Обыкновенный человек. Рассказ в 3-х частях

Звали его Иван Михайлович. Нельзя сказать, что он представлял собой личность особо примечательную. С другой стороны, он был типичным представителем своего подвида, что уже заслуживает внимания. В кофте, будто связанной заботливой мамой (пусть он и не хотел этого признавать), в очках, воссевшихся боком на его носу. Жизнь свою он предпочитал проводить в обществе книг и милой сердцу пыли библиотек и института.
Периодически вследствие своего увлечения (то есть работы) он впадал в состояние легкой депрессии, кажущейся неизлечимой и столь свойственной среднестатистическому интеллигенту. И тогда жизнь его оживлялась эфемерными поисками глобальной цели, сокрушениями о несовершенстве современного устройства и, как итог, возведением жизни средневекового человека в степень райского жития. Оттого возникала неистребимая потребность в скорбном лежании на диване, приеме таблеток и убийственно жалобных возгласах «О, Боже!». Впрочем, существование Бога стояло под большим вопросом, так как ответов на его запросы из Небесной канцелярии еще ни разу не поступало.
Так проходили дни, месяцы, годы и подающий надежды студент, потом аспирант превращался постепенно в известного в узких кругах специалиста по им самим открытой и недооцененной другими теме, а тем временем другая часть жизни проходила мимо, не замечая его. И он тоже по большей части не замечал ее, если бы не столь любимые им книги и неизбежный, как авитоминоз, интеллигетский недуг, особо обостряющийся в осенне-весенний период. Итак…

Часть 1. Бытовая.
Вечерами становилось все прохладнее и с утра на оконных стеклах оставались следы ночных заморозков, воздух становился все тоньше, и хрупкие березы уже начали сбрасывать листву. Начиналась осень.
Иван Михайлович брел по проспекту по направлению к библиотеке. Лекцию он отчитал и теперь с чувством выполненного долга целиком погрузился в мысли о будущей статье. Пока, правда, перед мысленным взором маячил один только чистый лист, накрывающий все роящиеся в голове образы средневековых монахов, келий, сражений, вплетенных в буквенный орнамент.
Несомненно, Иван Михайлович нуждался в некоем упорядочивающем лице, которое будет сметать пыль с полок и его памяти и помогать ему выстраивать быт и в душе, и в квартире. Эта мысль давно посещала его не без влияния покойной матушки и его немногочисленных родственниц и коллег-пенсионерок. Вид бесхозного мужчины всегда действовал на них как описываемый Павловым раздражитель. У них сразу возникало непреодолимое желание реализовать свои творчески-устроительские порывы и назначить ему правильную судьбу.
Но, увы… Его жалостливая фигура продолжала маячить перед их глазами без каких-либо следов воздействия женской руки.
Вобщем, все идет как всегда, без перемен и пустых ожиданий, все то, что робкими ростками пыталось проклюнуться наружу, заталкивалось в глубины подсознания, замещаясь размышлениями о высоком.
В библиотеке Иван Михайлович машинально кивнул гардеробщице и охраннику, погладил местного старожила — кота Ваську, и вошел в читальный зал. Но… Его привычное место, третий стол во втором ряду оказался занят дамой. Сосредоточенно она изучала какой-то толстый фолиант, делая пометки в блокноте и периодически порывисто задумчиво бросала взгляды в пришторенное окно. Ну что ж, место за ней свободно, тем более любопытно, что нынче могут изучать дамы, дабы облечь в форму бессмертного труда.
Хм, все довольно банально. Декабристы, их жены, Девятнадцатый век, сильные женщины или, по крайней мере, такими их нужно считать таким вот исследовательницам и статисткам. Очередная защитница женских душ. В конце концов, что ему до нее. И потом из любой темы можно извлечь нечто. Не всем же был дан такой шанс открыть свой, никем еще не оцененный источник вдохновения и научных подвигов. При всей своей любви посокрушаться на свой счет и насчет несправедливости мира, он не мог и не любил признавать иного.
Время работы библиотеки подходило к концу. Он и его соседка покидали здание последними, по одиночке бредя по сумрачным коридорам, наталкиваясь на серые предметы мебели и подгоняемые заунывным мяуканьем кота. Вдвоем. По одиночке.
