Фея, или счастливый случай

 

Кого как, а меня от кофе тянет в сон. Люблю в обед выпить двойной эспрессо и заснуть под грохот собственного сердцебиения. Но сегодня мне точно не спать, сегодня я – свидетель. Сам ведь согласился, а мог сказаться больным, умереть или того хуже. Уже на парковке арбитражного суда мне стало ясно, что по этому делу я мало что помню. То есть я за наших, за хороших, но если судья спросит про конкретное, могу случайно сболтнуть не то, очень даже вредное. И что тогда мне скажут товарищи?

Как свидетель я неубедителен, горячусь, волнуюсь, со стороны очевидно: человек врёт. Вот и жена мне это всегда говорила, пока не ушла в лучший мир, к другому. Да что жена, я бы сам себе не поверил, и тем более неясно, зачем это делать судье. Надеяться на лёгкость и импровизацию в моём случае не приходится, отсутствие ораторского таланта легко маскируется дефектами дикции. Хуже того, когда я публично говорю, я не могу думать, а когда думаю, стараюсь молчать. Выступать с таким арсеналом в суде страшно, я могу потопить самую непотопляемую позицию.

Лифт шумно закрыл двери и помчал пассажиров вверх, но без меня. Бывает, махнул я рукой и двинулся пешком по лестнице. Иду, шагаю, вдыхаю, выдыхаю. Стараюсь не думать. Походка спортивная, шаги упругие, ни грамма усталости, сам собой любуюсь. Но вот он, долгожданный второй этаж, кабинет 206, мне – сюда. Хорошо, что я не первый, Стас уже здесь.

Когда начинаешь истово бороться за правду, очень быстро выясняется, что правд несколько. Этого не знают свидетели и судьи. Свидетели уверены: раз они что-то видели и слышали, значит, поняли. А судьи думают, что достаточно опросить тех же свидетелей, выявить факты и тогда можно делать выводы. Прямо как дети малые. А жизнь-то устроена иначе, так рассуждал я, когда юная фея, работающая здесь секретаршей, выдохнула почему-то шёпотом:

– Похоже, ваше слушание переносится. Подождёте в приёмной?

– Да, – тоже шёпотом ответил я. Она стояла так близко, что между нами не влезло бы самое пустяковое трёхстраничное дело. Большие глаза смотрели жадно и требовательно, а рот, совершенно точно, молил о поцелуе. Белая блузка ритмично поднималась в такт взволнованному дыханию. Я герой дамского романа, как всегда вовремя пронеслось в голове. – Подожду, конечно, я подожду в приёмной. – Внезапно взяв за ладонь, она решительно повела, почти потащила меня за собой. Толстая дверь кабинета вмиг отрезала все звуки, мы остались одни. Стулья, подоконник, даже пол были заставлены пачками документов, по всему кабинету высились монбланы из бумаг. Ни аморального дивана, ни кресла, один лишь канцелярский стол. Будет скрипеть, понял я, но не упускать же такой счастливый случай. Повисла пауза.

– И как? – бесстыже спросила она, оглянувшись. – Как?

– И как, как таких придурков принимают на работу, – донёсся сквозь сон голос Стаса, он разговаривал по телефону. – Борис, проснись, нас вызывают. Просыпайся же!

Сон улетучивался, оставляя ощущение чего-то стыдного и приятного.

– Нас?

И точно, клерк, показавшийся в дверях, длинный и скучный, как само слово «де-ло-про-извод-ство», изрёк:

– Ваше слушание переносится на месяц.

Что?! Ещё месяц жить в условиях правовой неопределённости по делу, по которому ничего не помню и от которого мне ни жарко ни холодно? Отлично! Великолепно!

Обратно я ехал в хорошем настроении, мало-помалу восстанавливая детали сна. Подумалось: хорошо бы его записать, а ещё интереснее досмотреть. Смущало только, что сегодня вечером придёт подруга. А вдруг девушка в белой блузке из судного сна, то есть сонного суда, вздумает ревновать и не появится? Эта мысль развеселила.

– Волновался? Боялся, что не приду? Зря.

В дверях квартиры стояла она. В той же обалденной белой блузке. В руках – папка.

– Быстро ставь чай. Сейчас мы с тобой поработаем над документами, а потом всё остальное, если захочешь. Подвинься же, не стой у своего счастья на пути.

– А о подруге не беспокойся, не придёт, – услышал я уже из кухни. – Не толкайтесь в дверях, ледиз энд джентльмен, проходите в салон, гражда-а-ане, ну и бардак, где у тебя тут заварка?

Вот он, мой сон, на этот раз я досмотрю его до конца. А девчонка, похоже, сильно ко мне привязалась, даже домашний адрес взяла в канцелярии суда. Красивая какая, и восемнадцать ей уже есть. Нет, точно есть.

– За Уголовный кодекс не переживай, во сне он не действует. – Значит, она ещё и мысли читает. Хорошо, что именно сейчас никаких мыслей в себе я не находил.

