Коан притча о притчах

          Коаны - парадоксальные загадки в    дээн-буддизме.    То же самое, что
          и апории в греческой философии.
          Законы квантовой физики имеют все  признаки коана - они парадоксальны.
          Человек есть; живой, осознающий свою   трагическую природу, коан.               
                (Примечание к названию.)
                I
Я  услышал их разговор ночью, когда осеннее небо, вымороженное  до сини,  смотрит на землю миллиардами звездных глаз, когда...

Но разве важны все эти бесчисленные "когда", если я не смог разглядеть их лиц, не смотря на льющийся с неба звездный свет? Да и были ли у них лица? Может и был только один голос, звучавшей на веранде, так похожую на ту,  которую я не смог обустроить и обжить  в той жизни, что висит за моими плечами, в виде горба…
Из-за этого, невидимого людям горба, я уже не могу спать на спине, как спал раньше и врачи, которым я жалуюсь на эту невозможность, ни чем не могут  помочь, поскольку этот горб виден только мне.

Только от глаз матери ни чего не скроешь. Она видит невидимое другими. И однажды, после долгой разлуки со мной, она сказала мне: "Сынок, как же тебя сгорбила жизнь! - Вложив в это восклицание горечь лет, прожитых в разлуке со мной. Если бы я старился у неё на глазах, ах, если бы!

Но ведь не только сгорбила - она дала мне  зоркую бессонницу и обострила, до болезненности, мой слух. Эта,  болезненная обостренность слуха и есть причина, и обстоятельства того, что я услышал.

Вполне возможно, что я мог бы и раньше услышать этот разговор, если бы у меня был такой, как нынче, обостренный до боли, слух.

Так вот: неважно, где и когда все это произошло, а важно, о чем говорили эти двое.  К тому же, следует   уточнить: на самом деле я услыхал и запомнил только фрагмент  разговора, да  и записал  его много  лет спустя, когда научился записывать подслушанные мною мысли.

Не исключено, что моя память что-то перепутала, что-то не так запомнила и моя возможность точно передать услышанное сильно переоценена, разумеется, мной.
К тому же, сдается мне,  -  этот разговор продолжается ни одно тысячелетие и не обязательно на этой веранде под звездным небом моей Сибири.
Кажется мне, что он велся под звездами Древней Эллады и  у стен Парфенона.  Он вполне мог звучать в Египте, когда пирамиды,  облицованные камнем и покрашенные известью, стояли,  белоснежные - невесты перед брачным ложем вечности. Или иначе, стояли  - белоснежное ложе для вечности.

А это значит, что  этот разговор могли услышать другие люди. Услышать и запомнить иные фрагменты, а то и этот выпавшей на долю моей памяти. Не исключено, что так появились вечные темы и вечные сюжеты в литературе.

Не исключено, что и жизнь наша всего лишь повторение пройденного когда-то, но в других декорациях, а все что связано с жизнью, все зыбко и текуче, как песок в пустыне.  Неизменен только песок.

- Ни чего нет, не было и не будет, а есть все и было все, и это - все пребудет в веках, идущих вслед за тобой.

Так прошелестел ветер опавшей листвой, подслушав мои мысли. Так пропели зыбучие пески, там, под Газли, скрывая под собой залежи древней жизни обратившейся в легкий газ.

Смерть придает легкость жизни и она обращается в газ.   Вот истина, которую  я обрел в  то мгновение, когда взревела  подо мной земля и я, как пустынный заяц замирая от страха,  загребая руками песок и отбрасывая его между ног, бросился бежать вверх  по бархану. И опять, только через несколько лет написались об этом стихи. Конечно не совсем об этом, потому что нужно было понять то, что было понято в тот миг когда я карабкался по бархану… И тем не менее… Да! И тем не менее!
                * * *
Июль прокаленный качался,
     как пьяный у стойки.
И стойкое марево тлело,
     как тонкий бекфордовый шнур.
Мы с коек сорвали все простыни,
     бросили койки!
     и бросились на пол...
И там, на полу, я уснул.
Земля остывала
     быстрее уставшего тела.
И ночь выпивала весь зной
     до седин на камнях.
И ты со мной ехать,
     ты ехать сюда не хотела
А мне тяжело одному   здесь,
в жестоких песках.
Качаются мерно
 клювастные штанги насосов,
Идут буровые
под самую корку Земли.
Но ты не задашь мне
обычных,
холодных вопросов,
ты всё поняла б
 в эту ночь
 у селенья Газли.
                1
-  Есть у меня  притча, Эрзах.  Её придумали недавно, эти вечные выдумщики, люди. Но для начала, прошу тебя  вспомнить этого скандального мудреца из Афин.
-   Сократа?
 -  Да, его, отравленного по решению самого демократичного в мире - афинского суда.
- Ты хочешь сказать, Хошем, самого несправедливого суда в мире? Если это так, то я соглашусь с тобой. Но кто сказал, что справедливость и власть народа одно и тоже?
-  Такое утверждают одни безумцы, влюбленные в демократию как нарцисс в себя. Так вот, Эрзах тебе не сбить меня с намеченного мною пути, отвлекающими вопросами. И так, я хотел бы начать эту притчу с  напоминания  слов Сократа: "Я не мудрый, я ищу мудрости".
-  Так ты,  Хошем, хочешь мне рассказать притчу о мудреце? Ну что ж, эта ночь  вполне подходит для притч. Она ни чуть не хуже той ночи, когда Сократу предложили бежать, а он выбрал чашу с ядом. Так жестоко, на тысячелетия вперед, может мстить только мудрец.
-  А вот и не соглашусь с тобой, поскольку так жестоко прощать могут только мудрецы, когда их принуждают подчиниться человеческие законы.  Я начинаю свою притчу Эрзах.
                2
К старцу, пустынножителю, пришел уже не молодой человек и спросил его:  "Преподобный отец, не согласитесь ли выслушать историю моей жизни"?
Старец кивнул головой  и прошелестел бескровными губами: "Рассказывай".

