Пожертвование

Жарким вечером в конце мая я вышла на прогулку. Шла бодро, щурясь на заходящее солнце. С удовольствием думала о том, что и в 52 у меня почти ничего не болит. Вот выйду на пенсию и, может, отправлюсь путешествовать.
- Ага, - хмыкнул глумливый голосок в голове. - Тебя с работы выгони - через полгода съедешь в деменцию.
Я замотала головой, вытряхивая наглеца. Какие наши годы, до пенсии еще далеко! Скворец на ветке издевательски засвистел и защёлкал мне вслед.
Знакомая дорога шла мимо домов и детских площадок. Я обгоняла коляски с младенцами и стариками, деловитых кошек и хихикающих девчонок. У киоска притормозила: дорогу перегородило инвалидное кресло, поставленное наискосок хмурой филиппинкой, укоренившейся на лавочке. Мужчина в кресле - высокий, седой, в голубых рубашке и джинсах - сидел, прикрыв веки. Пришлось огибать его по краю тротуара; я сделала шаг, другой и вздрогнула, когда инвалид замычал – коротко и сипло. Сиделка досадливо вздохнула и буркнула:
- Он сказать: «берегись!»
- А? Вы мне? – я удивилась, отступила, запнулась о бродюр, и, размахивая руками, спиной вывалилась на мостовую. Истерично завизжали тормоза, в лицо дохнуло жаром от капота. Свечкой взлетев на тротуар, я быстро, не оглядываясь, ушла. Руки дрожали. Заболела правая щиколотка, в боку закололо, пришлось остановиться. Две рыжие старухи обогнули меня с флангов, глянули неодобрительно на слабачку и зашагали дальше,  отклячив задницы и слаженно отмахивая локтями.
В следующий раз я встретила его на раскаленной улице у рынка: высокий, в прохладном серо-голубом  среди потной суетливой толпы. Он остановился передо мной, кивнул и сказал шероховатым слабым голосом:
- Прими это.
Аккуратно обогнул и пошел, шагая длинно и стремительно.
- Эй! - крикнула я вслед - что прими? И где ваше кресло?
Но голубая рубашка, мелькнув еще пару раз, вскоре исчезла. Я пожала плечами, свернула к торговым рядам и погрузилась в привычные мысли о том, что ещё прошлой весной мы с мужем ходили за покупками вместе. А когда-то держались при этом за руки. Не хочу знать, как он ходит с своей новой.
Три дня спустя я получила приглашение: плотный конверт с серебряными буквами «не оскудеет рука» вместо адреса отправителя.
"Благодарим за бесценный вклад и имеем честь пригласить на бал детей-инвалидов, который состоятся 3 июля в Тель-Авиве... ".
Мой бесценный вклад? В каком смысле? Ну, я жертвую благотворительным организациям, не помню точно, каким. Не могу отказать, когда звонят. Это началось с рождения детей. Гормоны, материнские тревоги, надежда откупиться от судьбы. Так и пошло. Дети-инвалиды? Хм. В любом случае - спасибо, как-нибудь в другой раз. Я бросила письмо на комод и забыла о нем.
Недели мчали, как товарняки, промелькивая выходными. Новости сообщали о забастовках и терактах; на севере открывали и закрывали бомбоубежища; прогноз обещал жару ныне и присно. Жизнь шла. Я уходила рано, приходила поздно; вечерами тянула на балконе вино со льдом.
В конце июня села разбирать бумажные завалы. Квитанции, реклама, путаные письма из налоговой. Раньше этим занимался муж. Конверт с приглашением выскользнул из стопки как карта из колоды и лег на стол.
-  Прими это. - прозвучало так явно, что я вздрогнула. Был жаркий субботний полдень; штора вздувалась под порывами горячего ветра. Стакан с вином покрывался капельками влаги и тихо потрескивали кубики льда. Я представила, как не пойду; буду сидеть на балконе, потеть и пить.
Приглашают чтобы подоить, конечно. Но вдруг... что-то новое? Начну на них работать. Усыновлю ребенка.  Найду экспериментальную клинику, продам квартиру, после операции он будет ходить. Или стану вести занятия рукоделием,  привяжусь к маленькой светленькой девочке и... Мне стало стыдно. Чудесная избавительница! Нет, не поеду.
Вечером 3 июля я чудом нашла место на забитой парковке у порта. Уже опаздывала, конечно, но это не беда: в Израиле ничего не начинается вовремя, кроме церемонии памяти погибшим.
У входа вспомнила: мы были здесь с мужем на чьей-то свадьбе. Сидели на террасе с видом на море. Белые цветочные гирлянды качались на вечернем бризе. Жених, лихо топнув, раздавил стакан; гости хлопали и смеялись.
