Обыкновенный дедушка

Семилетний Колька брёл домой из школы, понурив голову.
Вот бывает же так, что не везёт человеку во всём! Впереди – каникулы, и товарищи с родителями разъедутся по дачам, где  будут с утра до вечера гонять в футбол, кататься на велосипедах, ходить в походы и на рыбалку. Колька тяжело вздохнул. Его родители работали в большом городе и редко навещали сына. Правда, у Колькиных одноклассников – Пашки, Толи и Лизы – мамы и папы тоже редко бывали дома. Отцы у всех троих были подводниками, а мамы работали допоздна. Но зато у этих ребят были золотые бабушки и дедушки, и поэтому друзьям Кольки скучать на каникулах точно не придётся. Бабушки будут готовить  сладкие пирожки и читать внучатам интересные сказки, а дедушки… Ах, какие дедушки были у Колькиных товарищей!
У Пашки дедушка когда-то был спортсменом. Его комната была вся увешана медалями. Он и теперь каждое утро рано вставал и бегал по стадиону, а потом собирал Пашкиных друзей, чтобы играть в волейбол.
А у Толика дедушка был настоящим героем. На войне он спас раненого товарища. Толик любил рассказывать ребятам и о других подвигах  своего дедушки. Говорил взахлёб, размахивая руками так, что у всех дух захватывало. Быть может, Толькин дедушка вовсе и не совершал столько героических поступков, но Колька завидовал другу – тот мог гордиться дедушкой и брать с него пример!
А у Лизы дедушка был и вовсе особенный. Его даже однажды пригласили в школу, потому что он был детским писателем. На уроке он читал  рассказы, да такие смешные, что ребята от хохота падали со стульев, и даже строгая Марья Антоновна беззаботно смеялась со своими учениками!
Колькиного дедушку звали Иван Андреевич. Тётя Зина с первого этажа восхищалась им и называла его  необыкновенным,  но Колька-то знал, что это неправда, и что дедушка у него самый что ни на есть обыкновенный. У него были смешные, немного колючие усы, добродушная улыбка и сутулая спина, на которую прохожие бросали сочувственные взгляды. Дома Иван Андреевич носил одну и ту же выцветшую, растянутую рубаху, а на улицу надевал старенькое пальто и тёплый шарф, какие бывают у всех обыкновенных дедушек.
Дела и заботы  у Ивана Андреевича тоже были самые обыкновенные. Погулять с внуком. Починить у незадачливых соседок поломанные утюги и часы. Помочь в гараже дяде Саше. Дедушка всегда был занят. Даже в праздники для него находились какие-то неотложные дела, и он с радостью приходил на помощь соседям.
Колька любил дедушку, но ему хотелось, чтобы  учителя и соседи, увидев Ивана Андреевича, почтительно и многозначительно говорили: «Смотрите! Вон Иван Андреевич вышел гулять с внуком!» или «Доброе утро, Иван Андреевич!  Как поживаете? Не зайдёте ли вы на урок рассказать что-нибудь интересное ребятам?»
Думая об этом, Колька с досады кусал губы. Он-то знал, что  дедушку никогда не позовут в школу ни на урок, ни на классный час, потому что ничего  интересного в дедушкиной профессии не было. Подумаешь, плотник. Чтобы стать плотником, даже не нужно хорошо учиться. Разве это работа?! Ни красивой униформы, ни спецтехники, ни особенного уважения. И поскольку ничего такого важного плотнику не полагалось, Кольке было ужасно обидно за дедушку. Наверное, и он мог бы совершить какой-нибудь подвиг – броситься, к примеру, с гранатой на вражеский танк или полететь в космос. Но - к неудовольствию Кольки - дедушка никогда не искал приключений, а неприметно и просто жил в своей квартире.
Колька вошёл в подъезд и сразу услыхал голос тёти Зины – соседка уговаривала забежать Ивана Андреевича к ней на минутку, потому что у неё не работает телевизор. Колька знал, что после тёти Зины дедушка непременно обойдёт всех одиноких соседок и до вечера будет чинить в гостях поломанные стулья и продавленные диваны, бракованные утюги и кофемолки, китайские зонтики и стоптанные туфли. Такая вот скучная жизнь была у дедушки!
Увидав внука, Иван Андреевич подмигнул ему и спросил:
- Ну, как дела в школе?
Колька буркнул что-то невразумительное.
- Будет тебе притворяться букой! Не такой сегодня день.
- А какой? – спросил Колька.
- Дядя Миша в гости приедет. Угости его чаем, пока я у тёти Зины.