-  Все началось в детстве. Я сказал отцу, что когда выросту, то буду мудрым. А отец ответил мне, что в начале я должен окончить школу с отличием.

Старец в знак согласия кивнул головой и губы его прошелестели: "Твой отец правильно сказал. Учение в школе первая ступенька ведущая как к мудрости, так и от неё, смотря какая это была школа и каковы её учителя".

- Я окончил школу, - продолжал этот человек, - но понял - школа не дает мудрости, а дает "аттестат зрелости" и тут мне сказали, что мудрость можно приобрести окончив институт.

Я окончил институт и понял, что он дал мне знания и в частности; как ведут себя балки и перекрытия под действием статистических и динамических нагрузках, но разве же в этом мудрость?

-  Верно, - ответил шелест губ старца, - в этом нет мудрости, но люди стремятся к знаниям, к этому понуждает греховная природа. Без знаний невозможна на земле ни  жизнь, ни смерть. Необходимость же мудрости не так очевидна.

-  Вот, вот! Об этом же сказал мне священник, которого я встретил на дороге моей жизни. Он же сказал мне, что вера есть дорога к мудрости. Так жизнь меня привела в духовную семинарию. Я окончил её. Вера моя окрепла и я получил знания  для богослужения. Это была радость для сердца, но не мудрость.

- Зачем  теперь тебе мудрость? - Спросил старец, - живи радостью сердца.

- Случилось так, что я новыми очами прочел слова апостола Павла в его послании к Коринфянам и это раздуло пригасший было огонь, возгоревший в моем детском сердце.
 
И этот человек процитировал апостола Павла: "Мудрость же мы проповедуем между совершенными,  но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей..."

Долго молчал старец, а потом тяжко вздохнув, ответил ему:
- По своему здравому размышлению я остановился у порога мудрости не смея перешагнуть его".
- Отчего? -  Удивился человек.
- Я не мог отказаться от мышления.
- Но разве мудрость не есть само острие мысли! - Воскликнул он.
-  Нет, мудрость есть немота. А любое мышление словесно. Мудрость - это созерцание Господа в любви к Нему. - И добавил: - Так я думаю, так свидетельствуют те, кто возвращался от мудрости к здравому рассудку и говорил языком здравого рассудка о мудрости. Но как оно есть на самом деле, о том ни кто не знает. Человеческая речь не предназначена для передачи истин мудрости.

- Значит Вы, преподобный отец, знаете путь к мудрости?

- Этот путь известен: аскеза и молитвенная практика, но мудрость - дар Бога и ни кто не может знать определенно, шагнет ли к нему Господь, протянет ли ему руку. Это путь по лезвию ножа и любое неосторожное движение души может погубить вступившего на этот путь. Погибель же эта полная и окончательная, но и награда, для дерзнувших, такая же полная и окончательная.

- Я хочу вступить на этот путь, преподобный отец.

Так рядом с кельей пустынножителя появилась еще и келья для этого дерзновенного человека. Прошли годы и годы.

Однажды к пустынножителю пришли странники и один спросил: "Преподобный отец, скажите, а кто живет рядом с Вами?
- Мудрец. - Ответил он.
- Можно на его посмотреть?
- Посмотреть можно, но спросить его нельзя.
- От чего же? - Удивился спрашивающий.
- Мудрость забывает человеческую речь и поэтому он, на Ваш вопрос, не ответит. На человеческие вопросы отвечают знающие, но не мудрые. 

Сказал старец и привел их к маленькому оконцу для подачи пиши и выноса отходов. 
- Смотрите, - сказал он,  - мудрость внешне схожа с безумием.

И действительно в глубине кельи  они увидели человека, обросшего, с  не чесаными волосами до пояса. Из одежды на нем было нечто похожее на набедренную повязку туземца. Он  стоял к ним спиной, потом обернулся и тут всех, кто смотрел на него, обжег взгляд  мудреца.

Ибо любовь и сострадание, которое было в его огненном взоре способно обжигать и тем причинять боль.

Долго этот ожог чувствовали они на лице своем и слезы невольно катились из глаз, как бы охлаждая щеки. Таково было последствие встречи их с мудрецом.

