь «Happy Birthday» и дарить подарки. Хотя такое видение родом из детства, однако, чем отличаются дни рождения взрослого и ребенка? Только количеством предыдущих, а самый этот день всегда, всегда одинаков. Но всего этого быть, конечно, не могло, как не может быть сливок в кофейной бурде.
- «Везде, во всем суррогат», - с горечью констатировал разочарованный Сергей.
   Свечи все же имитировали рождественскую тишину и продуцировали, если не уют, то интим.
- Не ночь, а прелесть! – продолжала петь Неутомимая. Ее голос щебетал, как у охрипшей канарейки.
- Тебе хорошо? – не шепот, а скрип гильотинного резака экзекуторши дохнул в ушную раковину Сергея.
   Перевернутая вверх ногами желтая капля пламени размножилась по всей кухоньке, заблестела в каждой не уклонившейся поверхности: в разнородном стекле, в боку никелированного самовара на жостовском подносе, даже на стальном браслете часов, по-птичьи разметавшем на столе звончатые крылья. В каждой звёнке – близняшки-песчинки с игольчатое ушко. А на стеклянной крышке циферблата – искривленный аквамарин.
   Их было множество – огней, будто мреющих в зеленоватой подводной среде, вспыхивающих воздушными пузырьками, стремящимися сквозь толщу водной массы наверх.
- «Брюлики играют», - подметила Алена.
   Ровно, или даже больше тех, недостающих.
- Со свечами намного шикарнее, правда?
- Угу.
- Конечно.
- Здорово как.
- .........., - каждая точка по секунде.
   Алена, разорвав торжество минуты, отправилась в коридор, а оттуда в темницу ванной комнаты. Волшебник, как послушный пес, поплелся за ней вслед. Оба скрылись и не появлялись долго.
   Позднее волшебник счел уместным завести разговор на щекотливую тему.
- Я считаю, - говорил он, - что нельзя в себе держать… ну это…. Если я переполнен как разбухший тюбик, то всегда стремлюсь освободиться.
   Сергей молчал и думал, женат ли он? Гладко выбритые скулы с желваками, ровный, небитый нос, покатый широкой кости лоб, детские глаза. Дамы молча переваривали сказанное, а Алена лучилась грехопрощающей улыбкой.
   Все оказались перемещенными из кухонной богадельни в коридор и переднюю, где низкий отворенный гардероб был набит до отвала заглотанными курточками, пальтишками, волшебным мохнатым пуловером. Дальше гармоничная процессия влилась в китовую, после тесных рамок ограничений, полость примыкавшей комнаты. Где в углу притаилась уступчатая черная тень. Чернее любого, скрадываемого полутьмой от половинчато сомкнутых гардин, предмета.
   Этой черно-черной тенью – все знали – был музыкальный нимб. Всплеск лампочек в слюдяной крепости ударил каждого по глазам, щелчка выключателя никто не расслышал. Пантерный отлив пиано. Блестящие гуттаперчевые петельки, на которых поднялась, сложившись, массивная гробовая колодка. Сияние золотистых немецких буковок. Все это могло привести в восторг.
   Чуть желтоватые клавиши дорогого инструмента казались вырезанными из настоящей слоновой кости. А, может быть, из бивня мамонта, замерзшего в какой-нибудь зой. Этого мамонта выдолбили из ледяной скалы на земле Иосифа и Матфея, отпилили гордость, и пятеро бородачей несли экспонат, с трудом передвигая ноги в снежной пороше, прежде чем уложить на гусеничный тягач.
   Теперь же от мамонта осталось, наверное, одно чучело с опилочными потрохами в музее, да вот такой антиквариат с зубами из контрабандного товара, по которому могут стучать кому не лень каждый день подряд.
   И к этому чуду, олицетворяющему высоту человеческой духовности, подступил, по мнению Сергея, орангутанг, пускай и с задатками чудотворца. И стал играть, не «собачий вальс», а что-то высокохудожественное из классиков, чего Сергею слышать не приходилось.
   Сергей присел на какой-то топчан, не разбирая, что под ним. Преображение. Должно произойти преображение. Он знал об этом из опыта прошлых экспромт концертов, домашних откровений, но не улавливал его сейчас.
