Мари Хуана

                Фото личное.

     I
   
     Хуан никогда не был в Париже.
     Он вообще дальше Рио-де-Жанейро не выбирался. Пока друзья на каникулах мотались по миру, вовсю пользуясь студенческой скидкой, он подрабатывал: кормил деда, который его приютил и вырастил. Заботился о нем. Когда дед умер, Хуан остался с дипломом в кармане, ненавистной работой и взглядами провинциала.
     Внезапно свободный, он решил всё же что-то повидать. Некоторое время мечтал: о пирамидах, фьордах, и главное, об Эйфелевой башне. Снова законтачил с друзьями.
     В Париже из них не осел никто, но одного занесло в крохотную Чехию - где-то посредине Европы, недалеко от Франции. Он пообещал пристроить в своей фирме.
     Так Хуан оказался в Праге.

     Городок поразил. Скученность всегда ассоциировалась у него с трущобами, но здесь всё было иначе. Как раз в нескученных многоэтажных окраинах было что-то трущобное, унылое, несмотря на разноцветные фасады, и более того, высотки из привычного стеклобетона казались совершенно инородными. Они словно расталкивали кубы старинных зданий, вторгаясь в их общее пространство. Эти кубы, несущие на себе множество архитектурных излишеств, стояли плечом к плечу, как старые друзья перед лицом жизни со всеми ее сюрпризами. Они были загнаны в долину, ограничены ею и вроде бы пленены, но выглядели свободнее того, что торчало в небеса фаллическим символом, намекая на комплексы своих создателей.
     Этот городок не укладывался в голове. Помнилось, Рио тянулся к людям - проспектами, зданиями, птицами, небом и улыбками. Здесь люди были как-то отдельно, не сознавая, что город чуждается туристических орд, не созданный для них и против воли под них подогнанный, и словно прячется во что-то, что совсем рядом и притом недоступно человеку. Его хотелось понять, открыть в нём какие-то тайны и – вопреки пустоте эпохи – стать ему другом, каким никогда не станут люди с вечно согнутыми шеями, завязшие в своих мелких экранчиках.
     Хуан взял за правило бродить вдали от туристических троп. Слушать густую тишину переулков, осматривать причудливые фасады, заглядывать в незашторенные окна. Ловить последние вечерние и первые утренние звуки. Заходил в кафешки, нахватывался местной речи.

     Однажды, вот так бродя, он в очередной раз вышел к Влтаве, окутанной ранним туманом, - и обнаружил на перилах девушку. Она сидела к нему спиной, зацепив ногами продольные железные брусья, и ветер с реки, как щенок, дергал и мотал отброшенные назад волосы.
     - Привет! – сказала она не оборачиваясь. – Узнаю твои шаги. Ты здесь уже был недавно. Испанец.
     - Нет, я из Рио...
     - О! Бразилия! А я никогда не выбиралась дальше Парижа.
     Так Хуан познакомился с Мари.



     II

     Сперва всё казалось просто. Он пришел на работу обрадованный, в мыслях о возможной влюбленности, потому что не вышел еще из возраста надежд и иллюзий.
     Мари была... хорошенькая. Именно это устаревшее слово просилось к ее лицу, где отражалось каждое мимолётное настроение. К глазам, которые умели легко заискриться. К губам, хорошо знакомым с лукавой улыбкой. Наполовину француженка, наполовину чешка, она несла в себе шарм женщин одного народа и почти забытую тайную глубь другого.
     Но очень скоро выяснилось, что просто не будет. Мари держалась так непринужденно, так дружески, что было неловко приставать к ней с объятиями. В ней не было даже лёгкого смущения, свойственного желанию. Неловко было сказать другу, что, мол, за две недели ни разу не прикоснулся к ней, даже губами к этому улыбчивому рту.
     Конечно, можно было «проверить чувства», схватив в объятия и зацеловав – но что-то мешало, особенно после случая с немцем. Это был турист, он принял улыбку Мари за поощрение и с минуту удерживал девушку за руку. Что называется, со всей дури, радостно гогоча. Внезапно из переулка налетел ветер, бросил ему в лицо пыль – и инцидент закончился.
     Город был за неё. Казалось, при появлении Мари он становился светлей, доверчивей, и ветрА в нём бродили приветливые к ней и суровые к тем, кто даже взглядом мог её обидеть.
     Влюбленный и взволнованный, день ото дня всё сильнее ощущавший запах ее волос и кожи, Хуан боролся с этими странными мыслями. Но как-то в воскресный день, после бокала вина в ресторанчике, куда они зашли пообедать, вдруг схватил ее руки в свои и стал говорить о городе.
     Мари слушала молча и серьезно, только лёгкий румянец, от которого кожа казалась такой нежной, чуть сильнее проступил на щеках. Вот так неподвижно устремлённые, глаза её были глубокого серого оттенка, который заставляет думать о прохладе души и часто свойственен недотрогам. Мелькнула мысль, что у нее, быть может, никого ещё не было.
     Он умолк со странным чувством, будто ошалело признался в любви.
     - Ты хочешь понять город, Хуан, - после короткого молчания сказала Мари. – В самом деле хочешь его понять, это видно. Я возьму тебя с собой.