Следующая их встреча произошла через 10 минут у киоска. Оба они попросили по шоколадному батончику. Она — из соображений питательности, он — ради интереса к символике на упаковке и детской любви к сладкому.
«Разрешите представиться. Меня зовут Иван Михайлович. Никогда не видел вас раньше в этой библиотеке. Чем вы занимаетесь? Я тоже, знаете ли, пишу, может мы могли быть полезны друг другу».
О пользе тут, конечно, говорить можно было с натяжкой. Однако она производит впечатление интеллигентной дамы, вполне в духе литературных героинь, поражающих своим умом, даже если, позволительно будет так сказать, мудростью и домовитостью. И вполне возможно, что ей суждено… Что за глупости, но почему бы и не поделиться с ней своими идеями. Что тут такого.
Ей же оказался любопытен его взгляд на вещи и потом действительно, польза, польза. Он, должно быть, знаком с архивными и библиотечными работниками, да и ее клетушка в спальном районе, разделяемая с мамой и братом, не способна вместить всего многообразия источников и документов, что мог бы накопить за многие годы холостой мужчина в одиночестве проживающий свои годы на средних размеров жилплощади.
Его беспризорность она по-женски смогла определить сразу.
Да и маменька порадуется. И в конце концов, кому же оценить ее талант, когда она в халате сидит в полумраке вечеров над очередной статьей.
В этот день он проводил ее до остановки. Однообразие ее монологов протекало для него незаметно, он упивался возможностью распушить перья перед дамой и примерить на себя образ первооткрывателя подлинных сокровищ. Ему казалось, что она восхищена, хотя она лишь кивала головой и с неизменностью глухого продолжала вести свой монолог о пользе своих исследований для женщин в современном мире.
На следующий день их путь удлинился до метро.
Через неделю она заглянула к нему, посмотреть книги для библиографии. Материала оказалось достаточно, и необходимость в тщательном его изучении принудила ее остаться у него на месяц, потом на второй. Так потекли их дни. В городском уединении, среди запаха книг, неистребляемой пыли и дешевого шоколада. Вечерами, вернувшись из сектора, она садилась за стол у окна и углублялась в конспектирование чужих трудов по ее теме, и в подсчеты количества живых душ и судеб, не вникая в качественный вопрос.
Он приносил ей бутерброды с сыром, а сам садился на кухне  с чашкой чая и блюдцем с вареньем и, пролистывая очередной библиотечный раритет, выданный ему под доверие сердобольной библиотекаршей, уплывал в далекое прошлое, воображая себя его героем, мужественно обнажающим неожиданно для всех истину во всем ее великолепии.
Он пробовал завести канарейку. Она казалась весьма неприхотлива для их условий, мало ест, ненадоедливо поет, и вполне мила собой. Но ее появление было встречено пожатием плеч и дежурным: «Хорошо, я пойду поработаю. Много дел сегодня. Скоро сдавать книгу».
Ну что ж. Канарейка составила ему компанию в вечерних чаепитиях. В его фантазиях она превращалась то в голубя, то в журавля, то орла, влетая в его картины и помогая ему распутать причинно-следственный клубок событий прошлого.
Так постепенно на дворе уже замаячил январь месяц с празднично безрадостным настроением, рядовыми поздравлениями всех и вся, жалобами на мнимую головную боль, дабы избежать длительных празднований, и отстаиванием в очереди. И все только за тем, чтобы купить кусок хорошего сыра и котлет на неделю вперед. А вдруг все-таки все магазины закроются, не выдержав потока постновогодней депрессии, изливающейся из гудящих голов сограждан. Она, впрочем, и вовсе не заботилась о данном вопросе.
Все-таки целую неделю вдвоем, это вам не по вечерам пересекаться на жалких 3-4 часа. Он пытался всячески намекнуть на данные обстоятельства, не справлялся с задачей, пил пустырник и вновь приступал к обдумыванию и домысливанию, как оно все пройдет. Надо же чтобы все по человечески, пусть этот мир и безнадежен, но иногда можно позволить себе роскошь притвориться, что все иначе. За пару дней до праздников она взяла отгул и осталась дома дописывать статью. Он тоже решил порепетировать грядущее и отпросился с работы. С утра сварил ей яйцо, помыл пол в прихожей и под вечер, собравшись с духом после длительного совещания с канарейкой, зашел в комнату.
