Ход времени

Приглушенно шумели балтийские воды. Нина Александровна приоткрыла окно, и в комнату втек густой запах сосен. Вокруг стола, оживленно жестикулируя, расхаживали взад-вперед Ники и Мики. Они только с утра сошли с поезда и теперь спешили поделиться новостями и политическими слухами из Петербурга. Отец с Зоей на руках напряженно слушал, пытаясь скрыть беспокойство. Зоя ерзала на его коленях и округляла глаза, реагируя на каждое незнакомое слово.
Нина Александровна оглянулась. Там за деревьями скрывалось море. Ей так полюбилась эта размеренная прибалтийская жизнь, их дом, наполненный голосами родных, ее рукоделия по вечерам и беззаботная возня любимицы мартышки, единственной нарушительницы спокойствия. Долгий путь проделали они, чтобы собраться, наконец, в одном месте. И в то же время в глубине души она понимала, что таких размеренных дней осталось совсем немного.
Шли последние месяцы перед Революцией. Они были вынуждены вернуться в Петербург. Сыновья вслед за Белой Армией ушли в Крым. Месяц, второй, третий... Никаких известий. В эти дни ожиданий и надежд хоть на какую-то весточку, на любой знак, что они спаслись, Нина вспоминала, как ее муж, Леонид, частенько перед отъездом водил их к себе в кабинет и вполголоса о чем-то с ними говорил. До нее иногда долетали обрывки фраз: «не место», «не думать», «бежать». И когда стало понятно, что известий больше и не будет, она верила, что это не конец. Верила, даже когда всем остальным было объявлено о гибели Александра и Николая. Иногда Зоя заставала мать в своей комнате, в укромном углу она пересчитывала рубашки, подшивала пуговицы и бережно заворачивала в бумагу в виде посылки, нашептывая что-то самой себе.
Тогда же Леонид принял решение – перейти на сторону новой армии. Нина никогда не перечила ему, и сейчас не собиралась этого делать. На то у нее были свои причины. Она понимала, что ни одна власть не защитит их, как не смогли уберечь ее сыновей от ужасов времени перемен. И как укрывалась она раньше от всего прожитого и от того, что еще грядет, в их маленьком доме близ Невеля, так теперь она спряталась за этой призрачной надеждой на спасение.
И снова в путь. Новое пристанище, новые лица, заботы. Тут под Смоленском ей время от времени казалось, что нет Петербурга, раскаленного от политических страстей, и их недавнее прошлое все чаще представлялось ей полуобморочным сном больного. Она судорожно пыталась забыть, цеплялась за каждые перемены, за каждый новый глоток свежего воздуха. Когда к мужу все чаще стал заходить его протеже – молодой человек из белорусской глубинки, она приняла его как родного. Потеряв сыновей, Леониду надо было опереться на что-то, до боли в сердце он искал родной мужской души. И как бы отчаянно он не любил Зоечку и жену – ему не хватало его мальчиков. Домашние знали об этом. И Дмитрий быстро, без лишних обсуждений стал частью их семьи. Он был возраста Александра. Часто Нина смотрела на него и думала о своем старшем мальчике как о живом. Сейчас он, наверное, не тот изнеженный заботой и уютом юнец, обласканный в училище сын офицера.
Все чаще Нина замечала, что Зоя, прибежав из института, начинала оглядываться и, пытаясь сохранять спокойствие, настойчиво интересовалась, где отец. Впервые спустя долгое время Нина улыбалась. «Скоро-скоро придут, и Дмитрий тоже обещался зайти».
И совсем не удивилась она, увидев раскрасневшегося Дмитрия в кабинете Леонида. Он неловко топтался на месте у стола, то прятал руки в карманы, то вынимал, пытался сесть, потом вскакивал. Зоя, прислонившись к стене у приоткрытой двери, старалась уловить интонации отца, обрывочные слова, которыми наполнялась полусумерчная комната со старой коренастой мебелью. Нина подошла к дочери, провела рукой по голове.
Через месяц Дмитрий и Зоя уехали в Крым на медовый месяц. Это был подарок от родственников, число которых резко уменьшилось за несколько лет, но которые готовы были отдать последнее, чтобы жизнь продолжалась, Времени было мало. Дмитрия переводили в другую часть, и месяц был сокращен до двух недель, но для Зои это было чудом, впервые за все это время, так похожим на нормальную мирную жизнь.
