Однажды вернуться глава пятнадцатая часть третья

Андрей вернулся совсем не таким, каким был раньше. Во~первых, все замечали несвойственную ему до ареста
молчаливость и задумчивость, во~вторых... Уж чего~чего, но Глейзерман ничего подобного не ожидал: на устах соседа появились слова, хоть и не раз слышанные, но теперь звучащие по~новому ~ Всевышний, Тора, шабат. Все это было, казалось, давно знакомым, но чем~то отдаленным, необязательным, без чего можно вполне обойтись и вдруг...
~ Так ты что же, Андрюша, в Б~га там уверовал? ~ спрашивал, бывало, Семен Исаакович.
~ А с чего б это именно там, дядя Сеня? Может, я и раньше в Него верил.
~ Стоп~стоп~стоп ~ Глейзерман лихорадочно подбирал слова, боясь,
не обидит ли ~ но ведь ты же...
~ Ох, да что "я же", дядя Сеня ~ Михасевич горько усмехнулся ~ заблудилась просто моя душа. Не в то тело попала?
~ Что~о?! Не туда попала?! ~ Семен Исаакович так и ахнул ~ нет, Андрюша, ты все~таки объясни.
~ А что тут объяснять ~ Андрей смотрел на него с явным сочувствием,
причину которого Глейзерман понять не мог ~ я ведь откуда сам? Из местечка, сами знаете. У нас идиш знали все, без исключения.
Михасевич умолк. Семен Исаакович слышал все это от него миллион раз, если не больше, однако перебивать не посмел.
~ Ну, дык... Так вот, дядя Сеня... Я вот о чем подумал. Еврейская вера она подревнее христианства будет, на две тысячи лет, как минимум. А ведь ничего ж ей не делается, как стояла, так и стоит. С чего бы это, дядя Сеня, а?
Этот вопрос посадил Глейзермана в калошу.
~ Ну, как ~ он чувствовал, что ответ будет самым глупым, но других слов попросту не находилось ~ исторически так сложилось...
~ Исторически... ~ Михасевич саркастически усмехнулся ~ не знаете вы историю своего народа, дядя Сеня.
~ Ну, вот что, Андрюшенька ~ Семена Исааковича охватило раздражение от собственного бессилия и осознания того, что сосед таки~да прав ~ ты вон лучше Стасика этому поучи. Он после той аварии еще более странным стал, чем ты. И в синагогу ходит и в шабат за руль не садится и магазин прикрыл. Вот с ним все это и обсуждай, а мне уже поздно переучиваться.
Вопросов Андрей больше не задавал, однако намерения свои показывал не на словах, а на деле: сразу после выхода на волю записался в Нетании на курсы гиюра. Узнав об этом, Стас покачал головой и сказал упавшим голосом:
~ Эх, Андрюха, Андрюха и угораздило же тебя бульбашом родиться. Да ты, оказывается, еще больший еврей, чем я.
~ С чего б ты взял? ~ притворно округлил глаза Михасевич.
~ Все с того же, Андрюха, все с того же. Помнишь, когда~то мы с тобой в пинг~понг резались, я еще на
религиозных бочку погнал, а ты помнишь, что мне ответил?
~ Да нет. А что?
~ Как бы они тебе не пригодились или что~то в этом роде. Эх, Андрюха, пророк ты у нас, братан, вот ты кто.
Андрей только пожал плечами и усмехнулся.
Фаина не стала перечить мужу, у нее и так уже было несколько религиозных подруг, приглашающих ее на уроки Торы, к тому же, последние годы она как~то незаметно для себя перестала включать в шабат телевизор и стиральную машину. О пацанах и говорить нечего, они знали о заповедях гораздо больше, чем родители. Григорию и Рите было все равно, так что обошлось без конфликтов, как это иной раз бывает в светских семьях, когда кто~нибудь начинает задумываться о Б~ге.
И вот на фоне всего этого и разорвалось, нет, не снарядом, скорее атомной бомбой то самое черное слово "размежевание". Тем, кто хоть немного понимал ситуацию, одно лишь его звучание внушало подлинный ужас. Ну, посудите сами ~ если раньше отдача территорий сопровождалась переговорами, подписыванием соглашений, выдвыгались условия (никогда противоположной стороной не соблюдавшиеся), то теперь все решалось проще простого: евреев на выброс, дома под бульдозер. Еще того страшнее было то, что еврейского присутствия лишались целые регионы, без всякого мирного договора переходящие в руки врага. А, если прибавить к тому еще и великолепный плацдарм для кассамов, тогда еще изредка падающих на Сдерот...
