Моя жизнь. Кирмасова-Ковалёва М. С

История моей жизни. Кирмасова-Ковалёва Мария Степановна.

      Родилась 13 октября 1921 года
      Село Воронцовка, Павловский р-н, Воронежская обл.
      =====================

      Сегодня 8 июня 1997 года. Воскресенье.
      По требованию моего сыночка Олега Михайловича, и по своему желанию, я решила описать свою жизнь. Кто мои родители, о дедушках и бабушках, что я о них помню. Между прочим, о том, чтобы я написала о своей жизни, мой сынуля, Олег Михайлович, просил меня давно, то есть несколько лет тому назад, чтобы я описала свою жизнь, но я всё собиралась сесть за стол и написать, что я помню.
      Ведь годы идут, а из памяти всё стирается постепенно, всё становится далёким прошлым и постепенно всё забывается. А вот сегодня я начинаю писать то, что могу вспомнить.
      Итак, где я родилась, кто мои родители, кто мои дедушка и бабушка, как со стороны моего папы, так и со стороны мамочки моей и когда я родилась.
      Я, Кирмасова Мария Степановна, родилась в 1921 году 13 октября. В паспорте два года было приписано для того, чтобы меня взяли на работу и получить паспорт.
      Родилась я в Воронежской губернии, которая так называлась ещё при Петре Первом, а может ещё и до Петра Первого, Воронежский уезд, где жил князь Воронцов и Пётр Первый строил морские корабли в нашем уезде, то есть в деревне Пузево, Клёповка, Гваздовка.
      В деревне Пузеве собиралось «Пузо» корабля, то есть главный корпус корабля, а в деревне Клёповка клепались части корабля, а в деревне Гваздовка делались гвозди и вбивались эти гвозди в части корабля, затем готовые корабли спускались реку Воронеж и в реку Дон и отправлялись по России в нужном направлении, на Чёрное Море Балтийское море и т. д. Отправлялись корабли в Чёрное море для завоевания Крыма для войны против Турции. Турки делали набеги на Россию, на Крым, так как Турки уничтожали российское население, постройки и т. д.
      Воронцовский уезд объединял 6 деревень и хутора, то есть деревни Пузево, Клёповка и Гваздовка с одной стороны, а с другой стороны Воронцовки были другие деревни: Александровка, Дмитриевка и хутор Данилово и много других деревень. Расстояние от Воронцовки до Пузево 5 км., до Клёповки 12 км. И до Гваздовки 18 км. А дальше идут другие деревни до города Бутурлиновка. От Воронцовки до Бутурлиновки 35 км, где проходила железная дорога и куда мы ходили пешком, а вернее бегали, мы никогда не ходили, с братом Ваней и Осей.
      Воронежская губерния называлась так до 1917 года, после революции она стала называться Воронежской областью или ЦЧО. Нигде в Росси нет такой чернозёмной земли, какая есть в Воронежской области. Всегда урожаи там очень хорошие, земля плодородная. Ещё есть Кубань, где земля плодородная, но лучше, чем Воронежской земли не было и нет.
      Воронцовский уезд назывался уездом до революции 1917 года, а после революции стал называться Воронцовский район, который так назывался до прихода к власти Хрущёва Н.С. Когда пришёл к власти Хрущёв Н.С., то он начал объединять деревни, районы, области. И с1950 года Воронцовский район влился в Павловский район, сегодня пишется: село Воронцовка Павловского района.
      Город Павловск – очень красивый город. В городе Павловске при Советской власти были обнаружены большие залежи гранита и мрамора. Мрамор и гранит из города Павловска доставлялся на строительство в города Москву и Ленинград, и другие города С.С.С.Р.
      Что из себя представляет Воронцовка?
      Когда был Воронцовский район, то это был город Воронцовка. А теперь это село Воронцовка. Это красивое село. Воронцовка вся в цветах, вся в зелени. Раньше было не менее 20 тысяч домов. Было 3 церкви, то есть 3 прихода. Много улиц. Церкви называли: первая Базарная, вторая Могилинская, третья Залимановская. В базарной церкви было 3 алтаря, то есть сразу шло 3 службы. Церковь очень красивая, белая, высокая, большая колокольня, где много больших колоколов, и когда в церкви звонили, особенно в праздники, то звон этот раздавался на несколько десятков километров. Такие колокола в России были в Ростове на Дону.
      Базарная церковь похожа на Елоховскую в Москве. Вторая церковь – Могилинская. В Могилинском приходе родился, крестился (и я там крестилась) и вырос мой папа.
      Дом наш был напротив Могилинской церкви и сейчас стоит цел и невредим. Там родилась я и мой брат Ваня, мы с ним близнецы. Там же родился мой брат Ося, который сейчас живёт в Московской области, Орехово-Зуевский район, посёлок Новый Снопок. В этом же доме до меня ещё родились пять моих братьев и одна сестра Анна. Они все были старше нас троих и родились при царском режиме. Жить было трудно, и они умерли от голода и холода. Моя мама родила девять человек, а платить было не чем, так как работы не было.
      Третья церковь называлась Залиманская. Напротив этой церкви стоит дом, и на сегодня целый и невредимый, в котором родилась моя мама Наталья Трофимовна Ковалёва.
      Фамилия Ковалёвы – это фамилия покнижному, а по-уличному они значились Слесаревы. Русские, как говорила мне мама, с покон веков никакой примеси других национальностей не было. Моя мама помнила своих дедушек и бабушек, и прадедушек и прабабушек.
      Почему фамилия Слесаревы и Ковалёвы? Потому что все поколения Ковалёвых занимались крестьянством и слесарными работами. Прежде всего делали подковы для лошадей и подковывали ими лошадей. А когда начали перепись населения, то им дали фамилию Ковалёвы.
      Итак: моя мама Наталья Трофимовна Ковалёва, по национальности Русская, родилась в 1885 году, 1 августа в семье Ковалёвых. Её папа, то есть мой деушка Трофим, отчества его я не помню, так он умер, когда мне было около одного года. Дедушка мой Трофим был очень высокий, красивый, волосы у него были чёрные, а лицо было белое, глаза были карие. Был он очень трудолюбивый. Имел дом, большой сад, огород, свою пасеку, мёд свой был, корову, живность, имел немного земли, как у каждого крестьянина.
      Дедушка Трофим не пил водки и самогона, не курил и все его сыновья не пили и не курили. Был он скромный, желанный. Имел большую семью, много детей. Он имел много сыновей, которые все погибли на войнах, кроме одного сына, дяди Стёпы.
      Сыновья Трофима погибали в турецкую, японскую, германскую и в другие войны. У мамы были старшие сёстры: Мария, Олеся, я их помню и ещё были сёстры, которые взрослыми, имея по много детей, умерли от тяжёлой и непосильной работы. А мужья и дети погибли на фронтах. Мне так рассказывала мама.
      У Олеси был сын Стёпа, который окончил духовную семинарию, по-моему в Воронеже есть такая семинария, получил звание дьякона, служил дьяконом, а потом перешёл на большое строительство главным бухгалтером. Затем был послан правительством в город Сталинград на должность главного бухгалтера тракторного завода. Была у него фамилия Шкурин. Высокий красавец и певучий. А во время войны он был направлен в Польшу в город Варшаву. И больше о нём сведений нет, хотя дядя Стёпа, мамин брат, его разыскивал.
      Дедушка Трофим воспитывал всех своих детей в труде. К труду приучал с малых лет. И все они были трудолюбивые, красивые, честные, добросовестные. Разгульных в семье не было и сегодня нет.
      Мамин брат, мой дядя Стёпа, Степан Трофимович, после демобилизации с фронта в 1917 году, работал главным бухгалтером леспромхоза в Воронцовке, где он проработал с 1917 года по 1971 год. Он умер в 1971 году. Тоже не пил и не курил, имел пять человек детей (четверых дочерей и одного сына Ваню). В семье Ковалёвых никто никогда не пил водку и не курил.
      Мамина мама, то есть моя бабушка Дарья, отчества я не помню, родилась в 1837 году, а умерла в 1933 году. Я её помню: высокая, красивая, блондинка. Добрая, желанная, скромная. Жила она со своим младшим сыном, мои дядей, Стёпой, имела много детей. Воспитывала своих детей, а потом внуков и правнуков. Прожила бабушка Дарья 96 лет в селе Воронцовка. Мама и бабушка Дарья рассказывали, как им было трудно жить, когда были войны, и как приезжали поляки. «Паны», «шляхи» приезжали на конях, и они – мама, её сёстры и бабушка мыли ноги коням, а дедушка с сыновьями делали подковы и подковывали лошадей польских.
      Мама и бабушка рассказывали, что много нужно было греть горячей воды, чтобы мыть ноги лошадям. В печке много грели воды и для польских солдат и офицеров. Их нужно было поить и кормить. Потом поляки всё в доме забирали. Вся семья в доме оставалась голодной и холодной. Нужно было всем угодить, иначе могли или убить, или угнать в неволю. Всё это было до 1917 года.
      Моя мама закончила три года школы в Залимане. С пяти лет моей маме начали готовить приданое, так как раньше без приданого никто замуж девушку не брал. Когда мама родилась в 1885 году, то её старшие сёстры вышли замуж, а братья имели жён и детей, то есть у них уже были семьи. Многие из них к тому времени уже погибли на фронте с Турками и в других войнах.
      Таким образом мама оставалась в семье одна девочка, а в 1890 году родился дядя Стёпа, он был моложе от мамы на пять лет. Дядя Стёпа очень любил мою маму, то есть свою сестру. Эта любовь у дяди Стёпы к своей сестре и моей мама Наташе, сохранялась на всю жизнь, до самой её смерти в 1946 году.
      Когда мы жили на Кавказе и на Кубани, то дядя Стёпа часто приезжал к нам. Моя мама Наталья Трофимовна была очень красивая женщина, высокая, стройная, с карими глазами, белым лицом и чёрными волосами. Она бала похожая на своего папу, моего дедушку Трофима.
      Мама была очень скромная, благородная, вежливая. За всю свою жизнь никогда ни с кем не ссорилась, всех уважала и её все уважали. Когда моя мама окончила три года церковноприходской школы, после этого её отдали учиться на портниху, и она на портниху училась три с половиной года.
      За эти три с половиной года она приобрела специальность закройщицы-портнихи. Она сама кроила и шила: мужское пальто зимнее и демисезонное, мужские костюмы и сорочки, а также кроила и шила женскую верхнюю одежду, женское демисезонное и зимнее пальто, женские платья и всё детское: пальто, платья и бельё.
      Мама всё шила не только для своей семьи, но и людям, брала заказы и их выполняла. У мамы была ножная зингеровская швейная машинка, тогда она славилась и сейчас, лучше её нет, вот что ты хочешь, то и делай на ней.
      Кроме этого моя мама вязала: пуховые платки (у нас все Ковалёвы вяжут) перчатки, носки, чулки, скатерти, кружева и т.д. Мама была отличная хозяйка. Она вкусно готовила обеды. Была чистоплотная, желанная и добрая. На детей никогда не кричала, не ругалась, не била. Всегда говорила детям добрые слова. По соседям не ходила, сплетнями не занималась. В нашей семье всегда был порядок.
      Утром вставали в три часа утра, мама и папа затопляли печку и готовили завтрак обед и ужин. Дети заправляли постели, подметали пол, умывались по пояс, брали вёдра и шли за водой, а колодец у нас был за два километра. За водой ходили я, Ваня и дядя Ося. Когда я подросла, я стала носить вёдра с водой на коромысле и третье ведро в руке, а с начала, когда ещё мы были маленькие, мы носили одно ведро с водой на палке.
      Без палки, когда несёшь ведро за дужку, то ноги обивались об дно ведра и у меня до 17 лет были ссадины на ногах. А нас были посудины на два, на три, на четыре и на пять вёдер, которые нужно было заполнить. Утром воду готовили на полный день, заливали все посудины. Затем молились богу.
      Все вставали перед иконой, и папа и мама, там всегда лампадка, в углу была вверху икона Мария Магдалина святая богородица. Лампадка висела перед ней, фитиль у неё был сделан из ваты, когда появились свечи, то стали ставить свечи, но это было дорого. Заливали лампаду подсолнечным маслом, которое покупали у людей. Потом становились на колени и читали молитвы:
      -- Отче наш», «Богородица» и другие молитвы, я их сейчас забыла, а тогда все помнила. Кланяемся. Исполним несколько молитв. Перед молитвой руки мыли с мылом. Все молились вслух, тихо. «Господи помоги нам….»
      Молились минут пять или десять. Потом садились за стол. Мама наливала суп в одну миску, потому что, пока ехали на Кавказ и на Кубань на лошади, поездов-то не было, что-то из утвари продали, что-то разбили, что-то потеряли. Потом, когда стали побогаче, когда стали работать, когда мне исполнилось десять лет, даже раньше, стали есть в отдельных тарелках. Ложки были деревянные. Во время еды была тишина. Первый начинал есть, поднимал ложку, папа, царство ему небесное, вечная ему память и слава.
      Пап никогда нас не бил, не ругал, не кричал, как у других. Один раз сказ сказал и на всю жизнь запомнил, это был такой закон, никогда не повторялось.
      Мисочка была маленькая на литр или на полтора. Суп-лапша, суп пшённый кулеш, в обед, в 12 часов дня обедали щи без мяса, заправленные лучком на подсолнечном масле, на второе пшённая каша с подсолнечным маслом или молочка мама купит пол литра на всех раз в неделю или раз в месяц.
      Мясо было только на пасху, маленький кусочек, поэтому у нас и болезней не было, все болезни и червяки от мяса. Люди злые от мяса. Ужинали в пять часов вечера, не раньше, не позже, и ели пол миски щей. И всё.
      Спать не ложились пока не зайдёт солнышко, так как электричества не было, на керосинку денежек не было. Папа никогда не ограничивал нас. Туда ходи, сюда не ходи, этого не было. Но завтрак в половине седьмого утра, в 12 часов по полудне обед и в пять часов вечера ужин, это был раз и на всегда заведённый порядок, и где бы ты не был, но к этому времени должен явиться, и так было до самой его смерти, и так поддерживалось в семье после его смерти.
      Папа никогда не кричал и не ругался, дважды не повторялся, как поставил, так и должно быть. В семье у папы был такой порядок и в семье у Ковалёвых было также. Папа говори, что старших надо уважать, называть старших на Вы.
      Когда идём по Воронцовке с прохожими обязательно здоровались, знаешь, не знаешь человека, всё равно «здравствуйте. -- 
      Доставалось ложечек по пять или по десять. Дальше чай, но без чая, кипяток, сахара не было. Дальше встаём из-за стола и молимся богу. Помолились и подаём руку папе и маме:
      -- Папа спасибо, мама спасибо», благодарили их за завтрак, затем убирали со стола посуду, мыли её, убирали комнату.
      Жили мы в клетушке деревянной, у коровы отняли кусочек. Варили на улице на треножке в таганке.
      Платить не чем, работы не было, выгонят из дома, пойдём к другим людям. У коровы есть там два на два, вот мы у коровы отгородили кусок, две палки подставили и там спим. Корова всю ночь жуёт сено, мы это слышим, ночью ей мама подкладывает сено. Окон тогда стеклянных не было, если был прорез для окна 20х30, оно закрывалось соломой.
      Потом шли в школу в семь часов утра. Раньше нас и уборщица в школу не приходила. А мама в семь часов утра уже сидела за швейной машинкой и шила людям и для своей семьи, для детей, рваными не ходили. Позже папа машинку продал или обменял на хлеб, так мам шила на руках.
      До 16 лет маму сватали три жениха, приходили с родителями свататься, брать маму замуж. Но родители мамы говорили сватьям:
      -- Наша Наташенька, раньше мы называли друг друга ласковыми словами: Машенька, папочка, мамочка Ванечка, мать, отец, Иван не говорили, ещё молода, слишком рано ей выходить замуж и не за кого не выдали.
      Когда ей исполнилось 16 лет, то маму выдали замуж за моего папу, Степана Николаевича Кирмасова. Это было в 1901 году.
      Первые три года маминого замужества у мамы не было детей, а затем, в 1904 году, родился сын Дмитрий, затем родился Николай, потом Павел, затем Анна, затем Стёпа, затем Трофим, а в 1915 году 11 апреля родился Иосиф, затем, в 1921 году, родились близнецы: я, Мария Степановна и Мой брат Иван Степанович. Это уже было при Советской власти.
      Всех детей мама кормила грудью до трёх лет, а Иосиф – до трёх с половиной лет, а меня и Ваню кормила до четырёх лет. Я помню, как я и Ваня просили маму:
      -- Мама, дай сисю. --  Дети все были высокие, кроме меня, красивые, здоровые.
      Старшая мамина сестра Мария Трофимовна была выдана замуж в Клёповку. Её муж, свёкр, занимался гончарным делом. Делал из глины посуду, горшки для молока, игрушки, макитры по пять вёдер, эмалированные и не эмалированные. У тёти Марии было много детей. Сыновья и муж погибли в войне 1914 года. Осталось у неё трое детей, которых я знала: это Федя с женой Феней, у них трое детей, которые живут в Клёповке по сегодняшний день, сёстры Феди, Полина и Маша. Полина вышла за муж за милиционера в Александровку, наверное, в 1930 году, а Маша вот недавно умерла в Клёповке, ей было 73 года.
      Вторая мамина сестра, тётя Леся, вышла за муж в Воронцовку, прям в центре Воронцовки, у неё было несколько детей, сыновья, которые погибли в войну 1914 года, только один остался Стёпа, который окончил духовную семинарию в Воронеже и получил звание дьякона, его фамилия была Шкурин.
      Но он дьяконом не работал, может быть и работал немного, не знаю. Уже Советская власть была. Он поступил на работу, в Воронцовке было большое строительство, главным бухгалтером, затем его правительство направило в город Сталинград, тогда ещё Царицын, на должность главного бухгалтера Сталинградского тракторного завода. Писал нам письма, маме и мне, из Сталинграда, участвовал во время войны 1941 года в обороне города Сталинграда.
      В конце войны в 1945 году Сталин направил его на работу в Польшу, в Варшаву. Он уехал вместе с женой Тосей, красавица неописуемая. Стёпа был грамотный, высокий, в очках. Высотой пол два метра, вес 130 кг., занимался борьбой.
      Тося бала дочерью раскулаченных. В её семье было 18 мельниц, помимо там всего прочего. Волосы русые, глаза голубые, ну прям заглядение. Вот её фамилию-то я не знаю. По мужу стала Шкурина. Дядя Степа, мамин брат, разыскивал, когда они уехали в Польшу. Можно было бы обратиться в правительство, но дядя Стёпа был старый, а я вообще никаких мер не принимала. Стёпа Шкурин мой двоюродный брат.
      Дядя Стёпа Ковалёв просил, чтобы я включилась в его розыски, ты мол, там, в Москве, но я халатная была, да и у самой погибли папа, мама, жить не где было, так что я никаких мер не приняла к его розыску.
      Мой папа, Степан Николаевич Кирмасов, русский до мозга костей, родился в 1879 год, в один год со Сталиным. Высокий, блондин, волосы золотистые, глаза голубые, красноречив, находчив, весёлый, очень развитый. Родился в семье крестьянина, но крестьянством не занимался, так как не было земли. Проживал в Воронцовке с родителями.
      Папа его Николай, мой дедушка Коля. Любил родину, Россию, любил русский народ. А евреев не любил.
      Когда папа приходил пьяный, а пил он запоями, он говорил мне море по колено, 45 минут доказывал маме, какой он умный, и я могу даже еврея обмануть, он занимался торговлей. Он знал, что если придёт еврей, он любого обманет, потому что наши русские, необразованные в торговле, пока чаво, да каво, да рот разинет, дело уже сделано. А потом я у мамы спрашивала:
      -- Мам, а кто такой еврей. --
      В семье у папы были: его папа, а мой дедушка Николай, отчества не помню, бабушка, имени и отчества я не помню, я их не видела, так как они умерли рано, когда меня ещё не было на свете.
      Когда дедушка Николай умер, ему было 60 лет, в каком году я не знаю, до 1915 года, это мне рассказывала моя мама. При нём родились старшие дети 6 человек мои братья и сестра Анна, а младшие трое, Иосиф, я и Ваня родились после его смерти.
      А бабушка, папина мама, держала Осю на руках, очень его любила. Умерла, когда Ося был ещё грудным ребёнком, осенью 1915 года. Нас с Ваней ещё не было на свете.
      В семье у дедушки Николая было несколько сыновей, старшие папины братья. Они все погибли, кроме одного, в войне с Турцией в 1870 году и раньше в других войнах.
      Один, старший брат папы, Алексей Николаевич, погиб в 1905 году, в Ташкенте во время восстания, был одним из организаторов этого восстания, после Цусимской войны с Японией. Восстание организовали большевики. Ему всадили три пули. Мама рассказывала.
      Пришёл он глухонемой, как бы милостыню просить, тогда многие ходили по Руси в Киев, в Софийский собор, молиться и в Грецию, даже мама хотела пойти, но детей не на кого было оставить.
      Дядя Алексей сидел за столом, и бабушка, и папа, а мама стояла у дверей, он вошёл, что-то говорил, говорил, потом подошёл к дяде Алексею и показал рукой, как бы он держал в руках ружьё, приложил это ружьё к сердцу Дяди Алексея три раза и сказал или промычал, глухонемой ведь он был:
      -- Вуу, вуу, вуу. --
      Когда он вышел, все начали думать, что ж это такое, всё никак не могли понять, старались разгадать, пошли по Воронцовке спрашивать, что бы это значило, кто-то сказал, что три пули получит. Такое вот было предсказание. А через несколько лет, когда он уже уехал, из Ташкента приходили письма от него, пришла газета, наверное, большевистская или выписка из газеты, где было написано, что он был убит тремя пулями. Хоронил его весь Ташкент, как Баумана, много народу, была большая процессия.
      Была у нас фотография, на которой была сфотографирована его жена, по фамилии Овечкина, имени не помню, всё было написано на фотографии. Фотография была на Снопке, потом потерялась. Фотография пришла, ещё он живой был.
      По профессии она была учительницей. После смерти Алексея Николаевича осталась его жена и два сына. Дальнейшую их судьбу не помню, мама рассказывала. Все письма остались на вокзале в ОреховоЗуево в камере хранения, подушки, ложки, вилки, восемь подушек, одеяла, псалтырь, шкатулка, в шкатулке все письма, документы, несколько мешков.
      А мы искали работу, с этим же не будешь ходить. Через три дня надо было выкупить вещи, да не чем было, денег не было, кто-то всем попользовался. Папа ведь никогда не пойдёт просить, так и оставили. Милостыню ходили вот просили, а здесь нет. Был 1934 год. В общем горя хлебнули. Но жили весело, шутили, радовались жизни, значит всё чего-то ждали.
      У дедушки Коли, помимо сыновей, была ещё дочь Приня, наверное, Прасковья, может быть Параша. Она вышла замуж в Воронцовку, прямо в центре, и сегодня стоит её дом. У неё было много детей, у тёти Прини. Сыновья и две дочери: Маруся и Вера. Сыновья и муж погибли в первую мировую войну. Она воспитывала дочек одна.
      Маруся вышла замуж в Воронцовке, взяла его к себе. Муж работал по снабжению самый главный в районе.
      А Вера вышла замуж в Воронеж и по сегодняшний день живёт в Воронеже. У тёти Прасковьи дом в Воронцовке, напротив базарной площади, напротив базарной церкви. Дом широкий, 4 окна, но дом уже врос в землю, низкий.
      Когда входишь в калитку и идёшь к дверям, то кругом одни цветы, дальше за домом идёт сад, затем длинный огород до самой реки Осередь. Все овощи и фрукты поливаются из реки Осередь. Кончишь поливку огорода и идёшь купаться. Вода в речке чистая и много рыбы.
      А когда входишь в дом, то думаешь, что попала во дворец прекрасный. В доме чистота, порядок, много цветов, всё в кружевах, всё расставлено с большим вкусом. Я видела тётю Прасковью в 1935 году.
      Мой папа не любил врунов, лгунов. Детей своих воспитывал строго, одевался хорошо, нарядно. Одевал костюм, белую рубашку с галстуком, в руках красивая тросточка, сапоги хромовые, начищенные до блеска, можно было в них смотреться, как в зеркало. В доме любил чистоту и порядок. И требовал всё это от своих детей, чтобы никто из детей не брал чужого. А если бы из детей кто-либо взял бы чужое, то он сразу мог отрубить голову топором. Только так воспитывал своих детей, чтобы его дети уважали старших, были бы исполнительными и слушали своих родителей.
      Папа окончил 4 класса церковной школы. Красиво очень писал. Хорошо знал математику. Тогда в школе преподавали в первую очередь Закон Божий, который он знал ещё до школы весь наизусть.
      Рассказывала моя бабушка, его мама, а моя мама мне, как мой папа посещал школу. Папа был очень озорной мальчик. Бабушка утром папу отправит в школу, берёт он свой портфель, в портфеле лежат книжки, карандаши, тетради. А школа была напротив нашего дома, то есть Могилянская церковь, там же и школа, это 3040 метров от нашего дома.
      Папа забегает утром в церковную ограду, зимой, полно снегу, спрячет в снег свой портфель и бежит играть с мальчиками, а когда кончились занятия в школе и все идут из школы, то он идёт в ограду, забирает свой портфель из снега и идёт домой.
      Бабушка, то есть его мама, спрашивает, как там занятия, что нового, а он говорит, что ничего нового нет, читали и учили в основном Закон Божий. А как другие уроки, так он все уроки расскажет наизусть, а это значит, что он спрашивал у других учеников про уроки и быстро рассказывает это всё бабушке, то есть своей маме.
      С ребятами он дружил очень хорошо, все его любили, так как он был весёлый и находчивый и какой-то благородный.
      Когда моему папе было 9 лет, а его старшему Алексею Николаевичу 18 лет и у Алексея Николаевича на ягодице вскочил чирий, фурункул, очень большой, Алёша несколько дней и ночей не спал и не ел. Чирий нарывал и разрастался. Алёше нельзя было сидеть и лежать, он всё время ходил и стонал от сильной боли.
      Он пошёл в огород на живот и всё стонал. А мой папа решил помочь своему брату, то есть вылечить его, чтобы Алексей не мучился. Папа пошёл в сарай или во дворе взял большую палку или длинную доску, подошёл к Алёше и со всего размаху по чирию, по ягодице по его больному месту. Алексей Николаевич закричал не своим голосом, вскочил и побежал за папой. А папа, когда ударил по фурункулу, тут же бросил палку и побежал, перепрыгнул через забор, бегал он очень быстро, ему быть бы спортсменом, через огороды и сады, а за ним гнался километра два Алексей Николаевич, так и не догнал.
      Но после всего этого Алексей говорил, что если бы в тот момент я догнал Стёпу, то я его бы убил в горячке, задница-то болела. Но когда папа ударил по чирию, то чирий сразу лопнул и из него потёк гной, а пока Алёша бежал за папой, то за это время весь гной вытек и Алёше стало легко и радостно. Он вернулся домой счастливый, радостный, весёлый. Его мама промыла ранку, приложила капустный лист, забинтовала. Алёша рассмеялся и лёг спать.
      Папа рассказывал, что долго думал, чем Алёше помочь избавиться от чирия и от боли. Мне было очень жаль Алёшу и досадно за всех нас, что мы не можем его избавить от этой боли. И я решил раздавить этот фурункул, ударить его палкой, раздавить его, что из него вышел гной. Что я и сделал. А ведь папе было 8 лет. Как он страдал о своём братике. Между прочим, у папы никогда не было никаких чириев, прыщей, ничем он не болел до самой своей смерти.
