Акиншина Долгоброд Елена Васильевна

Акиншина (Долгоброд) Елена Васильевна (27.05.1902 – 18.06.1985)
 
 Елена Васильевна – старшая из детей. Детство её пришлось на трудное время: переселение, война, революция, опять война, - поэтому она закончила лишь два класса начальной школы. Через много лет ей пришлось доучиваться в школе для взрослых. Будучи старшим ребёнком в многодетной семье, Лена была первой помощницей матери. По фотографиям видно, что была она большой модницей. Мечтала выйти замуж за военного, и в 1927 году стала женой Ивана Никитовича Акиншина. Тот работал в военкомате, ходил в кителе. Они с мужем были одногодками и оба родились в мае. Помоталась с ним по стране немало. Всю жизнь Елена была домохозяйкой. Родила и воспитала четверых детей. Создавала надёжный тыл для мужа, который работал на ответственных должностях.
 О том, как судьба соединила Елену и Ивана, существует семейная легенда. Её вспоминает внучка Елены Ирина Шабанова (Полякова):
«Расскажу историю, которую слышала от своей мамы — дочери Елены Васильевны Акиншиной (Долгоброд).
Хутор, где жила Елена Долгоброд, речка Кривуша делила на две части: Селидовка где проживали переселенцы из Украины и собственно Кривуши, на краю которого жили Акиншины.
Иван Акиншин за 2 года окончил реальное училище в Башкирии, работал писарем. Писал красиво, грамотно, и неплохо зарабатывал. Был «первым парнем на деревне». Он рано женился, встретив свою первую любовь в 17 лет. Судьба сложилась трагично — семья заболела чахоткой, сам остался жив, а жену и двух малолетних детей схоронил. Стал он вдовым и считался завидным женихом.
Был комсомольцем, работал в сельсовете. Судьба свела его с Еленой в 1927 году, когда в клубе М.Павловки ставили «Воловьи Лужки» по Чехову. Играли они в спектакле главные роли. А у Елены был парень из кулацкой семьи. Но его родители на брак благословения не давали. Вот и решились молодые бежать. Даже узелок у девушки был приготовлен. Но решила она сходить и сыграть спектакль в последний раз, а Иван возьми, да и подари ей колечко с бирюзой. Так и осталась с ним на долгие годы».
Анатолий Акиншин:
«Всю жизнь мама была домохозяйкой, Иван Никитович же занимал довольно значительные должности, особенно долго проработал председателем Соль-Илецкого райисполкома. Тогда отношения были проще, очень часто посетители, которые хотели с ним встретиться по каким-либо делам, приходили к нам прямо в дом. Отец, помнится, всех принимал, подолгу беседовал. Нередко поверяли приходящие свои заботы и маме, и она давала им дельные советы. Помню, она говорила мне доверительно, не с тем, чтобы похвалиться, а с удивлением: «Вот, многие меня благодарили, как умно рассудила, мудрая вы женщина, а о папе почему-то никто так не сказал».
Отец был партийный работник, его часто перемещали с места на место, тогда вообще была такая практика в управлении кадрами. Вместе с ним переезжала и семья — Оренбург, Соль-Илецк, Орск, Халилово, Куйбышев, опять Соль-Илецк.
Рождались дети: Нина, Рита, Света, и я, Анатолий. Иногда наведывались на хутор, где жили дедушка с бабушкой.
Наступил 1937 год. Репрессии задели и семью Елены Васильевны. Привожу рассказ мамы об этих событиях, ничего не меняя.
«Жили мы тогда в Куйбышеве, в хорошей квартире, в огромном многоэтажном доме, который занимал целый квартал. Это был дом для военных и других важных работников.
Тут началась «ежовщина». Ежов был наркомом внутренних дел. Страшное было время. Арестовывали то одного, то другого, объявляли врагом народа — и человек без следа пропадал. С дворником из этого дома у нас были хорошие отношения. По утрам мы с ним во дворе встречались, и он потихоньку сообщал: «Сегодня ночью вот того-то забрали и того-то». И так каждый день, каждый день!..
Докатилось и до нас. Папа тогда работал в военкомате заместителем начальника. Этого начальника арестовали как врага народа. Должно было быть партийное собрание, и папе уже сказали, что будут с ним разбираться – почему начальника не разоблачил. Собрания тогда проходили по вечерам, затягивались до глубокой ночи. Но делалось всё всегда одинаково просто и быстро: кого признавали виновным, того исключали из партии, снимали с работы, арестовывали, а семью выселяли.
Папа уходил на собрание и мне говорил: «Если до двух часов ночи не вернусь, значит, не вернусь совсем. Не вздумай меня искать, всё равно не найдёшь, а только наживёшь неприятностей. Вызывай тогда телеграммой Паню на помощь, уезжайте на хутор». А помощь была нужна. Нина с Ритой ещё маленькие, а Света — вообще младенец, и к тому же болела корью. Ну, жду отца: два часа ночи — его нет, три часа — нет. Значит, всё… Расплакалась, потом взяла себя в руки, стала составлять телеграмму Пане, прикидывать, как будем складывать вещи. И тут папа приходит, бледный такой. «Из партии, — говорит, — исключили, а о работе будут дальше решать с утра. Да только я оставил рапорт с просьбой об увольнении. Так что быстро собираемся и уезжаем».
Так мы оказались на нашем родительском хуторе. Папа правильно рассудил: он знал, что некоторые из тех, кому грозил арест, срочно куда-нибудь уезжали, и о них в суматохе забывали. Жили мы на хуторе месяц, другой, и тут кто-то донёс в милицию, что, мол, подозрительно это — военный человек, приехал вроде бы в отпуск и никуда не уезжает. Приезжал разбираться милиционер, но папы как раз не было. Когда я папе рассказала, он решил сам объявиться в Оренбурге, ведь никакого преступления он не совершил.
И тут вдруг вышло постановление, что слишком многих огульно обвиняли, исключали из партии и это надо исправлять. Папа с этой газетой в руках и поехал в Оренбург и как раз подгадал, его восстановили в партии и предложили опять ту же работу в Куйбышеве. Но я не согласилась, слишком много там было пережито».
Анатолий Акиншин продолжает воспоминания: «Военные годы совершенно не помню, слишком был мал. Мама рассказывала, что когда я родился, над городом один за другим с тяжёлым гулом пролетали какие-то самолёты. В родильном доме тогда долго не держали, на третий день отправляли домой. Кругом были госпитали, масса эвакуированных… Все побаивались, что если сдадут Сталинград, танки по степи быстро дойдут до нас. Мама говорила: «Я решила, что тогда тебя возьму на руки, уйдём в овраг, я места знаю, вырою землянку, там и будем спасаться». В день, когда объявили конец войны, прошёл сильный дождь, везде лужи, так женщины стали плясать прямо по лужам, не обращая внимания на грязь и брызги. Помню, в комнате у нас висела на стене большая карта, на которой красным и синим карандашом отмечались положения фронтов.

