Пра, пра, пра

Шай Васильков немножко плохо говорил по-русски. А отец его, Барух Васильков, немножко плохо говорил на иврите. Оттого случались между ними трагедии отцов и детей.
Мама Шломит Василькова давно ушла к Моше, марокканцу веселого нрава и обширному душой и телом. У Моше уже была покойная жена и трое детей, а когда детей стало шестеро, Шай ушел жить к папе, человеку нервному и тихому.
На выходные он приходил в свою марокканскую семью.
— Ага-а-а, — хлопал его широкой ладонью по узкой спине Моше, — наш русский пришел, садись, милый!
И накладывал: суп хараре от сестры Бонины, пастию от брата Ишу, кебабы собственного изготовления, кубе от мамы Рубиды и обязательно кускус, сделанный руками его дорогой ашкеназской жены Шломит почти так же хорошо, как делала восемьдесят лет подряд бабушка Азиза.
Сводные братья и сестры радостно скакали, смеялись и кричали. Мама Шломит хватала вперемешку детей, целовала и кричала. Вперевалку, отдуваясь и цыкая, с облегчением уходил Шай в тихий папин дом до следующих выходных.
Было Шаю тринадцать лет. И наступила ему пора живописать семейную историю для школьной работы по генеологии, каковую, стеная, делают все израильские подростки. Большую часть отведенного времени потратил он на семейство Шломит и Моше, отбрыкиваясь от дяди по материнской линии, четвероюродного брата в Америке и тети-профессора во Франции. Последний же перед сдачей вечер отвел для папы, поскольку Барух, к счастью, был человек одинокий. И еще потому, что на папином древнем ноуте прекрасно встала, маня и очаровывая, винтажная стрелялка Wolfenstein.
Вечером приступили к работе. Стадию «А что ты делал до сих пор?» удалось пройти быстро, и папа, поедая русский красный суп, с воодушевлением начал рассказывать. Шай кивал и записывал, уже в девять вечера зачитав Баруху краткую историю семьи Васильковых. Звучала она так:
«Дедушку звали Мордехай. В начале двадцатого века он побил русского офицера и за это его посадили в тюрьму, которая называлась Сибирь. В тюрьме Мордехай познакомился с настоящей коммунисткой, гойкой Зоей, и родил Бориса. Борис приехал в Израиль, стал Барухом и родил Шая. Конец».
— Можно теперь поиграть в Wolfenstein? — спросил он отца.
Этот русский красный суп всегда так пачкает одежду. Особенно если уронить ложку на колени.
— Если твой дед бил русского офицера в начале двадцатого века, то сколько, по-твоему, мне лет? — чужим голосом спросил Барух.
— Ты сам сказал — дедушка...
— Прапрадедушка Мордехай! А дедушку Соломона и бабушку Ривку ты вычеркнул совсем, да? Значит, марокканское семейство ты переписал полностью, а предками собственного отца пренебрег? Да, ради пропитания сына я работаю всего лишь охранником, презрев карьеру и славу русского литератора! Но я филолог! У меня докторат!.. И неблагодарный сын!
Шай понял, что поиграть не удастся.
— Пра! Скажи: пра! Прапрадедушка! — и взволнованный Барух перешел на иврит, надеясь, что так сын поймет его лучше. К сожалению, говорил он горячо и неправильно, а у Шая болела голова. Слова «уважать своих предков» звучали для него как «угощать своих предков». Революция куда-то «шла», в Петербурге улицы были всегда мокры, инженеры то ли женились, то ли умоляли художниц. Шай вяло спросил еще, что такое прокламация, и уполз спать под папино бурчание и воздевание рук.
И Шаю приснился сон. Во сне обязательно надо было найти пгадедушку Мордехая и угостить его кубе.
Прижимая к животу тяжелую теплую кастрюлю, пробирался Шай по мрачным стальным коридорам тюрьмы Сибирь. Никак не удавалось найти оружие и здоровье. Приходилось прятаться от монохромных солдат с гладко прилизанными чубчиками, усами щеточкой и эмблемой СС на рукаве. В подвальной комнате он нашел женщину в пальто и красной косынке и сразу догадался, что это пгапгабабушка Зоя. Настоящая коммунистка и гойка прижимала большую подушку к принтеру — она тайно печатала прокламации. Листы залиты были кровью борцов за счастье народа. Шай задумался: а какого народа? Но быстро сообразил, что хоть с какой-нибудь стороны, а его.
— Бабушка Зоя! — сказал он, протягивая кастрюлю. — Барух велел вас угощать!
— Барух — коммунист?! — громко крикнула бабушка Зоя. На крик вбежали маленький дедушка Мордехай и русский офицер. Они сошлись в рукопашной. Офицер одолевал. Ворвались охранники, щелкнули каблуками и взяли ружья наизготовку.
— Стойте! — взмолился Шай, — это же мои пга… пга… — он пытался сказать как надо настоящее русское «р», но солдаты не слушали, начали стрелять, кастрюля в руках взорвалась, и он закричал от горя.
Барух тряс сына за плечо и говорил озабочено:
— Сына, проснись… ох, какой у тебя жар...
Два полных шприца сиропа Шай проглотил, даже не заспорив, что он не младенец.
Барух стащил с сына одеяло по заветам израильских врачей и надел на него теплые носки и шарф по завету своей мамы. Сел на кровать, тихонько напевая по-русски, поглаживая сыну колено, и скоро оба они заснули.
И Баруху приснился сон.
Он стоял на земном шаре. Огромен был мир и ничтожен Барух. Дрожала под ногами земля, шла трещинами, раскалывалась и расползалась континентами. По левую руку тянулась заснеженная равнина, горящая маковками церквей. Среди снегов, огромная, к самым облакам вздымалась прабабка Зоя в платочке, древняя и суровая, как зима. Слезы покатились по печеным ее щекам, и Барух покачнулся от горьких слов:
— Что же ты, внук, предал Родину!
Мордехай кивал ласково, гладил Зою по плечу, и ветер нес его шепот:
— Любви не прикажешь...
Полоса ледяной воды между Барухом и родиной становилась все шире, хрустели в воде ледяные глыбы и книги. С берега махали ему дедушка Соломон, папа Игорь и мама Лена, и Боренька помахал им в ответ.
Толчок потряс землю, и со страшным грохотом разверзлась трещина справа. За ней среди цветных песков заповедника Тимна стоял Шай. Моше положил руку ему на плечо. Шломит, спокойно улыбаясь, стояла рядом, и живот ее рос на глазах.
— Шаюшка! — закричал Барух, но треск камней и бульканье лавы заглушили крик. Сонмища смуглых детей заслонили сына, и Барух заплакал.
Он стоял на трясущемся островке один-одинешенек и горько рыдал. Утрата и несправедливость мира подкосили его.
Барух проснулся от боли в спине и с кряхтением заворочался. Шай открыл глаза и поморщился, сглатывая:
— Пап... я переделаю работу...
Мелкий дождь суетливо трогал стекло. На полке пылились книги сказок и фотография в рамке: мужчина с младенцем на руках, женщина в больничном халате положила голову ему на плечо.
Барух пальцами стер пыль с рамки.
— Да не так и важно. Вместе запишем. Когда выздоровеешь.