      Ещё был один случай с папой. Папа не любил Закон Божий, когда его читают с утра до вечера в школе и в церкви. Говорит, что ни кто не скажет, как человеку жить, как бороться с нищетой, чтобы у него был кусок хлеба на столе и почему у одних хлеб есть, а у других нет и детей кормить не чем. И ему было жалко всех бедных людей.
      Папе было в это время 10 лет. В Воронцовке, да и по всей России каждый праздник после обедни в церкви, на Пасху, на Рождество Христово, Троицу и в другие праздники священнику из церкви запрягают лошадь, и он вместе со своим дьяконом и помощниками едут на лошади и собирают «дань.
      Заезжают в каждый дом, в каждый двор, поздравляют с праздником, молятся, объезжают весь свой приход (а приход – это церковь и к ней прикреплены дворы, улицы, а в Воронцовке было 3 церкви и 3 прихода, и от каждой церкви по своему приходу объезжает население, заходят в каждую квартиру).
      К празднику всё население, как крестьяне, так и городские жители, готовятся: пекут пироги, пасху, куличи, красят яички, жарят, варят, коптят, и т.д., готовятся, и обязательно готовят для священника подарки, пищевые продукты. Готовят и дают это всё от всей души. Иногда и сами не доедают, но священнику обязательно отдадут. И когда священник помолится богу, все его помощник помолятся богу, тогда начинаются поздравления.
      Священник никогда не грузил, грузили подношения и подарки его помощники. Поют:
      -- Христос воскрес…. --  Священник даёт целовать всем крест и четырежды каждого человека этим крестом крестит. Ко лбу, к груди, к правому плечу и затем к левому кресту, а в это же время хозяин дома несёт священнику на телегу (что давать известно хозяину заранее): пироги, пасху, куличи, яички, муку, пшено, пшеницу, рожь, просо, мясо, грибы, иногда и последнее, стыдно было не дать. Всё это мерялось мерой, а в меру входило два пуда.
      Говорит хозяин:
      -- Прости меня господи», целует руку священнику и после ухода священника крестьянин остаётся, можно сказать, ни с чем. Остаётся с голодной своей семьёй, голодными и разутыми детьми. Священник, собирая все эти продукты в течении дня несколько раз по полной телеге отвозит к себе в дом и сваливает всё это в кучу в свой сарай и в свой погреб, всё вместе, потому что попадья и сам священник ни смогут всё съесть, а дети их, как правило все учатся по городам.
      У каждого священника всегда много свиней, овец, лошадь, корова, козы. За всем скотом ухаживает не попадья, а прислуги. Все съедобные продукты отдают свиньям, а иногда и свиньи не съедают и продукты просто закапывают в землю. Обо всём этом знает всё население.
      Барыкин Николай Владимирович, товарищ моего сына, рассказал следующую историю по этому поводу.
      Моя бабушка, говорил он, рассказала мне, как она стала ненавидеть попа. Она была верующая, но попов не могла терпеть, испытывала к ним просто дикую неприязнь. Причиной тому послужил случай из её юности. то ли во время поста поп ихнего прихода призывал крепиться, соблюдать пост там.
      Ну, народ слушал, повиновался, а она одно время помогала попадье в детской. Именно в тот день, когда поп общался со своим приходом, что-то внушал своему приходу, в бабушкиной семье заболел самый младший и её мать моя прабабушка говорит сбегай к попадье. Бабушка побежала к попадье, которой не оказалось дома, а т.к. прислуга её знала она ухаживала, в доме-то она бывала, прабабушка моя с попадьёй была в неплохих отношениях, ей сказали, что попа нет, иди к попадье. Бабушке тогда было лет 15 17.
      Ничего не подозревая, она смело открыла дверь и вошла. Описать стол она мне не могла даже тогда, когда мне рассказывал: разносолы, вина и т.д. и батюшка был уже сильно поддат, идёт пост, батюшка вот так постится. Он из благих намерений несвязно стал спрашивать, чем он может помочь, батюшка-то ведь был видно добрый, а бабушка от того, что увидела почти потеряла дар речи, и так же несвязно пыталась что-то объяснить.
      Она не понимала его, он не понимал её. Её мысли крутились вокруг явств и вина, молодая голодная девка никогда не видела столько еды. Поп что-то поднял с блюда и стал совать себе в рот и пытался ещё чего-то говорить, но она уже ничего не слышал, выскочила за дверь. С тех пор она попов возненавидела, какие бы они не были. Все они толстые говорила она от обжорства. И ещё она мне рассказывала не к этому, как у Пушкина.
      Он нанимал девок для работы у себя в огороде. При работе в огороде петь не заставляли, а если собирать ягоды, то заставляли петь, почти весь день пели, не передыхали. Но самое интересное было, что призывался мужик, который следил за ними и сразу определял, какая девка замолчала и он сразу начинал кричать, ругаться и орать на неё, что бы она пела. Это делалось, что бы они не ели ягод. А Мужик имел хороший слух и великолепный голос, его было трудно обмануть. Так что Пушкин, кажется в Евгении Онегине, донёс до нас правдивую историю о жадных помещиках, которая практиковалась по всей Руси.
      Так рассказывал Барыкин Н.В.
      =========================
      И вот, когда моему папе исполнилось 9 или 10 лет и его друзья, человек 810 их было, им стало обидно, почему священник кормит своих свиней нашими пирогами, а не раздаёт бедным людям, детям, никому не помогает и никого не жалеет. Ребятам стало жаль всех бедных людей.
      И вот они собрались, под руководством моего папы, влезли через окно в сарай с продуктами, и посмотрели, что там творится. А в сарае, он очень большой, стоят полные бочки солёных огурцов, помидор, капусты, мочёных огурцов, варенье, а в углу от самого пола до потолка навалены продукты, всё, что жёны, бабочки, мамочки готовят в поту, они все бочки перевернули вверх дном и всё перемешали, ребят было много, силы было много, работали граблями, лопатами и начали топтать ногами, вместе с мукой, крупой и прочим, вылезли в окно и разошлись по своим домам. И все дали слово никому об этом не говорить.
      Один священник не успевал обойти все дворы, поэтому он и на второй день продолжал обходить дворы. После этого священник проводил службу в церкви, служил обедню, а после обедни он читал поучение и в своё поучение сказал о том, что вчера у него в погребе произошло, попросил население помочь ему разыскать этих детей. Он знал, что это всё сделали дети, а не взрослые. Люди разошлись по домам и начали допрашивать своих детей. Первые дни никто не мог дознаться, чьи это дети сделали, лазили в погреб к священнику.
      После проведённого следствия строили всевозможные догадки, но так и не выяснили ни чего конкретного. Через много дней, когда священник в школе читал Закон Божий, после урока священник вызвал к себе в кабинет моего папу, начал его допрашивать, но папа отказался от этих проделок, тогда священник ему сказал:
      -- Я тебе не прощу этого. Это ты организовал ребят и всё это сделал ты. Так попомни меня, я тебе за всё это отомщу... -- 
      И он отомстил моему папе через 15 лет. Когда папа женился и нужно было венчаться с мамой. Венчание стоило очень дорого 15 рублей. Это очень много, так как мужская сорочка, длинная с рукавами стоила пять копеек. А священник взял с папы 30 рублей, в два раза больше, да ещё сказал:
      -- Помнишь 15 лет тому назад. Я тогда тебе сказал, что я этого не забуду, не прощу, я тебе отомщу, а вот теперь это время пришло. --
      Без венчания брак считался недействительным. Нужно было эти деньги, 30 рублей, найти, а где их взять? Никакого производства, никакой промышленности в Воронцовке не было. Люди жили очень бедно. Зимой мужчины все уходили, уезжали в города на заработки. Иногда по одному году и по два года не были дома, не виделись со своими семьями.
      Но несмотря на все трудности, венчание папы с мамой состоялось. Это было в 1901 году. И мама переехала к папе жить. Маме в то время было 16 лет. Мама из Залимана переехала в Могилянский приход.
      Папа очень долго не женился. Что я это подчеркнула, я даже и не знаю. А по тем временам мужчины и женщины женились рано. Мужчины женились в 16-17-18 лет, а девушки выходили замуж до 1618 лет. Всё это было потому, что были бесконечные войны. Год-два-три пройдёт и война, забирают.
      Папа, когда подрос, и ему было 1617 лет, то его взял к себе на работу помещик, у которого была своя фабрика, изготовлявшая продукцию. Фабрика была в Воронцовке в самом конце Воронцовки. Помещик увидел в папе развитого, грамотного, находчивого, красивого молодого человека. Помещик взял папу на работу в должности коммерсанта. Как на сегодня, то эта должность называется коммерческий директор, начальник отдела снабжения и сбыта.
      На этой фабрике изготовлялись телеги, тарантасы, сани, коляски, в которых ездили тогда богатые люди, колёса. Фабрика выпускала и другую продукцию. Задание папино было продать эту всю продукцию и снабдить фабрику материалами для этой продукции. Спрос на колёса, телеги, сани, коляски, тарантасы был очень велик, так как каждому российскому двору нужна была телега, а к ней колёса.
      Папа ездил на ярмарки, которые проводились в городах. Бывал во всех городах нашей необъятной России. В закавказских республиках, которые после революции входили в состав СССР.
      Помимо торговли колёсами папа изучал жизнь и быт населения в городах, где он торговал. Знал все улицы и переулки. Вот Чечню он знал вдоль и поперёк, знал, как они богато жили, сады хорошие, земля хорошая, но они не любили свинину. А папа шутник был. Он нет нет, да и покажет чеченцам свинину. Он сидит на санках или там на телеге, а они за ним гонятся с саблями, а он им свинью показывает.
      Знал очень хорошо географию России, и географию всего Советского Союза. Всё это нам, своим детям, рассказывал. Рассказывал нам своим детям. Рассказывал о каждом городе, где какие реки, и какие моря и как к ним ехать, как добраться лучше. А когда я и мой брат Ваня пошли в школу, то мы хорошо знали географию СССР.
      Когда мне исполнилось три года, то я и мой брат Ваня уже умели считать на счетах, Знали все четыре действия. Т.е. сложение, вычитание, умножение, деление. Поэтому в школе мы учились на отлично, Кроме этого, у нас в семье была строгая дисциплина, нас учили можно сказать с пелёнок, чтобы мы уважали и слушались старших, слушались, уважали своих родителей, всех старше себя называли на Вы.
      Мне мама рассказывала, что ей приданное начали готовить с 5 лет. К замужеству у меня было ночных сорочек 55 штук, много было панталон с кружевами, которые я уже сама шила, много было платьев, ситцевые, сатиновые, шёлковые, которые я сама шила, одеяла я сама стегала, пуховые платки, косынки, перчатки, носки, чулки я сама вязала, скатерти, салфетки я также сама вязала. Шубу, пальто я сама шила,
      Мой папа, Степан Николаевич Кирмасов, женился после 20 лет, своей жизни. За эти годы своей жизни он прошёл огни и воды. В своей жизни он не любил девушек, женщин разгульных, которые выпивают водку, которых пальчиком поманишь, и они идут за тобой. Уважал самостоятельных, скромных девушек.
      Папа рассказывал, что он и его друзья видели таких девушек и женщин в трактирах, то они этих женщин привязывали к потолку вверх ногами и все, кто был в трактире, смеялись над ними. Были случаи, когда папа и его друзья сажали таких девушек в сани, а лошади были с колокольчиками, вывозили за город, за деревню, за Воронцовку, за 12-15 километров, там переворачивали санки вверх ногами, вываливали этих девушек в снег и уезжали домой, а их оставляли в снегу. А поэтому как в Ворнцовке, так и в других деревнях родители следили за своими детьми.
      У Ковалёвых маму и её сестёр на улицу не выпускали, они только ходили в церковь, молились богу, вели самостоятельный образ жизни, занимались дома хозяйством, помогали своим родителям, очень были скромными. У Ковалёвых была семья большая, было 8 сыновей и 4 сестры.
      К тому времени, когда маме исполнилось 16 лет, то 3 сестры её были замужем и имели много детей, имели мужей, а семь её старших братьев к тому времени уже погибли на фронтах во время войны. А в семье Ковалёвых оставалось только одна моя мама, 1885 года рождения её брат Стёпа 1890 года рождения.
      Мамин брат, а мой дядя Стёпа, любил мою маму, очень сильно любил, помогал всегда нам во всём. Работал он в Воронцовском Леспромхозе Главным бухгалтером с 1917 года по 1971 год по день своей смерти. Ковалёвы в Воронцовке славились.
      Всех Ковалёвых уважали, любили, все старались с ними породниться, подружиться. Самые богатые люди в Воронцовке, так это Ковалёвы. 3х этажные дома в Воронцовке, так, это дома Ковалёвых, мельницы тоже Ковалёвых. Все старались с ними породниться. Когда приезжали женихи сватать маму, то дедушка Трофим отказал трём сватам, так как маме не было ещё 16-ти лет.
      А когда маме исполнилось 16 лет, то дедушка с бабушкой решили выдать маму замуж.
      Мама рассказывала, говорит:
      --Я пошла в сарай за дровами, чтобы истопить печку, а в это время приехал папа сватать её. -- 
      Она говорит:
      -- Я вышла из сарая, у меня на руках дрова и вижу у наших ворот стоит коляска, я подумала, а кто это приехал к нам. Принесла дрова в дом и хотела положить их возле печки, в это время выходит из горницы её мама, а моя бабушка Дарья, и говорит, приехали тебя сватать. Мама говорит, я очень испугалась и дрова у меня вывалились из рук и с испугу я залезла на печку.
      Дедушка Трофим со сватами разговаривал в горнице. А потом папа мой говорит дедушке Трофиму:
      -- А где же невеста, я хочу её видеть. --  Он был смелый и решительный.
      Дедушка Трофим посмотрел на бабушку Дарью и сказал:
      -- Приведи Наташеньку.
      Вошла бабушка Дарья и говорит:
      -- Наташа, слазь с печки и иди в горницу, покажись жениху, Степан Николаевичу.
      Мама говорит, я испугалась, едва живая, слезла с печки, переоделась пошла в горницу и сказала:
      -- Здравствуйте гости дорогие. --  И ещё что-то сказала.
      Посмотрела на всех сватов и на жениха, мой папа, Степан Николаевич, был высокий, красивый, шикарно одетый, был на нём красивый костюм, белая сорочка с галстуком, на голове шляпа, высокие хромовые сапоги блестящие, а в руках тросточка, он встал, подошёл к маме, взял за руку, поцеловал её руку, затем встал рядом с ней, поклонился её отцу Трофиму и маме Дарье и сказал:
      -- Прошу руки Вашей дочери, Натальи Трофимовны, прошу выдать её замуж за меня. --
      Дедушка Трофим и бабушка Дарья дали согласие и стали готовиться к свадьбе.
      Мои папа и мама венчались в Могилянской церкви. Свадьба была хорошая, много было родственников со стороны папы и мамы.
      Мама рассказывала:
      -- У меня было белое, очень красивое платье, длинное, шлейф, я сама его шила, несли сзади меня дети, мальчики, потом сели в коляску и поехали. За мной везли моё приданое. На одной телеге везли кровать, которая была заправлена, как дома, подушки пуховые, думочки, одеяла атласные, на второй телеге был большой металлический сундук с моими платьями, пальто, платками и бельём, на третьей телеге ещё что-то, швейная машинка зингеровская и т.д., а за последней телегой шла корова, привязанная с телёнком.
      Свадьба была очень хорошая.
      А потом началась обычная жизнь. Первые три года у мамы не было детей, а затем, в 1903 году появился сын. Всего у мамы было 9 человек детей.
      В 1915 году родился Ося, мой брат. Дедушки Николая уже не было на свете. Он умер. Болел всего три дня. Был парализован. Сегодня эта болезнь инсультом называется. Бабушка умерла в 1915 году, когда Осе исполнилось 6 месяцев. Она очень любила его, держала его на своих руках. А я и мой брат Ваня, мы были близнецы. Мы родились в 1921 году. Мамин папа, дедушка Трофим, ещё был жив, и бабушка Дарья была жива.
      Мама рассказывала:
      -- Когда мы ходили в гости, в Залиман к папе и маме, то есть к Ковалёвым, то Ося шёл впереди, а мам с папой несли на руках меня и Ваню. И когда садились за стол, Ваня плакал, кричит и кричит, а Маруся всё время смеётся, а дедушка Трофим и говорит, когда будете идти к нам, Марусю берите, а Ваню оставляйте дома, потому что он кричит. Это он дедушка шутил.
      Мама говорит, что у Вани была какая-то резь в животе. Ну и, кроме того, мы с Ваней тогда ещё были маленькие, нам было 12 месяца от роду. --
      Когда мама с папой поженились, и мама переехала жить к папе в дом, это напротив Могилянской церкви, то мама возле дома посадила 4 дуба, которые растут и сегодня, им уже по 100 лет.
      Моя мама окончила три с половиной года начальной школы при церкви в Залимане, а потом училась шить, портняжеству. Училась также три с половиной года. После окончания школы по шитью она была очень хорошей портнихой.
      Умела шить верхнюю одежду мужскую и женскую, то есть пальто зимнее и летнее. Умела шить шубы. Была хорошей закройщицей, сама кроила и шила. Кроме этого кроила и шила летние женские платья и мужские костюмы, сорочки, брюки и нижнее бельё, а также шила и кроила детскую одежду, бельё и всё прочее. Она хорошо вязала платки пуховые, перчатки, жилеты. Была хорошая мастерица.
      Была очень скромная, тихая, благородная, очень красивая. Высокая, волосы чёрные и глаза карие, лицо белое, стройная. Даже, когда перед войной и перед тем, как мне уйти на фронт, меня сватала женихи, все удивлялись, какая у меня мама красивая и благородная. До самой её смерти у неё не было ни одной седой волосинки на голове.
      Детей своих она никогда не ругала и голос не повышала, была очень ласковая. Делала всё очень быстро, была чистоплотная. Сплетнями не занималась. Каждому человеку скажет тёплое, ласковое слово.
      Мама приехала к папе с Залимана в Воронцовке, то же в Воронцовке не помню в какую церковь, а у них, вишь ты, даже сада не было, как это, почему. В Воронцовке это дико было, у всех сады были. Мама пришла к своему папе и взяла эти, отростки яблонь, груши, сливы, вишни и посадила и посадила дубы в палисаднике на улице, там, где проезжая часть и сказала:
      -- Живите. --  Это было в 1901 году.
      Они и сейчас стоят, Аня, Ося ездили, смотрели, в дом не заходили. Дом высокий, красивый, высокий и железом покрытый, это богатый дом. Тогда в Воронцовке дома были в основном соломой или деревом покрыты. Или они купили, или им построили, вот не знаю, или купили готовый дом, бабушку я не видела, а у мамы не спросила.
      Вся семья Кирмасовых была интеллигентной. Галстуки все носили: и дядя Лёша, дедушку Коля, ну папин отец, все в галстуках, разные галстуки были. Сапоги Были высокие, до самых колен, первого сорта хром, блестели, как зеркало, вот как натирали и следили за этим. Теперь и папа брал невесту грамотную по тому времени, и трудолюбивую, и самостоятельную, и благородную.
      Ося говорит:
      -- Ну наша мама благородная.
      А папа, сынуля, он знаешь какой, вот так встанет, руки за спину заложит и ходит туда сюда. Никогда плохого слова не слышали от него.
      Нанять он мог хор, чтобы пели и танцевали. Любил очень песни слушать. Вот как появился кино, оно, когда в 27 году появилось, ходили всей семьёй в кино папа и мама в середине шли, а мы по бокам. Идём, а все навстречу идут и говорят:
      -- Здравствуйте, здравствуйте Степан Николаевич, здравствуйте Наталья Трофимовна.
      По дороге заходили фотографироваться каждое воскресение. Друзья у папы какие были: священники, дьяконы, регенты (дирижёр в хоре, у нас это были артисты), ГПУ, начальники милиции, директора школ приходили к нам домой (отец Роман). Находили общий язык, разговаривали, находили общий язык.
      Всегда выписывали газеты, это шло от папы, это ж ведь деньги надо было. Бывало всю её прочтёт, от и до. Правда, Известия. Вот бывало, он вот расскажет про Париж, про революцию, и про Наполеона, и кто такой Кутузов, и про царей, но ни о ком плохого слова не сказал.
      Однажды в окошко постучали и сказали: идите на митинг, а что такое, Ленин умер. Папа говорит Ленин, да Ленин. А я маленькая была, шустрая, спросила, а кто такой Ленин, а он мне говорит:
      -- У Ленина голова большая.
      А какая большая, что это значит до неба, я спрашивала
      -- Нет, папа говорит, -- он умный.
      Ну я побежала играть, а сама запомнила, что вот ещё умные бывают на свете.
      Вот, значит, мы в школу бегаем, нет раньше. Папа прочитал газету в Известиях, большущая статья, наверное, на первой полосе, заголовок я большими буквами прочитала сама, про воробьёв что-то.
      Вот и он говорит:
      -- Воробьёв уже начали есть.
      Он как-то связал это со Сталиным, мол дожили. Комсомольцев не любил, мол молодые, лезут. Вот ведь про Ленина сказал же, что умный, а про Сталина не слышала.
      Папа ходил в церковь и всегда стоял рядом с певцами, и слушал очень внимательно. Разбирался в певцах, любил Шаляпина, Собинова.
      Папа в политике разбирался, но молился, религию уважал, но никогда ни о ком плохо не говорил.
      Ковалёвы жили своим хозяйством. Маме приданое начали собирать с пяти лет. Когда она выходила за муж, за ней давали, например, 55 ночных сорочек, это прям вот сложили новые, не считая другого.
      Папа очень хорошо одевался.
      У папы были все блондины, белые, глаза голубые, а у мамы мама блондинка, глаза голубые, умерла в 33 году, когда ей было 96 лет, дедушка Трофим высокий, складный, стройный, лицо белое, волосы чёрные, сам папа был блондин, волосы были золотистые, как кукуруза, высокий, стройный.
      Одним словом, всё. Ну и вот теперь. Значь. Знащь. Знаищь.
      Отличительные черты Кирмасовых и Ковалёвых.
      Ковалёвы не бросили сельское хозяйство по сию пору. Огороды, сады, яблони, груши, арбузы, дыни. Все физически сильные, организмы здоровые, сто позволяет вести хозяйство. Не пили и не курили, гулянок не проводили, с роду этого не было.
      У Кирмасовых тоже не пили, но вот папа пил, потому что вот он у богача устроился и занимался коммерцией, санки, колёса продавал, а помещик, у которого он работал 15 лет, годами не выдавал ему зарплату. Приходилось по коммерческим делам ездить по всей России. Нет такого города в России, в котором он не был. В этом плане он был очень развит.
      Ковалёвы занимались слесарными работами. У них была кузница. Они ковали подковы для лошадей. К ним приходили все в округе и во время войны с поляками.
      Кирмасовы.
      Мама такую историю рассказала, а ей моя бабушка, её свекровь, сказала про себя, как они въезжали в этот дом. Может это дом несчастливый был. Вишь, и я там не разу не была. А это было в 1862-1865 году, после отмены крепостного права.
      Люди получили свободу и стали разъезжаться куда хотят. Что значить они (Кирмасовы) приехали, ворота открыли, лошади, с добром, нагруженным на телеги, топчутся и никак не могут это самое, сдвинуться с места, они же ехали. Теперь, а народу много здесь собралось.
      Папы ещё не было, наверное, на свете, а то я бы у него спросила и Дяди Алёши не было. Дедушка и бабушка ещё молодые были, может там и прадедушка, и прабабушка были.
      Люди собрались много и начали помогать толкать телеги, прям уж не толкали, а на себе, а телеги никак не двигались, ну ни с места. В чём дело, что такое не понятно. По две лошади на телегу было.
      Пошли, позвали какую-то женщину. Ну и вот, пришла эта женщина и водичкой сбрызнула и рукой махнула, что-то говорила не знаю что, в общем не молчала, рот не был закрыт и лошади сразу, как ни в чём не бывало двинулись, пошли и во двор въехали весёлые, хвостиками машут. Молодые были не задумывались, а прошли годы, стали задумываться. Значит что-то такое, какая-то сила мешала. Это про Кирмасовых.
      У Ковалёвых, дедушки Трофима и бабушки Дарьи, в Залимане был дом средний, двор большой, были сарай и закрома для хлеба, то есть пшеницы, проса, ячменя, овса, ржи. В этих закромах была мука пшеничная, ржаная, была корова. Помню, когда мы приехали с Кавказа, мне было уже пять лет, то у них были куры, утки и была собака жёлтая с белыми пятнами, никогда не лаяла, не злая.
      У Ковалёвых была земля, на которой они сеяли пшеницу, рожь, просо, ячмень, овёс. Кроме того, у них был сад. В саду росли яблоки, груши, сливы, вишни и, конечно, был огород, где росли овощи. Кроме всего этого у них с покон веков были пчёлы. Мёд всю жизнь был свой, и дядя Стёпа до самой смерти держал пчёл, он умер в 1971 году и работал главным бухгалтером в Воронцовском леспромхозе с 1916 года по 1971 год.
      В семьях как со стороны папы, то есть Кирмасовых, так и со стороны мамы, то есть Ковалёвых, никогда не было никакой примеси, другой национальности не было. Это семьи чисто русские, чистокровные русские.
      Бабушка Дарья, мама моей мамы, умерла в 1933 году, когда ей исполнилось 96 лет. В нашей стране, то есть в СССР, в 1933 году был сильный голод, неурожай, очень много людей погибло от голода. А мы, то есть папа, мама, Ося, я и Ваня, в это время завербовались на работу в Ленинградскую область, станция Бологое, на торфоразработки, где проработали один сезон, лето, и оттуда выехали в Москву.
      В 1919 году в России была сильная болезнь холера. Очень много людей умерло от холеры. В Воронцовке очень много умерло людей, почти половина Воронцовки.
      Мама рассказывала, что папа, когда работал у помещика, то помещик зарплату папе не платил. Папа сбывал продукцию, которую вырабатывала фабрика: колёса, телеги, коляски и сани. И с этой продукцией он ездил по России и продавал её. Уезжал на всё лето и возвращался осенью и ничего домой не привозил. За всё время один только раз привёз домой ситцу сто метров. А ситец стоил копейку за метр. Вот и весь папин был заработок за всё лето. Жить было очень трудно.
      Война 1914 года — это страшное явление для общества, народа, государства. Первая Мировая война 1914 года разорила нашу страну. Люди погибли, всё было разорено в стране, люди погибали на фронте и в тылу. Заводы и фабрики разорены. Работать было не где, дети подрастали, есть нечего, и они шли в банды, последнее грабили у людей.
      В 1922 году у соседей наших было семь человек детей и все они занимались бандитизмом, из тюрьмы не выходили, грабили, убивали людей. Однажды мама постирала бельё и сложила его в тележку и повезла его на речку полоскать, а папа с детьми остался дома. В доме была кухня и горница. Ставни в горнице были закрытые от солнца. Папа прилёг на кровать, закрыл глаза. А с кухни окно выходило во двор к соседям.
      У соседей два сына убежали из тюрьмы и скрывались в своём доме. Один сын увидел, что мама уехала с бельём на речку, а мы, маленькие, спали после обеда, а папу он не видел. Так он залез через окно на кухню. А у нас на кухне под окном стоял сундук с маминым приданым. Так он залез в кухню, открыл сундук, и все вещи из сундука начал выкидывать через окно во двор, а там его отец, мать и сёстры эти вещи переносили в дом. Всё вытащили из сундука, но он этим не утешился, пошёл по всему дому смотреть, что ещё можно утащить. Зашёл в горницу, где лежал на кровати папа, папу он не заметил. Обдумывал, как ему можно ещё что-то взять.