Дядя Миша! От плохого настроения у Кольки не осталось и следа. Любимый дядя Миша, самый смелый и лучший в городе пожарный! Колька вспомнил, как был в гостях у дяди, и как тот показывал ему разные грамоты и благодарственные письма. В них говорилось о том, что без дяди Миши плохо пришлось бы всем  жителям города. Кого только не приходилось ему спасать на своей работе! Глупых дошколят и  стариков, студентов и рабочих-строителей, спортсменов, докторов, парикмахеров и продавцов! А однажды дядя Миша вынес из огня не только троих испуганных малышей, но и  щенков и клетку с попугаями! Вот какой он был герой!
Бросив портфель на стул, Колька быстро навёл  порядок в комнате, а потом метнулся на кухню ставить чайник. Шутка ли – такой гость! Нужно непременно похвастаться хорошими отметками, показать новые блестящие гантели и футбольный мяч – так дядя Миша непременно разглядит в Кольке будущего важного человека и станет уважать.
Когда в прихожей раздался звонок, Колька опрометью кинулся к двери. Дядя Миша стоял на пороге и улыбался. В его руках хрустел огромный пакет.
- Ну, здорово, племянничек! Дедушка дома? Нет? Ничего, я не тороплюсь. Вот прими-ка подарок!
Колька браво отрапортовал о том, что дедушка скоро вернётся и что внуку поручено напоить дядю чаем. После развернул пакет и ахнул – в разноцветной коробке была пожарная машина!
Включив чайник, Колька занялся подарком. До чего же это была замечательная игрушка! Мигалка сверкала, как новогодняя гирлянда, сигнализация звучала так громко, что закладывало уши, а в самой машине сидела целая пожарная команда с огнетушителями, топорами и носилками. Кольке подумалось: до чего же интересная работа у дяди Миши! Самая героическая и важная.
- Дядя, а как ты придумал стать пожарным? – спросил Колька.
- Хочешь знать, как? – дядя Миша отчего-то погрустнел и внимательно поглядел на Кольку. – А разве дедушка тебе не рассказывал?  Страшная это история, Коля. Не люблю о ней вспоминать.
- Ну расскажи! Пожалуйста!
Дядя Миша почесал подбородок. Колька оставил машину и, устроившись на диване, приготовился ловить каждое дядино слово.
 – Хорошо. Слушай. Однажды, когда я был совсем маленьким, мама отправила меня на лето в деревню к бабушке. Мы жили в небольшом бревенчатом доме с настоящей русской печкой. Здорово было холодными дождливыми вечерами греться на лежанке и слушать, как дождь барабанит по вёдрам, тазам, лоханям. Русская печь – она добрая: и греет, и кормит, и душу веселит. Ты вот, небось, и не знаешь, какие поленья больше жара дают, и огненного фейерверка не видывал, какой бывает, когда головню кочерёжкой потыкать! А я вот страстно полюбил это зрелище. Чуть баба к печке – и я на лавку… Бабушка меня, конечно, к огню не пускала – малой, глупый. Ну, а мне интересно – дрова трещат, искры во все стороны разлетаются! Затопит баба печь, поставит в неё горшок со щами, а сама с рукодельем сядет к окну – до чего уютно, покойно становится в избе!
Колька зажмурился от удовольствия. Он, городской, только на картинках видал русскую печку, да горшки, да красивых крестьянок за прялками. А ещё ему запомнилась в одной книжке няня Пушкина – художник изобразил Арину Родионовну так живо, что образ её, как заноза, засел в Колькиной голове.  И когда дядя Миша начал рассказывать о бабушке, Колька тотчас вообразил добрую старушку, похожую на няню, сидящую возле окна и глядящую в морозную даль.
- В ту пору, Коля, в деревнях  жили бедно. Дело ведь после войны было! Жили просто. Матрасы – из соломы, а столы, лавки и кровати в бабушкином доме – всё из неказистого, некрашеного дерева было. А бабушка любила, чтобы дом выглядел как в праздник, потому и расшивала узорами салфетки да полотенца, вязала крючком из простых ниток покрывала да скатерти. А про красный угол и говорить нечего! Всяк, кто порог переступит, дар речи потеряет – до того красиво! Рукодельница бабушка была знатная. Как сейчас помню: на подушках – кружево; занавески гладью расшиты;  на самых грубых хозяйственных полотенцах – жар-птицы да цветы диковинной красоты. А ещё коклюшки у бабушки были. Ими самые тонкие узоры выплетались. Воротнички, манжеты на продажу. Ну, а если моток шерсти где раздобудет - быть носочкам да рукавичкам. Навяжет баба, наплетёт, а затем в город идёт продавать.