Охранник с татуировкой на бритой голове кивнул, я прошла внутрь и остановилась, удивленная. Бал уже закончился. Официанты собирали стаканы. К выходу направлялась группа детей в инвалидных креслах, лица у них были усталыми. Проезжая, они ловили мой взгляд и, поймав, отводили глаза с одинаковым выражением, но каким - любопытство? страх? ожидание? Я прижалась к ограде, пропуская их. На выходе образовался затор; девочка лет двенадцати остановилась рядом со мной. У нее были серые глаза и копна светлых волос: смесь золотых и белых прядей.
Охранник, перегнувшись через ограду, кивнул на лестницу.
- Вас ждут. - сказал он. И подтолкнул.
На террасе девушка в черном собирала вазочки из-под мороженого, разноцветные салфетки и растоптанное печенье. За высокой стойкой, обращенной к морю, сидел человек в яркой оранжевой футболке с изображением ладони, держащей сердце. Он повернул ко мне смуглое худое лицо с резкими морщинами:
- Вина или пива?
- Пива, светлого, - я ощутила, как прилипли пряди волос ко лбу.  Страшно захотелось холодного пива.
Он кивнул официантке и приглашающе хлопнул по сидению высокой табуретки рядом с собой. Закат почти угас, последняя долька солнца, плавясь и мерцая, тонула в море. Горящая вода стремительно темнела к берегу. Душные сумерки густели над Тель-Авивом. Мне было тревожно и неловко.
- Дани. – у него были длинные залысины и тонкий нос, сердце на футболке в темноте почернело.
- Амира Турец. - я ответила на пожатие, надеясь, что рука не слишком вспотела.
- О, я знаю, госпожа Турец, я знаю. Мы благодарны за вашу многолетнюю помощь. Верность и доброта так много значат.
На такое черт знает, как отвечать. Доброта? Ну-ну. Я перевела тему:
- Я опоздала, простите. Вероятно, невнимательно  прочла приглашение.
-  Вы пришли вовремя. Самое время поговорить о времени.
Закат угас и луна налилась светом. Я допила пиво. Оно было недостаточно холодным.
- Мы попросили вас о встрече, госпожа Турец, чтобы обратиться к вам с просьбой.
О, вот оно. Мне стало стыдно - за него и за себя. Захотелось убежать.
- Мы просим вас пожертвовать двадцать лет жизни на то, чтобы один из наших подопечных мог вести активную здоровую жизнь в течении тридцати, а если повезет - то и сорока лет.
Я молчала, ошеломленная. Перед ним стоял пустой бокал с ломтиком лимона на стенке. Подхватив лимон пальцами, он откусил кусочек зубами, ярко блеснувшими в темноте.
- Отдать жизнь...  что? Вы хотите меня убить?
- Ну что вы! Нас убивает время. Оно заканчивается всегда. Если вы согласитесь, то ваше время закончится быстрее. Подумайте: дряхлость тела и ума. Утрата контроля над собственной жизнью.  Ваша старость, со всеми ее печалями, станет короче, вот и все.
- То есть моя старость не так ценна, как жизнь ваших детей? Пожила - отдай другим? Верно я поняла? Что за чепуха! Аааа, у вас здесь скрытая камера?
Я сильно разозлилась. За страх, перехвативший горло, за чувство беспомощного унижения.
- Никаких камер. И, поверьте, госпожа Турец, мы не считаем вашу старость менее ценной, чем жизнь наших подопечных. Напротив, мы осмеливаемся просить именно потому, что редкое пожертвование может ... как бы это сказать... прижиться.
- Что, проблема совместимости? Банк доноров времени? Отдай годик и немножко печени?
 - Амира, успокойтесь, пожалуйста. Я повторю. Если вы милостиво пожертвуете двадцать лет своей жизни, то один ребенок-инвалид получит здоровье. Он - выздоровеет, хотя и не навсегда. Ваша старость будет на двадцать лет короче. Очень просто.
- Моя старость - я встала, сгорбившись, гнев жег меня. - Это. Не ваше. Чертово. Дело.
Дрожа и спотыкаясь, я побежала к выходу, мысленно находя все более убийственные ответы. Молодые парочки шли, тесно обнявшись, по набережной.
Так начались дни душевного разлада.
Когда-то мы с сыновьями собирали стекла, обкатанные морем. Коричневые, как леденцы со вкусом колы, яркие синие, лунные белые. Вот он берег, вот и стеклышки. Но где мои мальчишки? Время прокатилось над ними, вытягивая кости. Разметало нас время, оставив меня позади.
Я подолгу рассматривала себя в зеркале. Всегда думала, что старость – это корка, а под ней мне 17. Прощупывала бока и колени, вглядывалась в ладони и кожу губ. Никакой девчонки внутри. Только немолодая женщина, которой страшно.