Однако больше всего пугало самое главное ~ никаких разумных объяснений
этому безумию так и не прозвучало. Заявления Шарона о невозможности обеспечить еврейское большинство в Секторе Газа и Северной Самарии отметалось в пух и прах теми, кто хоть мало~мальски умел смотреть в корень. Увы, таковых нашлось совсем немного. Бескровное средство массового поражения под которотким названием СМИ знало свое дело исправно.
Глейзерман поначалу отказывался верить. Даже, когда в газетах появился список приговоренных поселений ~ весь Гуш~Катиф и четыре северосамарийских ишува во главе с Гиват~ха~Хамиша, он все еще пытался успокоить себя, считая, что это всего лишь хитрый политический трюк. Ну, хорошо, сплоховал Шарон во время интифады, не смог вовремя поставить на место разбушевавшихся арабов, но разрушать то, во что двадцать с лишним лет назад он вложил душу и сердце?! Такое попросту не укладывалось в голове и тревога, правда, на короткое время сменялось залихватским "авось пронесет!"
И верно ~ поначалу почти ничего не изменилось. Гиват~ха~Хамиша, как и другие поселения по~прежнему, казалось, незыблемо стоял на вершине холма, отсвечивая по вечерам гирляндами золотистых окон. Каждое утро его жители все так же выезжали на работу, кто на своих машинах, кто на бронированном эгедовском автобусе.
И, уж, конечно, синагога и не думала пустовать, в шабат и праздники небольшой зал был набит битком, даже сидячих мест хватало не всем и молодежь, взявшись за руки, водила хороводы, от души распевая во весь голос: "Леха, доди ликрат кала"*
Тем временем Михасевич, хоть и не без проволочек, но все же прошел гиюр и, по выражению Стаса "в
Гиват~ха~Хамиша на одного еврея стало больше". Впрочем, Андрей, отныне ставший Аароном и раньше не ощущал никакой дискриминации со стороны односельчан, ни разу не поперекавших его происхождением. К тому же, такого первоклассного инсталлятора поди найди, а руки Михасевича еще в Гомеле считались золотыми.
Превращение Андрея в Аарона в ишуве восприняли спокойно, хотя, как это принято, и пытались его отговорить от этого шага, напоминая о Семи заповедях сыновей Ноаха. Тем не менее, никто не морщился и не перешептывался, когда новоиспеченный прозелит, завернувшись в талит и наложив тфилин занял наравне со всеми свое место в синагоге. Кроме того, соседи подарили ему целый ящик
священных книг, как на иврите, так и на русском языке и терпеливо объясняли ему мудренные алахот**, особенно касающихся шабата.
Семен Исаакович в это время пережил свой первый траур, который, как оказалось был прелюдией к следующему, едва не загнавшего его в могилу. В Нетании на тахане мерказит в очередной раз подорвался смертник и надо же было Люсе в тот момент оказаться там. Сам Глейзерман, можно сказать,  спасся чудом ~ должен был подъехать забрать супругу, да на пол~пути лопнуло колесо. Пока прилаживал домкрат, пока воевал с намертво привинченными болтами и ставил запаску вокруг все завыло, загудело, вереницей понеслись амбулансы, пожарные и полицейские машины. Приемник в "Даяцу", как на грех, был испорчен и только из встревоженных реплик толпившихся на тротуаре Глейзерман понял ~ случилось что~то ужасное. Раз двадцать, если не больше он набирал знакомый номер, но вместо Люсиного голоса натыкался на скороговорку автоответчика. Только и оставалось, что обзванивать больницы с надеждой, что пронесет и на этот раз. Эх, если бы...
Похороны для Семена Исааковича прошли, словно в полусне. Только и запомнилось, что накрытые саваном носилки вместо гроба и Стас, глотая слезы, читающий кадиш. А у самого Глейзермана даже всплакнуть сил не оставалось, словно все высохло внутри. Лишь откуда~то, словно из глубины назойливо долетало: "Как теперь жить? И для чего?"

    . (продолжение следует)
* леха, доди, ликрат кала (ивр.) иди, друг навстречу невесте, гимн, которым встречают наступление Субботы
** алахот (ивр.) законы еврейской религиозной жизни