Дядя Миша внезапно замолчал. Колька подумал, что дядя собирается с мыслями, чтобы рассказать что-то интересное и страшное. Мальчик затаил дыхание и ещё ближе подвинулся к дяде.
- Раз ушла бабушка с утреца за молоком, а я один остался. Бабушка думала -  сплю. А я только и ждал, чтоб одному остаться! Хочешь – тереби весёлые коклюшки, хочешь – оторви и жуй горбушку доброго деревенского хлеба. Только холодно утром в избе. Вот  я и надумал, пока бабы нет, печь растопить. Нашёл на беду где-то спички, поджёг. Сижу, гляжу, как огонь разгорается. Слабо, думаю, горит; ткнул кочергой – а из печи на пол горящие сучья, да бумага, да тряпьё…
- Ну, а ты?
- А я растерялся. Малой был – годков пять. А перед печью – поленья да солома, на них искры-то и попали. Мне бы горящую солому и тряпьё на совок да обратно в печь, а я опешил. Стою как вкопанный и гляжу, как пламя по горнице бежит. Скорёхонько  - по полу, по лавкам. Половики, покрывала, скатёрка – в момент всё затлело, чад нестерпимый пошёл. Оглянуться не успел, а огонь уж к самой божнице  подбирается. Кружево под иконкой стаяло; всю красоту, все салфеточки бабкины пламя так и лижет! Долго ли так стоял – не ведаю. Вдруг слышу – голоса в сенях. Это соседи пожар увидали, бросились кто с вёдрами, кто так… Пожарная станция в соседнем селе была, а село далече... Бывало, приедут, а уже и тушить нечего!
Колька беспокойно заёрзал на диване.
- Мне бы кинуться к выходу - а я к стенке жмусь. Вот уже и потолок, оклеенный бумагой, загорелся. Думаю - пойдёт огонь на чердак, а там - хлам всякий: старые вещи, книги... И вдруг бабушкин крик – я испугался его больше огня! Глупый был, а сообразил – горит бабкино добро, которое она горьким потом  наживала. Все её покрывала да салфеточки, что она долгими вечерами выплетала. Все кули с кружевами на продажу. А ещё на стене жёлтая фотография висела. На ней бабушкин муж – Василёк, что с войны не вернулся. Бабушка её пуще богатства берегла.  Вижу: вспыхнула та фотография– аж глазам больно! «Ну, - думаю, - зададут мне и бабка, и соседи  жару! Сколько беды наделал!». Бросился я в самую дальнюю комнату да спрятался там под кровать! Меня кричат, а я тихонько под кроватью лежу. Где-то снаружи топот, визг; соседи на помощь других соседей зовут. Страшнее всех, конечно, кричала бабушка. Так рыдают, когда навсегда теряют самое дорогое, бесценное, любимое. Теперь-то я понимаю – она оплакивала родного внука, добраться до которого ей не давал огонь: комната к тому времени вся была охвачена пламенем. А я, дуралей, по малолетству измыслил, будто бабушка жалеет своё добро. Всю жизнь копейку берегла, чтобы в доме было не шаром покати, как тут не уреветься с горя? А пламя уже бушевало в дальней комнате. Как рыжая белка, оно перекидывалось с обоев на буфет, а оттуда – на тумбу, сундук, на кровать, под которой я лежал, сжавшись в комок. Дышать стало совсем тяжко. Я уже подумывал, не выскочить ли мне в окно, но занавески вдруг жарко вспыхнули, а на улице снова заголосила бабушка, и мне стало совсем плохо. Я живо представил, как меня, негодника, со всех сторон обступят соседи; как дядя Ваня, колхозный сторож, влепит мне звонкую, смачную затрещину; как бабушка станет ещё пуще браниться и плакать оттого, что дом сгорел и теперь ей негде жить, а впереди – осень и лютая зима, а денег на постройку нет, что жить в городе она не умеет и придётся ей горе мыкать неизвестно где и как… Вообразив весь позор, я ещё сильнее сжался в комок. «Лучше умру!» - подумал я. А снаружи кричали: «Крыша горит!». Вдруг слышу – стекло вдребезги! Кто-то разбил окно и, перемахнув через подоконник, начал обшаривать комнату и звать меня по имени. Я узнал этот голос – этим бесстрашным героем, который бросился в пылающий дом, был твой дедушка.
- Мой дедушка?! – Колька охнул от неожиданности.