- Мудрость пробуждает в человеке стыд, а стыд жжет лицо. 

Так это объяснил старец, остановившийся у порога мудрости и прошелестел своими иссохшими губами, как бы  продолжая давнюю мысль, высказанную им еще тогда, когда пришел к нему дерзновенный человек и рискнул перешагнуть порог мудрости.

- Но так ли это на самом деле ни кто не знает. Мудрые же, молчат. Им не на чем сказать о своем знании. Говорят о тайнах мудрости те, кто  ни чего не знает о ней, либо те, кто знал, да забыл  по возвращению  к здравому рассудку. От того их речь - бледное отражение того, что они знали. А когда они, все-таки, неимоверными усилиями приближаются в своих речах к  тайнам мудрости, то их речь мало чем отличается от бреда человека, лежащего в горячке.
 
Но ни кто,  из уходящих,  не услышал старца. Звук голоса умирал у его губ.  А если бы  кто из чутких людей услышал, то не понял бы, а если бы понял, то посчитал бы это старческим бредом. Ведь люди хотят и мудрости, и знаний одновременно, и уверены в том, что и первое, и второе чуть ли не одно и то же.               
                3
- Браво! Браво Хошем! Славную глупость ты выловил из моря человеческих глупостей.  А теперь выслушай и мою. Моя притча о мудреце будет короче твоей, да и начну я её с того момента, когда этот дерзновенный человек обратился к пустынножителю с просьбой выслушать историю своей жизни.

- А чем твоя история отличается от миллионов историй людей твоего возраста? - Спросил старец.

Юноша ответил ему:
- Тем, что эта история моя. Она меня изболела.
- Ты думаешь, если мне расскажешь свою историю, то она перестанет в тебе болеть?
- Очень бы я хотел этого, - согласился юноша.
- А знаешь ли ты, что жить - это и есть болеть жизнью? - Спросил его старец. - Ты болен жизнью.  Выходит так, ты решил помереть, едва начавши жить?
- Я искал мудрости, а получил только знания, но я не искал себе смерти.
- А знаешь ли ты, что  дар мудрости, есть дар смерти? Впрочем, откуда тебе это знать. На вот, прочти. - И старец протянул ему книгу.

Она сама раскрылась на нужном месте и юноша прочитал: "Бывает так, что ангел смерти,  явившейся за душой,  убеждается,  что он пришел слишком рано, что не наступил еще человеку срок покинуть землю.  Он не  трогает  его души, даже не показывается ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку еще два глаза из  бесчисленных  собственных  глаз.  И тогда человек внезапно начинает видеть сверх того, что видят все и что он сам видит своими старыми глазами, что-то совсем новое".

- И что же ты понял? - Спросил старец.  Он внимательно наблюдал за тем, как меняется выражение лица юноши. Как дерзость и самоуверенность сменилась беспокойством и растерянностью.

- Эти слова сквозят тревожностью. - Сказал юноша и зябко передернул плечами. Ему действительно стало тревожно. Тревожно и холодно.
- Ты пришел ко мне больной жизнью, но не заболел ли ты обычной болезнью? - Спросил старец.
-   Мне тревожно и холодно. - Сказал юноша и добавил, а заболел ли я, или здоров,  - не знаю.
- А почему ты не знаешь о себе главного, здоров ты, или болен? - Спросил старец.

И тут юноша смутился. Действительно, почему? Он стал вспоминать о том, что он знает точно и доподлинно.  Чем дольше вспоминал, тем яснее осознавал, что знает о тысячах больших и малых вещах, находящихся вне его, а  о себе - не знает ни чего подлинного. Себя он только чувствует.

-  Чтобы знать что-то о себе, нужно прожить  тяжелую жизнь и тогда, когда она, воистину,  окажется тяжела, когда ты от этой жизни устанешь так, что смерть покажется тебе облегчением, тогда… Да, тогда у ангела смерти появляется причина и основание изменить тебе зрение и дать увидеть жизнь иным зрением, зрением мудреца. Так вот мудрец и есть тот, кто знает себя, а не только себя чувствует!   А   тем, кто еще не устал от жизни в положенный им срок, тем ангел смерти закрывает глаза навечно. Они ведь не увидели того, что положено было им увидеть  обычными человеческими глазами и, если им дать иные глаза, то они и этими глазами ничего не увидят.

После этих слов наступила длинная пауза. Юноше показалось, что она уже длится целую жизнь, хотя прошло всего полчаса. И в этой жизни было много жизней прожитых им от рождения до смерти. Жизней цельных и полнокровных в своей целостности.

- Спасибо. - Сказал юноша старцу и помешкав немного, на пороге его кельи, обернулся и спросил:
- Так я пойду?

- Иди и пусть по твоему слову и тебя спасает Бог. - Ответил старец. - Иди и помни, что есть два сорта болезней: одни - это болезни к смерти, а другие - болезни к жизни. Не бойся болеть жизнью, бойся той легкости, с какой протекают все болезни к смерти.
               


Рецензии