Родом из детства. Первый грех

   Мне было тогда шесть лет. Мы недавно переехали в новенькую «хрущёвку» на краю города в районе Буммаша. Недалеко от нашей тихой улицы Строителей шумело и гремело большое шоссе, перейдя которое, можно было увидеть пологий холм (мне он казался большой горой), окружённый огромным зелёным морем крапивы и редкими чахлыми осинками. Зимой с него было здорово кататься на санках — катило долго-долго, почти до самого шоссе.
   А летом мы часто гуляли там с моим любимым дедом Колей. Увидев с вершины холма этот необъятный крапивный океан, островерхие изумрудные волны которого слегка колыхались в безнадёжном ожидании какого-нибудь глупого пловца, я радостно восклицал: «Деда, деда, смотри-смотри сколько крапивы! Прямо база-ар!!». А дед подмигивая мне, с деланным удивлением отвечал: «Да не база-ар даже, а яр-р-монка. Настоящая ярмонка, мнук!»
   Он любил по-простонародному слегка поковеркать словечки. Рассказы его при этом всегда выходили такими удивительно живыми и сочными, что впору ему быть бы каким-нибудь артистом-эстрадником типа Михаила Евдокимова. Но дед был простым деревенским парнем из маленькой Матвеевки, что под Мензелинском. И было у него всего 3 класса образования. Куда там ему до артиста… Смотритель в какой-то татарской тюрьме в лихие 30-ые и четверть века в горячем кузнечном цеху на самом большом оборонном заводе нашего города — вот и вся его карьера. Но как он любил петь! И голос вроде совсем не певческий — то глухой и грубоватый, то высокий и дребезжащий — он, тем не менее, так страстно и смачно выводил про «удалого Хасбулата с его бедной саклей» или про то как «с Москвы, с Ивановки зимою мчится поезд под уклон», унося жизнь несчастного молодого машиниста, что редко, кто отказывался ему подпевать. Даже отец, хотя у него данных к пению не было вообще никаких.

   В то лето я часто гулял во дворе. Обычно играли с мальчишками в «войнушку», бегая по нашему зелёному дворику с тарахтящими игрушечными автоматами. Или пробирались на какую-нибудь стройку в поисках едких карбидных камушков. Мы с наслаждением следили, как они шипят и скворчат, брошенные в заполненную водой траншею. Такие вот нехитрые дела для мальчика, обычно вполне прилежного и скромного, но иногда тяготящегося ролью домашнего паиньки и совершающего порой довольно странные поступки.
   Однажды никто из моих дружков по дому гулять не вышел, и я со скуки поплёлся в соседний двор, где заметил песочницу, в которой возилась со своими «куличиками» трёхлетняя мелкота. Один из малышей, старательно зудя и жужжа, возил по песчаной горке блестящую зелёную машинку, в которой я, знаток немногочисленных тогда автомобильных марок, быстро узнал 408-ой «москвич». У него были съёмные резиновые шинки, открывающиеся капот и багажник и красивые, из темно-красного стекла задние габаритные огни. Просто чудо-машинка!
   Не скажу, что в детстве я был обделён игрушками. Был у меня тогда и заводной робот, двигающийся стелющейся «джексоновской» походкой, и большой настольный хоккей с гнущимися металлическими хоккеистами, в который уж не знаю как, но умудрялся играть даже сам с собою, комментируя при этом происходящее знаменитыми «озеровскими» фразами. Был у меня набор солдатиков «Брестская крепость» со стреляющей спичками пушкой, лежащим снайпером, который целился во врага сквозь крепостную бойницу и странным, на бегу падающим от фашистской пули, красногвардейцем, чьё нахождение в наборе меня всегда удивляло, но выбросить его я не мог в силу своей «перманентной примерности». И даже был красивый, ярко-оранжевый «гдр-овский» трактор-бульдозер на батарейках — металлический, на гусеницах, с подсветкой двигающихся внутри поршней, с резиновым трактористом, одетым в синие джинсы, чёрные сапоги и желтый джемпер с «горлышком». Был у трактора настоящий руль и ещё целых два рычага управления! О чём ещё мечтать?
   Но сейчас я стоял рядом с тем малышом, самозабвенно катающим свой красивый «москвичок» под такие тщательно выводимые «дз-з-з-з-з» и «джжж-джжж-джжж», что с его маленьких вытянутых губок то и дело слетали брызги, и длинные слюни временами капали то на лакированный капот, то на сверкающие красным огнём задние габаритные огни. И даже маленькие резиновые шинки начали сползать со своих колёсиков, когда малыш с чрезмерным усердием стал возюкать свой автомобильчик по деревянному краю песочницы.
   Что тогда со мной произошло, сейчас трудно объяснить. Возможно, банальная «чёрная» зависть или желание самоутвердиться. Но быстро заскочив в песочницу, я решительно вырвал из рук малыша «москвичок» и, не оглядываясь, побежал в свой двор. Сзади раздался такой страшный крик и плач, что до сих пор спустя годы я содрогаюсь, вспоминая эти звуки отчаяния, ненависти и бессилия.
   Дома я тут же спрятал машинку под кровать, боясь вопросов родителей, и долго не решался взглянуть на неё. Даже когда мамы с папой не было дома, я не мог нормально играть с этим «москвичонком» как с другими своими игрушками. Когда я брал его в руки, сразу перед глазами появлялся этот зудящий от удовольствия малыш и его дикий душераздирающий крик, от которого холодело внутри, и ладошки становились липкими от пота. Я даже стал бояться этого автомобильчика.
   Мне стало ясно, что он никогда не станет моим. Ведь я совершил ужаснейший проступок в своей жизни. Я украл чужую вещь! Мне было не просто стыдно, мне было страшно.
   В конце концов, я унёс «москвичок» к деду Коле и бабе Мане (у них был свой деревянный дом на окраине города), где играть им всё равно не стал, а просто постарался забыть о нём. И он благополучно затерялся. А я потом ещё много лет опасался подходить к той песочнице и даже заходить во двор, где играл малыш.

   Грехи детства… Так ли мелки и малозначимы они? Конечно, можно корить себя за то, что не хватило смелости тогда вернуть машинку малышу. Или важнее, что благодаря пережитому в далёком детстве чувству чудовищного стыда я не дал себе повода пережить что-то похожее в своей «взрослой» жизни?


Рецензии