      А папа почувствовал, что кто-то ходит, открыл глаза и увидел соседского сына. Вскочил с кровати и закричал, что ты здесь делаешь? Парень вытащил кинжал и набросился на папу, и сказал, мол молчи, а то сейчас тебя убью. Дай слово, что никогда никому не скажешь, становись на колени и поклянись. Он свалил папу и поставил его на колени и говорит, сейчас тебя зарежу.
      Папа дал слово. Кинжал был возле горла папиного. Бандит выбежал на кухню и через окно выпрыгнул на кухню и побежал в свой дом. А папа, напуганный ходил по дому. Тут же вскоре пришла мама с речки и начала развешивать бельё во дворе вместе с папой. Пап был очень бледный, расстроенный, руки и ноги его тряслись, он смотрел смерти в глаза.
      Мама спросила у папы:
      -- Что случилось? Почему ты такой бледный, расстроенный и трясёшься?
      Папа не сказал. А мама повесила бельё. Пошла в дом, зашла на кухню, а там крышка сундука открытая, вещей в сундуке нету. Куда всё девалось? В это время подбежал Ося и рассказал, что был сын соседа и все вещи из сундука вытащил и перетащил к себе в дом. Мама заплакала и смотрит в окно, а соседи вместе с этим бандитом сидят во дворе за столом, пьют чай и смеются, как им хорошо.
      Прошло 12 часа и к нам приходит начальник ГПУ, МВД это были друзья папины. Священники, регенты всё время к нам приходили к нам. Мой крёстный отец, который крестил меня и Ваню это священник, поп, отец Роман, всегда приходил к нам, чай пили, разговаривали о жизни, обо всём. В Воронцовке половина населения были наши родственники по маме, по Ковалёвым, потому что Ковалёвы были самостоятельные, трудолюбивые и зажиточные по тому времени, а папа торговец был, коммерсант, пользовался большим авторитетом.
      Все попадьи, то есть жёны священников, всегда приходили к маме, все они дружили и всё было хорошо. В нашем доме, в горнице стояла хорошая мебель: полированный большой овальный стол, 12 венских полированных стула, папа купил, горка полированная это значит буфет, кровати деревянные полированные. В квартире было чисто, уютно. У нас были большие ворота, наш дом отличался от других домов. Большой, красивый. Четыре окна выходили на улицу, палисадник большой, весь в цветах.
      Наш дом стоит до сегодняшнего дня, покрытый железной крышей, высокий красивый забор. Всё это было нажито десятками лет как Ковалёвыми, так и Кирмасовыми, дедушками и прадедушками.
      Не пили водку и пиво и не курили, а занимались хозяйством, никого не обижали, а сами трудились до седьмого пота. Ходили в церковь. Многие мои сёстры пели на клиросе, в церкви, имели сильные, красивые голоса. Все мои родственники скромные, тихие, трудолюбивые и жили по тем временам зажиточно. Всё наживали своим трудом. Пьющих, разгульных и развратных не было как по мужской, так и по женской линии.
      Папу моего в Воронцовке все любили и уважали. Так и в это день, весной 1922 года, когда бандит вытащил все вещи, а мама стояла у окна и плакала. В это время приходили к папе его друзья, видели эту картину и спрашивали его, чего это он такой расстроенный. Но папа им сказал, что ничего мол не случилось, всё в порядке.
      А мама сказала, что вот соседский сын все вещи из сундука вытащил. Тогда они спросили папу, почему ты молчишь и не говоришь? Они пригласили папу в отделение милиции, в ГПУ. Там, в милиции папе сказали, что это бандиты, что два брата сбежали из тюрьмы. Один из них сидел в городе Воронеже, а другой сидел в другой тюрьме. Их разыскивают. Папу задержали там в милиции.
      Несколько человек военных пошли за этим бандитом в дом к соседям. Обыскали весь дом и никак не могли найти, куда эти бандиты исчезли. Лазили по крыше, но их ни где не было. Но потом заглянули в трубу вверху дома, а он там, в трубе приютился. И они его забрали. А отец и мать этого бандита говорили, что он и брат его не появлялись.
      Арестовали и повели его в милицию и начали его допрашивать. Бандит ото всего отказывался, говорит, что он к нам в дом не приходил и ничего не брал. Тогда с него сняли штаны, положили на козлы и сказали, говори всё честно, признайся во всём. Но он отказался опять от всего, а папа сидел там же и очень сильно переживал. Но бандит ни в чём не признавался. Потом его розгами начали бить, и он сказал, всё расскажу, его поднимали, и он опять отказывался. И так было несколько раз.
      А потом он сказал, я приходил в дом, так как хотел есть, и хотел поесть щей из печки. Его опять положили на козлы и стали бить. Потом он сказа, что я всё расскажу, как было. И во всём признался, и что брал вещи, и что грозил кинжалом папе, и что хотел убить папу моего.
      Моего папу отпустили вечером и сказали ему, что бандит будет расстрелян в пять часов утра. В пять часов утра папа стоял на улице и слышал выстрелы. Значит бандита расстреляли в пять утра. Зачитали приговор, что он сбежал из тюрьмы, и что многих убил, и уже в Воронцовке несколько дворов ограбил.
      После всего этого стал приходить в дом к нам его отец, и грозить папе и маме, и всем нам маленьким детям, что всех нас перережут. А дом он сожжёт и камня на камне не оставит и пепла не останется. У бандитов этих связи большие и они бы это всё сделали.
      Тогда папа дом бросил и всё бросил, взял маму и нас маленьких детей и уехал на Кавказ. Это было 1922 году. На Кавказе мы прожили пять лет. Эти пять лет мы скитались из станицы в станицу. Переезжали, есть было нечего, спали на улице, крыши над головами не было. Денег нет и работы не было для папы. Мы просили милостыню. Одеваться было не во что.
      Папа и мама ходили на заработки к помещикам, работали в поле от зари до зари, снопы вязали, пахали, сажали, веяли, а когда приходила осень и помещику нужно было расплатиться с папой и мамой, то помещик говорит денег нет, урожай плохой, платить нечем. И все мы оставались голодными и холодными и просили милостыню.
      Так мы проскитались пять лет по 1927 год. В 1927 году приехали в Воронцовку. Дом наш кто-то занял и продал, и таким образом за это время продавался несколько раз. Нам и в Воронцовке жить было негде. Мы поселились у дяди Стёпы, маминого брата, Ковалёва Степана Трофимовича.
      А на Кавказе и на Кубани мы жили в станицах Стеблевка, Малогреческая, Доезоковка, в Мелитополе, Кантемировке, Ростове-на-Дону, Краснодаре, Ивановке, Славянске и у Чёрного моря, и у Каспийского моря, и у Азовского моря. Во всех этих морях купались. Всю Кубань и Кавказ изъездили и вернулись в Воронцовку.
      Мама болела тифом в 1922 году. И у неё было осложнение на ногу. На ноге была царапина, когда мама косила хлеб, то есть пшеницу косой и серпом, а одеваться было в чем, в поле работали босиком. Она поцарапала себе ногу на косточке. На ноге была маленькая царапина. И в это время она заболела тифом, а потом получила осложнение после тифа и на ноге. И на самой косточке образовалась рана в ладонь 10 см. на 10 см., круглая. Одеть нельзя было ни чулок, ни носок, ни сапог. И эта рана существовала 10 лет.
      В какие больницы только не обращалась, и все врачи говорили, что надо отрезать ногу, а то будет Антоний огонь, то есть заражение. И это всё продолжалось 10 лет. И только в 1932 году маме сделал операцию хирург старенький, которому 73 года было, в Бутурлиновке. Он сделал маме пересадку кожи. Он эту рану вырезал мясо до самой кости и выбросил, а мясо вырезал с икры и наложил на бывшую рану. И это мясо приросло, откуда вырезал мясо, то есть на икру, сюда снял кожу с ноги выше колена и эту кожу наложил на то место, откуда вырезал мясо. Кожа тоже приросла. И все эти места зажили. Но были шрамы.
      Мама немного после операции хромала. Мама в больнице лежала 2 недели. Её выписали из больницы, потому что больница закрывалась на ремонт. Маме нужно было лежать ещё две недели, чтобы каждый день делать массаж, и у неё не было бы хромоты.
      Жизнь наша была очень тяжёлая. Но мы жили всегда очень весело. Моей маме все говорили: ты счастливая тем, что у тебя дети хорошие. Дома мы всегда играли с Ваней, Осей, смеялись, занимались спортом, бегали. В школе мы были первые, дисциплинированные, послушные, отличники. Все плакаты и лозунги на школе и в школе были сделаны нашими руками, моими и Ваниными.
      Ванёк был редактором стенгазеты в школе, он очень хорошо рисовал и сочинял стихи. Мама стирала красные полотна, сушила и гладила, а мы с Ваней писали большими буквами мелом, приносили в школу и вывешивали в школе к праздникам на улице и внутри школы.
      Сама базарная школа из красного кирпича была в Воронцовке. А теперь в этой школе открыли церковь. В нашей школе много было разных секций хоровые, акробатические, швейные, музыкальные, плотницкие и др. Мы изготовляли пеналы для карандашей, линейки, циркули и другие предметы, и всё это сдавали в магазины для продажи.
      Я и Ваня выступали с акробатическим номерами в театре в Воронцовке. Очень большой театр и кинотеатр в Воронцовке.
      В доме у нас всегда тишина стояла, муха пролетит и было слышно, когда мы дома все сидели тихо и читали, и пересказывали то, о чём читали. Дома у нас никогда не было скандала. Папа с мамой никогда не ссорились. А жили дружно.
      Папа говорил, что он очень любит маму. Мама была смирная. Детей много было. Но она на нас никогда не кричала, не ругалась. Каждого из нас называла ласково: Осинька, Ванёчек, Марусенька. Так же и папа нас не обижал, не кричал и не ругался. Дети мы были послушные. Что мама и папа скажут, всё мы выполняли безоговорочно.
      Порядок в семье был исключительный, дисциплина. Вечером ложились спать после захода солнца. Папа нам расскажет о тех городах, в которых он бывал, о жизни населения, о царях и о других государствах. Много знал сказок и всё это нам рассказывал. В церковь папа ходил редко, только по большим праздникам. В церкви становился рядом с клиросом, там, где поют певчие. Любил слушать пение, любил красивые, сильные голоса.
      Некоторые мои сёстры пели в церкви, а некоторые и в театре. Утром папа и мама всегда вставали рано, то есть в три часа утра. И мы, дети, вместе с ними вставали в три часа утра. Как вставали мы, дети, сразу убирали свои постели, умывались до пояса, мыли голову, лицо, уши, руки, грудь, спину, а вечером, когда ложились спать, то мыли ноги и также лицо, голову, уши, руки.
      Папа и мама любили чистоту в комнате и личную гигиену. Когда они вставали в три часа утра, то сразу начинали топить печку и готовить завтрак, обед и ужин. А мы убирали комнаты и выполняли то, что скажет мама, готовили продукты, чистили картошку, лук и т.д.
      Очистки никогда не выбрасывали на улицу, а мыли их и складывали тому, у кого есть корова. Потом мыли полы, протирали всё. Выносили мусор на улицу. Затем брали вёдра и шли за водой, вернее не шли, а бежали.
      ++++++++++++++++++++++
      Данилов Михаил Николаевич.
      Уроженец города Москвы. В семье имел папу, маму, его мама жила у дочери во Львове, это было в 1946 году. Был ещё младший брат Николай Николаевич.
      Папа и мама Данилова МИХАЛ НИКОЛАЕВИЧ были персональные пенсионеры, партийные, революционеры.
      Сестра и вторая сестра, также были коммунистами, и вот, их было четверо детей. Сёстры замуж вышли. Во время войны переехали во Львов, там имели семьи, и туда переехала мама его. А сам Михал Николаевич остался в Москве. Здесь у него много было двоюродных братьев, которые меня знали, и я их знала. Мы вместе работали.
      Предки Даниловых в 1812 году, когда Наполеон бежал из Москвы, многие остались в России, поженились на богатых. Они все были из Парижской Коммуны, не любили монархию, были революционно настроенные, и были против войны с Россией, против Наполеона.
      Предок женился на русской, мне Михал Николаевич говорил, но я не помню. Короче все они были коммунисты, революционно настроены. Они все работали на партийной работе. Были умные, грамотные, начитанные, развитые.
      Так что он был предок французов.
      Вот, который остался после 1812 года, женился, говорят, на русской графине. Приехали, в Москве были. Он, может быть, и в Москве женился.
      Вся семья была интеллигентная.
      Николай Николаевич был Первым секретарём Свердловского райкома партии города Москвы, потом был вторым секретарём МГК по промышленности, потом первым секретарём. Это было в 1947 году. Потом в 1949 году его отправил Сталин на строительство Куйбышевской ГРЭС или Сталинградской ГРЭС, не помню точно.
      Николай Николаевич был очень умный грамотный. Жена у него была очень строгая. И Михал Николаевича не пускала даже. Чтобы без водки. Николай Николаевич не пил и не курил, а Михал Николаевич пил, но не курил. Такая вот у него жена была, как у Миши твоего, сынок, Марианна.
      Михал Николаевич был красивым, пользовался своей внешней красотой и в молодости проводил время по ресторанам, спился.
      Михал Николаевич был распущенным с детства, никого не слушал. Женщины да водка всё на уме у него были. Но был он писаным красавцем. Непревзойдённой красоты он был.
      Михал Николаевич играл в футбол в Спартаке. Затем он преподавал в техникуме. Очень хорошо чертёжные работы знал. Знал всех писателей и российских, и советских и иностранных.
      Николай Николаевич – это политический деятель был. Всё время при правительстве был. И поэтому его Сталин направил на строительство ГРЭС. По-моему, куйбышевской. Да, куйбышевской.
      Ел Михал Николаевич всё, что я ему готовила. Со мной отъелся, шея красная стала. Порядок любил. Говорил мне, что если я его брошу, то уеду, мол, на край света от тебя и не вернусь к жизни. Мол, никогда. Повторял это много раз.
      Когда ты, Аля, родился, то ты его ножонками отпихивал, когда он тебя на руки брал, ты его не любил. Потому что он тебе пряника ржавого не купил. Алкоголик, в общем. Всё говорил, мол, роди мне сына, я так хочу сына, когда я была беременная.
      Волосы у него были блондинистые. Потом седина появилась у него. Глаза голубые у него были. Находчивый был. Мог с любым человеком разговаривать. Это вот ничего не скажешь, но водка его погубила.
      Лежал он в больнице для алкоголиков 5 раз.
      Он просил, чтобы я пришла с сыном на руках. Я пришла. Господи, взять бы пулемёт и всех бы этих алкоголиков перестрелять.
      Работал он после индустриального института в Москве начальником на большом предприятии. Там начальник электроотдела ушёл в отпуск, и он исполнял его обязанности. В это время приехал Коганович. Он ему всё рассказал. Каганович сказал ему, чтобы он поступил в Энергетический институт. Михал Николаевич поступил и закончил его.
      Потом он работал в министерстве. Потом война началась. Он был командиром зенитно-артиллерийской батареи. Было у него много наград. Была у него Красная Звезда.
      После войны он работал в министерстве Мособлпромсовета, напротив ГУМ. От Кремля, от Исторического музея начиналось министерство. Дом № 1. Красивое здание.
      Он был редактором газеты в Министерстве. Метра 2 на 3 газета была. Красивая и содержательная.
      Он курировал предприятия. И наше тоже курировал – Мособлпромсоюз.
      Следил за выполнением плана, работой, организацией труда. И он к нам приходил. Я тогда работала на Большой Черкасской, дом № 11 или 13.
      Вот и начал ухаживать за мной. У меня был кабинет. Там сидела зам. по кадрам Серафима Ильинична и Гл. инж.
      Миша всегда приходил с подарком. А я была за нач. управл. по работе с молодёжью в Моск. обл. по топливной промышленности. А он как раз занимался в Министерстве топливом.
      Приходит, подарки приносит, яблоки, на стол кладёт. Все понимали, что он приходит ради меня. А я сразу вставала и уходила на улицу. Потом он уходит, и я захожу.
      Светло-серый стального цвета костюм. Галстук в тон, со вкусом. Шляпа, цилиндр. Пальто было на нём, не помню какое.
      А у меня в голове был Евгений Бахов. Я его ждала. Замуж ни за кого не выходила.
      Но вот 8 марта 1946 г. я сделала доклад, он был рядом. Я собралась к маме. Утром поехала, а она умерла в 6 часов утра, а я приехала в 9.
      Я её схоронила за 3 дня. Всё сделала и приехала на работу.
      =======================
      Сегодня 14 марта 2001 года.
      Сон бабушки О.М. Натальи Трофимовны Ковалёвой (мамина мама) до войны ещё. Записано О.М. со слов мамы (М.С.) 2 мая 2001 года.
      Вот не помню, мы были на свете или меня ещё не было. Мама была очень мудрая и умная. Она могла сон и не запомнить. Очень много думала о жизни, о предстоящей жизни, что её ждёт. Да, мы уже были. И её сердце очень тревожно билось в груди, как она будет жить дальше, что ждёт её впереди. А от этих тревожных дум ей приснился сон.
      Она видит небо и высокую гору. Солнце светит очень сильно (солнце светит, когда видишь во сне это очень плохо) и на небе она увидела Иисуса Христа, Бога. Он был весь сияющий. В разные стороны лучи от него исходили, как солнечные лучи исходили, он светился. И серебряные, и солнечные, и золотые. И он, весь сияющий, начал спускаться с горы, навстречу к маме.
      С большим крестом в руке, золотой крест, весь блестящий, в разные стороны от него лучи исходили. И по этой горе опускается вниз, навстречу к маме. Мама увидела это сияющее солнце. Ну и вот, мама всё это видит, что он идёт к ней. Наверное, надо было перекреститься во сне. Она была вся испуганная.
      Опустился, подошёл к маме, весь сияющий, а она от этого сияния проснулась. Ну и вот, мама знала, что такое сны и что такое этот сон. И она рассказывала про этот сон.
      Иисус Христос нёс собою крест, это значит, что мама будет нести крест. Раз он спустился прямо к ней, значит, она будет нести этот крест до гробовой доски. Золото видела и серебро — это радостно, а раз обрадовалась во сне, значит, всю жизнь будет плакать. И она действительно плакала всю свою жизнь. Бандиты на нас напали, папа водку выпивал, всё пропивал, нога заболела, тифом заболела, дети умирали, всё это слёзы и слёзы.
      У нас была посудина глиняная на 5 и на семь вёдер воды. Эту посудину мы называли "макитра. Я и Ванёк брали ведро, нам было 345 лет, и палку и на палке мы с Ваней носили ведро. А через год мы носили вёдра на коромысле, куда вешали по два ведра и одно ведро в руке. Несли воду так, чтобы не расплескать. Посудины (макитры) заполняли водой, чтобы хватило на целый день.
      Когда мы с Ваней пошли в школу, то также делали утром всё, как и раньше. Вставали папа и мама в 3 часа утра, а мы попозже. У нас всегда были часы ходики. Завтракали в 6 или ещё раньше, в 5 часов утра. Уходили к семи часам в школу. Школа была ещё закрыта, и мы ждали у дверей. Уборщица придёт и откроет нам двери.
      Школу мы очень любили, очень хотелось учиться, всё знать, любили читать книги. Школа была кирпичная, красная, большая. Все считали за большое счастье ходить в школу. Учителя были хорошие.
      А дома мама уже в 7 часов утра садилась за свою работу и шила нам и людям. Мы приходили из школы, примерно в 12 или в 13 часов. После школы мы нигде не задерживались и сразу бежали домой. Вообще пешком мы никогда не ходили, всё делали бегом в школу, из школы, к родственникам, к дяде Стёпе, к тёте Прасковье, в магазин, на рынок.
      Хочу сказать о здоровье папы моего. Он никогда ничем не болел. Но однажды на ярмарке на юге, он сам рассказывал, он почувствовал себя не здоровым, болел одну неделю. Ничего не ел. Ему было плохо. Он сидел в трактире за столом, и вдруг к нему от другого стола подошёл неизвестный человек и подсел к нему. И сказал:
      -- Я вижу, что Вы плохо себя чувствуете, я могу Вам помочь.
      Он взял два стакана, налил туда воды, из своего пиджака достал маленький пакетик, в котором был белый порошок, достал из кармана ушную золотую цепочку и черпнул ею белый порошок, засыпал его в один стакан, потом ещё ложечку засыпал в другой стакан, размешал в стакане в одном и в другом, затем сказал:
      -- Чтобы Вы не сомневались, то выпейте один стакан, а я выпью другой.
      Что папа и сделал. Потом этот мужчина сказал:
      -- Теперь Вы можете кушать всё что хотите и сколько угодно, только одну неделю не ешьте груши в компоте и так просто не ешьте груши, а через неделю ешьте и груши.
      Папа говорил, что после этого боли прошли сразу через час, и он поправился.
      И ещё был один случай с папой. К нам в дом приходила одна знакомая дедушки и бабушки Анна Тихоновна, у которой было 5 человек детей, Два сына и две дочки. Сыновья были женатые, а дочки замужние. Два сына погибли на фронте, а семьи их остались с детьми. У двух дочерей мужья тоже погибли на фронте, а дети остались.
      А Анна Тимофеевна осталась с одной младшей дочкой. Дочь её была уже взрослая, лет 1516. Одетая была шикарно, в шляпе, вся в лентах. А поскольку наш дом был напротив церкви, то Анна Тимофеевна вместе со своей дочерью после церкви заходили к нам домой в гости. Мама спрашивала Анну Тимофеевну, почему она не выдаёт свою дочь замуж, но та отвечала, что дочь её не счастливая. Потому, мол, и не выдаёт.
      Дочь её была очень красивая. Когда Анна Тимофеевна с дочкой к нам приходили, то папе это очень не нравилось. Она отвлекала от домашних дел. Анна Тихоновна знала, что её приходы не нравились папе.
      Но вот однажды папа заболел, нога у него заболела, не стала двигаться. Папа очень огорчился, и мама расстроилась. Папа начал принимать меры к ноге. Он приглашал врача и лекарей к себе домой, но никто не мог ему помочь.
      В доме у нас была большая печка. Папа не любил жары. Любил прохладный воздух и никогда в жизни не лазил на печку. Но когда заболела нога, ему врачи говорили, что нужно полезать на печку. Ноге необходимо тепло. И папа поневоле залез на печку.
      Папа так пролежал на печке дня три-четыре и не слазил с печки. Это для папы и для мамы была трагедия так как папа не любил печку, то есть не любил тепло. Нога у папы проболела 2 недели. Все эти 2 недели Анна Тихоновна к нам не приходила.
      И вот однажды выходя из церкви, она зашла к нам. Вошла, поздоровалась с мамой, посмотрела вокруг и говорит, а где же Степан Николаевич, а мама ей рукой показала на печку и говорит Степан Николаевич заболел и вот лежит на печке, у него не движется нога.
      Анна Тихоновна увидела папу на печке и очень громко рассмеялась. Что это Степан Николаевич на печи, на Вас, говорит, это не похоже. Папа ей отвечает, что нога не движется, очень сильно болит.
      А Анна Тихоновна ему говорит:
      -- Сейчас же слезайте с печки и будете ходить и плясать.
      Мама и папа были очень удивлены.
      А Анна Тихоновна начала настаивать, чтобы папа слез с печки, настойчиво требовать, чтобы папа немедленно слез с печки и говорит:
      -- Ничего у Вас не болит.
      Мама помогла папе слезть с печки, а Анна Тихоновна встала у стола, а стол от печки стоял далеко.
      Анна Тихоновна спросила:
      -- К кому Вы обращались?
      Мама сказала, что вызывали врачей, лекарей. А Анна Тихоновна говорит:
      -- А почему, мол, Вы ко мне не обратились?
      Когда папа слез с печки и стоял на одной ноге.
      Анна Тихоновна сказала папе:
      -- Вы Степан Николаевич гордый человек, -- а потом сказала идите ко мне, к столу, шагайте и не бойтесь.
      А папа стоял на одной ноге и никак не мог сдвинуться с места, говорит:
      -- У меня сильные боли в ноге.
      Но Анна Тихоновна говорит:
      Становитесь на обе ноги и идите ко мне.
      Папа встал на обе ноги и пошёл к столу, как ни в чем не бывало, все боли исчезли. Потом сели за стол и стали пить чай, как всегда. Папа всегда говорил, что Анна Тихоновна занимается каким-то колдовством, волшебством и чем-то другим, были и другие приключения. Поэтому папа не любил прихода Анны Тихоновны.
      У Анны Тихоновны были дети сыновья женатые, а старшие дочери замужние, а с нею жила младшая, очень красивая, ей было уже 17 18 лет, благородная была, ходила вся в кружевах, в лентах, красивые платья были на ней. Мама часто спрашивала Анну Тихоновну почему она не выдаёт свою дочь замуж, а она отвечала:
      -- Чо замуж ей нельзя выходить, так как она несчастливая.
      Однажды Анна Тихоновна сказала моей маме:
      -- Вот мы с Вами Наталья Трофимовна дружим. А вот, когда я умру, то Вы не придёте меня хоронить.
      А мама ей ответила, что этого не может быть. Анна Тихоновна всегда говорила маме, что Ося счастливый человек.
      И вот однажды её слова сбылись. С 1919 по 1922 год в Воронцовке была эпидемия холеры. Люди в домах умирали целыми семьями, дома пустовали. К дому, где была холера невозможно было подойти. Гробов никаких не было, а мертвецов завязывали в рогожи и закапывали в землю.
      Было заведено так, что когда человек умрёт, то на 9-й день после смерти, то в церкви звонит колокол 9 раз. И вот однажды, прозвонил колокол 9 раз, мама просчитала и решила спросить у звонаря, кто это умер, по ком звонил колокол, а звонарь ответил маме:
      -- Так 9 дней тому назад умерла Анна Тихоновна.
      А затем мама спросила:
      -- А как же теперь её дочь.
      А звонарь маме ответил:
      -- А дочь её умерла ещё раньше и тоже от холеры
      Никто их т.е. дочь и мать не хоронил.
      Анна Тихоновна говорила моему папе и моей маме, что в нашей семье самый счастливый, так это Ося. Все те слова, что говорила Анна Тихоновна сбылись Она говорила, что в жизни своей Иосиф Степанович будет счастливым человеком. Анна Тихоновна предсказывала, что Ваня и Маруся будут несчастливые.
      Мама говорила, что положит нас в качалку валетом, а мы всё время ножками болтаем и друг с другом играем. Один на другого смотрит, головку так поднимет и если другой не поднимает голову, то и другой засыпает. Весёлые были. А Ося тогда слюнявый был, мы над ним смеялись. Мама очень удивлялась предсказанию Анны Тихоновны.
      Опишу случай про Осю. Когда мы жили на Кавказе. Мы жили на квартире. У нашего хозяина было 24 ребёнка, 7 десятин земли, 3 дома из них 2 дома были в станице из которых в одном жил хозяин с 12 детьми, а в другом жили мы с семьёй, а в третьем доме жили ещё 12 человек детей в поле, где 7 десятин земли.
      У хозяина было много лошадей, большой сад, много было скотины разной. Во дворе был колодец, в котором вода была солёная, из этого колодца он поил свою скотину и птицу, и ещё у него был бассейн, куда стекала дождевая вода.