После войны дети Ирины Павловны и Василия Моисеевича собрались вместе, порадовались, что уцелели. Их рассказам, говорила мама, не было конца. Потом, помню, у нас не раз гостили мамины братья и сёстры.
Много и подробно рассказывал дядя Вася (Василий Васильевич Долгоброд). Ещё бы! Две войны прошёл. Финскую и Отечественную. В каких только переделках не бывал! Да и другим было что рассказать.
Вот тётя Лиза (Елизавета Васильевна Долгоброд) на фронте была радисткой. На передовой приходилось бывать. А как-то раз оказались в окружении у врага. Их было две радистки, расположились недалеко одна от другой, ну их стали искать (видимо, запеленговали). Радистку - напарницу нашли. А Лиза только услышала выстрел и крик. Подругу убили на месте, а до Лизы не добрались.
Я был самый младший в семье, непослушный, часто убегал на улицу (пролезал в подворотню), особенно если проезжала машина — это была такая редкость. Я вслед за ней бежал и кричал от восторга. Ко мне приставили сестру Риту, чтобы следила. Так и бегали друг за дружкой. Потом Нина и Рита поступили в Оренбурге в институты. А со Светой у нас разница всего в пять лет — мы даже вместе в куклы играли. Всё домашнее хозяйство по сути лежало на маме.
Так она всю жизнь и прокрутилась домохозяйкой. От нас через забор был детский сад, его заведующая уговаривала маму пойти работать воспитательницей, но отец (Иван Никитович) возражал: «Как это ты своих детей бросишь, а чужих станешь воспитывать!».

