Спаси меня, Валя

На столе остывал чай.
Выпить чаю Куличков не мог, но обыденность весьма утешала в нынешнем его положении.
Он очень старался не быть чаем. После метаморфозы Куличков едва не потерял себя, растекшись по дому и далее, через подвал, к талым водам и в облака через крышу. После отчаянного самоограничения он примерно сосредоточился в однушке панельного дома на окраине серого города. Стал стенами, трусами в шкафу, тараканами, книгами и засохшим яблочным хвостиком под диваном.
Куличков рассматривал чаинки с потолка, ощущая столешницей горячую тяжесть чашки. Успокоительно было представлять себя отделенным от вещей, плотно сидящим на стуле, дующим на горячее, ковыряющим в носу. Ключ, вонзившийся в замочную скважину, застал его врасплох, как удар кинжала.
Дверь распахнулась и в квартиру победоносно вступила Валентина. Женщина выдающегося телосложения и прочих душевных качеств, она оставила Куличкова в марте прошлого года. Причиной ее ухода стала великая любовь к старшему из бухгалтеров славного завода «ВышМосКышСталь».
— Эт-то человек! — сказала она, уходя. — Не перешиби-соплей-задохлик! Будь здоров, Куличков!
И перешиби-соплей-задохлику пришлось быть здоровым. А что еще остается одинокому мелкому фрилансеру, не чета сталеварам… Но с того дня, полного капели и торжества чужой любви, мучили Куличкова ночные кошмары: он снился себе рельсами, по которым увозят его Валентину; чемоданом, полным ее бюстгальтеров; булочкой, жадно кусаемой решительными Валечкиными зубами. Во сне он был не в себе… и однажды вышел из себя окончательно.
И вдруг — о, чудо! — она здесь! Куличков устремился навстречу жене дверцами кухонных шкафов, всей душой и давно не стираной занавеской.
— Куличков! — взревела Валентина. Оглохшая тишина жалобно зазвенела в ответ.
— Куличков!!! — марш сотряс полы. Выстрелили захлопнутые рукой Валентины дверцы, и Диллиона Васильевна квартирой ниже предвкушающе вскинула близорукие очи.
Узрев на столе чай, исходящий слабым паром, в третий раз воззвала Валентина:
— Димитрий! — но так и не вняла раскачавшейся приветственно люстре.
Валя выпила чай. Чай был холодноват. Она пожала плечами и легла в ту самую постель, из которой исчез, истекая потом ночных кошмаров, ее несчастный муж. Взбудораженный, он всплакнул в ванной — жестяной грохот воды вплелся в ритм ее храпа — и взялся за дело.
Серое утро наступило, и, зевая и почесываясь, Валентина вышла на кухню вместо солнца. Рука ее застыла, не дочесав. Алое послание во весь кухонный стол гласило: «Спаси меня, Валя! Я стал домом! Твой Куличков».
Валя подняла с полу помаду, задумчиво мазнула ею по губам и тихо сказала:
— А ну… мигни!
И Куличков, дрожа всеми стеклами, замигал лампами, устроив чудесную новогоднюю иллюминацию в промозглом апреле.
— Ага, — сказала Валя.
Ботинки, раздвинув носы, встали твердо у ножек стула. Брюки уселись, округлившись в поясе ремнем. Пиджак обнял застенчивую рубашку, прикрытую галстуком. Скрежетнула табуретка, просевшая под Валентиной.
Придерживая чучелко мужа, Валентина приказала:
— Куличков, сосредоточься! Место, Куличков, место!
Он напрягся! Представил, как наполняет робким дрябловатым телом штанины. Бессильно потрепетал рукавами пиджака. Обмяк, печально застонав трубами.
Валентина вздохнула. Расстегнула пуговку на лифе. Еще одну.
Потолок зарделся.
— Димитрий!.. — пророкотала она низко и страстно, и бокалы запели испуганным резонансом. — Я хочу тебя, Димитрий! Я ошибалась в сталеварах, у них примитивная душа! Вернись ко мне, любимый! — и смуглые ее круглые руки обняли пиджак.
— Агх… ап… ы-ы-ы! — хрипел Куличков, с любовью глядя в зовущие глаза Валентины. Она ослабила туго затянутый галстук и поцеловала посиневшие губы.
С того дня Куличков спал без кошмаров.