- Да, Коля. Тогда он был ещё не стар, и вся детвора бегала за ним и кричала: «Дядечка Ванечка!», потому что одних ребят он учил вырезать ножиком игрушки, другим - мастерил качели, а третьих подбрасывал вверх так высоко, что душа уходила в пятки! Этот голос я бы узнал из тысячи голосов. Услыхав его, я перестал бояться позора и наказания. Страх как рукой сняло.  Я мигом вылез из-под кровати. Дядя Ваня сгрёб меня в охапку, и, обернув мою голову каким-то тряпьём, выпрыгнул из окна, на котором пламя жадно пожирало занавески. На улице нас обступила толпа. Бабушка бросилась целовать и меня, и дядю Ваню, но я уворачивался от поцелуев и ревел, потому что вмиг постиг всю глубину беды, виновником которой я оказался из-за своего непослушания. Не будет теперь на селе  дома, где всё – от коврика в сенях до салфеточки под киотом – было создано заботливыми, добрыми руками моей бабушки. Не заиграют ни на одном окне такие причудливые занавески с кружевами; не будет горницы, где гостю подадут узорчатое полотенце и поведут в красный угол. Ничего этого никогда уже не будет! Я ревел, глядя на крышу, которая, как огненная лавина, с треском начала съезжать набок, а потом и вовсе рассыпалась. Пожарная бригада, прибывшая из соседнего села, тщетно боролась с огнём. Нас с бабушкой куда-то повели; бабушка причитала о том, что это она виновата – из-за неё едва не погиб внук, а я тоже рыдал и никак не мог взять в толк, почему в случившемся виновата бабушка, и почему никто меня не ругает. Нас отвели в поселковый медпункт, где мы и прожили целое лето в крохотной комнатушке.
- А что было дальше? – спросил ошарашенный Колька.
- Дальше? А дальше с пилорамы привезли брёвна; дядя Ваня принёс из сарая толь для новой крыши и разные инструменты. Председатель колхоза снарядил крепких парней, и закипело строительство. Кто-то дал бабушке денег в долг. Она закупила в городе ниток и полотно и начала снова шить, вязать богатство для нового дома. Дом получился маленьким, но зато дядя Ваня – лучший плотник на селе – украсил богатой резьбой наличники на окнах, а ещё – сложил новую печь и сколотил кровать, стол, табуреты. Когда за мной приехала мать, счастливая бабушка уже вешала на окна занавески с рюшами и крахмалила новую скатерть…
Дядя Миша умолк. Воспоминания детства, казалось, камнем лежали у него на душе, хотя  дядина бабушка давно умерла и стыдиться ему уже было не перед кем.
- Славный получился дом, - наконец выдавил он. - Вот только фотография Василька безвозвратно погибла. Бабушка не укоряла меня за содеянное, но когда в новом доме она по привычке искала глазами на стене фотографию покойного мужа и вздыхала, я был готов сквозь землю провалиться. Вот тогда-то я и решил: вырасту – непременно стану пожарным. А тебе моё слово такое, Коля: никогда не балуй с огнём. До беды баловство доводит, до большой беды… А дедушка твой, Коля, - настоящий герой! Про него тогда хотели репортаж в местной газете написать, но он отказался с журналистом беседовать. «Какой из меня герой? – говорит. – Всяк бы так на моём месте поступил». А я вот думаю, не всяк.
- Дядя, а почему дедушка никому про этот случай не рассказывал? Вот бы ребята во дворе удивились!
- Бывает, Коля, человек пустой, а бахвалится. О малом добром дельце трещит, как погремушка. Слабая душонка у такого крикуна. А бывает, живёт по соседству настоящий, золотой человек, а ты проходишь мимо и не знаешь, сколько людей готовы ему в пояс поклониться. Так-то, брат!
В замке трижды повернулся ключ. Колькин дедушка вытер ноги и аккуратно повесил в шкаф своё старенькое пальто.
- Здравствуй, Иван Андреевич! Сколько лет, сколько зим!
- И вам не болеть! – с достоинством ответил дедушка. - Колька! Дядю Мишу чаем напоил?
- Вместе за стол сядем, - сказал дядя Миша. – Внук-то у тебя какой вымахал! Такого хоть сейчас в десант посылай! Верно, герой?
Колька сконфузился. Какой из него герой? Это не он, а  дедушка – настоящий герой. Но он, Колька, когда вырастет, обязательно станет героем. Может, пожарным. А может – солдатом.
 «Не так уж важно, где совершать подвиги, – в мирной жизни или на войне», - подумал Колька и крепко обнял дедушку за плечи.