Суровая школа жизни, которую прошли родители, сказывалась, как я сегодня понимаю, на нашем семейном воспитании. В семье так было заведено, что отца ни о чём не расспрашивали: ни о его работе, ни о его прошлом, ни о политике. Всю информацию давала мама, и то, если находила нужным. Всем рекомендовалось быть крайне осторожными в любых высказываниях, а в сложных ситуациях лучше помалкивать. Нас никогда не били, строго не наказывали, не читали длинных нотаций, просто выражением лица, тоном речи, общим отношением к нам выражали при случае недовольство, и мы это хорошо понимали.
У мамы моей, Елены Васильевны, были свои жизненные принципы, которые она пыталась привить и нам, ежедневно занимаясь нашим воспитанием. Их было немало, и многие их них запомнились на всю жизнь как афоризмы. Мама часто твердила: «Везде надо кому-то подчиняться», «Командовать должен кто-то один», «Глаза боятся, а руки делают», «В жизни ко всему надо быть готовым», «Дома да на печке всё можно сделать», «Лучше у сына под столом, чем у зятя за столом», «Земля не вешена, не меряна», «Никогда ничем не надо гордиться», «Когда спорят, умнее тот, кто первым замолчит», «Здоровьем не хвастают» и другие. Её речь просто пестрила народными пословицами и поговорками: «Ушёл по масло, и в печке погасло», «Осталось кружало, где лежало», «Уменье за плечами не носить», «На пузе щёлк, а в пузе щёлк», «Сколько вору ни воровать, а петли не миновать», «Не знаешь броду – не суйся в воду».
Любила петь украинские народные песни, например: «Стоїть гора високая», «Ой, на горі жнеці жнуть»,«Розпрягайте, хлопці, коней», «Ой, сад-виноград», «Як полола дівчина». Не признавала никакой религии, с детства на собственном опыте усвоила нехитрую истину, что попы – обманщики, а бога никакого нет.
Была твёрдо убеждена, что Советская власть вызволила крестьян из нищеты. Рыдающей видел её только два раза, когда получила известия о смерти сначала матери, Ирины Павловны, а потом сестры Пани. А вот весёлой, смеющейся приходилось видеть почти каждый день. И до последних дней своих, уже больная, после инсульта, с палочкой, с одышкой, в тёмных очках после прооперированных катаракт, всё что-нибудь да делала своими узловатыми, натруженными руками.»

Рассказ о Елене Васильевне Долгоброд дополняет её внучка Ирина Шабанова
(Полякова): «Не получив образования в детстве, Елена пошла в школу, имея к тому времени троих детей и закончила 6 классов (по ликбезу). Учебу ее прервала начавшаяся война.
Будучи большой модницей, она никогда не позволяла себе расслабиться. Собираясь выйти со двора в город, всегда надевала нарядное платье и косынку. Надо было соответствовать статусу: муж (Иван Никитович Акиншин) четверть века стоял у руля района и города, был, как теперь говорят, мэром, а она — первой леди.
И когда только успевала управляться с хозяйством? А оно было немалым: корова с телком, несколько свиней, были даже козы, куры и утки. Стрижка овец в отаре, огород у дома и в поле, бахча с арбузами и дынями... И борща наварит, и вареников с пасленом! И шила на семью сама, и у мужа белый китель всегда вычищен и отглажен. На лето обычно привозили внуков, да и свои младшие дети все еще требовали внимания. С детьми была строга, но никогда не повышала голос, ее невозможно было ослушаться, а внуков баловала. Всегда с шутками и прибаутками, временами «вворачивала» украинские выражения. Мы, внуки, ее обожали».