      Я, Ваня и Ося ездили на лошадях. Помогали хозяину по хозяйству: возили на телеге в бочках воду, сено, солому и другие работы выполняли, которые давал нам хозяин. Но однажды лошадь наступила Иосифу на ступню и размяла ему пальцы на ноге, из пальцев шла сильно кровь, была большая опухоль, долго болела нога. Но потом все прошло. И с тех пор Ося стал бояться лошадей. Больше он к лошадям не подходил.
      В 1927 году мы вернулись из Кавказа и переехали в Воронцовку. Жили в Воронцовке до начала 1933 года. А затем завербовались на работу на Торфоразработки в Ленинградскую область и там проработали до конца, т.е. до июля месяца 1933 года. А затем переехали жить в Москву. И вот наступил 1937 год.
      Иосифа призывают служить в Красную армию. Проверили его состояние здоровья оно отличное. Ося был высокого роста, молодой, красивый, сильный. Его призвали служить в Красную армию, в Кавалерию. Служил он 2 года, т.е. с 1937 года по 1939 год. Служил он в Монголии.
      В 1938 г. и в 1939 г. началась война. На Монголию напала Япония. Ося участвовал в боях. Много потерял он друзей из полка и из отделения. Когда попадали наши бойцы в бою к японцам, то японцы у солдат и офицеров отрезали уши, языки, вырезали у наших солдат и офицеров звезды на лбу, на груди, на спине и тут же на песках оставляли их залитыми кровью.
      Ося участвовал в армии у Жукова. Это талантливый был полководец, его вся армия любила. После этой войны Ося остался живой и не раненый. В 1939 году он демобилизовался из армии и устроился на работу в конную милицию в Орехово-Зуево.
      В 1940 г. началась война с Финляндией. И Ося также участвовал в этой войне. Очень много погибло наших солдат и офицеров в этой войне, а Иосиф остался живой. Он также там, в Финляндии был в кавалерии.
      Когда Ося в 1939 г. пришёл из армии и трудоустроился в конную милицию, то ему дали серую лошадь и сказали, что эта лошадь стоит одна и никого к себе не подпускает. Кормят её через окно, а к ней боятся заходить, она кусается. Если у тебя, мол, ничего не получится, то дадим тебе другую лошадь. Лошадь прозвали Серухой.
      Ося пришёл в сарай, где стояла эта лошадь, что он с ней сделал, я не знаю, но эта лошадь была перед Осей, как овечка. Полюбила она Осю, а он был с ней ласковый.
      Я видела эту лошадь. Это была большая серая, красивая, бодрая высокая лошадь могучая и очень послушная. Ося делал какие-то знаки, приказы и она перед ним становилась на задние ноги, потом на передние, затем ложилась на левый бок, потом на правый, и всё, что Ося приказывал ей, она всё выполняла послушно. Ося был хороший руководитель, а лошадь была хорошим исполнителем. Такие выступления с лошадью видела только в цирке.
      В 1941 году, когда началась война фашистами, немцами, то Ося вместе со своей лошадью встал на защиту нашей родины, на защиту нашей столицы Москвы. И эта лошадь погибла под Тулой, а Ося получил первое ранение в ногу там же под Тулой и лежал в госпитале. После госпиталя ему дали три дня, и он приехал домой к маме, а я была уже тоже на фронте.
      Мама рассказывала, говорит:
      -- Начала я стирать Осину форму военную. Опустила её в корыто с водой. А вода сделалась красная. Оказывается, в брюках была запёкшаяся кровь Осина. Я стою над корытом и горько плачу, ведь это кровь моего сыночка Иосифа.
      Всего ранений Иосиф имел 8 и одну контузию головы, это во Второй Великой Отечественной войне с фашистами с 1941 г. – 1945 г. (сегодня 15.03.2001 года). После каждого ранения Ося лежал в госпитале и после госпиталя сразу уходил на фронт, ни одного дня не имел передышки.
      Вторую Великую Отечественную войну Ося начал с Москвы и под Москвой в 1941 г, а окончил в 1946 г.
      А в 1945 г. дошёл до Берлина и там получил пулевое ранение в руку и контузию головы под рейхстагом.
      А в 1946 г. демобилизовался из рядов Красной Армии. И вот он рассказал мне и маме.
      В 1942-1943 гг. он служил в кавалерии Будённого. Их воинскую часть немцы разбили на Волге, и Ося оказался на Каспийском море. Плыл по морю вместе с солдатами на плотах. Добрались до берега, потом пошли в станицу.
      -- Иду, говорит, по станице, вижу, стоит магазин, а в нём и возле него много народа толпится, а рядом стоит домик маленький. На улице было жарко, а мне захотелось пить, говорит Ося, водички. Я зашёл в маленький домик, постучал в дверь, мне сказали, входите, мол, и я зашёл. За столом сидит женщина пожилая. Я попросил у неё воды. Она подала стакан, и я попил воды. Она сказала:
      -- Садись.
      --  И я сел. Разговорились. Она говорит, что война тяжёлая. Но, несмотря на все трудности Сталин победит Гитлера. На Осю сказала, ты, мол, останешься живой, тебя не убьют.
      -- Ты, говорит, родился счастливым. После войны ты женишься на молодой, красивой девушке. У тебя будет двое детей, сын и дочь. Твой сын будет большим военным человеком.
      Затем она взяла стакан с водой, поставила на стол, взяла карты в руки и сказала Осе:
      -- У тебя, говорит она, есть мама, которая очень переживает о тебе… У тебя есть сестра, которая находится в казённом доме. После войны у твоей сестры будет сын. Сын будет очень хороший. Помни, что сын у неё будет очень хороший и никогда не забывай об этом.
      Эти слова она повторила несколько раз. А затем сказала про Ваню, что он находится очень далеко и за ним ухаживает женщина.
      Потом она сказала про друга Осиного, лётчика:
      -- Сегодня твоего друга никто не знает, и никто о нём ничего не слышал, а завтра о нём узнает весь Советский Союз, а через неделю он погибнет и останется у него молодая жена и дочь сиротой.
      -- И точно, -- рассказывал Ося, -- на второй день в газете и по радио сообщили о моём друге и что ему присвоено звание героя Советского Союза.
      А через неделю Ося узнал, что он погиб смертью храбрых и осталась у него жена т дочь.
      Ося с фронта почти каждый день писал письма маме. Писал, что он живой. Все годы поддерживал маму морально.
      Я тоже почти каждый день писала маме письма с фронта и старалась всячески поддерживать маму. В конце 1945 г. в августе-сентябре, я демобилизовалась из армии и прибыла сюда, в Москву, а Ося демобилизовался в 1946 г. в начале года, примерно в январе-феврале. И вот мы встретились втроём, мам Ося и я.
      Мама была уже очень старенькая, худая, жёлто-бледная, голодная, а Ося рассказывал о том, что ему сказала гадалка в 1942 году. Все мы втроём смелись и, конечно, не верили, что ему нагадала гадалка. Ведь Ося ещё не был женатым, а я не была замужем. Вспоминали о нашей прожитой жизни, радовались, что мы остались живые, радовались, что кончилась война и плакали, что нет среди нас Вани и папы. И горько плакали о том, что почти пять лет мы воевали, переживали, и не виделись много лет, а потом встретились, и как много мы потеряли своих друзей.
      В нашей семье, Ковалёвы и Кирмасовы, мы потеряли на фронте около 300 человек. У меня был составлен список на 289 человек, а у Константина Ивановича Чернышёва, моего второго мужа. было потеряно около 200 человек, тоже был список. Списки были составлены поимённо.
      Все эти переживания так не прошли мимо наших сердец. Много мы потеряли друзей, которых знали на работе, в школе, в быту, не было среди нас и папы. Все эти предсказания Анны Тихоновны и гадалки на Каспийском море в станице возле Астрахани, все они сбылись.
      Ося женился на Анне Фёдоровне Зуевой из Ерышёвки 26 марта 1946 г. А моя мама умерла 9 марта 1946 г в 6 ч. утра. У Оси родился сын Юра, который живёт в Евпатории на Чёрном море, а у меня родился сын, очень добрый, желанный. Я люблю его и как сына, как человека и только ради него жила и живу на свете.
      В 1920 году Владимир Ильич Ленин, чтобы экономически поддержать развалившуюся Россию, ввёл НЭП, то есть дал возможность рабочим и крестьянам проявить свои творческие силы и возможности в деле изготовления и продажи ширпотреба и продуктов питания.
      Папа решил создать синдикат по изготовлению кожи для пальто и обуви. Начал подбирать себе людей, помещения, где будут изготовляться кожи. Но всё это было прервано тем, что нас обокрали, пригрозили убийством и поджогом дома и т.д. И папа был вынужден всё бросить, оставить дом и всё в доме и уехать на Кавказ.
      Всё это было в начале, то есть в апреле 1922 года. Мне и моему брату Ване было по 6 месяцев от роду, а Осипу Степановичу было 6 лет. Он родился 11 апреля 1915 года. На Кавказе мы прожили 5 лет, с апреля 1922 года по апрель 1927 года, а затем вернулись обратно в Воронцовку.
      На Кубани и на Кавказе у нас сложилась очень тяжёлая жизнь. Прежде всего, негде было жить, не было крыши над головой. Мы жили на квартирах, а за квартиру нужно было платить большие деньги, а где их взять?
      Папа брал кожи и вырабатывал их на дому. Потом папа с мамой работали в поле у богатых людей, а эти богачи деньги не платили. А папа с мамой работали с весны и до глубокой осени. А хозяева говорили, вот когда соберём урожай, тогда и заплатим Вам за работу. А после сбора урожая говорили, что урожай плохой и платить нечем.
      Так папа с мамой всё лето работали бесплатно, а мы были маленькие, нас нужно было кормить и одевать, и обувать. Так мы просили милостыню. А казаки тогда русских людей не любили за то, что сняли с престола царя.
      В станицах русских людей убивали каждый день. Царь казакам давал большие льготы. Давалась земля, не брались налоги с крестьян и были ещё другие льготы. Земли в каждой семье было много. А казаки охраняли царя. Была взаимная любовь. А русские тогда жили хуже казаков.
      Нас там не убили лишь потому, что папа казакам изготовлял кожи и ещё на помещика работал бесплатно. В то время там человек не ценился. А ценился рубль. У кого есть деньги, почитали его за человека, перед ним снимали шапку и низко кланялись ему в ноги, а если не было у человека денег, то его ни во что не ставили, от него отворачивались.
      В 1922 году, когда мама с папой вязали в поле снопы и косили пшеницу серпом, то мама поцарапала себе соломой ногу, ведь работали в поле босиком и с 3х часов утра и до 10-ти часов вечера, обуваться было не во что.
      После этого мама заболела тифом и получила осложнение на эту царапину. И у неё образовалась из этой царапины рана на ноге на косточке с ладонь (10 на 10 см.). А после болезни мама и папа также работали в поле по найму у кулаков, которые деньги не платили.
      Так мы на Кубани и на Кавказе помучались пять лет и в 1927 году вернулись в Воронцовку.
      Дом наш был занят посторонними людьми, и мы временно поселились у Ковалёвых, у дяди Стёпы, у маминого брата, в Залимане. Так я, Ваня, Ося, мама и Папа в своём доме больше не разу не были. Мимо своего дома мы проходили, а внутри дома не были. Смотрели издали на свой дом, какой он был красивый, крыша железная и покрашен зелёной краской. Стоят большие ворота красивые, калитка металлическая, высокий забор и стояли 4 высокий дуба, а внутри двора сад с яблонями, грушами, сливами, вишнями и цветами.
      В 1927 году мы с Ваней пошли в базарную школу учиться в 1-й класс. А Ося не мог пойти в 1-й класс, так как ему было уже 14 лет. Он был высокий и сильный, ему с виду можно было дать больше лет. И он, поэтому, стеснялся идти с малышами в школу.
      А когда мы жили на Кавказе, то там школы кулаки разбивали, громили. Учителей и милицию убивали, детям учиться не разрешали, говорили, что школ не должно быть и дети не должны учиться. А особенно русских ненавидели.
      Мы по улицам боялись ходить, особенно по одному. Если мы шли в церковь, то в сопровождении Оси. Он нас с Ваней охранял несколько раз. Однажды мы с Ваней вышли из дома и отошли от дома метров на 25-30, как сразу выскочили большие дети из соседних дворов и погнались за нами. Мы с Ваней побежали назад, но они догнали Ваню и начали его бить, а я успела убежать. Ваню сильно избили и это повторялось несколько раз.
      Нам в то время с Ваней было по 5 лет. У Вани был нос разбитый и синяки на лице и на спине, и на руках. Поэтому нельзя было выходить на улицу. Кроме того, в каждом доме были злые собаки. Днём одна собака на цепи, возле входа в дом, а несколько бегают по двору.
      У казаков порядок такой, ходит возле забора и дома нельзя, иначе собаки разорвут. Ходить можно только по середине дороги. В станицах, где мы жили это Стебанёвка, Фёдоровка, Малогреческая, Ивановка и другие, в домах полов деревянных не было, а были земляные полы. Только были деревянные полы у богатых людей. Когда с нами был Ося, он, конечно, нас не давал в обиду. Я всегда убегала, а Ванёк не успевал, ну, ему и доставалось.
      Когда учились в школе Ваня знал наизусть "Герой нашего времени", Евгения Онегина. Нас приглашали псалтырь на похоронах читать. Он стихи читал и хорошо рисовал. Он был редактором стенгазеты.
      У нашего хозяина, где мы жили в Стебянёвке, звали его Мирон, было 2 дома. В одном жил хозяин, так там, в горнице, был деревянный пол, а во втором доме, где мы жили, пол был земляной. Здесь же была корова вместе с нами. Во дворе был колодец. Но вода там была солёная. И ещё у него был бассейн — это колодец, обитый белым железом, и от дома была труба, куда стекала дождевая вода, которую пили.
      У хозяина было 70 десятин земли и 24 человека детей, все сыновья. Из 24 мальчиков мы только видели 12, а старше 12 жили в поле. Было несколько лошадей. Мы помогали ему по хозяйству.
      Он имел большой сад на километр. Очень хорошая была хозяйка была Елена Васильевна, беленькая, маленькая, очень тихая, добрая. А хозяин всегда ходил в военной форме казака. Шапка черкеска, шинель с патронами и т.д. Он считался богатым человеком.
      Однажды один из сыновей его Лёша, ему было 19 лет, женился на девочке сиротке 16-17 лет. У неё папы и мамы не было, их убили белогвардейцы. У неё был домик хата, без сада. Она была делегатка, ей помогала Советская власть. Хозяину Мирону не понравилось, что сын женился на бедной девочке. И после свадьбы Алёша ушёл жить к этой девочке.
      Когда была свадьба, то мы с Ваней сидели на почётном месте, я возле невесты, а Ваня возле жениха. Свадьба длилась семь дней и семь ночей. Народу было очень много. На свадьбе были одни богачи. Жених Алёша был беленький, глаза голубые, весь он был похож на свою маму. Невесты была тоже беленькая блондинка.
      Очень скромная, тихая, как и Алёша. А когда поели все яблоки, и Алёша попросил у отца яблок несколько штук, то отец, Мирон, не дал ему ни одного яблока, а выгнал его со двора. Тогда Алёша стал приходить ночью в сад. Отец гонялся за Алёшей с саблей и хотел убить Алёшу. Алёша прятался от отца в нашем доме.
      Тогда Мирон начал делать засаду в нашем доме, с саблей сторожил у нашего порога и у окна. Папа и мама мои уговаривали и просили Мирона, чтобы он не убивал своего сына, а давал ему яблоки и груши, но он не слушал их. Тогда папа выходил на улицу, под видом в туалет, и предупреждал Алёшу о засаде. И этим самым мои папа и мама спасли Алёшу от смерти несколько раз. Алёша и его жена очень любили моих папу и маму и нас. Я их помню и сейчас и Мирона, и Елену Васильевну.
      Когда мы жили на Кавказе, то папа помимо работы в поле, ещё брал кожи и изготовлял их на дому. Из этих кож шили сапоги, сандали, куртки, шубы. Папа их выделывал, они блестели, т.е. полировал. Это очень тяжёлая работа. Мы хотя и были маленькие, но вместе с папой ходили в лес и добывали там кору дубовую. Затем её в ступе мололи, и засыпали в чаны с кожей. В чане это большая бочка в земле, кожа была 2 недели. А потом папа её оттуда вынимал и отделывал.
      За это получал небольшие деньги. Этим нас кормил, чтобы мы с голоду не умерли. В станицах папу и маму любили, уважали. Так мы там прожили 5 лет и уехали назад, в Воронцовку, к дяде Стёпе в Залиман, а оттуда переехали в Базар, тоже к дяде Стёпе (двоюродный брат мамин, Ковалёв).
      У него был 3х этажный дом с большим колоннами, красный, несколько мельниц в Воронцовке, большой ресторан, а во дворе несколько зданий, где вырабатывались колбасы и ветчины. Всё это у него впоследствии отобрали, конфисковали, а его выслали в Сибирь, как кулака. Жена его раньше умерла.
      А он жил с 5-ю детьми. 3 дочери Тося, Галя, Клава. Клава в Сибирь не попала, а вышла замуж. В Ленинграде, где она живёт по настоящее время, и во время блокады жила в Ленинграде. А ещё у дяди Стёпы были 2 сына. Одного помню звали Петя. Они были лётчиками и погибли за нашу Родину.
      В 1941-1945 г. дядя Стёпа из Сибири всё время писал нам письма. Мы ему тоже писали. Он писал, как там, в Сибири, было холодно. У него там распухли ноги. Дочь его Тося тоже не попала в Сибирь, т.к. она вышла замуж в Бутурлиновку, где живёт по сей день вместе со своей семьёй. В Сибирь отправили Дядю Стёпу и его дочь старшую вместе с мужем и семьёй.
      От Ковалёвых, т.е. от колбасных зданий, мы переехали к Дындери, также 3х этажный дом, на 1-ом этаже парикмахерская, на втором и третьем этажах жили жильцы. А мы поселились в подвале. Отсюда мы пошли в школу.
      Всё это в центре Воронцовки. Наша школа самая большая была в Воронцовке, красная, рядом стояла белая церковь, как Елоховская в Москве. В центре Воронцовке ещё несколько школ было расположено, театр, сберкассы, милиция, Райком партии. Большая Базарная площадь, завод "Гигант", 2 большие мясокомбината, мебельная фабрика очень большая (мебель отправляли за границу), большая стройка, а до 1917 года был это большой уезд.
      А при Петре Первом здесь строили корабли и их отправляли на Чёрное море, в Крым и в Петербург. И эти корабли были военные, участвовали в войне против Турции и шведов.
      И жил в Воронцовке князь Воронцов, его именем и названа Воронцовка.
      Воронцовский район очень большой. В него входят много деревень и хуторов. Там же находится деревня Александровка, где родился Пятницкий (хор имени Пятницкого). Александровка очень большая деревня, на несколько километров. Воронцовка тоже очень большая, одних домов 2 тыс. было, а населения ещё больше, много улиц, 3 церкви, Залимановская, Могилянская и Базарная. Там был Воронцовский леспромхоз. Лес был длинной 60 км. и шириной 13 км. Воронцовка очень красивая, вся в цветах и садах, очень большая. Расположена на несколько километров. Земля чёрная, плодородная. Урожаи очень большие были и сейчас тоже. Люди там трудолюбивые и спокойные, красивые, особенно женщины.
      В центре Воронцовки протекает река Осередь, которая впадает в Дон. В ней много рыбы. Эта речка местами очень глубокая, а местами мелкая.
      В центре Воронцовки стоит большой мост через Осередь. Мы всегда купались в этой реке, можно сказать с утра и до вечера не вылезали из воды. В реке вода очень чистая. Река проходит через деревни Пузево, Клёповка, Гваздовка, где Пётр Первый строил корабли. И она с одной стороны впадает в реку Воронеж, а с другой стороны в Дон.
      Когда мы жили на Кубани и на Кавказе, то мы купались в реках Кубань, Дон, в Чёрном море, в Каспийском море, в Азовском море.
      Плавать мы умели с малых лет. Учил нас папа, как нужно уметь держаться на воде.
      В станицах на Кубани по улицам часто ходили и ездили китайцы и привозили детские игрушки, мячи и это всё меняли на одежду, обувь. Мячи были резиновые и бумажные. Были и разные другие игрушки, гармошки. Этим ремеслом занимался мой братик Ваня. Мы рано постигли эту "науку" делать игрушки. Ваня делал бумажные гармошки, фонари из дерева. Гармошки издавали звук.
      Папа всю жизнь выписывал газеты, среди них была газета "Известия. И наша семья всегда была в курсе всех политических событий нашей страны.
      Из газет Ваня и я вырезали занавески. Подкрашивали и вешали их на окна. Фонари наши были очень красивые. Станичники приходили к нам за фонарями и делали заказы. А особенно на пасху и к пасхе. Комната наша была нарядная, как дворец. У Вани были "золотые руки" и сам он был очень добрый и развитый, способный.
      Игры у нас были разные. Особенно спорт. Мы с Ваней и Осей очень сильно бегали, занимались прыжками. Бегали мы от станицы к станице. Кто кого перегонит, кто быстрее всех прибежит. Лазили на высокие деревья и на телеграфные столбы вверх и вниз. Прыгали через забор. Особенно любили играть в мяч в лапту, и, конечно, гоняли мы в футбол. Я лазила на деревья как коза. Живот, ноги и руки были всегда ободраны до 17-ти лет.
      =======================
      Из Энциклопедии «Брокгауз и Ефрон»
      Воронцовка или Нововоронцовка. Слобода Павловского уезда Воронежской губернии, замечательна кустарным ружейным производством, по-видимому, занесённым первыми поселенцами слободы из Украины. К 1915 году ружейное производство в Воронцовке падает, осталось только несколько родственных между собой дворов
      Клеповка (Клепово тож). Село Павловского уезда Воронежской губернии, в 37 верстах от уездного города, на реке Осереде, притоке Дона. Дворов 620, жителей 4788 (великороссы); хлебопашество и бахчеводство. Церковноприходская школа.
      Гвазда. Село Павловского уезда, Воронежской губернии, в 45 верстах от уездного города, на реке Осереде. Жителей 5536, 725 дворов; возникло в начале XVIII столетия. Первыми поселенцами были малороссы; в настоящее время преобладают великороссияне. 2 церкви, церковноприходская и земская школы. Главные занятия жителей — земледелие и бахчеводство.
      ========================
      Когда мы приехали в Воронцовку, то возле церкви большая была площадь и там, на площади, установлены были разные спортивные сооружения, на которых мы лазили, играли, прыгали, развивались. Особенно в Воронцовке был развит футбол, волейбол и лапта. Меня и Ваню взрослые брали играть в свои группы.
      Мячи у нас дома были разных размеров. Сидя на печи, мы также играли в мяч и всегда все игры проходили со счётом. Поэтому считать я и Ваня до школы уже считали до миллиона и больше, уже знали, что такое миллион, миллиард и триллион.
      Когда мы с Ваней пошли учиться в школу в Воронцовке, то, конечно, мы были отличниками, знали весь букварь наизусть, считали, писали и были очень дисциплинированные, усердно занимались, слушали учителя. Я и Ваня любили школу, очень хотелось учиться, всё знать, всё видеть и, конечно, учителя нас заприметили.
      Ваню избрали редактором стенгазеты. Он хорошо сочинял стихи, красиво рисовал, хорошо декламировал прозу и стихи. Стенгазета в школе была очень красивая и содержательная. Школьные учителя нам поручали писать большие лозунги. Мама стирала красный материал, а мы с Ваней писали дома лозунги и вывешивали их на школе и внутри школы в классах. Таких как мы с Ваней оказалось несколько человек.
      Тогда нас, отличников отсадили от обыкновенных детей и через 2 недели перевели во второй класс, а ещё через 2 недели в 3 класс, а ещё через некоторое время нас перевели в 4 класс, и, сидя с четвероклассниками, мы лучше их выполняли уроки. За нами, конечно, следили учителя, мы выполняли все задания.
      ======================
      Из Энциклопедии «Кирилл и Мефодий.
      ВОРОНЕЖ. Основан как крепость на р. Воронеж (в 1590 году сожжена), служившая для защиты южных окраин Русского государства от набегов крымских татар.
      В 17 в. стал крупнейшим торговым пунктом на юго-востоке Европейской части России. В 1696 в связи с подготовкой ко Второму Азовскому походу по приказу Петра I в Воронеже начала строиться верфь.
      В 1697-98 гг. сооружаются крепость и адмиралтейство. Судостроение повлекло за собой строительство литейного завода, канатной и суконной фабрик.
      После основания Петербурга и переноса судостроения на Балтийское море роль Воронежа снизилась.
      С 1711 года— центр Азовской губернии.
      С 1779 — главный город Воронежского наместничества.
      С 1824 — Воронежской губернии.
      В 19 в. в городе развивалась промышленность, связанная с переработкой сельскохозяйственного сырья, торговля хлебом, скотом, салом, шерстью.
      Развитие Воронежа ускорилось с постройкой железных дорог, связавших город с Москвой (1868) и Ростовом-на-Дону (1871).
      С 1928 года — центр Центрально чернозёмной области.
      С 1934 года -- центр Воронежской области.
      В Великую Отечественную войну в течение шести с половиной месяцев линия фронта проходила по р. Воронеж. В результате непрерывных боев город был сильно разрушен.
      Воронеж является родиной писателей И. А. Бунина, А. П. Платонова, художника Н. Н. Ге, физика Н. Г. Басова, актера Г. П. Менглета и др.
      Сохранились единичные памятники архитектуры 1719 вв.: колокольня бывшего Акатова монастыря (1620), Успенская церковь (16941702), Никольская церковь (1720, в традициях архитектуры 17 в.), Арсенал (1696), Воронежский дворец (18 в., барокко) и др.
      =========================
      Когда была перемена в школе, мы выходили в зал, как на площади между домами, ну как бы сказать 20 на 20 метров, а теперь там церковь в этой школе, Ада Киянова, племянница моя, мне говорила.
      Она была рядом с церковью, но поскольку церковь снесли, вот школу закрыли, а церковь открыли. Два года тому назад открыли в 1999 году. А после этой школы, за два дома тётя Леся жила, а от неё 50-75 метров был мост через Осередь. За её домом, ну не дом, а хатка, можно сказать, ничего больше не было, никакой земли.
      Так вот, на перемене ходили по залу по четверо, молча, с учителем раскланивались. Это, как вот шёл бы сейчас архиерей.
      Математику лучше всех знала я, потом Миша и Саша, дети учительницы. А урок рисования, лучше всех рисовал, Ваня и Чичкин.
      Чичкин в школу приходил босиком, ноги чёрные страшней атомной бомбы, в семье было пятеро человек детей, он видимо был самый старший, 8 или 10 лет, отец погиб на фронте, был красноармейцем. Большинство в классе были без отцов, мало у кого были отцы.
      При входе в школе висел рукомойник. Вот и заставляли вымыть руки и ноги и тогда только пропускали в школу. Чичкин тоже дежурил, но в основном дежурили отличники. Вот так Советская Власть приучала к культуре. Окна были большие, как на балконе у нас, в Братеево.
      Учился Чичкин на тройки. Даже хуже. По русскому неважно, по математике неважно, по всем предметам неважно, кроме рисования.
      А Ваня имел пятёрки по всем предметам. Как только кончат объяснять, спрашивают, кто может рассказать, мы с Ваней сразу руки поднимали. Ваню уважали. Он всем помогал. Это у нас наследственное было всем помогать. У меня было восемь девочек, я им помогала.
      На перемене идём человек пять в ряд. Вышли все на перемену, Ванёк в середине, а другие ребята по бока. А второй ряд идут девочки. Все между собой о чём-то говорят. Было уже о чём говорить.
