День Второй. Часть 2. 7

Наедине с будущим тяжелее. Все уже существует, а сожалеть можно только о прошлом, задним числом, когда разум приходит в равновесие.
В коридорах стелилась смущенная тишина, разговаривали вполголоса, как  говорят, если в доме покойник. Старались занять себя повседневными делами. Приходили друзья театра, подолгу сидели в кабинете Любавина. Я слушал и не слышал их бесед. Во мне крутилась песенка Славы, про большую зиму. Только уже не было ностальгии, слез, только тусклый запах пустоты.
Павленко направо и налево раздавал интервью, и по его словам все выглядело так, что театр наш катился к пропасти, и только он может и хочет его спасти. Никаких конкретных примеров, одни общие фразы. В числе прочих грехов Любавина, были прозрачные намеки на «любимчиков». Множественное число тоже для отвода глаз. Потому что имелся в виду я и никто другой. Особенно противны были инсинуации на тему «преемников», которые, разумеется, прятались в числе «любимчиков».
Иногда такие «мысли вслух» подкреплялись анонимными письмами в газеты и журналы, и в театр. Мое прошлое заступничество за Любавина, ранее считавшееся подвигом, теперь было представлено, как стремление выслужиться.
Труппа разделилась на две неравные части. Большая часть осталась с Любавиным, и выходки Павленковской шайки квалифицировало как бандитизм. Среди членов «шайки» борцов за свободу тоже было не равное количество. Некоторые из примкнувших были обижены ролями, и, как они сами думали, заслуживали лучшей доли. Но при этом менять театр он не хотели.
– Тунеядцы и бездари! – клеймил их Любавин. С ними ему было все ясно. Его возмущал Павленко:
– Я что, ролей ему мало давал?! Да он играл практически в каждом спектакле! И какой материал был! Я же его раскрыл так, как никто его не раскрыл бы! Чего ему надо?! Работали бы дальше, из него бы великолепный актер вышел! А теперь он дрянь!
Между тем Павленко чуть ли не каждый день собирал своих единоверцев и они бурно обсуждали свое будущее. Видимо, оно им рисовалось очень радужным.
Придя на «нашу» половину, они вели себя как захватчики. Разбирали реквизит, афиши, костюмы. Любавин реагировал равнодушно: «Пусть делают, что хотят». И это равнодушие было не показным. Обнаружили занавес «Гамлета». Но сообразили не сразу, зачем этот кусок мешковины? Черный костюм Воланда, белый хитон Иешуа, были великодушно принесены ко мне в гримерную. «Нам чужого не надо».
Комиссии больше нас не беспокоили, все ограничивалось телефонными звонками Любавину, и успокоительными речами:
– Не волнуйтесь, Андрей Ильич, вы по-прежнему худрук театра!
Но уверенности, ни в чем не было. В воздухе еле уловимо пахло порохом, хотя внешне стены театра источали спокойствие и невозмутимость.
У меня же было ощущение, что мы пережили нашествие воров. Прикасаться к некоторым вещам не хотелось.
Но Любавин встряхнул нас от спячки.
– Хватит! Будем работать дальше! Как будто ничего не случилось!
И мы работали дальше, и жили. Со временем «соседи» стали чем-то само собой разумеющимся. Мы не вмешивались в дела друг друга.
Снова я облачался в черное, а потом в белое, шел на казнь или «разоблачал» магию. И сцена, как ничто другое, помогала забыть, хотя бы на два-три часа, о разорении родного дома.
Зритель поначалу выражал сочувственное недоумение, но те, кто ходил к нам всегда, остались верны Любавину, меньшинство из любопытства иногда заглядывало к «павленковцам», как мы стали их называть. Но в творческом споре неизменным победителем был Любавин, ибо это – «имя, публика, касса».
– Они долго не продержаться, – пророчествовал Любавин. – На моем хребте не въедут в «царство божие».
– Мне кажется, что театр наполовину парализован, – делился со мной Глеб.
– Ты считаешь, что с их уходом мы художественно ослабели? – удивлялся я.
– Нечего подобного! Колька, конечно, сильный актер, но не настолько, чтобы из-за его потери рухнул театр. Тут дело в другом…
– В чем?
– Мы перестали быть единым организмом, теперь нас голыми руками можно взять!
– Кто именно может это сделать? – все еще не понимал я.
– Женечка, родной ты мой! – Приложив руку к груди, говорил Глеб, – да практически кто угодно!
– Но там вроде тишина. Никто не приходит, а теперь и не звонит, – возражал я.
– Затишье перед бурей! – уверял Глеб.