     Он даже не спросил, куда. В компанию своих, на какое-то событие между своими. Главное, что он уже стал достаточно своим, чтобы быть туда приглашённым. Шёл рядом с Мари, без труда успевая своим широким шагом за её, торопливым и лёгким. Бездумно шёл и с улыбкой, потерявшись в радости, а когда девушка вдруг остановилась, чуть не проскочил дальше.
     -Это здесь.
     Мари отомкнула решётчатую дверцу в таких же воротах, а когда вошли, снова заперла. Шум толпы сразу отдалился, стал глуше. Они были в пассаже, каких в городе водилось немало. По бокам были только витрины, без входов, и хотя они были подсвечены для обозрения, никто их не обозревал. Было совсем пусто. Пассаж плавно изгибался вправо, и следуя за этим изгибом, они оказались в открытом дворике. Дальше вправо начинался другой пассаж, и вот там уже было многолюдно. Сразу приходило в голову, что это рынок.
     Первым, на что упал взгляд Хуана, была открытая угловая площадка со множеством необычных вещиц. Он приостановился, разглядывая настольную лампу: тонкие высокие тела, мужское и женское, далеко откинулись, держась правыми руками, а в левых вместе удерживая маленький, похожий на солнце, светильник.
     Оторвавшись от созерцания, Хуан понял, что Мари рядом нет. Толпа вилась вокруг него с приглушенным ропотом, тут и там над этим фоном несильно взмётывался смех и снова оседал, как снег после порывов ветра. Шёл торг, происходило общение...
     - Мари! Мари!
     Хотя крик был громкий, никто на него не обернулся, зато Мари появилась из толпы.
     - Задерживаться здесь лучше вместе, а то порастеряемся. Если насмотрелся, идём.
     - Я думал, мы пришли...
     - Почти.
     Подземный рынок казался необъятным. Во все стороны ответвлялись переходы, туда и оттуда двигались люди в самой разной одежде и головных уборах, мелькнула женщина с совсем закрытым лицом, словно зашитым в заплатанный мешок без прорезей для глаз. Она продавала то платье, что было на ней. От всего этого становилось немного жутко. Когда они наконец вынырнули на свет, Хуан едва удержался от облегченного вздоха.
     - Кто все эти люди?
     - Ну... это те, кто здесь остался.
     - И они живут в подземелье?
     - В подземелье? – Мари странно посмотрела на Хуана. – В общем... в общем, да.
     Площадь, на которую они вышли, была не слишком примечательна, но вот здание на ней... Хуан никогда не видал ничего подобного. Здесь были террасы, балконы прямоугольные и округлые, башенки, «фонари» окон, и что самое странное, здание было жилым. С перил свешивались ковры, виднелись столики и шезлонги, другие признаки обитания.
     - Вот. Здесь я иногда живу, - счастливым голосом сказала Мари.

     Они наконец были наедине и в жилье, и невозможно было думать ни о чем, кроме того, что здесь он ее поцелует, много раз. Может быть, именно потому, что у него не было и тени сомнения в этом, стоило прикоснуться, Мари обхватила его за талию и прижалась. И отстранилась после долгих-долгих минут. Руки ее двинулись ниже по бёдрам, но не вперед, где он так нетерпеливо ждал их, а под ягодицы. Пальцы сомкнулись там, проникли между ног и зашевелились, отчего желание просто взвилось.
     Мари отступила, глядя внимательно и серьезно. Во взгляде её по-прежнему не было смущения. Она стянула сразу и юбку, и трусики, и сделала шаг из мягкой груды. Это заставило лихорадочно расстегнуть джинсы и сдвинуть одежду с бёдер.
     - Какая красота! – ахнула девушка. - Дай, я его рассмотрю...
     - Но я тоже хочу!
     - Потом. Сперва я.
     Некоторое время, тихонько смеясь, Хуан выдерживал «осмотр», потом сдался, приподнял Мари и втиснулся всей своей красотой в сладкую радость.



     III

     ...Нет, Мари не была невинной – и, странным образом, была. Она отдавала себя вольно, как дикарка, играла с ним так, как ему не пришло бы в голову, и он в ответ делал такое, до чего просто не додумался бы с другой – не потому, что был беден фантазией, а потому что в постели фантазии обычно сводятся к предпочтениям того, кто ведёт.
     С Мари они были как два дорвавшихся до страсти животных, которым не терпится тереться, обвиваться, пропитываться запахом друг друга. Как два подростка, которым всё мало, нужно пробовать себя на выносливость, чтобы снова удостовериться, что это именно так сладко, как показалось. То был настоящий пир плоти, возможный только тогда, когда плоть пронизана любовью...