«Милая моя, я тут…». Далее следовало невразумительное лепетание, суть которого приблизительно сводилась к следующему: может быть нам культурно провести эти дни, отметить, узнать друг друга лучше, так сказать для пользы науки.
На что он услышал усталый полувздох: «Как же мне все это надоело». То ли речь шла о книге, то ли о чем-то еще.
На следующий день она отправилась на работу. Вечером он пришел пораньше, заварил чай с пустырником: «Бедные мы, бедные. Эта погода на нас так дурно влияет». Порезал сыр. Высыпал печенье в плетенку. Она запаздывала, даже он, плохо знакомый с категорией реального времени, это заметил. Позвонил ее маме, она, как-то помявшись, заявила, что и понятия не имеет где дочь, и вообще что за безобразие, что это за отношение к женщине — не быть в курсе ее дел. Он засмущался, повесил трубку и долго сидел у окна, машинально выпивая кружку за кружкой чая, и ничуть не успакаиваясь, а лишь впадая в дремотное состояние…
Он видел ее потом: она выходила под руку со знакомым профессором, принимая поздравление от пары желторотых студенточек, довольная собой. Нырнув в машину (она же всегда была равнодушна к таким вещам?!!), она благосклонно взглянула на спутника, садящегося за руль и, мило поболтав туфельками в воздухе, как бы отряхивая уличную пыль, захлопнула дверцу.
Он все собирался позвонить ей, но откладывал этот шаг на день, на два — боялся что опять скажет не то, что мог бы, и услышит ее: «Как же мне все это надоело».
А зима, бурно отпраздновав самый пик холодов и снегопадов, все чаще давала дорогу солнечным дням с чуть пригревающим солнцем и тихим теньканьем за окном, которому вторила оживившаяся канарейка.

Часть 2. Экзотическая
Пришла весна, и улицы окрасились привычными тонами слякоти. В воздухе носился запах сырости и прошлогодней листвы, и пение птиц за окном сулило… Что? Вобщем каждый додумает свое.
Иван Михайлович же начало весны отметил чтением малоизвестного опуса писательницы, творящей в рамках женского романа в лучших (?) традициях сентиментальной прозы начала 19 века. Сей шедевр был дан ему сердобольной гардеробщицей в институте, которая, согласно своему статусу бабушки, испытывала жалостливо-нежное чувство к неразумному дитятке, бездарно тратящему свои годы. Данный факт грозит невыполнением гражданского долга. И в конце концов на старости можно остаться без пресловутого стакана воды.
Книга не вдохновляла, и его научные познания кричали о бесполезности сего занятия. Но в то же время. Почему-то чувство, что именно она должна быть им прочитана, не покидало его. Когда-то в детстве он любил украдкой доставать с полок запрятанные поглубже томики, в которых герои на лоне сельской природы питали друг к другу взаимные или не очень чувства. И в этих душещипательных историях он судорожно и с детской страстностью искал намеки на нечто запретное и ему до конца тогда не ясное. Впрочем, неясности оставались и по сей день. А потом были сны и сновидения, но и они впоследствии были погребены под пылью и завалами мукалатуры.
И вот — начало весны и этот дешевый роман. И смутное воспоминание о детстве, о запахе книжной полки, длинном солнечном дне в одиночестве дома, пока не вернулись родители… Определенно, вопреки нежеланию поддаваться искушению он бы не отказался от некоего экзотического антуража в виде моря, ну на худой конец реки, в конце концов, хорошо хотя бы просто лечь на диван, закрыть глаза и представить себя совсем другим человеком, мужчиной.
А вот каким? Конечно, он догадывался, что некие представители его пола обладают известной притягательностью для пола противоположного. И он даже мог применить свои познания об иронии и сарказме, чтобы посмеяться над этим их свойством. Но сейчас по неизвестной ему причине, он, естественно в чисто научных интересах, дабы полнее раскрыть и понять образную систему романа, не возражал бы оказаться в роли такого, с позволения будет сказать, героя-любовника.