      И тут выскакивает перед Ваней Чичкин и стал кривляться. Идёт задом, показывает кулаки, корячится. И вот так шли метров пять, десять. И вдруг Ванёк вышел как-то из ряда, схватил этого Чичкина, и как ударит его кулаком, и бросил его на пол деревянный.
      А зубы у Чичкина были гнилые, жёлтые, от недоедания. Четырёх зубов как не бывало. Все вскрикнули, встали, разбежались по классам. Пришли учителя. Сидим все в классе своём, тихо.
      А Чичкина все не любили. Грязный, противный. Жили они с мамой на другом берегу реки в жёлтом домике. У мамы до него не доходили руки. Пять человек детей воспитывала. Ни сил, ни времени не хватало. Её вызывали, она объясняла, что тяжёлое положение, её все понимали.
      Повели Чичкина в учительскую. Мы сидим, ждём. В классе немая тишина. Зинаиды Петровны у нас ещё не было. Проходит какое-то время, приходит учительница и продолжает урок. И никто Ваню не вызвал и никогда ему никто ничего не говорил. А Чичкин перестал ходить в нашу школу, отправили, видимо, в другую школу.
      Чичкин если рисовал трактор, он у него получался очень натуральный, ну как настоящий. Я вот рисовала цветочки разные, но так у меня не получалось. Хорошо лошадей рисовала, в любой позе лошадь у меня получались. Ваня тоже рисовал, даже лучше. Но у него кругозор был больше. Он к трактору ещё столбы нарисует, лампочки, проспект. Всё, что видел в городах, где мы видели.
      Ему давали учителя списки неуспевающих, он должен был их пропесочить в стенгазете. Он рисовал неуспевающих. Мож быть кто на уроке спит. Но он делал это необидно. И тому даже интересно посмотреть на свою карикатуру.
      Ну, Ванёк это талант был. А папа говорил, что быть Ване лётчиком. Когда он сдавал экзамены, все учителя приходили его послушать. Ну, такой маленький, а так красиво выражался. А Чичкин, видимо ему завидовал, что ли.
      А что мне Света, дочка твоя, говорит. Идём мы с ней вчера в магазин, она у меня спрашивает, где здесь Ленин стоит, помню там сквер был хороший, чистый. Покажи бабушка мне, где это, я пойду с Серёжей туда гулять. Я ей говорю, что Ленина, наверное, снесли уже, а место я тебе покажу. Это где Дом Культуры Кожзавода, где дермантин делают. Это хорошо, что она помнит, ей ведь было всего 2 годика тогда, а помнит.
      После окончания 4-го класса нас с Ваней перевели в 5 класс. В 5 классе мы с Ваней также учились на отлично. С 1-го по 5-й класс я всегда была старостой группы. Когда учительница выходила из класса к директору или ещё по каким делам, то всегда меня оставляла за себя. Меня в классе слушались. Я любила декламировать стихи Пушкина и др. стихи.
      Уроки я слушала очень внимательно. И после урока я могла пересказать весь урок наизусть. Домашние задания мы с Ваней всегда выполняли в школе.
      Учительница у нас была очень хорошая. Зинаида Петровна звали её. Мы её очень любили. Зинаида Петровна часто устраивала в классе дискуссии. Кто быстрее всех может прочесть текст, который она давала нам прочитать. Мы с Ваней всегда прочитывали его быстрее всех. У неё такие часы были, она включала секундомер и проверяла. Мы с братиком Ваней всегда сидели за одной партой.
      Папа брал кожи у населения и изготовлял их. Получал за это небольшие деньги. Кроме того, мы торговали мясом, жарили курей, утей, гусей, индюшек и продавали на базаре.
      Кожами и торговлей занимались потому, что в то время была в стране большая безработица. Папа нигде не мог трудоустроиться, а дети были ещё маленькие, нас на работу никто не брал, потому, что мы были несовершеннолетние.
      Когда мы жили у Дындери, это центр Воронцовки, то напротив нас был комбинат, куда завозили ежедневно целую сотню лошадей во двор. Забор высокий, но мы смотрели сквозь забор. Лошади были плохие, костлявые. Говорили, что там режут лошадей (мясокомбинат). А мы, дети маленькие, пели песни:
      -- Товарищ Ворошилов, война ведь на носу,
      -- А конница Будённого пошла на колбасу.
      Однажды с папой пришёл регент из Могилянской церкви, и сидел с папой в комнате, и они разговаривали. А я в это время что-то делала и пела песни. Регент услышал моё пение и ему понравился мой голос, и он сказал папе, чтобы он отдал меня в школу пения в Могилянскую церковь, где он преподавал пение. И я начала ходить в школу пения при Могилянской церкви, начала учиться петь, изучать ноты.
      Пели там церковные песни. Отче Наш", "Богородица", "Господи помилуй" и др. Много было там девочек и мальчиков, более 20 человек. У меня был 2-й голос альт. Выучилась петь по нотам. Сама писала ноты. Затем сдали экзамен, и все мы должны были петь в церкви. Но, поскольку я училась в Центральной школе и у меня было большое стремление, чтобы меня приняли в пионеры, то я в церкви не пела, не стала туда ходить.
      А в школе у нас были кружки хоровые и акробатические, была гитара. Мы выступали в театре с пением и акробатикой от школы.
      В Воронцовке были карусели, часто приезжали артисты из Москвы и Воронежа и выступали в театре. Всегда брали Ваню для исполнения ролей. И он играл очень хорошо, артисты были довольны им.
      Кожи папе не разрешали делать. Кожевенного завода в Воронцовке и поблизости не было, где бы папа применил свои знания. Торговля была запрещена. В 1932 году начался сильнейший голод, неурожай, мы голодали. От недоедания и голода все мы распухли, двигаться не могли. Из носа стала течь кровь, руки ноги поднять не могли.
      В начале 1933 года приехали вербовщики из Ленинградской области, и стали вербовать людей на торфоразработки. Я и Ваня пошли к вербовщикам, подошли к столу на пальчиках и стали просить, чтобы нас завербовали, маму и папу, Осю, меня и Ваню. Вербовщики сказали, что мы ещё маленькие.
      Но мы с Ваней сказали, что мы взрослые, только вот ростом маленькие и нам уже по 17 лет. Конечно, они видели, что перед ними стоят дети. Нам было тогда по 10 с половиной лет. Нас записали, и мы всей семьёй уехали на торфоразработки в Ленинградскую область. Станция Бологое и станция Березайка.
      Здесь работали рабочими целый год. Работа там была очень тяжёлая. Но мы справлялись. План ежедневно вся семья выполняла. Папа мотыжил, мама была кубовщицей, а мы очищали поле от деревьев, хвороста и т.д., готовили поля для техники. Работали с 3х часов утра и до 12 часов ночи. Почти совсем не спали. Работа там была сезонная, жить было негде. Никаких построек не было. На зиму всех нас освободили.
      И мы поехали в город Воскресенск. Работали в совхозе. Там копали картошку. Работали на молотилке, молотили снопы. Поднимали снопы вилами и подавали их в молотилку. Я и Ваня в работе не уступали взрослым. Были ударниками. Занесены в Красную Доску и получали премию, каждый день по одному кг. яблок. А жилья не было. Пришлось и оттуда уехать.
      Вот, Аля, по-моему, мы писали, что мы завербовались на торфоразработки. Потом мы поехали в Воскресенск и после расчёта мы не знали, куда ехать, мы выдернули в поле из скирды солому и там мы жили. Общежития-то у колхоза ничего не было.
      Работали в совхозе, копали картошку, все папа, Ося, мама и мы с Ваней, на борозде. А мы быстрее всех с Ваней. Если надо 30 корзин больших, то мы с Ваней в 23 раза перевыполняли. Тогда ещё Стахановцев не было. Стаханов появился в 35 году. А тогда были ударники. Картошку, вот некоторые крупную выхватит и всё, а бригадир проверял. А мы с Ваней чисто подбирали за лошадью.
      Сдавали бригадиру. Вот мы несколько дней убирали. Однажды идём, смотрим там, в колхозе на улице, где правление, стоит чёрная доска и красная, рядом. На чёрной те, кто не выполняет норму, а на красной те, кто выполняет нормы. Смотрим, а мы на красной доске с Ваней. Давали килограмм яблок антоновских давали как премию.
      Затем, когда поле убрали, сказали, чтобы шли на молотилку в сарае. И вот на этой молотилке мы должны подавать снопы. А сначала молотилка стояла на улице, я помню. У каждого вилы в руках. Нужно взять этот сноп на вилы, поднять высоко и бросить на такую широкую, значить прилавок, а на прилавке стоят люди и кидают снопы в молотилку. Все работают, задыхаются, а молотилка крутится. От одной скирды переходим к другой, и молотилка подвигается. Из молотилки снопы соломы выгребают и в копны собирают.
      Силы уже нет поднять этот сноп, и вдруг ремень рвётся. Подходит мастер и сшивает ремень. Ремень шириной 30 см. Прямо молимся, господи, скорее бы порвался. Порвётся, и все падают на траву.
      И так мы работали всё лето. Папа получал за всех нас зарплату. Мама говорит ему, пойди, мол, купи обувку в город Воскресенск. Ну и вот. Пошёл. И уже появился первый снег. Папа ушёл и должен к вечеру прийти. Но не пришёл. Мы переночевали в стогу.
      Пришёл он через два дня. Пьяный. Одно плечо выше, второе ниже. Кепка на боку. Никакой обувки, ни одежды нет. Принёс три стакана зерна. За всю нашу работу летнюю. И спичек тоже нет. И мы по снегу все пошли босиком. И мама, и папа, и я с Ваней на станцию. Сели в вагон и поехали в Москву без билетов.
      Одну остановку, две проехали, кондуктор нас высаживает, мы снова залазим. У Оси в Раменском из-под головы 6 булочек украли, пока он спал прямо на улице. Мы их за 4 копейки покупали, а за 6 копеек продавали. Но это целый день надо было торговать, чтобы что-нибудь заработать.
      И мы уехали в Москву. И жили на Немецком рынке, это улица им. Баумана, где институт им. Баумана и метро. Работали на стройке. Жили мы в домике на рынке. Небольшой домик с верандой. С малых лет Ваня играл на гитаре, я тоже играла на гитаре.
      Работали мы прямо на улице, готовили доски. Мы из них выдёргивали гвозди. Папа стоял с топором, очищал эти доски. Сдавали их начальнику.
      Хозяева, что до нас жили, уехали в деревню. Жить было негде, а папа всё это находил. Потом папа всё искал работу.
      Значить ему посоветовали в Орехово в трест. Мы здесь пожили, сколько там, год и поехали в Орехово-Зуево. Положили вещи в камеру, уплатили за сутки, больше денег не было. Дали нам направление на Озерецкое торфопредприятие. Оно было очень большое. Там бараки, столовая, клуб. Играли на гармошках, баянах. Было очень весело.
      6 лет я там на сцене выступала. Почему 6 лет? Нас нигде на работу не брали, мы были не совершеннолетние. Мама с папой жили в одном бараке, я в другом, Ося с Ваней в третьем. Папа говорил, что не хочет здесь оставаться. Ося устроился вагонетки, там, на железной дороге, катал вагонетки с пнями до железной дороги. Там их грузили в вагоны. Наверное, на электростанцию в город.
      Папа говорит, мол, поехали в Воронеж, а мы и мама не согласились. Она говорила, что дети взрослые, надо сними посоветоваться. Папа объясняет обстановку, говорит, поедем в Воронеж, мы там найдём работу.
      Ну и вот, и впервые он говорит, как вы решаете. Мама говорит останемся. Я говорю, что с мамой останусь, Ванёк тоже с мамой, а Ося говорит, что с папой поедет. Не хочу всё это вспоминать.
      Спали где угодно, в канавах, в сараях. Вещи все лежали на вокзале. Там у нас ложки, вилки серебряные и золотые, фотографии в ларце. И всё это отдали за ночлеги. Мечтали только о работе.
      Папа говорил, что здесь плохо. И папа с Осей уехал в Воронеж. Папа там месяца три или четыре пил там водку. Ну, как он пил, дрова поколет кому-нибудь и пьёт. Воды принесёт, их с Осей пустят переночевать. Жить им негде было, жили где-нибудь. А мы здесь на Озерецком.
      Ося написал оттуда письмо, что работу не нашли они с папой. Через месяц Ося оттуда приехал, весь во вшах. Приехал, трудоустроился опять вагонетки гонять, разнорабочим.
      А папа приехал ещё через месяц, тоже весь грязный. В канавах валялся.
      На работу-то ведь меня не брали, ни меня, ни Ваню -- несовершеннолетние. Обратились мы в местный профсоюзный комитет. Такая была там председатель местного профсоюза Анна Ивановна Котлова, которая обратилась в областной профсоюз, чтоб дали разрешение на прём на работу несовершеннолетних в связи с семейным положением. И нас приняли на работу в столовую меня и Ваню, но без зарплаты. За обед. А мы его не ели, домой носили маме. А будешь жаловаться, так катись отсюда.
      Воду носили, печки топили. Там было 13 котлов. Я посуду мыла, полы мыла. А там 600 м. кв. Столовая большая, 25 тыс. работающих было. И мама работала кубовщицей. Их несколько кубов, люди постоянно воду брали, а мы носили.
      Видят, что мы очень хорошо работаем. Там открылись курсы по добыче торфа. Я и Ваня поступили на эти курсы, и работали, и учились. Зарплату мы никакую не получали, потому что нас и в списках не было. Давали нам обед, мне и Ване, а маме не давали, так мы делили на троих, и дома не ели.
      Мясо нужно было тоннами разделывать. Картофель нужно несколько тонн почистить. Потом, поскольку мы хорошо работали, меня и Ваню перевели в куреньщики, это значить поваром. Я уже работала поваром. А перед этим несколько месяцев официанткой работала, и Ваня тоже. Была на доске почёта, а зарплату не получала, как несовершеннолетняя.
      Начальство уважительно называли нас всех по имени отчеству называли, нам доверяли.
      И, значить, мы учились на курсах и работали поварами для ИТР. У ИТР специальные комнаты были, директор, замы, начальники произв. отд. И на дом обеды отпускали.
      Работа была непосильная, не по годам. Работали по 16 часов. У меня аппетит пропал совсем. Я принесу домой и ничего не ем. Пошла я в больницу, у меня истощение нервной системы.
      Курсы я окончила с отличием. Я уже перешла из столовой на работу сюда, в управление. А Ваню тоже взяли из столовой в контору, директор забрал, сначала курьером, затем начальником отдела кадров.
      Мария Степановна меня звали, а я маленькая была ещё. Я на машинке печатала быстрее машинисток. Ещё паспорта мы не получили.
      Поехала мама проведать Воронцовку, зашла в паспортный стол, нам нужно было паспорта получить. Паспорта начали выдавать в 33-м году. А до этого не было, просто справки, бумажки были.
      Ей сказали, идите, мол, в церковь и возьмите справку, когда они родились. Ну а какие там, в церкви, справки-то, мама и говорит, что они родились в 17-м году. А паспортов ей не дали, нас не было. Мы ей потом сказали, что, мол, надо было других детей взять, они бы и получили. Ну, она не догадалась.
      Тогда в 35-м году мы и поехали в Воронцовку. Это было в последний раз, когда я там была. А мне уже предложение сделал выйти замуж Чавкин. Я хотела уже даже вместе с ним ехать.
      Когда приехали в Воронцовку, а мама там сказала, что мы с 17 года, значит нам по 18 лет, а мы же дети, паспортисты говорят, принесите мне справку из ЗАГСА, раньше всё это в церкви, а церкви нет.
      Попросили девочку, мы вместе учились, её мама нам написала справку, мы её отнесли и нам дали паспорт. По паспорту мы родились в 19-м году. Вот мы и придумали свой день рождения, 13 октября. Мама точно не помнила, когда мы родились. Говорила, что глубокой осенью. Вот мы Ваней, ради смеха, и поставили себе 13 число.
      Я уже работала плановиком в плановом отделе. А ехали мы туда в общем вагоне, в простом, без всяких этих. Билеты покупали. Ехали долго дня три или пять, до Воронежа, а там пересадку сделали на Бутурлиновки. А с Бутурлиновки шли пешком 35 км. Да ещё по Воронцовке 2 или три км. и до Новенького 6 км.
      Это там леспромхоз. Он там один самый главный на весь лес. К дяде Стёпе. Отдали им подарки. Платья, ботинки, кофты, платки. Ведь у них пять человек детей, и Ване. Это вот который умер, Иван Степанович. Селёдку, пряники. Московские подарки.
      Они ведь всё думали, что мы тут миллионеры. У них вот уже была Ада, Гена у Нади был, Толя был. У Маруси ещё никого не было, она ещё была не замужем.
      Дяде Стёпе, тёте Кате всё раздали. Ещё мама говорит, да оставьте себе, что ж вы то всё туда. Ося он иначе смотрел, правильно, ничего не надо. Оставили всё там.
      На второй день пошли за паспортом. Получили и пошли к тёте Прине. Это Прасковья, папина сестра. У неё две дочки Вера и Маруся, а муж и сыновья Прасковьи все погибли на фронте в первую мировую. И у маминых сестёр, Леси, Маруси, Анны у всех мужья и сыновья погибли в Первую Мировую.
      Там и сейчас железная дорога. Нет. Все лезут в автобус с мешками. Маруся, вон, ногу сломала, вот недавно, 2 года тому назад. Один автобус ходит очень редко. Все с мешками, с палками, с телегами. И сейчас там как было, так и есть, ничего не изменилось. Ничего не прибавилось.
      Ну, теперь, пришли мы к тёте Прине. Рассказали, как мы тут живём, что мы работаем, что мы уже под Ленинградом работали на станции Бологое и станции Березайка. А папа лежал уже в больнице в Орехово-Зуеве.
      Она на нас посмотрела, поговорили и говорит, а почему вы остановились не у меня, а почему поехали к дяде Стёпе. И только ездите всё к Ковалёвым. И все гостинцы там оставляете. Она была красавица, блондинка, глаза голубые, особенно Вера.
      Открывай чемоданы, а они пустые. А почему гостинцы не мне отдали. Теперь значить что же, вечером идём в театр. Она мне даёт краску на щёки. А я говорю, что, мол, нет тётя Приня я не хочу. И пошли мы в театр с Ваней по билетам и смотрели, не помню, что.
      Там были танцы, молодёжь танцевала. Когда папа приходил в театр, он платил деньги и заказывал музыку и все танцевали. Ну вот, оттуда, из театра пришли к тёте Прине, переночевали. Тётя Приня говорит давай тапочки мне на память и Ваня, она сняла с нас, забрала всё это себе.
      И мы приехали в Москву босиком. Ещё не хватало, чтобы тётя Приня сняла с меня платье. Было это 35м году, летом. Босиком приехали. Воощем простота хуже воровства. Это помнить всю жизнь надо. Но вот ведь.
      ===================
      Как я познакомилась с Константином Ивановичем
      И вот, однажды после работы, летом 1933 года, часов в 5 вечера, солнышко светило хорошо, на рынке народу было много, т.к. рынок закрывался в 10-11 часов вечера, в это время на улице ещё видно было, папа и мама были в комнате, а мы втроём, Ося, я и Ваня были на веранде, в центре веранды.
      Ваня сидел на стуле с гитарой в руках и играл, я стояла рядом с Ваней по одну сторону, а Ося стоял от Вани по другую сторону, забыла сейчас, может я пела, не помню, в это время мимо нашего дома, мимо веранды проехала автомашина легковая вглубь рынка. Ваня продолжал играть, и мы с Осей стояли рядом.
      Автомобиль, который проехал мимо нас вглубь рынка, тут же вернулся (примерно через 12 минут) и остановился напротив нас, напротив веранды. Из машины вылез молодой человек, остановился и стал смотреть на нас. Слушать, как играет Ваня. А папа с мамой в комнате услышали, что остановилась возле нас машина, тут же папа вышел из комнаты на веранду, посмотрел на молодого человека и спросил его:
      -- Чего Вы хотите?
      Молодой человек ответил ему:
      -- Хочу попить воды.
      Тогда папа обратился к маме и сказал:
      -- Наташа, дай попить молодому человеку воды.
      Мама взяла стакан на столе возле графина и из графина налила в стакан воды, подала молодому человеку и сказала:
      -- Пожалуйста, пейте.
      Он взял стакан с водой, а всё время смотрел на меня, выпил и сказал:
      -- Спасибо.
      И все стояли на веранде и смотрели на молодого человека, а он смотрел на нас, постоял, посмотрел, повернулся к автомашине, сел за руль и уехал. И все поняли, что ему не стакан воды нужен был, а он хотел поговорить, познакомиться со мной. Это было в 1933 году.
      Это было всем ясно. Это был Константин Иванович Чернышёв. И мы это вспомнили через 24 года. Ося тоже это помнил. Константин Иванович помнил моего папу, маму, Ваню, Осю. Ося тоже узнал Константина Ивановича через 24 года. Мне в то время было 13 лет. Судьба меня и Константина Ивановича свела только через 24 года.
      В 1931 году Ося, Ваня и я трудоустроились на работу на завод "Гигант. Работа была подённая с 6 утра до 6 вечера. Платили 1 рубль в день, подённо, как тогда говорили. Завод этот строился, и мы работали на стройке.
      Завод выпускал чашечки для телеграфных столбов. Разнорабочими были. Кирпичи чистили. Привозили откуда-то кирпичи с замазкой. Мы бы всё время работали, но там кирпич перестали возить и нас перестали приглашать, кому мы там нужны.
      А мама приносила есть нам похлёбку. Вода и картошка. Одна картошка на всё чашку. Голод был. Мы милостыню просили. Подайте Христа ради копеечку. Люди давали. Как же их не любить за это.
      Мой папа, Степан Николаевич Кирмасов, выпивал, пил запоями. Пил от 3-х недель до одного месяца, а потом бросал пить и не пил от 3 с половиной до 5ти лет. И в рот не брал, а пиво вообще не пил. А пил только водку. И пока он пил водку в течение одного месяца, он всё пропивал.
      А потом пять не пьёт, добро наживает. Так что вся семья его страдала. Мама всё время плакала в течение этого месяца. Каждый день утром в пять часов утра папа стоял на коленях перед мамой и просил у неё прощения. Говорит:
      -- Прости меня Наташенька, больше я пить не буду.
      И также утром просил у мама 5 копеек на чай, и с этими 5 копейками он шёл в трактир, а там друзья, приятели. И он возвращался в 5 часов вечера, был, конечно, пьяный. Умывался, убирался и садился за стол, а на столе мама ставила перед ним щи или что-то другое.
      Папа начинал маме доказывать, какой он хороший, умный, что ему море по колено, что он может даже в торговле кого угодно обмануть. И это всё повторялось в течение 3х недель. Все вещи пропивал, а мы сидели голодные, разутые и раздетые. А потом прекращал пить и начинал работать.
      Выделывал кожи, его все знали, как хорошего мастера и хорошего торговца. Когда были живы его папа Николай и мой дедушка и бабушка моя, его мама, то выпивок со стороны папы не было. Моя мама Наташа говорила, что при родителях папа не пил водку, а начал пить водку после смерти своих родителей.
      Папа был хорошим семьянином: любил свою семью, любил жену (нашу маму), любил своих детей, старался воспитать своих детей честными, добрыми, трудолюбивыми. Папа любил пение, музыку.
      Все мы ходили в церковь, а когда появилось кино, то папа всегда всех нас водил в кино, каждое воскресение. Он очень любил смотреть фильмы Чарли Чаплина, любил все Советские фильмы. В Советское время все фильмы были хорошие.
      Нам было очень трудно. Папа, когда был пьяный, никогда с мамой и с нами не скандалил. Маму не обижал и нас, детей своих не трогал, не ругал и не бил. А всегда нас ласкал и жалел. Дома у нас не было никогда никаких скандалов, криков, ругани. В жизни папа был очень чистоплотный и чистый. В доме всё было чисто, вымыто.
      Мы всегда помогали маме по дому, всё делали, что скажет мама и папа. Выполняли всё безоговорочно. Всё, что мама скажет, мы всё делали, а потом бежали на улицу и там играли. Ваня, я и Ося. И играли под надзором Оси.
      Ося старший наш брат и ему папа и мама поручали следить за нами. И Ося всё это выполнял. Мы его всегда слушали. У моего папы и мамы никогда не было проблем с детьми, потому что мы были очень послушными.
      Воду, дрова, это всё мы приносили, полы мыли, наводили чистоту в доме. Стирать я начала с 45 лет. Сначала я с мамой в корыте стирала маленькие вещи, а затем стала стирать и большие вещи. В Воронцовке мама лежала в больнице с ногой 3 года. Мы все справлялись без мамы. Мне и Ване было по 67 лет.
      Обувь я мыла со всех ежедневно. Налью в ведро воды и всю обувь со всех вымою и поставлю её сушить, а как обувь высохнет, потом начинаю мазать её гуталином, потом она просохнет, и начинаю чистить её щёткой до блеска. Утром мы все уходили по своим делам, на нас обувь была чистая, вся блестела. Гладить бельё я начала рано.
      И мама приучила, чтобы вещи не были рваные, пуговицы пришитые, чтобы все мы были аккуратные. Бельё всегда было чистое. Всё бельё кипятили, чтобы не было микробов. У нас в школе, при входе в школу, стояли дежурные и проверяли чистоту рук, если у кого грязные руки, то в школу его не впускали.
      И на меня всегда говорили, что я белоручка. Я всегда следила за своими руками и, поэтому, мои руки ноги были чистые. В постель ложились спать вымытыми, ноги, руки, голова, шея, уши, всё было чистое. А утром опять мылись до пояса, голову, уши, руки, грудь, всё это было чистым.
      Когда мама лежала в больнице в Воронцовке с ногой, я полы мыла. Жили мы в колбасной у дяди Стёпы. Ну и конечно много было крыс. Правда, был у нас жёлтый котик. Он крыс ловил.
      Завтрак, обед и ужин готовили мы, дети, папа рано утром уходил на работу. Вот, мою полы деревянные щёткой, ножом, топором. Ося чем-то тоже там занимался, не знаю чем, а Ванёк побежал на улицу. Я вымыла одну, вторую, третью комнату, три комнаты было, прихожую мою, и вдруг открывается дверь, это было около 12 и вбегает соседский мальчик, у них ещё был трактир и говорит, что Ваня разбился на гиганте, его в больницу понесли.
      Гигант это такая игра детская. Стоят два столба выше телеграфных столбов, метров семь, восемь расстояние между ними. Верху перекладина, обтёсанная хорошо. Теперь, у каждого столба по две лестницы. Принцип какой, по лестнице забираешься на верх, переползаешь по буму на другую сторону и по лестнице спускаешься вниз. Вот лазили туда-сюда. А мы с Ваней уже до того наловчились, что не по лестнице, а прямо по бревну наверх залазили. Так у меня до 17 лет вся грудь, шея и подбородок были ободраны.
      Я бросила тряпку и ведро, бегу, рыдаю, кричу до самой больницы. Она не далеко была. Прибежала я в больницу к маме в палату, захлёбываюсь, мама Ванёк разбился. А мама говорит, что все тут уже знают, что мальчика какого-то принесли при смерти. А я и думаю, вот, мол, родителям как плохо будет.
      А у него кровь изо рта пошла. Когда он упал, мужчина какой-то его подхватил на себя прямо и в больницу утащил, а у Вани кровь изо рта прямо так и шла. Мы с мамой пошли к нему. А он без сознания лежал в коридоре ещё, спал.
      Гиганты. Когда построили, то был насыпан песок. Сначала многие наверх залезут, но по буму не лазили. А за годы песок утрамбовался и превратился в почти в асфальт и Ванёк упал, можно сказать, прям на асфальт.