   Музыкальная пьеса была сыграна мастерски, без изъяна, с ностальгической вибрацией звуков, чего всегда раньше жаждала его душа. Но почему теперь она глуха и не воспринимает лиричности исполнения?
   Рядом прильнула страдающая девушка из ресторации, и Сергей, без отчета о своих действиях, склонил кудрявую голову ей на колени, обнял, или скорее обхватил то, что сумел отхватить слабой рукой.
   Лежа таким образом, вспоминал без возбуждения, как этот шопенианист, бренькающий патетически и виртуозно не бросовую композицию на редкостном по изготовлению инструменте, жал недавно дрянную, порочную девку. И, не стесняясь присутствия посторонних, шептал ей на ухо: «Сними трусики». Что та и исполнила незамедлительно, с азартом, с влажным блеском глаз.
   Не девичья, женская, мягкая, по-матерински теплая рука гладила его по волосам как своего второго, «незаконнорожденного» ребенка. И, как давеча в машине, сонница размягчила его тело. Уснуть бы так, погрузившись с головой в пахучее тепло ее юбок, тепло ее округленных коленок.
  Сергей не смел шелохнуться. Когда все ушли, не отпустил от себя сиреневую подушку. Она и не порывалась освободиться, заколдованная его вялыми ласками, вся обратилась в слух, ловя ветерок ритмичного дыхания, ожидая биений, срывов, как позывного…
   У Ирины устала рука. Все давно ушли, заманенные сенной клетью с вынесенной кормушкой. Сидеть так, конечно, приятно, но неудобно. Вот и нога стала затекать….
   Вдруг Сергей, кажется, задышал тяжелее, прерывистее, поднял свою медную голову и зашептал, не страстно, а умоляющим, просительным сипом:
- Поедем к тебе?
   Ирина заколебалась, решая в себе нетождественное уравнение. Если б Сергей мог видеть ее лицо, а не тыкался слепо в гороховую сетошь, в мерцающую морошку на ситце, кроющем жар и томление!
- Поедем, а?
   Одним рывком она сбросила его голову, руку, его навалившееся тело:
- Идем.
- «Куда?» -  хотел спросить Сергей.
   Не отвечая на его немой вопрос, она оставила ему право не думать, не спрашивать и следовать за ней. Она была очень решительна. Шла первой, будто гид по вызубренному экскурсионному маршруту, и хотя расстояние оказалось смехотворным, преодолела его с непоколебимой, суровой прямолинейностью.
   Вначале, когда выбрались в прихожую, Сергею пришла мысль, что Ира, пресытившись меланхоличной бездейственностью, скучая от наивных притязаний на платоническое обличие их отношений, отправилась присоединиться к умчавшемуся шумному кортежу. Что ей надоела эта дурацкая игра в нежности, приведшая к такому гипертрофированному выкидышу. К ней!? Чего захотел. Там малый ребенок, дитя. Спит, похрюкивая, сопливя стираную наволочку. Видит уж, наверное, не первое карамельное сновидение. Не дай бог разбудить. Да и как поведет себя дальше – стоило ли пускать?
   Но в прохожей она круто ввернула в совсем противоположную сторону - туда, куда, он мнил, проход воспрещен, и куда, было у него подозрение, удалялись на минутку волшебник и шикарная. И отворила без скрипа и обмолвка незапертую «сезам» в склепную, мертвую черноту.
   Он содрогнулся от подступившей догадки:
- «Вот куда? Вот зачем?»
   Он ступил за нырнувшей и растаявшей проводницей, даже прикрыл дверку не от того, что так и собирался сделать, а от того, что чувствовал, этого хочет она. Чернота поглотила их, едва сомкнулся плотоядный зевок доселе скрытого в засаде хищного «питона» с желудком, вспученным от работы соковых желез, - именно так представилась Сергею эта комната.
   Он продвигался в темноте на ощупь, пробуя щепотками прочность здешнего воздуха, пока не наткнулся на твердое препятствие. Этакая игра смахивала на «жмурки». И тогда Ира смилостивилась.