– Как тебя зовут, красавица?

– Я – Фея.

Фея сделала чай точно так же, как миллионы других девочек в это время на этой планете. То есть бледный и с сахаром. Зато теперь, со своей личной феей, я могу судиться хоть с кем, подумалось против воли. А только с кем? Врагов, как назло, у меня нет, ну ни одного, даже в перспективе. Хотя вот он – суд через месяц, пусть ребята порадуются!

– Я вам на суде помогать не буду. И никаких «почему».

– А почему? Ой, прости. Как не будешь, мы ведь правы!

– Правы, левы. Дело именно в этом. Я здесь в том числе для того, чтобы ты понял – результат суда для тебя не важен.

– Очень даже важен, – вдруг разволновался я. – А что тогда важно?

– Представь себе, вы победили в суде и твои друзья на радостях решили, что ты им скорее мешал в этом деле, чем помогал. Тем более что это так и есть. И нет тебе больше веры. Посовещавшись, они лишили тебя твоей доли. Всё честно, по суду. Выплатили, помнится, какие-то копейки, голый номинал.

Слушать такое мне было неприятно, но больше всего беспокоило то, что девчонка очень уж вольно обращается со временами в русском языке.

– Но, вероятнее всего, ваши противники, проиграв, закусятся и подадут апелляцию. А потом напишут заявление по вновь открывшимся обстоятельствам. А потом ещё одно и ещё. Назовём это юридическим террором. В этой картине мира ты точно лишний, и твои друзья поняли это раньше. Посовещавшись, они лишили тебя твоей доли.

– Или будет так, так даже лучше, – продолжала фея, – помню, вы победили, деньги полились рекой, настоящие деньги, не копейки, как сейчас. И на вас обратили внимание люди с большими звёздами на погонах. В том смысле, что делиться надо. А вам делиться зачем, у вас всё замечательно, у вас в голове малиновый звон и блестящие перспективы во взоре. Вот эти перспективы они и оценили особо. – Брякнул мой телефон. «Люблю тебя, но сегодня не смогу», – написала подруга.

– Всё, что не забрал следователь, заберёт прокуратура, а когда дойдёт до суда, твои друзья решат больше не отступать. Посовещавшись, они выберут тебя директором, задним числом, конечно, зато с правом отсидеть за все грехи разом. Тюрьмы ты не выдержишь, даже до зоны не доедешь. Оба твоих высших образования тут не помогут. По фене ботаешь? – Я оторопело молчал. – Ну вот, видишь.

– Значит, мы проиграем? – Вопрос прозвучал глупо, но мне на это было наплевать.

Судебная фея удивлённо посмотрела на меня, потом в документы, потом снова на меня. Признаюсь, всё это уже раздражало.

– Значит, ты ничего не понял. Давай я расскажу, что будет, когда вы проиграете.

– Не надо, я запомнил. Ребята посовещаются и лишат меня…

– Считай, что уже посовещались, категория времени – та ещё штука. Теперь слушай и вникай, повторять не буду, ну, может быть, разок, для особо образованных.

Секса, и это уже понятно, сегодня у меня не будет, так, чёрт возьми, могу я взамен потребовать немного уважения? Эту мысль я проговорил в голове громко и чётко, в расчёте расквитаться за внеплановое унижение. Фея сделала вид, что не услышала. Она чрезвычайно внимательно листала папку с документами.

– И, кстати, почему моя подруга не придёт? – сказал я уже вслух. – Твоя работа? Я её жду.

– Верь не верь, но лично для тебя совершенно не важно, что решит суд. Тебе предстоит пережить интересный опыт, который называется «разочарование в друзьях». Считай, что таков план. И от тебя сие не зависит, зато очень даже зависит, как именно ты воспримешь это испытание. Удар по карману, вера в друзей, ну и подруга не пришла. – Похоже, она дразнилась. – Я тут вижу двенадцать попыток. – Она указала на папку.

– Почему двенадцать?

– Возможно, Блок навеял. Литературная классика мне близка. – Фея молитвенно сложила руки, подняла глаза к небу. – А может, – тут она опять заглянула в папку с документами, – а может, предыдущие одиннадцать раз ты успешно провалил.

– А ты тут для того, чтобы меня предупредить или поиздеваться?

– Не упрощай. Ты и раньше о чём-то таком догадывался, правда ведь? И поверь, одиннадцать – совсем не много, для большинства – это только старт. Число попыток не ограничено.

– А всё-таки ты для чего здесь? – Я начинал понемногу запутываться.

– У нас, у фей, свои задачи. Не скажу, что сложнее, просто совсем другие. У тебя, например, такой квест: возлюби врага своего, не произноси ложного свидетельства, не прелюбодействуй.

– Это значит: друзей заранее простить, в суд больше не ходить и подругу сегодня не ждать, – перевёл я. Всё просто.