Родник

Где же ты, память годов моих детских?
Где вы, истоки времен?
Там, за рядами домов соль-илецких
Вьется речушка Кордон.
Там мы копали весной огородец,
Помню высокий тростник
И знаменитый Дворянский колодец,
Светлый и чистый родник
Выложен камнем, чтоб не было топко,
Чтобы струю не забить.
Не зарастает широкая тропка —
Жарко и хочется пить.
Дети сюда за водою приходят —
Строго напутствуют их:
«Не замутите Дворянский колодец,
Не загубите родник!»
Сколько таких родников по России,
Сколько у каждой реки!
Кто разорвать эти жилы осилит?
Хватит мутить родники.
Звуки грозы тишину раскололи,
Голос срывается в крик:
«Не забывайте Дворянский колодец,
Не забывайте родник!»

 Анатолий Акиншин

Полякова (Акиншина) Нина Ивановна
04.02.1928 -15.08.2009

Старшая дочь Елены Васильевны. В 1950 году окончила Чкаловский медицинский институт. Врач — терапевт, невропатолог. Вместе с мужем Поляковым Анатолием Петровичем воспитали трёх дочерей — старшая Ирина и близнецы Наташа и Светлана. Умерла Нина Ивановна в 2009 году, дождавшись рождения правнучки Вики, на 82 году жизни.

Вспоминает Ирина Шабанова (Полякова) – дочь Нины Ивановны:
 «Старшая дочь в семье Акиншиных была первой помощницей своей матери и, как старшая сестра, всегда в ответе за младших. Но это не помешало ей окончить школу с золотой медалью. После окончания медицинского института вышла замуж за своего одноклассника Анатолия Петровича Полякова и уехала по распределению мужа на Урал в Свердловск – 44 (ныне Новоуральск).Там семья прирастала детьми: в 1951 – дочь Ирина, в 1955 – близнецы Наташа и Светлана. 
Она была хорошей хозяйкой и любящей мамой, всегда готовой показать, научить, прийти на помощь. Прекрасно и с большой фантазией обшивала своих девочек. Семья в квартире не засиживалась, любое свободное время проводили вместе. В лесу собирали ягоды, грибы, отдыхали и купались в озёрах. Зимой на лыжах ходили в лесу или катались с гор. Летом путешествовали на машине в Соль-Илецк к родителям. В городе Нину Ивановну знали и ценили как специалиста, она вела прием больных в поликлинике, дежурила в больнице.
По старой памяти пациенты приходили к ней как к своему участковому врачу - терапевту, даже когда она после курсов повышения квалификации получила специализацию «невропатолог».
В 1979 году семья переехала в г.Апшеронск Краснодарского края. Там, в теплом и благодатном месте, сад ее утопал в цветах, а на грядках зрели невиданные диковинки – томаты, черные, как негры; тыквы, напоминающие экзотические вазы; предлинная фасоль… Четверо ее внуков жизнь в бабушкином доме вспоминают, как лучшее время своих каникул. А вкус ее пирожков и компотов не затмят любые разносолы.
Моя мама обладала удивительной способностью создавать уют буквально из ничего. В наших путешествиях по стране на любом привале: в степи ли, на лесной поляне, на речном берегу — место остановки за какие-нибудь час-два преображалось в кусочек дома со скамеечкой, столиком, печуркой. И всё это из подручных средств: бревен, песка, камней…
Они с отцом были прекрасной парой, дополняя друг друга. Легкие на подъем, в часы отдыха на природе нередко составляли нам, дочерям, компанию в наших подвижных играх. Играли в бадминтон, вышибалы, мама лихо прыгала на скакалке, папа неплохо плавал. На лыжные прогулки выбирались всей семьей. Впереди прокладывал лыжню папа, мама обычно шла замыкающей и следила за порядком в лыжном строю. А какими грибниками они были! Летом строго следили за совпадением выходных, так как оба работали по сменам. Нас, детей, усаживали в машину — и в лес! Красивейшие уральские леса богаты грибами и ягодами. Привозили домой много. Мама потом еще допоздна все перерабатывала…
Зимними вечерами мы часто листали старые альбомы с фотографиями, слушали, как мама и папа вспоминают былое. Особенно запомнились рассказы о студенческой жизни, полные юмора и молодого задора. Шутками и смехом заполнялась комната. Мама легко писала стихи к празднику, юбилею и просто под настроение. При нашей игре в буриме ей не было равных. Многому научилась я у своих родителей: любить книги и непрерывно учиться, постоянно двигаться вперед и быть терпимее к людям».
 