      Мама, расстроенная конечно, мы плачем. Доктор, что маму лечил, Фёдор Иванович, дал, наверное, капли какие-то, врач он был очень хороший, а его сын Миша, в которого я была влюблена в детстве, был очень умный, чистый, скромный, одетый в костюм вельветовый, коричневый, учился правда на троечки, а мама, была толи певицей, то ли учительницей. Ваня лежал на диване тёмно-коричневом.
      День или два, или три дня и его отправили домой. Откуда у него кровь была, не знаю. Или из горла, или из желудка. Но больше он не болел. А может, через три часа его отпустили. Папа ещё приходил. Все больные. Которые лежали в палатах приходили к нему, спрашивали, как мол, жив ли, молились за него.
      =============================
      Как мы повстречались с Евгением Баховым.
      Сколько у меня было предложений. Коля Наседкин (секретарь комсомольской организации нашего топливного предприятия на Озерецком в 1937 году) был, Дима Савицкий в Москве, Петя Савостин работал комендантом домов, Иван Ильич Чавкин, начальник ЖКО, он и сейчас живой. Он первый был, и родители его приходили. Все они делали мне предложения. Но я ни за кого замуж не выходила. Было ещё много, человек 15. Был ещё Саша Хамзин, татарин, красавец. Вася Кретов. Ещё Геннадий.
      А потом, значит, в 38 г. в мае месяце, он окончил техникум и приехал Евгений по распределению. Мы сидим, обедаем с Марусей, зав школой, моя подруга, Мария Георгиевна. Я смотрю в миску свою и поднимаю голову, а через несколько столов сидели ребята: Миша Царёв, в отделе кадров работал, Женя в производственном цеху, Геннадий учился на 3м курсе института, Лёша, ещё кто-то.
      И в середине этого стола, смотрю сидит незнакомый парень, красивый. Он вилку держал, второе ел. Я спрашиваю, кто это такой, а Маша говорит, что это по распределению из Ореховского техникума индустриального, который наш Юра закончил. Она мне говорит что-то, а меня как будто что-то поразило.
      И думаю, вот бы мне такого. Интеллигентный. Потом прошло два дня. Иду я в столовую. На мне было платье светло красного цвета с небольшой пелериной с завитушками, оно мне хорошо шло. Стою в кассу, подходит очередь. Тут я повернулась, а сзади меня стоит этот Евгений. Я прямо обомлела, обмерла. Высокий такой. Ну, я взяла свой обед, поела и ушла.
      А вечером было кино. У нас была там площадка. На ней был установлен большой экран и показывали бесплатное кино. В 6 часов, я пошла. А до 6 контора работала. Гена пошёл экзамен сдавать, а Мурашёв меня назначил, а мне не нравилось, на дежурство.
      В стороне стояли 7-8 девочек, хихи, хаха. Показывали 3 танкиста. На мне было белое в обтяжку платье с красными пуговицами.
      Вот. Я стою. Маруся была заводилой, кто бы не пришёл из парней, они сначала к ней кидались, но потом уходили к Марии Степановне, меня всегда звали Мария Степановна все, потому что я им всем помогала, письма за них писала, статьи читала им.
      И эта Маруся, хотя виду не показывала, но видно завидовала. А я любила в душе Ваню, папу, маму, Ося. А вот Евгений сразу вошёл в моё сердце. Ну, я думала, что он тоже подойдёт к девчонкам с Марусей.
      А был он уважительный, но себе цену знал, за словом в карман не лез и близко никого к себе не подпускал. Экран очень высокий, большой, длинный, народы было несколько сотен. Площадка была занята вся людьми. Мест не было. Молодёжь не садилась. Я повернулась, а сзади бугор был и на бугре стоял Евгений сзади меня в метре. Я опять прямо обомлела. Ну, думаю, сейчас пойдёт наивный к этим глупым девчонкам. Я вся замерла. И вот мы смотрели Три Танкиста.
      Кончился фильм, я повернулась резко, и я помчалась домой, быстро. А я ещё училась заочно. У меня уроков было полно, была я в 9 классе. Сочинение нужно было написать по Человеку в футляре. А за мной кто-то следом. Слышу:
      -- Мадмуазель, остановитесь.
      Я повернулась, посмотрела так искоса, а он за мной. И 10 метров осталось, он как прыгнет (про него в газетах писали, он участвовал в разных соревнованиях, развитый был) и поперёк меня и встал поперёк меня. Схватил меня за руки. Я тыр-пыр, говорю:
      -- Пустите меня.
      Он говорит:
      -- Может, остановимся. Куда спешишь, давай пройдёмся.
      Я говорю:
      -- Нет, мол, дел много дома.
      А он не пускает, держит меня за плечи. А вокруг люди идут, смотрят. Все уже знают, что новенький парень пошёл не к этим девчонкам, а к Марии Степановне. Продержал он меня до 5 часов утра. Евгений Бахов. Я звала его Евгений. Все звали его Женька или Бахов.
      И сказал, чтобы завтра я пришла на это же место в 9 вечера. Все его знали, как бойкий, решительный. Был он стойкий, интеллигентный, с внутренней силой. Он писал статьи в Комсомольскую Правду. Сразу сказал, что его папа работал главным бухгалтером, а мама работала в больнице медсестрой. Тётя Настя.
      Были у него ещё один брат Володя и две сестры Тамара и Нина. Отца звали Михаил Иванович. Нина была младшая. Никого в обиду не даст, будь здоров. Он сказал, что подаёт документы в авиационный институт. У них была корова и телята, поросята, вот почему тётя Настя не работала, ухаживать надо было за домом.
      Евгений писал стихи. Грустные. "Ты меня забудешь".
      Видно вот эта война надвигалась, это откладывалось в душе, ложилось на сердце, все ребята к ней готовились. Все ожидали, что ни сегодня, завтра будет война. Все знали. Все готовились к войне.
      У Михаила Ивановича в деревне Юдино был 2-х этажный кирпичный, каменный дом, сад, огород. В 33-м г. их тоже хотели раскулачить. Михаил Иванович поехал сюда в Москву к Калинину, писал в райком. Он же ничего такого не делал. Мне Евгений рассказал.
      Михаил Иванович говорит Калинину, ведь я получил этот дом по наследству, а построен он был 200 лет назад. Придут же такие же. Голые, как и я. Калинин говорит, правильно, сколько у нас дураков, списки составляют. И конечно всё это отменил Калинин. Все деревня была благодарная. Ведь какую семью поднял. И там у него братья. Там колхоз. Все работают, трудятся. Все зажиточные. Водку никто не пьёт. Я со всеми была знакомая.
      Я на следующий день пришла на свидание. А как же. Приказ. Я всю ночь не спала. Прилетела.
      Я отработала целый день. Он встретился мне днём. Он работал методистом в отделе кадров. Ему поручили организовывать курсы по подготовке в институт. Я шла с бумагами в местком и в коридоре мы встретились. Я была управделами, у меня было 3 секретаря. Меня вызывал директор и спрашивал, кому, мол, Мария Степановна дать квартиру.
      Мы встречались каждый день в течение 2 недель до 5 утра. Он раньше не отпускал. И он мне сделал предложение, выйти за него замуж. Я ему сразу дала согласие. Он обещал меня на руках носить, признавался в любви. А я всё думала, как же он меня будет носить на руках. Звал он меня Машурочка. Спрашивал, люблю ли я его. В знак любви поцелуй меня, обними и поцелуй. Я целовала его. И для меня это было счастье большое. Но мы ничего никому не говорили. Его друзья тоже начали за мной ухаживать. Его друг, высоченный, выпивоха, подошёл ко мне и говорит, что я мол, за Женьку не выйду, а выйду за него. А я думаю, ещё чего.
      Он зашёл в техникум, а его там знакомые встречают и говорят, что мол, женился на самой умной. Это он мне рассказывал. И все мне завидовали. Конечно, такой красивый парень.
      У него уже была повестка в армию. Он пошёл к отцу и рассказал ему, что хочет жениться. А отец ему сказал, что это мол, глупость, а мама его дала согласие. Но он пришёл ко мне и сказал, что мы всё равно поженимся. Мы договорились расписаться в воскресенье. Мне дали 2 комнатки, там и собирались мы жить.
      =================
      Предсказания
      А во вторник поехал он сдавать документы в авиационный институт. Говорит:
      -- Я иду по улице Ленинская в Орехово-Зуево. Он, значит, идёт на вокзал, торфяной. Тогда не автобусы ходили, вагоны по рельсам. Тут подбежала цыганка молодая, схватила его за руку и кричит, красивый молодой человек, я сейчас тебе скажу, что тебя ждёт. Ты любишь и тебя любят, но скоро расстанетесь.
      Я чуть не упала. А Евгений дальше говорит:
      -- Я, говорит, схватил сигарету и тут же бросил. Я, говорит, так расстроился и ушёл.
      В среду мы до 5 утра встречались, как всегда. А в четверг приезжает курьер и вручает ему повестку с вещами в воскресенье, в 12 часов явиться в райвоенкомат. Он прибежал ко мне со слезами на глазах, обнял, поцеловал и помчался к родителям, собирать свои вещи. Повестку уже сдали в отдел кадров, в профком. Вышел приказ с расчётом.
      В субботу во второй половине дня он возвратился ко мне. Грустный. Это был ноябрь 1937 года. А 26 ноября в воскресенье мы должны были пожениться.
      А Ваню призвали 1 сентября 1939 года. Было предвоенное время.
      Мы всю ночь с Евгением Баховым простояли в субботу. В 5 часов утра уходил поезд со Старого Снопка. А жили мы на Новом Снопке. Мы вышли из дома. На вокзале встретились с родственниками. Мы в Орехово-Зуево сходили в столовую, потом сфотографировались. Я его папа, брат его двоюродный Саша, потом Володя родной брат Евгения. На Ленинской ул. В Орехово-Зуева, идёт от вокзала до Крутого.
      Вот тут есть 2 фотографии. И с его папой и все вместе сфотографировались, но почему-то этой фотографии нет. А потом пошли в райвоенкомат. Он мне говорил, что придёт из армии и уже тогда свадьбу сыграем, и чтобы я его ждала. Он переоделся в райвоенкомате, снял свой красивый костюм и оделся в то, в чём он должен ехать в армию.
      Евгения я любила и люблю его по сегодняшний день. Письма его, не все, конечно, берегу и по сей день. Мы поцеловались, попрощались, прямо как-то у двери, папа положил костюм в сумку. Он мне и говорит:
      -- Родная, любимая моя Машурочка, говорит.
      Там сказали на перекличку в какую-то комнату, и он ушёл. Я пошла на торфяную станцию. Шла, шла, было мне очень тяжело, господи. Пришла я домой. И он мне с дороги прислал несколько писем, но не сохранились они, во время войны мама всё сожгла. Топить нечем было.
      -- Дорогая, любимая, -- было в тех письмах помню, --  почему ты мне не пишешь.
      А я писать не могла, писала мало и редко, хотела из сердца выбросить, раз судьба не свела, но и по сегодняшний день я его не могу из сердца выбросить, думаю, ну, что писать всё равно погибнет. А с дороги он мне писал, что едут они в сторону Белоруссии, что взяли его на 2 года, и что оттуда он мне напишет более обстоятельно.
      Приехал он в Велковысский район. А брат мой Ваня служил в это время в Приморском Крае танкистом. Евгений служил в сапёрных войсках, потом учился на курсах младших командиров, и командовал небольшим отрядом. Служба ему давалась трудно, он очень переживал.
      И писал ещё мне его папа. Я ему высылала чай грузинский. И во время войны мы имели с папой его переписку, он мне писал, что если пришлёт письмо Евгений, то тебе первой пришлёт.
      Я однажды маме прочитала письмо его. Она мне сказала, за него замуж не выходи. Он мне писал, что взял пол-литра и с кем-то выпил, а его офицеры обещали судить товарищеским судом. Поэтому мама так и сказала, мол, он похож на папу нашего, тоже пить будет. А было ему восемнадцать лет, он был на полгода меня старше.
      Ждали мы сорок первого года. Нам хотелось быть вместе, какие тут письма, целоваться. Он себя в обиду не даст, в карман за словом не полезет, культурный, интеллигентный.
      В июне 41 года он должен был демобилизоваться, и у нас была бы свадьба. Во время службы их перебрасывали с одного района. В последнее время он служил в городе Цехановец, это на границе с Польшей.
      Ждали мы этого торжественного дня, и вот, пожалуйста, 22 июня война началась. 23 по радио сообщили, Совинформбюро, газеты, что немецкие войска напали на нас. И сообщили, что город Цехановец немцы взяли. Там немцы сыпали бомбами на все мосты и он, Евгений погиб в первые минуты. Их там всех просто раздавили.
      А от Вани мы с мамой получили последнее письмо 20-го июня, оно до сих пор у меня хранится. А от Евгения мы я получила последнее письмо 18 июня. Больше писем от него я не получала. Отец там его ждал и я. С его сёстрами и папой я имела переписку до 46 года.
      ===========================
      Предсказание.
      Было мне лет 13 и Ване. Мы с Ваней вместе. Покупаем вещи, и вдруг меня потащила за рукав цыганка. Я тебе наговорю, а ты мне положи вот сюда на руку. А я их не любила, стала вырываться. Но она мне успела сказать, что я выйду за пожилого, старше себя, но жить хорошо не будешь. Я имею сейчас ввиду Константина Ивановича. Я вырвалась, и мы с Ваней побежали к другой палатке. Вазу мы там купили, молочницу. Фарфор мы любили очень. Ванёк любил очень одеваться хорошо.
      И ещё, вот, я Евгения ещё не знала тогда. В Орехово я иду, тоже цыганка мне говорит, у тебя есть подруги, а ты самая, добросовестная, самая умная, самая работящая, самая добрая, но ты самая несчастливая, что ты задумала, ничего у тебя не исполняется, а все остальные счастливые, хоть и дураки. Было это перед Евгением ещё.
      ============================
      Вишь, мне делали предложения, а я отказывалась. И мама мне говорит выходи, а я нет. Брат Михаила Николаевича, Ваня, тоже мне делал предложение, выйти за него замуж. Ещё мы не жили с Михал Николаевичем. Но я сразу сказала, нет, не пойду. Всё это было в 1946 г.
      А теперь вот уже после войны. За мной ухаживал Михаил Николаевич уже 2 года. Предлагал мне замуж, ещё мама была живая. Но я ждала Евгения. Ему говорила, что люблю Евгения.
      И вот умирает мама. Я переживаю, плачу, рыдаю. И Михал Николаевич меня утешает, можно сказать спасает меня. Он говорит, Евгения кости уже сгнили, а ты всё его ждёшь. Мне всё это не понравилось. А он говорит, выходи за меня замуж.
      А за мной ещё Саша, и второй Саша и ещё один третий Саша, и ещё Электрик наш. А я ни на кого внимания не обращала. Я прихожу домой, а мне соседи говорят, какой, мол, хороший. И я согласилась. Он плакал прямо.
      И вот Аля, живём мы с ним на Новой Божедомке. Я беременная была месяца два. А сердце у меня болит. И я ему говорю, давай отсюда уедем из Москвы. И я пошла, был у нас там Дмитрий Дмитриевич. Потом он работал послом, что ли в Польше. Я пошла к нему насчёт работы. Он был начальником управления. А его очень любила Мария Афанасьевна.
      И вот он мне предложил выйти за муж за него. А у него была дочь 15ти лет. Но я отказалась. Он и говорит, какой же Михал Николаевич счастливый.
      Он даёт мне и Михал Николаевичу направление в Ростов на Дону. Его директором назначили, а я в райком партии инспектором. Он прочитал, всё хорошо. И в последний момент говорит, что не хочется с Москвой расставаться. Начал он тянуть. А жилья-то не было. Хотя мы были прописаны.
      А я уже расчёт получила по семейным обстоятельствам, а он не получил. Тут я заволновалась. Была я очень смущённая.
      ====================
      Предсказание.
      И побежала к цыганке, на вокзал, на Казанский. Или я где-то ехала и решила зайти к цыганке. Вишь ты, как это случилось, на Казанский вокзал. Подошла я к одной, а там их было 20 или 30. Спросила я её, что меня ждёт. А она мне отвечает, не волнуйся, мол. Она видимо видела моё волнение в глазах. Богато ты жить не будешь, а будет у тебя три головы. А я мечтала, чтобы у меня было 5 человек детей. Твоя голова, его голова и ещё одна голова. И всё. И я отошла. Значит моя голова, Михал Николаевича голова и твоя, сынуля, голова. А где же 5 голов. И снова я была в смятении.
      ==========================
      Папа мой как-то вышел из дома, поставил зубной порошок и сказал, вот вам приказ, с сегодняшнего дня каждый день и на всю жизнь, всегда, каждый день чтобы вы чистили зубы зубным порошком и мылись до пояса. Я до сих пор чищу зубы порошком, иной раз даже тошно, но папин приказ выполняла всегда.
      Я ещё в детстве вязала, мама ведь портниха была, чулки, носки и шапки, крючком вязала. И после войны вязала скатерти, разноцветными нитками.
      Михал Николаевич говорил, как же всё красиво убрано. Были у меня везде кружева. Всё было постелено. Мы никогда не ругались между собой и с другими. К нам ходили соседи, а мама к ним никогда не ходила, и папа тоже. Я, вот, на Витебской, в Кунцево, сколько прожила, никогда ни одной секунды на лавочке с соседями не сидела. Лучше книгу почитаю.
      К войне готовились мы. Я вступила в комсомол, мне было уже 14 лет. Я с трепетом хотела вступить. От комсомольской организации мне давали комсомольское поручение. Я ходила по домам и читала на кухне, например, и читала всем соседям передовую статью и рассказывала о тех задачах, которые ставило правительство.
      Написала заявление в комсомольскую организацию, что прошу принять меня в члены ВЛКСМ, буду выполнять все поручения. На работе у меня была очень хорошая характеристика. Вступали мы в комсомол вместе с Ваней в Москве. У нас там был домик, где мы жили, где Миша, сынуля твой, учился, там был немецкий рынок. Теперь же его уже нету и этого района тоже нет. Комсомольцев было очень много, человек пятьсот. И мне давали поручения.
      Я ходила по общежитиям, по баракам. Спрашивала у людей кому чего надо. А в комсомол вступала, чтобы знала всех министров. Всё это мы изучали и всё это на память помнили. И фамилию имя отчество, автобиографии каждого. При вступлении в комсомол могли задать вопрос. Я была агитатором. Кроме этого меня избрали в члены президиума комсомольской организации. Тогда же я уже стала и членом профсоюза. Платила взносы.
      ===============================
      Про Михаила Николаевича Данилова. Имеет два высших образования: институт им. Плеханова и Московский энергетический институт. Играл в Спартаке в футбол нападающим и защитником. В армии был с первых дней войны по 45 год включительно и демобилизовался в 46 году в звании майора. Был командиром зенитной батареи.
      За боевые заслуги имел много орденов. Имел орден Красной звезды. Все его папа, мама, 2 сестры, и брат Николай Николаевич, все были с высшим образованием. И двоюродные братья тоже. Весь род.
      Последняя его должность — это директор НИИ в г. Камчатске. До войны он был главным инженером машиностроительного завода, большого очень. Брал он проекты на Маяковской, где был офис СКИМ. Был он конструктором. то ли подрабатывал, то ли что. Это как бы дополнительную зарплату он получал.
      Книги. О, боже ты мой, какой начитанный до мозга костей. И знал всех писателей и прошлых, и настоящих. Выписывал книги. Классику любил. С 46 по 49 годы он не пил и всегда был трезвый.
      А примерно в середине июля 49 года он запил. Беспробудно. Пил и всё пропивал. И мои вещи и Осины вещи. Сапоги, шинели всё продавал где-то и пропивал. И почти каждый день попадал в милицию. Я штрафы платила за него. Гавно собачье.
      А 1 сентября 1949 года он уехал на Камчатку по вербовке В Петропавловск-Камчатский. Получил подъёмные и всё пропил.
      Папа мой любил пение. И в церковь ходил из-за этого пения можно сказать. И всегда становился возле клироса, возле певцов всех этих. Хор поёт, и он значит это слушает. Он будет день и ночь слушать.
      Там у нас пела Анна Тихоновна, мамина сестра двоюродная, у них дом был двухэтажный огромный, сама была портниха и у неё много учеников было, она обучала их шитью, первым голосом пела, дисконтом. Там так пела, что заслушаешься. И ещё вторая родственница, наверное, моя сестра троюродная, мамина племянница, звали Клава её по фамилии Каляпина. Пела вторым голосом, альтом. Очень красивый голос.
      Пользовались большим авторитетом в Воронцовке за своё пение. Анна Тихоновна впоследствии с мужем, он был дирижёром, в Ворошиловград, и там выступали в театре. Папа любил Шаляпина, Собинова, Михайлова. Слышал он из прямо в театре, он много ездил по торговле, был очень развитый. Культурный. По улице идёт, ему все шапки снимают, говорят: здравствуйте Степан Николаевич. Из царей любил Петра Первого.
      Папа мой заболел однажды, и его мужчина один вылечил. Наеное в Тифлисе, что ли. Желтуха кажется. Аппетита никакого не было, он говорил, в туалет не ходил, очень плохо чувствовал себя. Значить он пошёл, вроде трактира, такое между рестораном и трактиром было в то время. Ну и вот, он сидит за столом и ничего не ест. И к нему подсел в шляпе мужчина. Снял шляпу, поздоровался. И сказал:
      -- Можно присесть?
      Папа сказал:
      -- Можно, садитесь.
      Дал он ему белый какой-то порошок в ушной ложечке, малюсичкина, там наерное. Вынул порошок, и взял насыпал в один стакан и другой стакан. Сам выпил из одного, а папа из другого. Папа ушёл оттуда. Мужчина сказал ему на прощание, что всё можно есть, но только груши нельзя есть некоторое время. По-моему груш нельзя есть. Папа, грит, почувствовал себя хорошо. И больше никогда не было ни чего подобного с ним.
      Папа посадит на себя и Ваню, братика моего, и рассказывает сказки. Не помню, правда какие. Но много знал.
      Любил, бывало, ляжет спать, и чтобы ему голову погладили. Вот он мне скажет, Маруся, мол, погладь мне голову, и я гладила. Уставала, правда, потому что мне побегать хотелось, егоза была. И он засыпал.
      Пели, прежде всего, все святые песни. Папа знал все церковные службы. И мама это всё знала. Достойная, Верую, Отче Наш, десятки песен. В церковь папа ходил по большим праздникам.
      Мамину маму звали Дашенька. Это я недавно узнала от Оси.
      Дядя пришёл с фронта по Ленинскому призыву, что война нужна буржуям, а пролетариям она не нужна. Вся грудь у дяди Стёпы была в орденах.
      Перед войной я посещала политзанятия. Приезжали лекторы из райкома партии. И мы изучали Плеханова, Троцкого, Рыкова, Ленина, Сталина. Когда образовалась Советская власть, государство.
      Когда война началась, я сразу написала заявление. У нас сотни ребят написала заявления, чтобы нас отправили на фронт защищать родину.
      22 июня 1941 года в 12 часов дня выступал по радио Молотов. Сколько было слёз, плакали, и к вечеру сотни людей уже повестки из райвоенкомата и там получали направления. Бухгалтерии всех предприятий работали круглыми сутками, делали расчёты, на три дня паёк. В час дня я уже написала заявление на фронт.
      На мне сразу было 8 должностей, потому что многие ушли на фронт. Ненависть к немцам и фашистам была огромная. Всё население их ненавидело. Как же пять-шесть человек детей. А мужа взяли на фронт и все сердцем чувствовали, что не вернётся.
      На второй или третий день несколько самолётов немецких прилетели, видно разведки. Ну и бомбили, конечно. Слышались взрывы, работали зенитки. Мы закрывали окна, крест на крест наклеивали бумагой, что бы оно от взрыва бомбы не трескалось и не ломалось.
      Нас комсомольцев вечером 22 июня в пять часов собрали и распределили между нами обязанности. Кто остаётся здесь в тылу и кто какую должность занимает. И что бы всё это было в секрете. Всем нам дадут новые фамилии и имя и отчества, это кто идёт в партизаны, в разведчики и кто оставался на месте и шёл в другие города. И чтобы никто не знал.
      Я оставалась здесь в разведке. И все распределялись, в частности я. И уже создавались партизанские отряды. Одни назначались в партизаны, вторые оставались под другой фамилией здесь в тылу, третьи уезжали в другие города. Руководил этим обком партии и райкомы партии. Я, например, оставалась в тылу.
      После собрания начали копать окопы, возле своего дома, где жила, не помню улицу, у немецкого рынка где-то. Метров на сто-двести вокруг домов. И чтобы с самолётов было не видно, и сразу маскировали зеленью. Окопы были шириной как стол. Всё было, Аля, распланировано. Так ничего не делалось.
      Я в это время работала управделами, и ещё в особом отделе №11. Через меня проходили дела всех. Это у меня уже было всё за год до войны. то есть готовились к войне загодя. На случай войны всё было распланировано. То есть я это всё, кто, где, что делать, я уже знала.
      Когда вечером 22 июня шло распределение, кто, куда, сразу предупреждали, что никому ничего нельзя говорить. Только знала группа. Даже родители ничего не знали, кто, где.
      На второй день начали бомбить немцы на Москву. Вся Москва горела. Ночью было, как днём. Как будто вот тут над нами лампочки горят. Пушки наши стреляли, всё гудело. Окна должны были быть все заклеены крест на крест бумагой, чтобы не трескались стёкла, и чтобы нигде света не было. Это называлось светомаскировка.
      Мы до войны сдавали ГТО (готовься к труду и обороне) и ГСО (не помню, но что-то вроде будь готов к санитарной обороне), как остановить кровь, забинтовать. Сдал зачёт и значок получаешь. У меня все четыре значка были: ГСО, ГТО, ПВХО и ещё один, я не помню.
      Ещё изучали отравляющие вещества: иприт, люизит, сода какая-то, очень противная. Но, самая страшная это иприт.
      В армию шли, всё это уже знали. Метать гранаты, стрелять из винтовки. Я на 38 метров кидала гранату. Всех дальше. Руки у меня сильные были.
      У меня было 6 подруг: Настя, Маша, Нина, Валя, Настя, Люся и я (они все учителя были). После речи Молотова мы все собрались подруги и все дали клятву, что мы все пойдём на войну, защищать нашу родину. Обнимались, целовались и плакали и как бы уже прощались с жизнью своей мирной. У нас уже другая ответственность возникла.
      ====================
      Ося.
      Он после монгольской войны и войны с Финляндией, он работал в МВД. Поскольку Ося служил в кавалерии под руководством Жукова, он после демобилизации служил в конной кавалерии МВД. Вскоре прибежал, можно сказал, Ося к маме и ко мне и сказал:
      -- Мы их побьём в течение 2 недель. Не бойтесь, мол, мы их победим фашистов, проклятых.
      После начала войны, уже через 5 дней, стали появляться раненые в больницы. Мы их на носилках носили. Уже поезда шли раненые. А мы сидели в госпитале. Днём, вот. Работали, а ночью сидели в госпитале, водичку подавали. Были сгоревшие на танках, господи, чего ж только не было.
      Мне вручили вот такой вот, вот как ребёнка, руки и обе ноги оторванные. Звали Петя или Серёжа. Ему было 17 лет. Из десятого класса, их все там разбили. В июне он только что десять лет он окончил. Весь класс ушёл добровольно. Из Московской области, из Киржача. Папа и мама, брат и сестра.