– Ты же тут умным записан. – Фея разочарованно шлёпнула папкой по столу. Я потянул на себя папку, но фея указательным пальцем прижала её к столу.

– Так мне ждать подругу-то? Ладно, прости. Объясни про цели и задачи. Ещё раз.

– Свободу воли, Борис, у тебя никто не отнимал. По сути, это единственное, что у нас у всех есть. И знай: ты можешь делать всё. Хоть виски с пивом мешать, хоть собственный кровавый культ создавать. Не будет возмездия – ни в этой жизни, ни после. Ад – это, конечно, отличная идея, жаль, никем не реализованная. И, кстати, Рая за праведность тоже не жди. Так что не бойся, желай что хочешь.

– Всё, что хочу? Но ты только что говорила обратное. А как же Библия, скрижали, десять заповедей, Моисей? Твой квест, наконец, – это нелогично.

– Будет минутка – отнеси логику на помойку. Логика – очень слабый инструмент для познания мира, не рекомендую использовать его в хозяйстве. Поверь фее: ничто ничего не означает. У причины может быть тысяча следствий, у следствия тысяча причин.

– Знаешь, я по первому образованию физик, но если сейчас моя задача – подбрасывать тебе реплики, то лови: «Ой, как интересно».

Но фея даже не улыбнулась.

– Итак, Бога-творца нет или он есть – это непознаваемо. Моя задача как феи – провести тебя по лезвию между заповедями и свободой воли. – Она резко встала. Я понял, что всё это время тоже стоял.

– И как, раньше кого-то удалось провести по лезвию?

– Будда, Иисус, Мухаммед.

– А лично тебе?

– Предыдущие одиннадцать миллиардов раз – нет. Но мы даём шанс каждому родившемуся. Каждому положен счастливый случай. И когда он не справляется, если он не справляется, – быстро поправилась она, – мы просто стираем травмирующие воспоминания. Всё, что я должна и имею право тебе сказать, укладывается в одну фразу: «Объективной реальности не существует». Ты же четыре раза смотрел «Матрицу».

Я вспомнил своего доцента с кафедры марксизма-ленинизма, умный был парень, сейчас неприлично богат.

– Это называется идеализм, – с победной интонацией выдал я справку. Фея сделала уморительно серьёзное лицо и пожала плечами. – Значит, я бог, не знающий о себе, что он – бог. А кто ты в этом случае?

– Я, мой уважаемый творец, я твоя попытка выйти за пределы привычного мира, нормальная такая материализация тоски по чуду.

– А есть способ это проверить? – Кофе в моей чашке оказался чрезвычайно ароматным, с нотками виски и без навязчивой дурной кислотности. Как я люблю. Но был же чай. Значит, чая не было. Впрочем, сейчас не это важно.

– В том-то и дело, физик, что на этом уровне реальности – нет такого способа. Мозг – одновременно инструмент и личная клетка. Я здесь, чтобы раздвинуть стенки клетки на пару миллиметров. Сейчас, я вижу, ты хочешь попросить меня сотворить что-нибудь эдакое, из разряда фокусов. Но нет, для того чтобы фокус свершился, ты сначала должен найти ему логичное объяснение. Возьми меня, чем не чудо? Но ты веришь, что видишь меня во сне, помнишь, что мама читала тебе сказки про фей, и, значит, всё нормально, мне есть объяснение. Допивай свой кофе, а то остынет.

– И что мне даёт это знание? Кроме, конечно, почётного права создать новую мировую религию с Гражданским кодексом РФ вместо Нового Завета?

Фея опять даже не моргнула.

– Поймёшь себя – станешь менять реальность по своему желанию. Это для начала.

– Если я захочу вырастить длинный-длинный нос, то я должен буду поверить, что я – Буратино?

– А если пропеллер, то будешь…

– Вертолёт, – автоматически подставил я.

– Неправильно. Карлсон. В тот момент, как ты ощутишь себя Буратино, нос появится. И вера тут ни при чём. Будет знание того, что ты – Буратино, и в каморке тебя ждёт папа Карло.

– Прости, но это – ерунда какая-то. Я буду знать, что я – деревянная кукла, и притом останусь человеком, и одновременно ещё кем угодно, на что хватит решимости? Не понимаю. Бред.

– Конечно, бред, забудь. – Она медленно, как бы нехотя протянула мне папку. Все три страницы оказались пустыми. – Забудь до следующего раза, Борис. Мы были совсем близко, но… забудь, – повторила фея.

– Нет, ты мне, пожалуйста, ответь, – я почти кричал, – как это быть одновременно и тем, и этим?! Как возможно следствие без причины, как?!

– И – как? – бесстыже спросила красивая секретарша, похожая на фею, расстёгивая белоснежную блузку. – Как?

Стулья, подоконник, даже пол были заставлены пачками документов, по всему кабинету высились монбланы из бумаг. Ни аморального дивана, ни кресла, один лишь канцелярский стол. Будет скрипеть, понял я, но не упускать же счастливый случай.