В семейном архиве Ирина Шабанова нашла статью из местной газеты, в которой о Нине рассказывает её младшая сестра Светлана Мясникова (Акиншина).
Из домашнего архива: газета «ИЛЕЦКАЯ ЗАЩИТА» от 19 февраля 1998 года:
«Моя старшая сестра Нина Ивановна Полякова (Акиншина) — первая золотая медалистка школы № 1, которую она окончила в 1945 году…

…В семье Акиншиных нас было четверо детей. Нина — старшая. Все десять школьных лет она училась только на «отлично». Мы, младшие, очень её любили и слушались, потому что она умела делать всё и делала всё хорошо, была с нами строгой, но с ней всегда было интересно и радостно. Потом, повзрослев, я удивлялась тому, как она всё успевала: и в школе, и дома. Знаю, что сестра каждый день учила уроки наперёд, читала по учебнику то, что должны были завтра объяснять на уроке. Дома у нашего отца была большая библиотека, мы все привыкли много читать помимо школьной программы, причём со стороны родителей не было никакого запрета. В любом возрасте мы читали то, что хотели…
Я называю сестру первой золотой медалисткой потому, что именно в 1945 году вышел Указ о введении в школах золотой медали, и она первая её получила.
А ещё моя сестра Нина с девятого класса дружила с одноклассником Анатолием Поляковым. Впоследствии он окончил московский институт и стал мужем Нины. Супруги Поляковы воспитали трёх дочерей, долго жили в г. Свердловске, потом, будучи на пенсии, переехали в Краснодарский край.
 Мы, младшие, Маргарита, Светлана и Анатолий тоже окончили школу № 1. Брат Анатолий — серебряный медалист. Сестра Маргарита (М. И. Раханская) стала учителем истории. А я работала учителем русского языка и литературы. Сейчас, когда у меня уже есть внуки, я всегда жду встречи с Ниной, потому что мне кажется, что я встречаюсь с мамой: настолько сестра похожа на неё не только внешне, но и, как мать, добра и мудра. Многое в жизни ей пришлось пережить, но она удивительно добрая, по-прежнему заботится обо всех и всё кругом успевает…»

 Своими воспоминаниями о бабушке поделилась её внучка (дочь Наташи Поляковой) Лена Белохвостикова (Полякова):