Как шкафы перебирала и перетряхивала свои планы, надежды, содержимое жизни. Как я не замечала, что все закончилось? Я уже не буду, я уже не стану, я уже не есть.  Все стало прошлым.
Вал уходящего времени грохотал в моей голове. Пустые секунды убегали напрасно. Отдай я их – они стали бы будущим. Чьим-то «буду» и «стану». Какое право имела я тратить это время?  Отдать бы девочке. Всегда хотела дочку.
Как-то вечером я нашла письмо, подсунутое под дверь. Белый конверт без адреса.
"Мы позвоним в пятницу в 10 утра. Будьте милосердны, и да не оскудеет рука дающего."
- Отключу телефон! - подумала я, потому что боялась.
В пятницу с утра я отключила телефон. В 9:59 включила. Звонок раздался в 10:01.
- Доброе утро, госпожа Турец. Простите, что отнимаю ваше время... ах, нет ,я не хотел так шутить, извините. Вы подумали над нашим предложением?
- Да. Это абсурд и неуважение к моей жизни!
- Можно сказать и так.
- Да! А этот ... высокий, седой... он тоже получил пожертвование?
- Господин Амихай? Нет, пошел на обмен. 30 лет жизни за три года здоровья.
- Господи, да кто согласится на такое?
- У людей свои резоны, госпожа Турец. Что вы решили?
- Я хочу знать, кто получит мое время.
- Этого, Амира, вы никогда не узнаете.
Долгое молчание.
- И как это произойдет?
- О, достаточно выразить устное согласие. Все просто. Никаких усилий.
- Нет, стойте! А кто сказал, что у меня вообще есть эти двадцать лет? Это, знаете ли, не счет в банке, раз - и проверил!
- У вас они есть.  И даже – по секрету - несколько больше. Итак?
- Ладно. – пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. - Я согласна пожертвовать двадцать лет моей жизни... ребенку, которого никогда не увижу. Да.
Какая же я доверчивая слюнтяйка.
- Спасибо, госпожа Турец. Пожертвование будет принято в момент окончания нашей беседы. Позвольте пожелать вам удачи в начинаниях, благословления близким, да пребудет ваша семья на стороне дающих, аминь. Прощайте, госпожа Турец!
- Но сколько мне оста!.... -  тишина в ответ.
Меня охватила паника, я задыхалась. Что наделала! Сколько мне осталось? Что значит - несколько больше? Пять минут? Минута? Обокрали! Все отменить! Дрожащими руками я открыла список входящих звонков и застонала: номер засекречен. А если в полицию?
"Некто сказал по телефону, что я буду жить на двадцать лет меньше! Меньше чего? Ну, того, что было бы, если бы он не позвонил!" - "Госпожа Турец, кто ваш лечащий врач?"
Я нервно засмеялась.
- Слушай, - сказала я себе. - Да что на тебя нашло? Это просто жестокий розыгрыш! Нужно быть очень глупой, чтобы на него повестись.
Так что я плюнула на все и поехала на рынок. Я всегда туда еду, когда мне страшно и одиноко.
С тех пор мною владел страх. Никакая суета – планирование путешествия, составление завещания - не могла заглушить тихий шелест мгновений. Время исчезало, впитывалось, как волна в песок. Как банально: знать, что умрешь.  Как ужасно: чувствовать, что умрешь.
Чтобы отвлечься,  я много гуляла. Как-то в Тель-Авиве, устав от впечатлений и шума, присела за столик уличного кафе. Я была полна до краев: рынками, улицами, деревьями и птицами.  Воспоминаниями.  Но,  как талая вода под снегом, страх смерти разьедал радость.
 Прохожие огибали веранду кафе; тренькали звонки велосипедов. Люди смеялись, ругались, торопились и не собирались умирать. Я рассеяно рассматривала платья на женщинах, собак, девочку, бегущую мимо. Неловко, вразвалку, останавливаясь и снова срываясь с места, она бежала так, как бегут впервые. Смеялась, задыхалась, упрямо вскидывала голову с копной золотых и белых прядей, звонко шлепала огромными сандалиями на тонких, как веточки, ногах. Женщина, опустившись на колено, фотографировала и улыбалась, губы у нее дрожали.
- Ох. – подумала я. - Достаточно ли я дала? Хватит ли?
Смех затих; девочка ушла, крепко держа мать за руку. Блаженная тишина снизошла на меня; я услышала воркование голубей и далекую музыку.
Подошла молоденькая официантка, от нее пахло потом и цветами.
- Извините,  проблема с кофеваркой,  вы подождете пять минут?
Бесшумно пролетел желтый лист. Грохот уходящего времени в моей голове стал тише, тише, тише.
- Да, у нас... у  меня.. есть время.