- Я здесь, - произнесла она внятно и уверенно, будто не впервые посетила этот склеп, и с темнотой у нее не было никаких проблем.
- Что значит здесь? - обиделся Сергей, досадуя на шарфяную вязь перед глазами, материально не осязаемую.
   Постепенно вещественность стали обретать предметы: вон там, вместо стены, плотная, из бронированного полотна, занавес; вот выпестовалась синяя тахта с груботканым покрывалом, столик с клеенчатой скатертью, нагруженный тюком барахла, впотьмах не поддающегося идентифицированнию - должно быть, постельные принадлежности. Еще кушетка с таким же туманным ворохом смутного назначения. Разболтанный кривляка-трельяж, рассыпавший – по теневым конфигурациям – обоймы, гильзы, а, на самом деле, упаковки дезодорантов, аэрозолей. Комод – хранитель мод, и прочие частности…
   Она, Ирина, прояснилась последней, как будто не торопилась материализоваться. Стояла поблизости – черный силуэт вполоборота – и дергала с шеи ворот распахнутого платья. Бесстыже, словно в темноте нечего стыдиться, распаковывалась ленивыми, неспешными движениями. Так, вместо того, чтобы, скинув платье, также уронить к пяткам комбинацию, она пролезла кошачьей ужимкой сквозь комок, как в цирковом трюке. Сгибала поочередно одно, другое коленце, поднося к голому, уже отчетливо видимому прозревшему Сергею, животу. Бережно отложила сверточек в сторону – пусть пока полежит.
   Блеск в уголке ее глаза – она изгибалась, показывая широкую бледную спину и обострившийся профиль лица – призывно манил. Подчиняясь, путаясь, никак не назвать искушенным любовником, растерявшийся Сергей теребил скобяную медальку, стягивающую бретели и подмышечные ухи ее бюстгальтера.
- Что ты возишься, не волнуйся? Не умеешь?
   Помогла, будто и здесь желала руководить, вести, куда ей нужно. Взяв его руку, указала ей путь. Волосы жесткие, ну прямо сено. Сергей вздохнул глубже и задохнулся…
   Бывало, на сеновале свербит в носу от дурманного сухого пара. В стожке ломкие, трубчатые хворостинки покалывают, протыкают одежку, подстилку, впиваются в ладошки, оставляя не больные вмятины.
   Считанные разы наведывался к бабке, «проживающей годочки в Тмутаракани», в глуши смоленского леса, а, вот на-ка ж тебе, память осталась. О ночевке на сеновале. Об утреннем холодце на дворе и на дубовом столе рядом с крынкой молока. От лелеяной, ухоженной кормилицы Пеструшки, что мычит всегда, когда бабка ковыляет с ведром к сараю, который и хлев, и амбар, и все, что угодно….  Парное молоко, да пирожки с вишнями, свежеиспеченными в печи, – его любимое кушанье. Бабка знала об этом и баловала внука угощением. Когда раскусывал пирожок, - Сережа помнил очень хорошо, - в начинке сластющая ягода в сиропе, горячем, липком, который тек между пальцев, а тесто обжигало. И Сережа перебрасывал пирожок с ладони в ладонь, как жонглер, подувая на пальчики и слизывая с них багровые ручейки.
   …Взвизгнул по-щенячьи тормоз. Он расплатился: сколько спросили, столько и дал. И только вылезая в сырое, прохладное утро, в простоквашу предрассветного тумана, на пронизывающий ветер образумила его одна мысль. И все стало по своим местам: эта поредевшая компашка в кухонном бедламе (что-то там сейчас творится, после того, как он вышел и прикрыл за собой дверь?) и его собственное обличие. Вот стоит он здесь, и никакой связи нет, можно сказать, не было, не могло быть, с теми случайными людьми – их имена завтра же сотрутся из памяти. Их нет, не существует в этом мире, в его мире, в том месте, где суждено ему быть, их не будет никогда. И от того, что он свободен, независим, как прежде, что ничто: ни теперь, ни впредь не обяжет его действовать, поступать против своих намерений, - ни каких обязательств, ни каких клятв и присяг, - он стал по-обычному щедр и всепрощающ.