 «Нина Ивановна – всегда опрятная, аккуратно причесанная женщина совсем небольшого роста, примерно полтора метра, с правильными чертами лица, тонким носом и темными от природы бровями. А в карих глазах её всегда был огонёк с какой-то хитрецой, как будто она знает большой секрет, но никому не скажет.
 Когда ко мне домой приходили одноклассники из школы и знакомились с моей бабушкой, все в один голос говорили: «Какая она у тебя добрая и весёлая!». А за приветливой внешностью и весёлой улыбкой скрывался поистине железный характер. Мне кажется, в нашей семье все не только уважали бабушку, но иногда даже её побаивались.
 Бабушка красиво вышивала. Мне очень нравилась одна её вышивка, выполненная гладью – корзина с земляникой (листочки, цветочки и ягодки). Новогодние салфетки, которые мы доставали раз в год к празднику, тоже вышивала бабушка. На них были бантики, ёлочная веточка и новогодняя свеча. А еще бабушка вязала крючком тонкие ажурные воротнички к парадным платьям. Когда я пошла в школу, то получила от нее в подарок воротнички и манжеты, связанные из шелковых ниток к моей скучной темно-коричневой школьной форме. И была очень счастлива, потому что такие красивые воротнички ручной работы были в единственном экземпляре только у меня.
 Самые яркие воспоминания о бабушке – как мы сидели с ней на кухне тихими холодными зимними вечерами, пили чай, и она рассказывала мне о своей молодости, пела песни. А когда она пела «Степь, да степь кругом….» я дослушивала до половины и просила: «Не пой, не пой!», уж очень мне было жалко ямщика, который замерзал в степи.
 В бабушкиной библиотеке было много больших красивых книг с картинами великих русских художников: собрание картин Третьяковской галереи, Эрмитажа, отдельная книга работ Айвазовского и другие. Бабушка показывала мне репродукции, и мы вместе обсуждали, что нравится на каждой картине. Вообще книг у бабушки было очень много: целая комната стеллажей от пола до потолка с разными книгами от полного собрания Большой Советской Энциклопедии до Льва Толстого, Жюля Верна, Артура Конан Дойля… Можно долго перечислять. И всегда можно было взять любую книгу с полки и почитать.
 Раз в год, летом, когда у меня были школьные каникулы, мы всей семьей перебирали книги на полках, доставали их и избавлялись от книжной пыли – пылесосили книги. Мне в детстве казалось, что этот процесс ничуть не занимательный и увлекательный, как его представляла бабушка, а долгий и нудный. Еще одной из моих задач в помощи по хозяйству было протирать пыль с фарфоровых статуэток и мыть в маленьких тазиках с тёплой водой парадный чайный сервиз из тонкого китайского фарфора с цветами сирени. Это мне нравилось больше, чем чистить книги. Еще бабушка пыталась приучить меня и моего двоюродного брата Антона к труду следующим образом: осенью, когда в саду на огромном дереве поспевали грецкие орехи, нам выдавалось по большому ведру, чтобы мы набрали орехов. За каждое такое ведро мы получали по несколько копеек, которые могли потратить на своё усмотрение.
 Когда у меня родилась дочь Виктория и мы летом приехали из Москвы в Апшеронск, бабушка принесла большой красивый альбом с фотографиями ее детства и юности. Она показывала мне свои фото, где ей было полгода и год с небольшим и говорила, что Вика очень похожа на неё. Когда моя мама уходила на работу, мы вместе с бабушкой и Викой садились в саду на садовые качели в мягкие подушки и ели мороженое.

 Бабушка любила сажать все косточки, от попавших к ней в руки фруктов, в горшочки с землёй. И мы вместе с ней любили наблюдать, как будет прорастать авокадо или манго, или как скоро красные ягодки аспарагуса вырастут в пышный цветочный куст. Все растения, надо сказать, вырастали у бабушки очень быстро.  Несколько раз в год мы все собирались в доме бабушки и лепили пельмени. Взрослые лепили качественно и быстро, а мы, дети (я и мои двоюродные братья Антон и Андрей), больше играли и мешали взрослым. У нас всегда были пельмени - фанты. В несколько пельменей клали совершенно другую начинку. И потом тот, кому попался за обедом или ужином необычный пельмень, был «королём». Обязательно раз в год вся семья собиралась у бабушки на её день рождения. Даже на Новый год мы могли разъехаться кто куда, а на день рождения бабушки съезжались вместе. Она нас всех объединяла».

Дом

Вот старая школа, а наискосок
Есть домик напротив госбанка.
Он окнами смотрит на юг и восток,
И в доме светло спозаранку.
Вдоль улицы низко висят провода.
Вдоль улицы роют траншею…
В том доме когда-то, в былые года,
Михайлов бывал и Плещеев.
О чем разговоры велись за столом?
О том, как живут горожане?
О том, как на шахте тяжелым кайлом
Дробят монолит каторжане?
О судьбах России? О том, что она
Единою каторгой стала?
Кто знает…Неведома нам старина.
Забыли мы наши начала.
Года пролетают, и старится дом.
И прошлого жалко немножко,
И лает лениво Полкан под окном,
И жареной пахнет картошкой…
 
А.Акиншин