Но действительность призывала его быть честным с самим собой. Достаточно было взглянуть в зеркало, особенно выдающимся оказывался профиль. Сказывались годы, в которых всегда было место институтскому буфету. Да, наука и голод – понятия не так чтобы очень совместимые.
Тем не менее ему очень хотелось иметь шанс. И в этом ему помогли коллеги и некоторые литературные примеры. В конце концов, главное не уподобляться внешне известному животному, и потом – главное ум. А этого у Ивана Михайловича было достаточно. Только, пожалуйста не вздумайте просить его посчитать сдачу или не дай Бог спросить о том, где он оставил свой шарф. Подобные вопросы никак не подпадают под категории достойных напряженной умственной деятельности.
Итак, вопрос с личными достоинствами был более менее решен, осталось только найти музу, объект мечтаний и т.п. Студентки само собой не годились. Разве что для оттачивания навыков. Не хочется все-таки стать средством для получения долгожданного зачета, да и к концу пятого курса они становились для него скорее объектом всяческого презрения и негодования, чем все остальное.
В таких рассуждениях, подкрепляемых каждый вечер очередной порцией сентиментализма, льющегося с книжных страниц, проходили дни, недели. И все безрезультатно.
Работа, коллеги, библиотека, магазин, метро…
Около только что захлопнувшихся дверей стояла Она. 180 сантиметров роста, и… вы понимаете. Она вполне могла бы быть моделью к иллюстрации на обложку того злосчастного романа. Она встала у дверей, отодвинувшись от поручня и заняв чуть больше места, чем можно было бы позволить в условиях вечерней давки и долго копошилась в своей сумочке, попеременно то доставая помаду, то пряча ее обратно, теребя то брелок с ключами, то телефон.
«Вы знаете, такая удивительная девушка обязательно должна прочитать эту книгу», —  и как это ему хватило смелости. К тому же удачное стечение обстоятельств: под рукой оказалась книга, которая могла стать роковой нитью, соединяющей их сердца. 
«Да, какая красивая картинка». — О, этот ее голос. Божественная музыка.
«А вы знаете, герой узнал свою судьбу с первого взгляда. Вам не кажется, что это имеет огромное значение, иметь талант вот так…», — Иван Михайлович засмущался и затих. Но девушка пришла на помощь и поспешила взять инициативу в свои руки.
Да, не владелец загородного коттеджа, и ему даже, наверное, не под силу снять для нее кафе, но она вполне могла бы выучить несколько умных слов. Достаточно пары-тройки, чтобы блеснуть ими в дальнейшем. В тот момент, когда… Впрочем, сейчас это не важно. В конце концов, пока она все равно болтается по Москве без дела.
В этот же вечер они пошли на ретроспективу Бергмана, и она достойно вписалась в общую атмосферу, благодаря своему глубокомысленному молчанию и восторженным взглядам на Ивана Михайловича. Общаясь с ним, она напоминала себе хозяйку дома, пригласившую новомодного дизайнера. Смысл его творения, не вполне ей ясен, зато соседи завистливо вздохнут.
Через неделю она совершенно случайно оставила у Ивана Михайловича любимое зеркальце и косметичку. А вернувшись за ними, наутро попросила кофе, одно яйцо всмятку и круасан. То же повторилось на следующий день, и на следующий. А через месяц оказалось, что они живут вместе. Совместная жизнь показалась Ивану Михайловичу не в тягость. Можно попытаться смириться с разбросанными карандашами для глаз и накладными ногти и считать этот творческий хаос позволительной дамам невинной привычкой. В то же время в его представлении Прекрасная дама все-таки должна иногда окружать своего героя обожанием, реализующимся по крайней мере чашкой чая поутру и хорошо взбитой подушкой на сон грядущий.
