4

– Хён!
– Ох, Квон.
На мгновение белокурая голова прижалась  к моей груди и на меня снизу вверх смотрели черные, как смоль, два глаза с грустно опущенными внешними углами век.
– Где ты был?
– Болел.
Ком в горле в который раз перекрыл возможность спокойно говорить.
Квон учился у нас уже третий год, и на самом деле, более чистого существа я не видел за все 20 прожитых лет. Сама его манера разговора, отношение к окружающим, создавали образ идеального ангела-омеги. А белоснежные волосы, слегка выкрашенные в голубоватый, лишь дополняли его.
– Хён, нам нужно поговорить, – кажется, Квон накапливал серьезность несколько лет, чтобы выплеснуть ее в эту фразу.
– Сейчас?
– Сейчас же! – маленькая светлая ручонка с двумя стальными кольцами обхватила мое запястье и потащила прочь из аудитории.

***

– Я пришел сюда учиться, Квон, а не сидеть на перилах моста, особенно когда собирается дождь, – я беспечно качал ногами, глядя в длину реки.
– Думаю, мы с трудом поговорили бы там, среди толпы.
– Говори уж.
– На этой неделе предстоят выборы президента Академии.
– Если это единственная причина, по которой мы сидим тут, я не пощажу твое фарфоровое личико.
– Ты должен выдвинуть свою кандидатуру.
– Кво-о-о-он, – я запрокинул голову, – ты моей смерти хочешь?
– Почему нет, Калеб? – его темные брови в возмущении взметнулись вверх, – почему? Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь, и, поверь, загрузить себя работой – лучший выбор, чтобы отвлечься.
– Я скину тебя в реку.
– Калеб!
Я перекинул ноги через перила, опустив тяжёлые кеды на местами проросшую сквозь асфальт траву. Светлая рука снова впилась в мое запястье.
– Пожалуйста.
Лёгкая тень улыбки проскользнула по моему лицу.
Такая же отобразилась и на губах Квона.

Кеды сбиваются о брущатку набережной, руки рассекают холодный воздух.
– Так грустно, – Квон присел около брошенного дворового щенка. Тот сидел, рассматривая что-то на земле, но как только белоснежная рука с металлическими перстнями легла ему на холку, вскочил радостно пискнув.
– М?
– Грустно от того, как животные схожи с людьми. Я вот лишь приласкал его, а он уже готов топать за мной куда угодно до конца своих дней, – в подтверждение своих слов тот поднялся и пошел вперед, словно не замечая щенка, который сразу же побежал вперёд, оглядываясь и останавливаясь, словно ожидая своего «хозяина».
– А, впрочем, знаешь.., – Квон присвистнул, наклонился за щенком, взял того на руки, – если я и смогу что-то доброе сделать для этого мира, то я это сделаю. Хоть малое.
Я не мог не улыбаться при виде происходящего. Можно ли это назвать чудом? Наверное, да. Каждый словно рождается заново, когда находит себе приют в чужом сердце, а рождение есть – чудо.
– Назовем тебя Цуной, хм. А ты, – он обернулся ко мне. – идешь сейчас с нами показывать Госпоже Цунаде ее новый дом, – губы Квона растянулись в квадратной улыбке.

***

Квон Адачи вобрал в себя лучшие качества двух кровей, смешавшихся в одном теле. Мать-кореянка отдала чувство прекрасного, любовь к окружающему миру и людям, уважение ко всем и желание делать мир лучше; отец-японец вложил в душу силу духа, трудолюбие и харизматичность. Я не знаю ни одного человека, которого бы не любил Квон, ровно как и нет человека, который не любил бы Квона. Он притягивал к себе абсолютно всем: ангельской внешностью и голосом, дружелюбием, разговорами о насущном и помощью, за которой мог обратиться любой. Он хотел оставить после себя что-то, помимо горсти пепла, а потому оставлял в душах каждого пришедшего то, что им требовалось и, безусловно, частицу себя. Года три назад, только придя в нашу академию, он четко решил, что должен помочь. Создал проект «Тагайни», завел официальный форум и отвечает тем, кто обращается к нему. Зачем? На худых и хрупких плечах, с которых постоянно слетала мешковатая одежда, через Тихий океан из самого Тегу перелетел груз самоубийства отца-трудоголика. Смерти отвратительной, нежеланной и роковой. Квон корит себя, но это, и только это спасло жизни многим из тех, кто обращался к нему.
– Иногда мне кажется, что он сделал это для того, чтобы дать жизнь и любовь другим, – слабая улыбка обнажила ямочки на щеках. Новоприобретенный друг, лабрадор Цуна, мирно сопел у Квона на руках, пока тот яростно листал небольшой блокнот, в котором записывал время и людей, с которыми он должен встретиться, облокотившись спиной о кровать. – Не знаю. В такие моменты люди делятся на две части: кто-то ломается, а кто-то с утроенным энтузиазмом идет вперед. Отец же дал мне силы для «Tagaini».
– Тагайни... почему именно так?
– «Друг другу», – в уголках узких глаз образовались лучики.