Воскресший

Предисловие.

Это рассказ принадлежит перу Антона Павловича Чехова.
В начале своей писательской карьеры, после приезда из Таганрога, Чехов сотрудничал с многими московскими журналами, а в 1882 году стал сотрудничать с Н. Лейкиным, писателем и издателем петербургского еженедельника "Осколки".
Рассказ "Воскресший" был прислан Чеховым одним из первых, но его не пропустила цензура, вероятно из-за прямых аллюзий с Христом.
Авторская рукопись Чеховым была утеряна, оригинал оставался только у Лейкина, в 1906 году, после смерти издателя "Осколков", его архив отошел к наследникам, часть попала за границу, и спустя очень долгое время осталась только копия, список рассказа, чудом сохранившийся.
Эта копия и публикуется.
Поскольку изначально планировалась публикация в юмористическом еженедельнике "Осколки", я счел правильным опубликовать здесь - в разделе "юмористическая проза".

ВОСКРЕСШИЙ

Трактирщик Кружилин сегодня предчувствовал хороший барыш.
Шутка ли, Митька ожил!
В трактире «Кружка», удачно, на людном перекрестке расположенном в Замоскворечье, Митька был любимцем постоянных гостей верхнего этажа, каковое возвышение обыкновенно посещается людьми приличными для такого бойкого места, там был даже свой половой Пров, следящий, чтобы наверх не поднималась всякая рвань. Пров ловко, без лишних разговоров и увещеваний спроваживал вниз, на первый этаж загулявших ямщиков или разудалых отторговавшихся крестьян, разомлевших от водки и желающих прикоснуться к компании избранных и степенных, сидящих в потертых сюртуках мелких чиновников и мелкой руки купчишек.
Наверху можно находить удовольствия жизни людям чинным и с достоинством.
Митька был то ли по коммерческой части, то ли по какой то иной, но деньжата у него ногда водились, он никогда не считал их, угощая первого понравившегося, оттого слыл своим, желанным собеседником.
Вот как раз Митьку то одинаково привечали как на первом этаже, среди простого люда, где столы стояли прямо на мощеном камнем полу, так и на втором, где пол был дубовый и чистый, а посетителям даже подавали перед трапезой отпечатанный список блюд, так модный ныне на Москве и называемый меню.
Позавчера прибежал баламут Исайка, приказчик из лавки купца Корытова, дурным голосом крича, что Митьку убили. Зарезали злые люди.
В наступившей тишине сначала пришло осознание, что их общий друг ныне не придет в «Кружку», не крикнет своим разудалым баритончиком: «а вот кому водки московской, двойной очистки, а, соколы?» и не пойдет плясать замоскворецкий люд, да нахваливать доброго Митьку, так вовремя плеснувшего кваску на горячие камни русской парной души.
Ничего этого уже не будет.
Уныло галдели завсегдатаи кабака о широкой митькиной натуре, о том, какой светлый человек ушел из жизни, что зарезав Митьку, зарезали тати их души, испоганили светлое, невозвратное.
Ломовой Старухин, уж изрядно набравшийся, даже и плакал пьяным унынием, роняя слезы на бороду, отчего та в свете лампы казалась росяной, ревел хриплым голосом:
– Да... какой человек был... как брат единоутробный! Вот истинный бог!
Истово, размашисто крестился, потом бил кулаком в свою грудь, что было самым что ни на есть признаком сострадания для обитателей нижнего этажа.
– Дай бог ему благости и успокоения, - отзывался постоянный его собутыльник Недотыкин, крестясь мелко и быстро.
На втором этаже купец Ляхов, сидя со своим приказчиком Варнавиным, вопрошал недоумевая:
– А чем он себе на жизнь добывал, а Мишка?
– Дык, Еремей Прокофич, люди разное метут, ключница Кокорева из барского дома говаривала, будто получил наследство от своего дядюшки, но тот был калачом тертым и приказал стряпчим отдавать деньжата частями, один раз в три месяца, зная веселый характер и удалую бесшабашность племянника. Вот потому Митька то и появлялся редко, зато кутил метко!
– Дурак...
растягивая слово, отзывался Еремей Прокофьевич, потом, рыгнув в ладошку, продолжал медленно, послеобеденным тоном:
– Деньги, они дураков не любят. Это хорошо еще дядья таким попадаются с разумением.
– Да на том и стоит наше купецкое ремесло, как на таких ухарях, которые спускают деньжата на водку, да на барышень!
- с хихиканьем поддерживал беседу приказчик.
Ляхов соглашался, поглаживая окладистую бороду:
– Это да... на том стоять будет наше дело, вот на таких митьках... Но рассказчик был хороший... умел срамные истории про непотребных девок сказывать!
Купчина заулыбался чему-то своему, наверное, вспомнил митькин анекдот.
Взгляды обитателей первого этажа устремились на актера Эраста Куртуазова, тот вдохновенно вспоминал напитки, что они вместе с покойником употребляли в тетральном буфете у Корша, бритое лицо служителя Мельпомены подрагивало, горя творческой мукой страдающего Лира, на глазах блистали слезы:
– Какая гигантская душа была! Потеря, невосполнимая потеря, будто часть меня отрубили! А какие пиры духа и тела мы у певичек устраивали!
Куртуазов даже встал, поднял правую руку, декламируя какого-то неизвестного этой непритязательной публике поэта.
Два дня страдала «Кружка».
Два дня оплакивали ее обитатели друга и брата.
А к вечеру явился сам Митька, живой и здоровый.
– Здорово, окуньки!
внезапно воскресший приветствовал весь нижний этаж.
Воцарилось молчание.
– Митька!
раздался в наступившей тишине чей-то растерянный голос.
– Свят, свят свят!
вторил ему тоненький голосок.
– Жив, сукин сын!
– Да я ж вас проверить хотел! Все думал, а ежели помру, как вы все обо мне толковать будете? Каким словом вспоминать? Хорошим, плохим? Аль так и останусь для вас Митькой-проказником?
Митька был как-то особенно серьезен и произносил свою речь держа голову прямо, а подбородок высоко.
– Но я попрощаться пришел. Уезжаю в деревню. Пить бросил. Больше не пью... и меньше тоже!
добавил с былым смешком.
– Козел ты Митька! – ломовой Старухин грохнул по столу кулаком. – Башку бы тебе разбить!
– Да за что ж, Кузьма?
Митька улыбался, но знал, что Старухин хоть не умел читать, душу имел широкую, а, пожалуй, даже и слишком широкую, часто выходившую из берегов, потому мутузил Кузьма пудовыми кулачищами всякого, кто нарушал стройный его душевный органчик:
– Да я ж тебя собакин сын оплакал уже! Я ж про тебя такие слова сказал, какие никому, даже своей супружнице законной, земля ей пухом, не говорил!
– Ишь ты, уезжает он! А нам страдай! –
подпевал громовому Кузьме Недотыкин.
– Эх ты! Эх ты! Эх ты!
страдальчески повторял Куртуазов.
– Я столько эмоций, столько души на тебя потратил! Экая ты свинья!
– Да что вы в самом деле, башкой слабанулись?!
вскричал недоумевающий Митька:
– Это чего мне надо таперь и вправду что ль помереть, чтобы вы ко мне по доброму относились?
Митька вышел из кабака не попрощавшись, в чувствах хлопнул дверью.
В дальнем углу раздалось:
– Вот же сволочь... какой день испортил... 


Рецензии