      Я его носила, и он мне рассказывал. Говорил, что у него гранаты были, он бросал их. Шли в наступление в штыковую. Потом его ранило, и руки, ноги ему ампутировали. Я его, отрубок этот, ставила на кровать, он падал. И чтобы он не валился, я ему подушку подставляла.
      Одни стонут, кричат, другие смеются, переговариваются, как немцев они били. Немцы, оказывается боялись штыковой атаки. У них сначала самолёт, пролетит, потом танк пройдёт, потом автоматчики. Когда наши настигали немецких окопов, они сразу сдавались, или бежали, а мы им кидали в задницу гранаты. Они не жалели не пуль, ни гранат, ни бомб. Были насыщены техникой. За каждым танком шло 60 солдат.
      У меня было три секретаря. Секретарь директора, заместителя директора, и гл. инженера. Кроме того, в моём распоряжении были две машинистки.
      У одной машинистки был муж десантник. Анисья Ермолаевна, моей подружки Люси мама. Так Люсин папа был начальником ЖКО. Высокий, красивый, смелый, боевой. Ну и так ни одного письма не написал. Погиб наерное сразу.
      Люся сейчас живёт с семьёй и внуками в Кенигсберге. А брат Люсин Толя живёт здесь в Москве, со своей семьёй. Приезжал к нам в Кунцево. Знакомился с Константином Ивановичем, была на Ленинском проспекте. Была вместе со своей невесткой. Фамилия её Мичурина и мама Мичурина это девичья её фамилия. У меня есть письмо там, где-то от неё.
      Муж Люси был следователем. Всю войну был на фронте. Разоблачал вот этих всех бандитов. И они, бандиты, его убили и опустили его в водосточную трубу, за то, что он обезвредил много банд. И у него, у Люси, остался сын, Саша. Он и сейчас живёт в Кенигсберге. И когда его папу убили, он дал слово, что будет всю жизнь бороться с бандитами. Что он и выполнил. А Люся работала и работает в медицине, старшей сестрой.
      Сказали, что будет эвакуация. Я домой пришла, а мама уже знала. А мне на заказ туфли только что новые сшили на каблуках. Я говорю маме, что ничего не возьму, а только их. Они мне очень нравились. И я их износила, когда тебе было уже года три. Пролежали всё время.
      А мама говорит куда же кастрюли, вещи. Я говорю, мама, наверное, придётся всё это оставлять здесь. С мамой обсуждали что, чего и как. Вот она война. А Ося пришёл и сказал, что мы их разобьём за две недели. Я ему, мол, ты ошибаешься, дальновидная была. Но он, наверное, нас просто утешал.
      Дня три прошло или четыре, и пошли разрозненные солдаты. Значит, наши части были уже на Западе разбиты. Хромые. Оружия у них не было. Командиры у них были. Мы хватали из дома сахар, в сахарнице прямо, печенье, хлеб, кто чего. А командиры нас не пускают. Но мы прямо в руки им суём.
      Откуда, спрашиваем, и они говорят нам, что из Калининграда. Мама крестится, давай, давай доченька, кто им там готовить будет. И все тащит прям, в руках этим красноармейцам. А они идут, не останавливаются. Руками машут, страшно, что там творится, сыпят бомбы, как горох. Мы винтовочкой, а он, немец, поливает нас из автомата. Немцы они и не идут в атаку. Они пешком не ходят, всё на велосипедах, мотоциклах, на танках.
      Мы уже были в какой-то мере подготовленные, я имею в виду население. Ося пришёл только из Монголии. Там с японцами воевали. До Жукова они нас били. А как Жуков пришёл, дело пошло на поправку. Он расставил как-то войска, и мы их побили.
      Потом была война с Финляндией. Все газеты читают, с войны пришло много людей. Войну знали, к ней готовились. Шли с одной войны на другую. Всё обсуждали.
      Валин брат, моей подружки, она вон сейчас на Камчатке, ему было 17 лет, доброволец на финскую войну. Они все на лыжах, а мы не подготовлены были.
      -- Мы, говорит, пошли в атаку на винтовках со штыком. И они идут рядами, в Чапаеве. И вот я. Как раз иду и на меня идёт красивая девушка. Я заколебался, но она идёт на меня, хочет заколоть. Но тут я конечно собрался и воткнул в неё свой штык. И прямо поднял в воздух. А она красивая какая была. Я потом всю неделю плакал, рвало меня. Есть ничего не мог. От крови от её. После штыковой я вернулся. Она лежит мёртвая, красивая, проколотая насквозь.
      Пареньку было всего 17 лет.
      -- Ну они, шли рядами стройно, женский батальон. Думали, что могут на испуг нас взять. Но в штыковой нас, русских, взять никто не мог. Я её подцепил гадюку такую, а то бы она меня. Мы винтовки эти забрали у убитых. Я расстегнул у неё карман, она военная, эта девка была, и там нашёл армейскую книжку. В наших книжках ничего не написано про солдат, а здесь всё написано, кто, что она, откуда она. Кроме этой книжки я вынул вырезку из газеты, финская газета, и там была её фотография.
      Я читала сама его письмо к сестре, где он писал, что в этой газете, он её с собой взял в часть, было написано, что она многих русских солдат убила. Почётная была девка.
      ====================
      Сегодня 9 марта 2003 года.
      Сегодня в 6 часов утра 9 марта 1946 г. мама умерла. Всю ночь кричала Маруся, Маруся помоги. В первой градской больнице в Москве. Я её туда несла на себе. У неё была простуда. Выпила холодную воду. Врач сказала пневмония, воспаление лёгких.
      Когда я принесла её в больницу, мне врач сказала, что более двух месяцев не проживёт. А 8 марта я делала доклад об истории женского движения. Твой папа, Михал Николаевич, сидел в президиуме. Еда была на столе.
      Ну, что ты! Красная рыба, икра красная, чёрная, сало. Ветчина, капуста, овощи. Кормили хорошо. Папа твой демобилизовался. Сидел всё смотрел на меня. Ну, доклад я делаю, говорю и вижу, что они смотрят то на меня, то на еду. А в душе у меня мама, что я должна поехать к маме.
      Я была заместителем начальника управления. Это были все мои подчинённые, только представитель от министерства Михал Николаевич Данилов к нам не относился. Он курировал наше управление топливной промышленности Московской области.
      После доклада я помчалась домой. А жила я на улице Достоевского, напротив дома Красной Армии, ЦДКА. Вот здесь я жила. Дом 11. Щас там находится музей им. Достоевского. На 2-ом этаже. Коммуналка. Там жили у нас, значит, так вот тут жила соседка Агрипина Ивановна, Любовь Ивановна в другой комнате, в средней, где и я жила, и в третьей комнате, там жили татары: Рая с мужем Женей жила, Галя с дочкой и с мужем, Сара, муж погиб, с дочкой жила, и жила у них Евдокия, или Феня, Женина мама, Раина и Сарина свекровь. Кондуктором работала Рая на трамвае, или на автобусе, Сара работала наэрно уборщицей.
      Над нами на третьем этаже жил профессор со своей семьёй: жена, двое детей у него. Дом там до сих пор стоит. Там я тебя и родила. Татары переехали потом в дом на Ленинском проспекте, где пианино продавали 5256, сейчас дом 72. Оттуда я потом переехала в Черёмушки.
      Приехала домой, Ося приехал от мамы. Я спросила, как мама, он ответил ничего. Он ей отвёз картошки, пожаренную со свининой. У нас ещё была мука, полтора мешка, наверное, Ося привёз с Украины, свинины пуда полтора, затем, масло подсолнечное, колбаса. Я хороший паёк получала для ИТР второй категории. Там были яички, сардельки говяжьи, куры, говядина, молоко, масло сливочное, ну и хлеб. Ещё была карточная система, или уже не было.
      Ну и Ося получал паёк, он в МВД работал, у них хорошие пайки тоже были, не так как щас, на военных вообще внимание не обращают: кальсоны, полотенце, трусы, махровые и такие, рубашки с начёсом по четыре пары давали. Буфеты у них были, бери там всё, и он ещё там, Аля, ездил на мясокомбинат. Капуста была в магазине 4 копейки килограмм.
      А в 6 часов утра, Ося поехал на Казанский вокзал, а я – на Курский. Он поехал в Воронцовку. К родственникам посмотреть. Проведать в гости после войны. К дяде Стёпе, к тёте Марии, Марии Трофимовне, маминой сестре, к тёте Олесе, нет, её уже не было, тётя Приня, папина сестра, Приня это по-домашнему, а так Прасковья Николаевна и её две дочки: Вера и Маруся.
      ==============================
      15 апреля 2003 года. Как папа мой умер.
      Сегодня, 15 апреля 2003 года, я хочу написать о жизни и смерти моего дорогого и любимого папочки.
      В 1933 г. мы вернулись после вербовки в Боглогое, станция Березайка, между Москвой и Ленинградом. От Москвы до Ленинграда 600 км., а Бологое от Москвы – на 300 км., а от Ленинграда – тоже 300 км. Вот Бологое (ст. Березайка), там мы работали на торфоразработках, где много клюквы, черники, грибов и других ягод.
      Мы уехали оттуда, потому что там негде было жить. Что мы там заработали, нам хватило только до Воскресенска. Остановились мы в Воскресенске, папа там искал работу. Папе предложили работу на Воскресенском Химкомбинате. Ему одному дали жильё в общежитии, а для семьи ничего не дали.
      Нас в Воскресенске приняли на работу в совхоз или в колхоз. Там мы копали картошку, работали в поле как все: папа, мама, Ося, Ваня и я. Мы с Ваней были ударники на картошке, выполняли по 23 нормы.
      И на, меня и Ваню, занесли на Красную Доску, и нам давали премию – по 1 кг. На один день. А жить было всё равно негде. Кончился сезон и нам пришлось оттуда уехать. Папа начал водку пить. Что мы все заработали – он пропивал. И вот оттуда мы уехали в Москву.
      Папа и мы устроились работать на строительстве на рынке, этот рынок назывался «Немецкий рынок», который находился на Бауманской улице, где теперь метро Бауманская. Там мы работали хорошо, нас на стройке хвалили.
      Там мы жили в доме на Немецком рынке. Там я повстречала Константина Ивановича Чернышёва, я об этом писала раньше. И там нам не повезло с жильём. Этот дом, где мы жили, строительная организация отдала другой организации. Папу одного брали везде на работу, но вот если у него есть семья, то в работе отказывали. Вот и сейчас также, человек хочет работать и жить вместе со всей семьёй, то сразу же ему отказывают в трудоустройстве, говорят, что, мол, жилья нет.
      Папа искал и искал работу, и, в конце концов, ему предложили работу в Орехово-Зуеве. Мол, там нужны рабочие руки и там дают жильё. Мы все поехали в Орехово-Зуево, но когда там обратились в Торфяной Трест, то там также сказали, что работа есть, но жилья – нет. Там же в Тресте посоветовали поехать на торфо-болото Озерецкое (очень большие торфоразработки), но когда мы приехали на Озерецкое торфопредприятие, то там также сказали, что работа есть, а жилья для семьи – нет.
      На Озерецком торфо-предприятии работало тогда 25 тыс. человек, много было бараков для одиноких. А для семьи – нет жилья. Но мы все трудоустроились на работу, и разместили нас в разных бараках. Папа с мамой – в одном бараке, Ося – в другом, Ваня – в третьем, а я – в четвёртом бараке.
      Папе всё это не понравилось, и папа сказал:
      -- Жить мы здесь не будем. Давайте уедем отсюда в Воронеж.
      Но мы уже наездились, разутые и раздетые. А мы с Ваней ещё маленькие и нас нигде не берут на работу. Говорят, мол, Вы несовершеннолетние.
      На Озерецком Осю приняли на работу. Он возил телеги с дровами по узкоколейке, папа был там же, мама устроилась кубовщицей, а меня и Ваню приняли, с разрешения областного Совета профсоюза, на работу в столовую истопниками. Папа начал водку пить ещё в Воскресенске. Уже всё, что мы зарабатывали, он всё это пропивал.
      Когда мы приехали в Орехово-Зуево, то решили вещи оставить в камере хранения на вокзале, уплатили за одни сутки. А вещи были такие: 8 шт. подушек, одеяла ватные и летние, одежда, обувь, постельное бельё, простыни, наволочки, полотенца, посуда, вёдра, чугуны, сковороды, миски, тарелки, ложки, вилки, шкатулка 60 на 60 см.
      В этой шкатулке были серебряные ложки, золотые чайные ложечки и ушные, фотоснимки, на которых были сфотографированы дедушка Трофим и бабушка Даша папины, дедушка Коля и бабушка, мамины сёстры и братья и их прадедушки, и прабабушки, а также мои папа и мама сфотографированные в церкви во время венчания, и мы маленькие и наши братья 6 человек и сестра Анна, а также дядя Лёня папин брат – Алексей Степанович вместе со своей женой и двумя сыновьями.
      Одного звали Игорь, а второго, из Ташкента, я забыла, как зовут. Жена Алексея Степановича была учительницей – фамилия её девичья – Овечкина. Папа всегда следил за фотографиями. Мы фотографировались в Воронцовке каждое Воскресение. И другие вещи в шкатулке и в мешках были. И всё это было сдано в камеру хранения на вокзале в Орехово-Зуево. Но выкупить всё это было нечем, не было денег. Так всё это и осталось на вокзале в камере хранения.
      На Озерцком торфо-предприятии вскоре, т.е. через несколько дней, папа сказал маме, что здесь ему не нравится, мол, давай уедем в Воронеж. А мама сказала папе:
      -- Стёпа, может сейчас лучше ты съездишь один в Воронеж, найдёшь там работу подуше, а мы к тебе приедем, чтобы не таскать всю семью собой.
      Тогда папа собрал всю семью и сказал:
      -- Кто хочет поехать в Воронеж со мной, а кто хочет остаться здесь с мамой – решайте.
      Я сразу сказала, что останусь с мамой, Ваня тоже сказал:
      -- Я останусь с мамой на Озерецком.
      А Ося сказал:
      -- Я поеду с папой в Воронеж.
      И так папа с Осей уехал в Воронеж искать работу с жильём, а мы остались на Озерецком работать. Папа и Ося из Воронежа прислали несколько писем на Озерецкий и сообщили, что нет работы с жильём.
      Через 34 недели Ося вернулся на Озерецкое и приступил к работе на тележках, а папа остался там, в Воронеже. Ося сказал, что папа пил водку, что находили они частную работу на дому, кому напилят дрова, кому порубят дрова, принесут воды или ещё какую-нибудь работу по дому. Вот этим и жили.
      Прошло ещё месяц или два. Вернулся и папа на Озерецкое. Папа приехал уже больной. Он очень простыл и у него начало стрелять в ухе. Очень сильно болело ухо. Тогда ему посоветовали поехать в Орехово-Зуевский диспансер.
      Когда он туда приехал, то врачи посоветовали ему лечь в больницу на операцию. И папа поехал в больницу и лёг на операцию.
      В то время хорошие врачи и специалисты были в отпусках, а папе делала операцию студентка 3го курса из Ленинграда. И она ему сделала операцию неправильно. Тогда не было наркоза, и операцию ему делали без наркоза. Папу держали за руки и за ноги восемь человек. Он дёргался, кричал, а студентка долбила ему череп за ухом.
      После операции, когда мы приехали к папе в больницу и увидели нашего дорогого папочку, то у него были перекошены челюсти: одна челюсть была вправо, а другая – в лево. Есть ему было нельзя. Эта студентка искалечила папу на всю жизнь, она не умела делать операции, бралась не за своё дело. Ей бы копать картошку, а не медициной заниматься. Когда собрались специалисты, то они нам об этом сказали, а нам оставалось подать в суд, или её ударить по башке. Так папа погиб от этого горе-врача без пяти минут.
      Папа пролежал в больнице какое-то время, а потом его отправили в больницу для безнадёжно больных. Там он пролежал один год или два. 7 января 1937 года мы получили открытку из больницы о том, что он умер 26 декабря 1936 г.
      Когда мы получили известие о смерти нашего дорогого и любимого папочки, мы очень сильно расстроились, плакали, рыдали. Собрались и поехали хоронить. Поехали мама, Ося, Ваня и я. Это был Орехово-Зуевский район.
      Приехали туда, от автобуса мы шли пешком 2 километра, пришли, а там барак, и рядом с ним церковь. Мы обратились в церковь, оттуда нам открыли двери в сарае, где были мертвецы. Когда мы вошли в сарай, было мёртвых тел 50-60 человек. Женщина нам говорит:
      -- Вот смотрите, ищите своего папу.
      Я вбежала и со мною Ося, Ваня и мама. Я полезла по брёвнам и доскам, чтобы не наступать на мертвецов. Полазила, полазила и вдруг увидела папочку и закричала:
      -- Мама, вот наш папа….
      Мы его вытащили оттуда, обули, одели, но нам нужен был гроб, а за гробом нужно было ехать, и поехали Ося и Ваня. Они там купили гроб и вскоре привезли гроб. И мы положили нашего папочку в гроб, а рядом кладбища не было.
      Пока Ося и Ваня ездили за гробом, мы с мамой договорились с церковью, где его хоронить. В ограде этой церкви выкопали могилу сами и в этой могиле в ограде этой церкви схоронили нашего дорогого и любимого папочку Степана Николаевича Кирмасова, который прожил очень большую и тяжёлую жизнь. Царство ему небесное и вечная память папочке. Плакали мы все о папе.
      И я до сегодняшнего дня каждый день вспоминаю его и каждое утро молюсь о папе, маме, Осе и Ване. Всем им царство небесное и вечная память на веки веков. Они нам дали жизнь. Вечная память им.
      Когда меня и Ваню приняли работать в столовую истопниками, столовая в это время кормила 25 тыс. человек. Столовая была очень большая: 50 на 100 метров. Там была кубовая, и оттуда нужно было носить кипяток в столовую. Вот, я брала два ведра, и Ванёк также, и мы носили по два ведра кипятка. Мы с Ваней бежали бегом, носили эту воду. Я однажды облилась кипятком ногу и не могла ходить.
      А когда нас брали на работу, то в письме профсоюза было написано: работать только по 4 часа. А мы с Ваней работали по 20 часов и не спали, потому что мы жили в бараках в разных и чтобы нас не выгнали с работы. Всё-таки у нас была крыша над головой. Мирились со всеми невзгодами, мы были счастливы, что мы живём на свете.
      Вскоре мы были на Доске Почёта. Потом мы поступили на курсы техников и окончили их с отличием. Меня в столовой перевели в судомойки. Это было достижение. Потом перевели в официантки. Я на подносе носила по 25 тарелок с супом или щами. А потом меня перевели работать коренщицей, т.е. я, начала работать поваром, готовила для ИТР обеды, и для рабочих тоже.
      У нас в столовой было 13 котлов, очень больших для первых блюд и для вторых, и котлы были ещё поменьше, которые я таскала на себе. Я, Ваня и Ося были уважительными, все мы уважали и любили людей.
      По окончании курсов техников, меня взяли работать в контору, и Ваню тоже взяли в контору. Но, сначала Ваню взяли. Сначала он работал курьером в конторе, а потом его перевели на работу в отдел кадров, и он исполнял работу и.о. начальника кадров.
      Ваню любил директор, гл. инженер, зам. директора и вся дирекция, его любили. И его называли не Ваня, а Иван Степанович. А я в конторе сначала работала, измеряла температуру на торфяных полях и влажность, а затем перевели меня работать чертёжником в управление. Меня все уважали, я очень хорошо делала чертежи на кальке, миллиметровке и т.д., очень быстро делала.
      Затем меня перевели работать в Плановый отдел статистиком, а затем плановиком. Я также работала и в бухгалтерии счетоводом, потом бухгалтером, а затем меня перевели работать в химическую лабораторию, где я работала зав. лабораторией. Изучали торф, его свойства, болота, и определяли погоду, т.е. прогноз погоды, давали все эти данные в контору.
      А затем меня директор перевёл на работу Управделами. И у меня было в подчинении 3 секретаря (секретарь директора, секретарь гл. инженера, секретарь зам. директора). В моём распоряжении были также курьеры, уборщицы управления, истопники.
      Меня звали с малых лет Мария Степановна. Распределение квартир без меня директор никогда не делал. Все приказы по дирекции сочинялись и печатались мною. Меня уважали ценили на работе.
      Я работала в отделе № 1, где были все секретные дела проходили через мои руки. Была большая подготовка к войне. Я уже была комсомолка и готовилась вступить в члены партии. Я была не последним человеком на этом большом предприятии.
      Когда мы жили в Воронцовке, то Ваня сделал свой театр. Он сочинял свой спектакль и это спектакль ставили на сцене. Сцену делали сами. Возле него было много молодёжи, которая помогали Ване и мне сделать сцену. И мы делали сцену, приносили столы, стулья. Затем я у мамы брала кофты, платки и также делали другие девочки. Одевались в эти наряды и выступали на сцене.
      А зрителями были наши ребята и девушки, школьники, иногда приходили на спектакль и взрослые. И это им очень нравилось. Сочинял Ванёк хорошие спектакли. Люди аплодировали нам. Это было очень интересно. Это было до 1932 года.
      А когда мы жили на Озерецком, там был большой трёхэтажный Дом Культуры. Зал был человек на 500 человек. Мы также там участвовали. Я несколько лет выступала на сцене и наш Драмкружок ездил по другим участкам. У нас была секция, т.е. кружок танцев, который мы с Ваней окончили.
      Мы с Ваней очень хорошо танцевали бальные танцы: большой вальс, краковяк, танго и много других танцев. И когда Ваня жил в Красноярском Крае в городе Минусиске, Ваня там при Парке Культуры и отдыха был преподавателем танцев. Это всё было в 1937 г. по 1939 г., т.е. по день его армии.
      Первого сентября 1937 г. Ваню призвали в Красную армию в г. Минусинске. А служил он в Приморском Крае. А первого апреля 1941 г. (на Дальнем Востоке у СССР было три армии) одну армию перевели на Запад для войны с Гитлером. Т.е. Гитлер должен был душить СССР с запада, а Япония – с востока, а Турция со Средней Азии.
      СССР было очень трудно, со всех сторон нас прижимали.
      Ваня служил в армии танкистом. Он был командиром танка Т34. С первых дней войны мы от Вани не получили ни одного письма. И мы с мамой и Осей решили, что Ванёк погиб в четвёртый день войны, т.е. 26 июня 1941 г. Последнее письмо мы от Вани получили 21 июня 1941 г. в субботу. Письмо от него шло три дня, т.е. написано было 18 июня 1941 г.
      Когда я участвовала в Драмкружке на Озерецком участке, я несколько лет выступала на сцене в Доме Культуры и мы ездили выступать на другие участки: на 46 и 47 участки и др..
      И вот после спектакля люди не уходили сразу из зала, потому что после спектакля начинались игры и танцы. Так вот, после спектакля из зала кричали:
      -- Покажите нам Савишню из спектакля Гайдара.
      А Савишню играла я. Я выходила на сцену, кланялась публике и все кричали:
      -- Какая молодая и красивая.
      Все мне аплодировали и поздравляли меня и благодарили, мол, как я хорошо играла роль. А в спектакле Гайдара Савишна – это пожилая женщина, которая говорила:
      -- …скумбрия – это очень хорошая рыбка.
      Мне было тогда лет 14-15. Я одевала мамину юбку, кофту, платье и платок и выступала на сцене. Это всё было интересно.
      Жить тогда было радостно, весело и интересно. Мы никогда не скучали. Сами находили себе радость. Ходили каждый день в кино. Танцевали. Играли в разные игры, занимались спортом. Всё это было после работы вечером.
      Ваня после того, как он работал начальник отдела кадров Озерцкого торфо-предприятия, перешёл на работу в город Люберцы. Там он работал начальник отдела кадров торгового предприятия и поступил на курсы трёхмесячные, которые проводились в г. Воронеже. Там он учился на курсах, жил у Веры, т.е. у двоюродной своей сестры.
      Эта Вера – и моя двоюродная сестра по моему папе. У папы была сестра Прасковья Николаевна в Воронцовке, а у неё были дети. Сыновья и муж погибли в первую мировую войну на фронте. Остались две дочки: Маруся и Вера. Маруся с мужем остались в Воронцовке, а Вера вышла замуж в Воронеж и там с семьёй жила.
      Вот Ваня у неё и жил во время курсов. А после окончания курсов он получил направление на работу в Красноярский Край в г. Минусинск, где он работал инспектором по строительству кораблей, и где работал до 1го сентября 1939 г., пока его не взяли в Красную армию. А Вера – сестра его, и моя живёт в Воронеже и посей день.
      Ванёк с малых лет любил держать топор, стамески, фуганки и все плотницкие инструменты. Любил делать всевозможные статуэтки, строить домики, фантазировал. Эта работа инспектором по строительству кораблей очень нравилась, и он успешно с нею справлялся.
      Кроме этого он в Минусинске занимался спортом. Он нам присылал газеты Красноярского Края, где мы читали, что Кирмасов Иван Степанович занял второе место по Бугу не помню на сколько километров. И ещё он преподавал танцы.
      Ваня уехал от нас в 37 году. Это было осенью. Я и мама, мы его провожали. Он поехал в Воронеж, и больше мы его не видели. Из Минусинска и из Красноярска он нам с мамой присылал фото, которое у нас в альбоме.
      Ося был призван в Красную армию тогда в 1937 г. У нас был большой вечер. Ваня тогда ещё был с нами. Ося служил в кавалерии в Монголии. Когда Ося служил в Монголии, то мы с мамой ему в армию отправляли несколько раз посылки. А Ваня на с мамой прислал 300 рублей.
      Ваня был спортивный человек. Весёлый. Красивый. Интеллигентный. Не пил, не курил. Никогда не ругался. Также и Ося не пил и не курил. В роду у Ковалёвых тоже ни кто не пил и не курил, и в роду у Кирмасовых, кроме нашего папы.
      Дорогие мои папочка, мамочка, братики Ося и Ваня. Всем вам Царство Небесное, вечная Слава всем вам.
      Мой сыночек Олег Михайлович Кирмасов своими поступками, внешностью, отношением к жизни, способностями, добротой, рукоделием очень похож на моего братика, своего дядю Ваню.
      Я очень любила своего братика Ваню, любила папу, маму, Осю. Мой сыночек пошёл в Ковалёвых. Они все такие же были трудолюбивые и старательные.
      ==========================
      4 февраля 2004 года.
      В конце 1945 г., примерно в октябре месяце, я демобилизовалась из Красной армии. Перед демобилизацией нас спрашивали – кто куда поедет. Я сказала, что я поеду в Москву.
      И вот я, вместе с Лизой (Лиза была с четвёртой батареи, а я с двенадцатой) приехали в Москву в 9 часов вечера, и поехали на трамвае к Лизиной тёте, которая жила возле метро Шаболовская. А утром в 6 часов утра я поехала в Московский городской комитет комсомола оформляться на работу.
      В Горкоме комсомола (это на улице Моросейка, недалеко от Курского вокзала) я получила направление в Топливный Союз на должность заместителя начальника управления среди молодёжи.
      Топливный Союз находился на Большом Черкасском переулке, дом 11, это возле метро Дзержинская, возле площади Лубянка. Топливный Союз утром работал с 9 часов до 18 часов. Обед был с 13 часов до 14 часов.
      Я пришла с направлением от Горкома Комсомола к 9 часам утра к начальнику управления Буянову Ивану Алексеевичу. Оформление моё длилось несколько минут. И в 9 часов 30 минут утра я уже сидела в кабинете вместе с главным инженером и заместителем по кадрам Масловой Серафимой Ильиничной, и на дверях была вывеска: гл. инженер, зам. по кадрам, зам по работе среди молодёжи. Топливные предприятия, которыми мы руководили, находились в Москве и в Московской области. Топливных предприятий было 14.