Лукавить не станем, однажды, когда Иван Михайлович заболел, она принесла ему чашку с заваренным пакетиком чая и даже сходила в аптеку. В результате оттуда был доставлен пакет заполненный пестрыми леденцами, всевозможных размеров и цветов, очень способствующих выздоровлению. О чем ему так и не довелось узнать, все эти полезности исчезли на следующий день в неизвестном направлении, оставив только след в виде липкого пакета и разбросанных по дому скомканных оберток.
А дни шли дальше. Неизменность и тишина, выстилавшаяся над книжными стеллажами и папками с рукописью, так и не мелькавшая впереди Нобелевская или на худой конец звание академика. Подруги звонили каждый вечер и делились бурными ночными выходами в люди, разнообразием светских новостей и неожиданными поворотами чужих судеб. А она? Здесь? Да она никогда и не вздумает прочесть хоть что-нибудь из этого. Тоска одна…
Весна уже подходила к концу, на горизонте маячила перспектива жары в крохотной каменной коробке, духота, захлестывающая окна и часы наблюдений за мутным диском солнца в серо-желтом мареве.
Иван Михайлович открыл дверь ключом. Все равно на звонок она не подходила. Наверняка опять в ванной. Как же утомительны эти процедуры с нанесением кремов, наведением блеска на волосах, руки даже с толком не помыть. Но вода не лилась, на столе не виднелись пятна от разлитого растворимого кофе, разлитого в спешке дневных забот о собственной красоте. Только косметичка и маленькое зеркало с сиреневыми стразами искусственно натужно подмигивающими ему. Ах, да на стопке классиков развалился глянцевыми листами журнал с кричащими фотографиями. И все. Приближался вечер – никого. Номера ее он не знал, в паспорт не заглядывал. Зачем. Пусть она будет его прекрасной незнакомкой.
За косметичкой она так и не пришла, видимо купила новую, равно как и зеркало, а также туфли, пальто и все что полагается приличной девушке, чтобы не стыдно было показаться на глаза людям. А книгу он отдал обратно, пусть хозяйка передаст ее следующей жертве сентиментальных увлечений средних лет.

Часть 3. Романтическая
Итак, наступило лето. Жара утомляла Ивана Михайловича, его организм плавился под лучами солнца. И в то же время он всегда ждал этого времени, будто только теперь он может отогреться после целого года неприкаянности и словно окунуться во время невевинности и безмятежного счастья, в те периоды он поражал себя и окружающих непосредственностью и беспричинностью собственной радоти и восхищения перед окружающим миром. Свободный от надзора и опеки, с книгой в руках в кресле, в ожидании мамы с хлебом, пахнущим теплым деревом и раскаленным пшеничным полем.
Он возвращался туда, когда повторяя заученные с детства движения, доставал с полки старую растрепанную книгу, наливал себе чаю, намазывал хлеб маслом и вареньем и вечером у  окна с видом на остывающий город или с утра в кровати, пока солнце блуждает по занавескам, открывал дверь в свой потаенный мир.
Книги всегда представлялись ему неким входом в лабиринт с бесчисленным количеством разветвлений. Попадая в него, ты всегда оказываешься в безлюдном коридоре, где никого кроме тебя нет. Даже если ты очень хочешь встретить живую душу на своем пути, шанс столкнуться с кем-нибудь равен нулю, будто судьба в образе шутливого духа сбивает тебя с загаданного пути и ведет по одному ей ведомому маршруту.
Зато обязательно кажущийся узким туннель заполнен до ощущения духоты запахами, вещами, голосами, что проникали когда-либо в твою жизнь. Они обступают, давят, подталкивая в пещеру, тупик, где разыграется сюжет книги, но таким образом, что ощущаешь: ты смотришь лишь для тебя поставленную драма или трагедия с героями придуманными кем-то до тебя, но в создании которых есть доля и твоего участия. Словно во сне, ты будешь видеть себя то героем, то ее зрителем, пытаясь переломить ход событий по своему. Но кто-то все равно будет толкать тебя к известному исходу, который отпечатается в твоей душе и станет новой песчинкой подлетающей под твоими ногами, когда вновь придет время вступить в лабиринт очередной фантазии писателя.