Но, вопреки его предсказаниям, буря, слава богу, не грянула. Власть остыла к нам. А может, думали, что мы сам развалимся, и это вопрос времени…
….. Как ваша фамилия, молодой человек?
«Надо же! Через пять лет ему понадобилась моя фамилия!»
– Орехов.
– А зовут вас как?
– Евгений.
– Женя, значит. – Он протер стекла очков и снова водрузил их на нос. Без очков он выглядел немного беспомощно.
– Вот что, Женя. До меня дошли слухи, что вы отменно читаете стихи. Это правда?
– Слухи вещь сомнительная, – заметил я, – Но в данном случае, они верны.
Любавин улыбнулся:
– Вы мне нравитесь, Орехов. Прочтите что-нибудь.
«Ему понравилось, что я говорю с ним свободно». Спустя несколько лет, он скажет: «твой язык – враг твой».
Я прочел. Он радостно воззрился на меня:
– Потрясающе! – Это было первое и единственное замечание такого рода в мой адрес. Делаю тебя ответственным за чтение стихов в наших спектаклях.
Только позже я узнаю ценность этого «ты» и оборотную сторону этого лестного назначения.
Готовился спектакль по поэме Гаврилова, модного современного поэта, пишущего в манере Маяковского. Нужны были те, кто хорошо читает стихи. Лишь с виду это кажется просто, произнести несколько рифмованных строк в нужном ритме, в действительности это дело тонкое и сложное.
До этого судьбоносного дня я был затерян в массовке, Любавин не обращал на меня ни малейшего внимания, и в лицо не знал. Это благодаря Гаврилову он сейчас говорит со мной. Накануне несколько таких же, как я «кушать подано», декламировали ему отрывки из поэмы. Из всех именно я произвел на поэта самое выгодное впечатление, и он с восторгом рассказал обо мне Любавину. Так что Гаврилову я очень обязан.
– Раньше я тебя не видел, ты давно в этом театре?
– Я пришел за два года до вас.
– О! Старожил, значит?
– Можно так сказать.
– Тут еще пару ребят пришло новеньких, вот вместе и начинайте работать.
И мы начали. Среди этих новеньких были Егоров, Коля Павленко, Валерка, Димка…
Спектакль имел оглушительный успех. Я играл в нем больше всех, раз семьсот, состав менялся, а я стал величиной постоянной.
Для Любавина я стал авторитетом в вопросах декламации. Потом общение стало выходить за рамки работы. А со временем все нами пережитое сложилось в книгу, которую я вряд ли когда-нибудь напишу. Вся оригинальность ее заключается в том, что чаще всего, если история начинается плохо, то имеет хороший конец. В моей книге все наоборот. А может, Дина права, я тяну к сердцу много ненужного?
…. Гулкий зал аэропорта. Любавин величественно стоит у своих чемоданов.
– Ничего страшного, – говорит он мне, – в другие времена в Гулаг, а тут всего-то гражданства лишили. Я не пропаду, а вот вы?
– Мы пропадем, – горестно вздыхаю я.
– А вы не пропадайте, – учит он, – держитесь вместе, это главное! Они пришлют кого-то вместо меня. Может, кого-то и не самого плохого.
– Андрей Ильич, нам никто не нужен и мы ни кого не примем!
– Не горячись, Женя! Ну что ты такой, право! – уговаривает Любавин.
– Андрей Ильич, вы и сами знаете, что наш театр без вас существовать не может!
Он ничего не отвечает, и долго смотрит в какую-то незримую точку. Я не знаю, какие чувства владеют им, по лицу, как обычно, ничего не скажешь.
– Не грусти, я ведь вернусь, вот увидишь. Вы главное держитесь, – повторяет он. – Помнишь: «пока мы едины, мы не победимы».
– Забаррикадируемся, объявим голодовку, бессрочную.
– Вот, ты шутишь, а значит, не все так плохо!
– Я не шучу и все плохо.
– Женя, Женя! Ты же всегда был бойцом, вспомни, как ты отстаивал Маяковского, как мы ходили к этим чинушам, и отвоевывали постановки! Да они тебя боялись больше, чем меня!
– Теперь и вы шутите.
– Нет, дорогой, я не шучу. Так оно и было…
Объявили посадку. Слова прощания казались лживыми, и я не хотел их произносить, потому что само прощание было неестественным. Любавин крепко пожал мне руку и ободряюще похлопал по спине. И тут охваченный внезапным порывом, я оторвал пуговицу от своего плаща, и отдал ему. А потом, ни разу не обернувшись, быстрым шагом покинул аэропорт.