      Спустя 2 недели, в воскресенье, я только смогла вырваться к своей родненькой мамочке на Новый Снопок. У меня были в голове мысли, как бы мне получить жильё и привезти свою родненькую мамочку в Москву, и жить вместе с мамой, и не расставаться никогда. Ося в то время ещё не приехал из армии. Девушек из Красной Армии начали демобилизовывать раньше на 23 месяца нежели ребят.
      Ося демобилизовался только в январе 1946 г. и тут же вскоре уехал на Украину за своей девушкой, которую он любил, чтобы привезти её на Новый Снопок к маме, жениться на ней и жить всем вместе. Девушка эта была угнана немцами в Германию на работу, когда фашисты захватили Украину. Этой девушке было тогда 12-13 лет, когда её увезли в Германию, это было в 1941г. И наша Красная Армия освобождала их из лагерей и из всей Германии и отправляла их на родину, т.е. на Украину к своим родителям.
      У Оси было несколько писем от неё. А письменную связь они держали через маму. Ося писал письма на Снопок маме и у неё спрашивал адрес этой девушки. Кажется, её звали Маруся. И она писала письма маме на Снопок, получала от мамы адрес Осин и писала ему письма.
      В последнее время она потеряла с Осей связь, у Оси менялся адрес без конца, потому что он был всё время в боях, и воинская часть передвигалась с места на место и у неё тоже менялся адрес. Так что, когда их освобождали из лагерей, то многие уходили в Красную Армию воевать против фашистов, в том числе и она ушла на фронт в ряды Красной Армии, и её воинская часть была всё время в боях и всё время меняли своё место нахождения, и потому они потеряли связь.
      Её брат работал главным редактором районной газеты и в первые дни войны сразу ушёл в партизанский отряд, а девочку немцы угнали в Германию. Её родители ушли вместе с сыном в партизаны. А когда освободили Украину от фашистов, то они вернулись домой. И когда Ося в январе 1946 г. приехал к её родителям, то она ещё не вернулась домой.
      Ося прожил несколько дней у её родителей и уехал домой на Снопок. Ося и всё нам с мамой рассказал. Мы с мамой тоже знали, что Ося уехал на Украину за своей невестой.
      Когда я демобилизовалась из Красной Армии, мне было положен 2 месяца отпуска, но я его не использовала, а приступила сразу к работе. И вот однажды вечером в субботу под воскресенье (тогда был только один день отдыха – воскресенье), а я каждое воскресенье ездила к маме на Снопок, я приехала к маме в субботу, а Ося в это время уже съездил на Украину и был дома с мамой.
      Мама мне сказала, что ей очень плохо. Я начала готовить пироги. Напекла пирогов, подаю маме, а мама ничего не ест. Ей было очень плохо. А в воскресенье я уезжаю в Москву, так как нужно было выйти на работу в понедельник. А в понедельник Ося положил маму в больницу на Верею. Там определили диагноз: сначала сказали, что воспаление лёгких. В следующее воскресенье я поехала к маме в больницу на Верею. Я посмотрела, что мама очень плохая и я решила перевести её в другую больницу, т.е. в Орехово-Зуево. И я её перевезла в Первую Градскую больницу в Орехово-Зуево. Когда маму клала в больницу, я поговорила с врачом. Мне врач сказал, что у мамы рак, и она не более двух месяцев будет жить. Я к мае в больницу ездила каждое воскресенье.
      И вот наступил март 1946 г. На работе мне дают партийное поручение сделать доклад о 8 марта для сотрудников Топливного Союза. Я подготовила доклад (а у самой слёзы на глазах). 8 марта – это была суббота, каждую субботу после работы я ездила к маме в больницу, а потом из больницы еду на Снопок к Осе, а утром в воскресенье опять еду к маме в больницу, а из больницы еду в Москву.
      И вот 8-го марта вечером в субботу я делала доклад и тут же уехала домой, тогда электричек не было, а ходили паровозы. 3-4 часа ехали до Орехово-Зуева. Поезда ходили очень редко. Вечером 8-го марта поезда не было, поезд только пошёл утром 9-го марта. Вечером ко мне приехал Ося из Орехово-Зуева, он был в 6 часов вечера у мамы в больнице. Отвёз ей еду. Говорит, что плохо ест, нет аппетита.
      Когда я вечером делала доклад о 8-ом марте в Топливном Союзе, то на этом докладе присутствовал от Министерства Михаил Николаевич Данилов. Он курировал наш Топливный Союз от Министерства. Это папа моего сына Олега Михайловича.
      Ося мне сказал, что он решил поехать в Воронцовку к нашим родственникам. И так мы проговорили с Осей до 5ти часов утра. А утром 9-го марта 1946 г. около 6 часов утра мы с Осей расстались. Он поехал на Казанский вокзал, а я – на Курский.
      Ося с Казанского вокзала должен был ехать до Воронежа 57 дней, так тогда ходили поезда. А я приехала в Орехово-Зуево в 10 часов утра и сразу же побежала в Первую Градскую больницу по железной дороге, по шпалам, автобусы тогда не ходили по городу, и вообще нигде не ходили. Я бежала по шпалам и всю дорогу плакала и твердила:
      -- …мама, мамочка моя родная мамочка… -- Я очень по ней соскучилась.
      Прибежала в 10 часов 30 минут в больницу, взяла халат и побежала на 2-й этаж в палату к маме. Подошла к палате, открыла дверь, а её кровать была возле двери. Я открыла дверь и посмотрела на кровать, а кровать-то её пустая. Я остановилась возле кровати и хочу спросить у больных, а их было человек двадцать и все они – неходячие, а все лежачие. Они поднялись все и сидят, смотрят на меня. Я спросила у них, а где же моя мама? А они ответили мне:
      -- Твоя мама сегодня в 6 часов утра умерла. Всю ночь она кричала – Маруся, Маруся, Маруся, а в 6 часов утра она умерла. Её отправили в морг.
      Я сразу же закричала и упала на пол. Какое-то время я была без сознания, а потом пришла в себя и вспомнила, что я должна хоронить маму. Ко мне подбежали врачи, сёстры, подняли меня и посадили на стул…
      Я спросила у больных, какие последние слова говорила мама, и они мне сказали, что начала мучиться и кричать с 9ти часов вечера, т.е. с 8го марта. Кричала:
      -- Маруся, Маруся… -- Так кричала до 6 часов утра.
      Потом я спросила у врачей, что мне необходимо делать для похорон мамы. Мне врачи рассказали, что я должна делать, дали мне все справки, что нужно идти на кладбище и заказать могилу, сколько надо платить и т.д. и т.п. Мне дали справку, что у мамы левосторонняя пневмония.
      Из больницы я побежала на почту и дала телеграмму в Воронцовку дяде Стёпе, что мама умерла, и что Ося к ним уехал и прибудет к ним числа 1718. А похороны состоятся 11го марта. Могилка будет в Орехово-Зуево. Потом позвонила Ане Кричевской домой, чтобы она позвонила ко мне на работу и сказала, что у меня умерла мама, и что я нахожусь на похоронах (тогда по закону полагалось на похороны 3 дня).
      Затем с почты я побежала на кладбище, заказала могилку, уплатила деньги – 30 рублей, меня работники кладбища повели на участок, где будет могила моей мамы. И они решили, чтобы помнить эту могилу, а кругом были деревья, то они на одном дереве вырубили букву «К» большую, примерно один метр на метр.
      Оттуда я бегом побежала на вокзал, чтобы уехать на поезде (тогда не было автобусов), ходил пассажирский поезд до Старого Снопка. Я успела на поезд, приехала на Новый Снопок уже вечером в 9 часов вечером, а утром 10 марта я пошла в контору, заказала гроб, затем получила расчёт за маму, ведь мама работала до последних дней, т.е. до болезни, т.е. до 31 декабря 1945 года.
      Работала она в конторе истопником конторы и сторожем, несмотря на своё плохое здоровье. Весь Новый Снопок уже всё знал, что мама умерла, умерла Наталья Трофимовна Кирмасова.
      10 марта 1946 г. я уже вечером получила гроб, уложила в гроб все вещи для мамы. Эти вещи были мамочкой собраны ещё раньше. У меня целый день были в комнате молодые и старые люди, которые пришли мне посочувствовать и с мамой попрощаться, хотя мама была в больнице в Орехово-Зуево.
      Я со всеми договорилась, кто будет завтра, 11 марта, готовить еду на похороны, кто поедет на кладбище. У меня были продукты. Когда Ося ездил на Украину к своей невесте, то он с Украины привёз один мешок муки, пшено, сала 2 пуда, мясо, компот, картофельную муку и другие продукты, так что у меня было всё для похорон мамы.
      В конторе мне предложили 2 или 3 автомашины грузовые, но подумала, что на автомашине я буду везти маму 5-7 минут, и я отказалась от автомашины. Я видела картину в Третьяковской галерее как везли мертвеца на лошадке, да и я отказалась от автомашины. А решила везти на лошадях.
      Я всё это вспомнила и взяла 2 лошади. Я подумала, что на автомашине мама будет ехать 5-7 минут, а хочу, чтобы моя мамочка дольше побыла на этом свете, лошади едут медленней, чем автомашина. И сама себе говорю, что я побольше побуду с мамой, а она со мной.
      11 мата 1946 г. мы утром поехали на двух лошадях и на двух санях. На одних санях уселись люди и гроб, а на других санях ехали только люди. Заехали в больницу к маме. Я сама маму поднимала на руки, и сама маму одевала. И несла её на своих руках на сани.
      Из больницы мы поехали в церковь, там отслужили похоронную молебень, а из церкви мы поехали на кладбище. Я много цветов купила, купила в церкви красивое покрывало. Заехали в фотографию и поехали на кладбище. Там схоронили, засыпали землёй мою мамочку, и я упала на могилку и меня никак не могли снять с могилки мамы.
      Затем все поехали на Новый Снопок и там поминать народу было очень много, еды было много, наготовили всего очень много. Была закуска, щи, картофель жареная и пюре, мясо, свинина, пирогов напекли очень много, компот, чай, молоко, творог.
      Несмотря на то, что у меня было много продуктов, я ещё много купила продуктов. Конечно, была и водка. Поминали по православному, по-крестьянски, по-русски. На кладбище со мной ездили Люся Мичурина, Пустоваловы Костя и Настя и ещё много других, которых я забыла.
      После смерти моей мамы я очень сильно переживала, всё время плакала.
      В конце марта 1946 г. Ося вернулся из Воронцовки. Он жил у меня в Москве (Достоевский переулок, дом 11). В этом доме сейчас музей Достоевского. А перед тем, как ему ехать в Воронцовку, он трудоустроился в МВД г. Москвы и его направили работать в метро дежурным милиционером.
      А до войны, как он вернулся из войны в Монголии – это был конец 1939 г. и начало 1940 г., он трудоустроился в милицию. Он служил в Красной Армии кавалеристом и там, на фронте в Монголии, воевал с японцами. Был он в Красной Армии у командующего Жукова Г.К. А когда Ося воевал в Великой Отечественной войне с фашистами, он тоже был в Красной Армии у командующего Западным фронтом Жукова Г.К. Оси здесь дали общежитие у метро Сокол. Но он жил у меня на Новой Божедомке, Достоевский переулок.
      И когда Ося приехал из Воронцовки, то он мне сказал:
      -- Маруся. В Воронцовке меня без меня женили….
      Ося поехал к дяде Стёпе, в то время они уже получили от меня телеграмму и узнали, что мама умерла. Стали проявлять о нём заботу, нашли ему невесту. После смерти мамы ему было также тяжело. Осе в то время было не до женитьбы. Он стал в Воронцовке посещать наших родственников, и уже к концу марта он зашёл к Ирине Иосифовне – это мамина двоюродная сестра. А у неё уже несколько лет жила домработница, три или четыре года, Аня Зуева из Ерышовки. Ирина Иосифовна говорит Осе:
      -- Вот, забирай Аню в Москву, и пусть она там устроится на работу, и живёт там.
      Ося ответил, что в Москву въезд запрещён. Тогда Осе на следующий день нужно было уезжать в Москву и приступать к работе. Вечером он лёг спать, а они взяли у него в кармане паспорт, пошли в сельсовет, а он был там рядом с домом, там работали все свои люди, и на паспорте поставили штамп регистрации о том, что он женат. Ося ничего утром не знал. Осе нужно было ехать до станции Бутурлиновка, а это 35 километров от Воронцовки. Утром к дому подъехала лошадь, Ося сел в телегу и поехал. А за санями бежит Аня и кричит:
      -- Ты мой муж, у тебя штамп в паспорте стоит.
      Ося мне сказал, что он даже и не посмотрел в паспорт, думал, что это шутка. Аня пробежала какое-то расстояние и вернулась домой. Ося, когда приехал в Москву, то мне с порога сказал:
      -- Маруся. Меня без меня женили.
      И рассказал эту историю о своей женитьбе.
      Прошёл месяц или два месяца. Я смотрю, что он ничего не думает о своей женитьбе. Тогда я взяла паспорт, пошла в Моссовет, написала заявление и сделала вызов на Аню из Воронцовки в Москву. И в скором времени Аня приехала в Москву к нам на Новую Божедомку в Достоевский переулок.
      И они с Аней жили у меня. Аня к Осе ездила в общежитие на Сокол много раз. Ося решил, что у него есть своё жильё на Новом Снопке и что он может жить там и работать в милиции в Орехово-Зуеве. Но тут вскоре пришло письмо на запрос милиции г. Москвы, потому что всех проверяли, тем более в МВД. Кто эти люди и что это за люди.
      Письмо это было из МВД села Воронцовки и подписано начальником ГПУ Воронцовки Пятаковым. В нём было написано, что Ося является сыном Кирмасова Степана Николаевича, который имел завод по изготовлению кожаных изделий. И ему, т.е. Осе сказали, что он не имеет права работать в МВД г. Москвы. И Ося был вынужден ехать вместе с Аней на Н. Снопок в нашу комнату и там жить.
      Имел ли папа завод по изготовлению кожевенных изделий в Воронцовке?
      Это была ложь. Никакого завода папа с мамой не имели. До революции 1917 года папа работал коммерсантом у помещика, который имел завод по изготовлению колёс для телег, тарантасов и т.д. Этот завод был в Воронцовке, где папа проработал 15 лет и был уважаемым человеком в Воронцовке.
      По продаже колёс папа ездил по всей России и сбывал эту продукцию, т.е. колёса, которую выпускал хозяин этого завода, получал большую прибыль. Папа по всему лету находился в командировке, а когда возвращался и шёл к хозяину и требовал зарплату, то хозяин говорил, что денег нет и папа ничего не получал.
      А жили на иждивении дедушки Николая и бабушки и на то, что дадут Ковалёвы – дедушка Трофим и бабушка Даша, а также что заработает мама, она шила машинке ножной Зингеровской, которую ей дал в приданое дедушка Трофим. Маме в приданое ещё дали крову с телёнком, но всё это было прожито, т.к. кормить крову с телёнком было нечем.
      У папы с мамой было девять человек детей, да были дедушка с бабушкой, и папа с мамой, всего 13 человек. Жить было не на что. Папа уезжал на работу, а зарплату не получал, уезжал на длительный срок, а дома было есть нечего. Земли у папы и у дедушки не было. У них не было ни сада, ни огорода.
      Но после революции 1917 года эти богачи – капиталисты захватили всё, что можно было урвать у России и убежали за границу. И это помещик также убежал за границу. Это были не люди, а кровопийцы. Пенсию тогда не платили. Жить было очень трудно. Дедушка Николай и бабушка умерли ещё до революции. Умер и дедушка Трофим тоже до революции. И в 1917 г. стала Советская власть. Экономическое положение в Росси было очень тяжёлым. Заводы и фабрики все были разрушены после войны.
      Молодые люди погибали на фронте. Учитывая такое положение нашей страны, Владимир Ильич Ленин ввёл в стране НЭП, т.е. новую экономическую политику, т.е. каждый человек мог проявить свои индивидуальные способности в жизни, т.е. мог создавать индивидуальное ремесло.
      И вот в 1922 г., папа не работал с 1917 г, а кормить себя и всю семью надо было, папа решил заняться этим ремеслом. Он хорошо разбирался в кожаном деле. Он решил собирать кожи в деревнях, их вырабатывать, разделывать, а потом их продавать или сбывать в мастерские или продавать людям. Пригласил ещё одного человека.
      Но пока они думали, головы ломали, что нужно и как нужно делать, хотели составить план-программу, и так у папы ничего не получилось, так как нас обокрали бандиты, соседи, убежавшие из тюрьмы. Папу чуть не зарезал кинжалом. Всё, что было у нас – украли. И когда этого бандита арестовали, а нашли его в своём доме, в печной трубе. Он убежал из Воронежской тюрьмы.
      У соседа было семь человек сыновей и все они занимались бандитизмом, все сидели по тюрьмам нашей России ещё при царе Николае Втором. Этим бандитам никакая власть не нужна – ни царская, ни Советская, ни демократическая, им только нужно было воровать, грабить людей, убивать, уничтожать и этим жить.
      У папы много было друзей, работавших в ГПУ, в милиции, священники, дьяконы. Они всегда к нему приходили. А у папы в детстве заболело ухо правое, и у него было воспаление среднего уха. И когда наступила война, то его на фронт не взяли. Когда я родилась и Ваня, то наш крёстный отец был священник, отец Роман, он нас с Ваней крестил.
      Очень грамотный был и красивый. А в последствии он работал директором школы в Воронцовке. Он к нам часто приходил, с папой они дружили, а также с папой дружили работники ГПУ и милиции.
      И когда папа хотел заняться каким-либо ремеслом, чтобы кормить свою семью, а это было в апреле месяце 1922 года, то в это время бандиты соседи обокрали нас, всё вытащили, и хотели бандиты убить папу. Папа очень испугался. В это день к нему пришёл друг из ГПУ, увидел, что папа очень бледный и больной.
      Он спросил у папы, что с ним случилось, а папа ничего не говорит, а мама заплакала и ему сказала всё как было. Он вызвал милицию и начали его – бандита, искать. Спросили у его отца, где его сыновья, а отец сказал, что они в тюрьме сидят. Милиция начала искать в доме, и оказалось, что два сына в погребе спрятались, а один сын, который нас обокрал, спрятался в трубе в печной. Милиция всех их забрала и сделала допрос им. И тот бандит, который хотел папу зарезать, сначала отказывался, что он воровал у нас и грозил папе.
      А оказалось, что до нас они уже совершили несколько краж в Воронцовке, это после того, как они уже сбежали из тюрьмы. Их искали по всему Советскому Союзу. И одного из них, который грозил папе и поставил папу на колени и хотел его убить, его ночью, т.е. в 5 часов утра, расстреляли.
      Тогда на второй день прибежал его отец к нам в дом и начал грозить папе, сказал, что я вас всех убью, и детей перережу, а дом сожгу, и камня на камне ничего не оставлю. Тогда папа, это было в апреле месяце 1922 года, мне и Ване было по шесть месяцев, и вот папа всё бросил, и дом и всё, забрал детей и уехал на Кавказ, на Кубань, и мы там жили с 1922 г. по 1927 г., т.е. пять лет.
      Жили там в станицах Стеблиевке, Фёдоровке, Малогреческой, Ивановке, в городах Ростове на Дону, Кантемировке, Краснодаре, Славянске и в др. местах. Жили, мучались, голодали, жилья не было и не было работы. Мы просили милостыню. Мама заболела тифом. У неё получилось осложнение на ногу, у неё была царапина на ноге, а после тифа образовалась рана.
      Никакие врачи не могли вылечить. Несмотря на все эти болезни мама с папой работали на помещиков и на кулаков, которые обещали расплатиться после уборки урожая, а когда убирали урожай, то они говорили, что урожай был плохой и платить нечем. Так мы оставались ни с чем. И просили милостыню.
      К нам туда на Кубань приезжал дядя Стёпа несколько раз, проведывал нас. И потом мама папе говорит, давай уедем в Воронцовку и умирать будем там в Воронцовке.
      Итак, в 1927 году мы уехали обратно в Воронцовке, мне и Ване было по 5 лет, а Осе было 12 лет, он родился в 1915 г. Мы приехали в Воронцовку и стали жить у дяди Стёпы в Залимане. У дяди Стёпы было 5 человек детей, ещё была жива бабушка Даша, ей тогда было 90 лет.
      Помню, как мы лежали на печке, а бабушка Даша вносила в дом дрова, она была высокая, худая, тонкая блондинка, голубые глаза, положила дрова возле печки, а тётя Катя лежала в горнице на кровати, она родила Ваню в это время, это мой двоюродный брат. Никогда у них в доме не было крика и скандала, хотя и много детей было. И так же у нас никогда не было шума, крика, никаких скандалов не было.
      Всегда было тихо, весело. Днём бегали по улице, прыгали, играли в мяч и дома, и на улице. Папа никогда на нас не кричал, не бил и мама тоже никогда не ругалась на нас, но мы всегда помогали всё в доме делать, полы мыли, кровати убирали, посуду мыли, картошку чистили, воду из колодца и на Кавказе, и в Воронцовке мы с Ваней, и с Осей приносили. Что скажет мама, то мы и делали, никогда не отказывались.
      Так я хочу сказать о том, что начальник ГПУ Воронцовки Пятак, это его фамилия, писал в Москву, что Ося является сыном фабриканта. Это всё было ложь, никогда у папы не было ни фабрики, ни завода, не было земли, никогда у папы даже не было курицы, никакого животного мира. Всё покупали с рынка.
      И какой же папа фабрикант, если нам нечего было есть, и мы просили милостыню. И, кроме того, Ося участвовал в войне в Монголии, в Финляндии в 1940 г., в Великой Отечественной войне с 1941 г. по 1945 г., имел 8 ранений и одну контузию головы. Лежал несколько раз в госпиталях. Вернулся из Красной Армии инвалидом первой группы. Всё время защищал нашу родину. И сказать, что он сын фабриканта – это ужасно.
      Ося умер 23 ноября 1999 г. и похоронен на кладбище в Мытищах, там, где живёт его дочь Наташа. И этот человек, начальник ГПУ Воронцовки, фамилия его Пятак, он не человек, а ирод человеческий, который ломал человеческие жизни людям.
      Мы некоторое время жили у дяди Стёпы, а потом папа нашёл квартиру в Тёрнах, это улица в Воронцовке. И мы переехали в Тёрны. Там мы пожили некоторое время, потом переехали жить в Колбасню в центре Воронцовки. В этом помещении изготовляли колбасу. Это помещение было у двоюродного брата мамы дяди Стёпы. Этот брат двоюродный мамы имел трёхэтажный дом кирпичный, очень красивый дом белорозовый, в котором был ресторан, затем гостиница, для приезжих.
      У дяди Стёпы было несколько мельниц. Всё это у него отобрали, или, может быть, он сам сдал. У него была семья пять человек детей, а жена умерла. Два его сына были лётчики, защищали нашу родину, и три дочери: Галя, Антонина и Клава. В 1932 г. Клава жила в Ленинграде, а Галя вышла замуж за богатого человека в Воронцовке. Два сына его Петя и другой, имя его не помню, служили в Красной Армии лётчиками, Таня жила с папой – дядей Стёпой.
      И в 1932 г. дядю Стёпу раскулачили и Галю с мужем и со всей семьёй отправили в ссылку в Сибирь. А во время ареста их, когда привезли на сборный пункт, Тоню посватал один работник ГПУ и они ночью расписались, поженились и она осталась жить в Воронцовке. Так многие гепеушники разобрали многих молодых девочек, с ними поженились и их в ссылку в Сибирь не отправили, они остались жить в Воронцовке, в Воронеже и в других городах. А в ссылку отправили только пожилых людей.
      Дядя Стёпа нам писал письма из Сибири (может быть даже из Старой Чары), что там у него сильные морозы, ноги опухли, и он заболел. А когда арестовали его в Воронцовке, то ему не дали даже одеться потеплее и не разрешили взять одежду и обувь. Арест был ночью и это было летом, а в Сибири в это время была зима.
      Дядя Стёпа часто нам писал, присылал открытки, и мы ему отвечали, и с ним прервалась наша связь, когда мы завербовались и уехали в Ленинградскую область работать на торфу, станция Бологое. Там в сторону Ленинграда была станция Березайка, там мы и работали в 1935 г. Уехали от голода из Воронцовки.
      Станция Березайка – это был непроходимый лес, там было много ягод: клюква, черника, гонодобль, это в Новой Чаре его звали голубика, очень вкусная ягода. По окончании сезона на станции Березайка всех завербованных отпустили домой, так как там жилья не было. Уезжайте, кто куда может. А мы поехали в Москву. И вот, живём в Москве по сегодняшний день.
      ===========================
      Сегодня 25 декабря 2007 года.
      Но, прежде чем доехать до Москвы, у нас не было денег на железную дорогу. И папа брал билеты от одной станции до другой. Мы доехали до Воскресенска, и там остановились в поле на работу. Там, в Воскресенске был Химический завод, туда брали на работу.
      Но папа на Химзавод не хотел, так как дети маленько могут заболеть лёгкими и другими болезнями, а больше там никакой работы не было. И мы устроились в колхоз, копали картошку, сажали и т.д. Я и Ваня, мы были на Красной доске, как ударники стахановцы. За хорошую работу мне и Ване выдавали ежедневно по 1 кг. яблок.
      Потом кончилось лето, наступила зима. Нам жить негде, и мы жили в поле. Там был стог сена или соломы, так мы там и устроились. На ногах никакой обуви не было. Босиком по снегу ходили и работали в колхозе. Работали папа и мама, Ося, Ваня и я.
      Потом выдали зарплату. Мы были все разутые и раздетые. Папа взял эти деньги пошёл в город, чтобы нам всем еду купить, обувь, одежду и т.д. И папы не было три дня. Через три дня папа вернулся домой, то есть в поле, в стог сена, где мы были разутые и раздетые. Пришёл он пьяный, ничего не купил, все деньги пропил. И в руках у него был узелок пшена и больше ничего. Всё это происходило в Воскресенске в поле. И у нас не было ни денег, разуты, раздеты. На улице снег, босиком.
      Из поля пошли на станцию Воскресенск. Нужно было доехать до Москвы.
      Мы влезли в вагон и спрятались под лавкой. Пока доехали до Москвы, мы пересаживались с поезда на поезд. Когда приехали в Москву, остановились возле рынка, где теперь метро Бауманская. Просили милостыню.
      Потом на рынке была строительная организация. Мы в ней устроились на работу. Стройорганизация получила заказ по ремонту рынка. Привозили старые доски, стройматериалы. Мы выдёргивали гвозди из старых досок.
      А папа искал работу. И ему посоветовали поехать в Орехово-Зуево на торфоразработки на Озерецкое торфопредприятие. И мы поехала в Орехово-Зуево.
      На вокзале в Орехово-Зуево мы сдали в камеру хранения вещи (у нас было: 8 пуховых подушек – мамино приданое), одеяла, одежда, шкатулка с боем 50 на 50 см. Она закрывалась на замочек. В ней были ложки, вилки, ножи, фотографии, чашки, документы и т.д. Всё это сдали в камеру хранения на одни сутки. А пробыли двое суток. За вторые сутки нужно было платить деньги, а у нас не было. Так всё это и осталось в камере хранения.
      И мы так и остались на Озерецком торфопредприятии. Пешком туда пошли – 15 км.
      На работу берут только взрослых – папу и маму, а мы – дети: Ося, Ваня и я – нас никто не брал, так как мы несовершеннолетние.
      +++++++++++++++++++++++++++++++++