В этот день жара ослабила свой натиск. Стало пасмурно. Чуство тоски и бесконечности пыток, не заглушаемое ничем, сменилось временным облегчением и легкой меланхолией. И Иван Михайлович решил, что это правильный момент, чтобы перечитать любимое произведение. Это был один из латиноамериканцев, увлекающий в пучины подсознания, сплетающий реальность и миф в одно причудливое полотно, пестрое как все латиноамериканские одеяния.
Его путешествие по книге было похоже на сновиденческий путь любителя экзотических растений и грибов, стремящегося таким образом утолить тягу к познанию мира. Полуявь, полу иллюзия захватывали и увлекали вглубь по лабиринту. Когда Иван Михайлович дошел до конца, то понял что он не один. Тени по стенам, запахи, звуки  были знакомы ему и в то же время казались чужими. И это было не влияние времени и их неизбежного старения. Кто-то был рядом.
И он увидел ее. Она завороженно наблюдала за происходящим действом, увлекавшим за собой и его и ее и все, выдуманное и просто помысленное автором. «Золотая вода в ладони», — выкрикнула она. И восторженно понеслась в бешеном вихре происходящего все дальше и выше.
Как редко и он видел тот сон, где ладонь, держащая лужицу золотой воды окропляла его, защищая от грядущего. Смерть матери, начало его странного совсем неромантического полусемейного странствия, детские болезни. И тогда возникала она, и охлаждала его печали и волнения в преддверии неизбежного. Как она могла знать, или не только здесь и сейчас пересеклись их пути…
Голоса затихали и меркли цвета и формы. Он закрыл книгу. Странно все это. Он ходил весь день и вновь и вновь возвращался в глубины лабиринта, продолжая переживать и мыслить, как будто был еще там.
Но дни сменяли друг друга и постепенно все превратилось в отзвук, иллюзию случившегося. Иногда находя глазами цветущий одуванчик или ощутив запах приправ, он вдруг вспоминал что-то. Начинала кружиться голова, он тер глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях и не мог ничего вспомнить.
Как-то коллеги попросили Ивана Михайловича сходить за подарком начальнику в антикварный магазин. Был уже вечер, и он боялся прийти к закрытию. В тишине переулков и их туманно-сумрачном сплетении он нашел заветную дверь и шагнул внутрь. За горами громоздящихся друг на друга самоваров, лотков, щипцов и склянок, за рядами матрешок, хохломы и оловянных солдатиков. Он увидел прилавок. На нем стояла одна единственная скульптура — позолоченная ладонь с пальцев которой отрывались капли золотой воды. И рядом девушка продавец: «Это ладонь с золотой водой. Нравится?» Это было начало или конец его странствий.
Она произнесла эту фразу, возможно, и не вспомнив о том, что когда-то открыв книгу одного из многочисленных латиноамериканцев, увидела в своих мечтаниях и картинках странного мужчину, он был там лишним, чуждым элементом, странным образом проникнувшим звеном в ее собственную цепочку. И в тоже время было в нем нечто органичное и близкое ей.
Она смотрела на его вязаную, не по сезону надетую кофту на старушечьи очки и не замечала всего этого. Ей просто захотелось отбросить свою гордость, причудливость и неровность. И сидя с чашкой чая, накинуть эту смешную кофту на свои плечи и вслух прочесть какой-нибудь любимый отрывок, наблюдая как мелькают за окном огни машин и шуршат по увлажненному асфальту их колеса.

Долго ли счастливо ли жил после всего наш герой и что немаловажно его героиня – Бог его знает. До 45 лет еще далеко, и будем надеяться, что до этого момента их обойдут семейные грозы с бряцаньем посуды и перекатом недовольных голосов. Точно известно, что канарейка воспряла духом и обрела сопарника по клетке.
А солнце светило осенним холодящим светом, вобравшем в себя предчувствие карнавала цветов, буйного вихря листвы и постепенного меланхоличного увядания. А также вечеров, тонущих в потоках дождя, во время которых приятно заглотить таблетку от бессоницы под чай с лимоном и малиновым вареньем, заглянуть как поживает старик Плутарх или Овидий, или еще кто-нибудь. Да это и не важно, главное, что жизнь идет своим чередом.