     ...Они были вместе долго, а ночь всё не наступала.
     Заметив, что Мари задремала, Хуан высвободил плечо, поправил прядь, которая могла, свесившись, защекотать ей лицо, и выбрался из постели. Он не улыбался – не мог. Улыбка блуждала в крови и плоти, и, быть может, светила маленьким прожектором из каждого зрачка. Постоял вполоборота к окну, овеваемый током воздуха, сознавая, какой он потный и счастливый.
     Почему он решил, что в этой площади нет ничего примечательного? Здесь были раскидистые деревья, трава раздвигала булыжник властно, как мужская рука раздвигает ноги своей женщины. Маленький фонтан булькал тихо и сонно, и кто-то где-то шептался – наверное, о любви.
     Он стоял и праздно, медленно думал о том, что в таком доме непременно должна быть ванная с красивой плиткой, на которую они лягут рядом, просто держась за руки и глядя на летящие струи воды...
     - Ты меня измучил, Хуан. Сегодня я тебе больше не дам!
     Пораженный этим «сегодня», этим обещанием будущего, он повернулся от окна. Мари сплела ноги, отрицательно качая головой. Она смотрела на его красоту, а красота смотрела на неё, и Хуан удивился тому, что еще способен на подвиги.
     Мари хмурилась, но в глазах метались бесята.
     - Ни за что! – сказала она, сильней сжимая ноги.
     Пришлось «взять ее силой». Потом они уснули, как попало разметавшись по постели...

     Возвращались, держась за руки. Всё было то же – и совсем иное. Рынок казался дружелюбной компанией. Им улыбались и кивали, а верней, кивали счастью, которым они лучились. Первой их близости, неописуемому блаженству, особому миру, в котором они пребывали.
     Жизнь... живое чувствовалось и в древних сводах, и в квадратных столбах колонн, а стены пустого пассажа играли и перебрасывались светом витрин.
     Снаружи, за калиткой, город был прежним, но Хуан лишь мимолетно отметил это. Они вынесли наружу невидимый кокон, один на двоих, и пронизывая его, звуки и цвета плавились, смягчались. После долгого-долгого прощания он направился было к себе, но на полдороге повернул к другу. Невозможно было просто вернуться к повседневности. Впереди было столько всего! но сейчас... сейчас нужно было разделить счастье, чтобы не захлебнуться им.
     Друг был веселый и понятливый, он не торопил Хуана. И как раз потому тот не смог долго сдерживать признания. Чтобы не поддаться искушению выболтать интимное, он говорил о странностях этой прогулки, которые теперь выглядели в самом деле очень странными.
     Выговорившись, умолк в ожидании новой лёгкости на душе.
     - Ну, приятель! - друг покачал головой и подмигнул. - Видать, крепкая была дурь, которую ты принял!
     Как только это прозвучало, Хуан понял – всё, конец. Он выдал секрет, как другие идиоты до него. Не только чужой, но и свой бесценный секрет, потому что побывал в чём-то ином: душе, разуме или сердце города, а не в теле его, которое только и доступно равнодушным.
     И, к своему полнейшему ужасу, он понял также, что Мари больше не будет.



     IV

     Несколько дней он звонил, писал, искал ее. Сначала отчаянно, потом упрямо. Искал те решётчатые ворота, не зная, что сделает, когда найдёт. Может быть, сломает. Ведь за ними было то, что он так нелепо выпустил из рук.
 
     А через месяц решил вернуться в Рио, где девушки просты и понятны и мысли о них не терзают так страшно.



     V

     В день отъезда Хуан стоял на месте первой встречи с Мари.
     Жизнь катилась мимо волнами туристических групп, их звуков, щелчков встроенных камер и взглядов, для которых примелькались «чудеса света».
     «Верни мне ее, город», с тоской думал Хуан. «Я не знаю, что пообещать тебе за это. Я любил тебя еще до того, как встретил её, но теперь этого мало. Верни мне Мари! пожалуйста!»
     Было красиво, тихо и душно. Ни ветерка. Это означало, что он здесь никому уже не нужен.
     - Прости меня, город! – сказал он вслух.
     Хотел добавить «прости нас всех», решил, что это прозвучит выспренне, но всё равно сказал.
     Долгий-долгий момент прошел... и вдруг начался трепет. Трепетала мостовая под ногами. Хуан быстро отступил к перилам, ухватился за них и ощутил, что они трепещут тоже.
     Люди как шли мимо, так и продолжали идти, сквозь жизнь и время по одинаковой привычке, и он понял, что трепет города – только для него.

     Он стоял и знал, что, конечно же, никуда не уедет.