Леонид умер так же неожиданно, как приходила в их дом любая из бед. Одним солнечным днем, не предвещавшим невзгод, он возвращался после службы, зашел в дом и упал замертво. Врачи сказали разрыв сердца, но Нина знала: он просто не смог пережить опустевший дом. Тогда Нина собрала вещи и вернулась в Петроград, долго она не могла привыкнуть к новому городу, но, в конце концов, здесь она себя чувствовала ближе к внукам – Вадику и Ниночке, иногда приезжавшим к ней погостить. Здесь неподалеку шумели Балтийские воды, и ей казалось, что именно в этом месте расстояние до тех, кто уже ушел из ее жизни, становилось меньше. Она нашла себя в своих учениках, каждый день с утра до вечера проводила она с ними время, репетируя гаммы и этюды. Когда-то в Училище она была первой по классу фортепиано. Сколько времени прошло, а она ни дня старалась не проводить без музыки. Привычный бег пальцев по клавишам утешал и успокаивал ее, давал забвение, помогал мыслям уноситься вслед за мелодиями.
Шли тридцатые годы. Наконец, Зое с мужем дали квартиру. Нина Александровна неодобрительно относилась к этой новости: ничего не дается даром, не ждать добра от этой подачки. Маленький домик в переулках. Рядом Волхонка, Пречистенка. Тесные закоулки, камень на камне, даже моря нет – «как в клетке», – подумалось Зое. Ей хотелось, как когда-то делала мать, распахнуть окно и чтобы там шумели в унисон волны и сосны, а вместо этого – глухие стены и застывший меж ними разогретый душный, до першения в горле, воздух.
Зоя разрыдалась, впервые ей не хватило отцовской закалки. Привыкшая держаться с достоинством, как подобает дочери военного, тут она оказалась бессильна сдержать нахлынувшую из ниоткуда волну отчаяния. Сидя на чемоданах, обнимая детей, рядом растерянный муж – она пыталась заглотнуть побольше воздуха, справиться с подступающим к горлу комом.
Когда Дмитрия забрали посреди ночи, Зоя как в тумане успела упаковать чемодан и как можно быстрее отправить детей с помощью тетки в детдом, где работала мать. Права она была – нельзя никому верить и принимать безнаказанно снизошедшую манну небесную. Сама же она осталась, потеряв отца, братьев – она должна была дождаться мужа, того кто заменил ей их, кто понял и разделил с ней ее боль и вытирал невидимые ни для кого более слезы.
Накануне войны Нина получила телеграмму, Ее дочь была заточена в далеком сибирском лагере. Холод, вечный холод, унижение, тяжесть физических страданий и воспоминаний, которые преследовали ее и не отпускали ни на минуту. Ниночка успела прочитать последнее письмо от матери, прежде чем ее эвакуировали из голодного Ленинграда в благодатный на тепло и еду Краснодарский край, а Нина Александровна тоже осталась ждать, но и ее обещание самой себе осталось неисполненным. Дошедшие до детдома немцы забрали ее в плен. С этого времени и до конца войны она играла. Собранная, смотрящая сама в себя, вытянувшаяся в струну. И пальцы, бегающие по клавишам, замирающие лишь на мгновение, когда она давала одному из общей череды воспоминаний разбередить ей душу, и вновь продолжающие свой отчаянный бег. Не взирая на смрад чужестранных попоек, на звон голосов, грохот, стоны раненых. Им она казалась будто из другого мира. Ни жалоб, ни страха. И так до конца, пока русские не дошли до Берлина.
Тогда она вернулась в Дубровку восстанавливать по крупицам детдом, собирать учеников. А важнее всего было то, что она знала: если вдруг Ниночка жива, то здесь она ее и найдет. А что она жива не было сомнений, ведь она тоже Нина.
В пятидесятые годы пришло первое письмо из маленького городка, затерявшегося в сосновом бору посреди России. Нина жила у тетки с маленькой дочерью Иринкой. Пошла работать медсестрой, водит дочку в садик через улицу.
Нина Александровна прикрыла глаза. Где-то там в комнате, в маленьком деревянном доме у речушки другая Нина, нагнувшись, с тряпкой в руках мыла полы. На кровати сидела дочка и рисовала что-то карандашом в дешевом альбоме. Нина разогнулась, вытерла пот со лба. За окном легкий ветер гнал облака. Было тихо, тишину прерывали лишь лай псов и всплеск весел, проплывавших по реке рыбацких лодок.
Нина Александровна вздохнула, главное, что Ниночка есть, она тут… Почти рядом. Она раскрыла дорожную сумку и стала складывать туда оставшиеся на страшную память от Германии трофеи. Потом привычно встала и пошла к инструменту. Смотрела на клавиши, гладила их пальцами. Скоро придут ученики… Это будет ее последний урок здесь.
А где-то в тысячи километрах разбросанные и разделенные годами и странствиями ее сыновья, каждый в своем доме, на мгновение прислушались. Словно ветер донес до них нечто неуловимо родное. Случайный звук, запах, зажившие, но до сих пор напоминающие о себе при любых переменах погоды раны. Им хотелось верить что там кто-то остался и что этот кто-то сейчас вспоминает о них.
Жизнь снова входила в привычное русло и устремляла свои воды вперед, туда, где шумели и терпеливо ждали балтийские воды и сосны, среди которых навечно затерялся их дом.