Ученик Кирилла Серебренникова 2016 - о чем или о к

                «…..Аnd therefore never send to know
                for whom the bell tolls; it tolls for
                thee» (Джон Донн)

Из профессиональной рецензии на фильм К.Серебренникова «Ученик»: «….главный герой однажды становится религиозным фанатиком».  «Однажды» - это как? Если я правильно поняла замысел режиссера (и до него драматурга), то весь этот кажущийся парадоксальным сюжет именно об этом самом «однажды». «Однажды» - это не для главного героя и не про него, он – всего лишь иллюстрация. «Однажды» - это про общество, в котором это «однажды» не прерывается ни на мгновение и генерит таких вот «борцов за веру» каждый час и каждую минуту. После чего это общество деланно удивляется запредельному уровню взаимной агрессии внутри себя и запредельного же взаимного недоверия, следствием которых становится его почти тотальная атомизация, где почти что каждый старается «особо не выделяться» и, в то же самое время, в глубине души (если она еще осталась у него в душе, эта глубина), - чувствует себя отчаянно одиноким. Одиноким среди толпы, на составляющие которой он так старается внешне походить…. Вам это ничего (или никого) не напоминает?.... Если припомнилось и сомнения засвербили, стало быть, да, - Кирилл Семенович попал. Лично в вас, в лично вашу глубину лично вашей души…
Еще из отзывов: «….старшеклассник Вениамин начинает терроризировать цитатами из Библии одноклассников, учителей, и растерянную мать…» Вы сможете представить себе психологический портрет человека, использующего религиозный канон в целях морального уничижения и истязания окружающих? История знала немало таких людей, однако, со времен их «славных деяний» минули века, что не отменило, по всей видимости, возможности появления их все более новых и новых последователей. А жертвы этого террора? У старшеклассников да, - ветер в голове, а взрослые (учителя, мать), - куда ж у них-то запропастился их внутренний моральный стержень? Да и был ли у них он вовсе?...
…Кругом ложь и лицемерие, в которых потоп окружающий его социум. Он один знает, что такое истинная вера, и как с лицемеров следует сдирать маски. Прилюдно, - так, чтобы видели все, поскольку его «крестовый поход против неверных», - мероприятие по определению публичное. Столь же публичное, как, например, казни «неверных», устраиваемые головорезами из ИГИЛ на камеру с последующим выкладыванием отснятого материала в Сеть. Скажете, - Веничка Южин никому еще голову не отрезал? Так то ж пока. Ждать-то осталось недолго, совсем недолго… Все же начинается с протестов против бикини на уроках плавания, а заканчивается кострами и печами концлагерей, в которых людей сжигали живьем, потому что «они же все - …….»  (нужное вписать), так чего ж их жалеть?...
Нашелся один вменяемый человек, который черное от белого привык отделять посредством процесса мышления, а не развешивания ярлыков (школьный психолог; она же учитель биологии), однако, - у него другая проблема, связанная с формальной необходимостью руководства школы «соответствовать духу реформы» и принимать инновации, которые новая учительница стремиться внедрять с тем, чтобы сделать обучение для великовозрастных «деточек» действительно интересным, на фоне неформального непонимания и неприятия всеми теми же самыми того, что она делает. Это на ее уроках наш новый «богоносец» разделся до в чем мама родила; это на ее уроках он же, переодевшись гориллой, закатывает свой очередной бенефис и скачет по партам… он эксцентрик… эксцентрик и истерик, однако, - об этом немного ниже. Проблема персонажа Виктории Исаковой в том, что при всей ее вменяемости на фоне всех остальных, явно преследующих цель «дотащить» все это великовозрастное безобразие до школьного порога и выставить за него вон, «в свободное плавание», особо не вникая ни во что, она кажется выраженно несоответствующей этому общему педагогическому «настрою», - неадекватной и ненужной всей этой псевдореформируемой системе, причем, ощущение этой ее всамделишной ненужности в руки постановщика к концу фильма достигает своего апогея.
С той же руки в фильме появляется и еще один персонаж (ученик Григорий), внешне поддерживающий «крестовый поход» главного героя. Однако, истинные мотивы его отношения к Веничке, равно как и создающихся взаимоотношений между ними, развертывающихся практически на протяжении всего действия фильма, режиссер перед массовым зрителем раскроет только в самом конце. Хотя для тех, кто «в теме», многое между этими двумя становится понятным значительно раньше. Это – еще одна серьезная сюжетная линия, завершаемая в «Ученике» от имени «борца со всякой скверной» наиболее трагически, за гранью не только самой что ни на есть естественной человеческой морали, но даже и уголовного кодекса, - но, видимо, в полном соответствии с религиозным каноном, цитируемым учеником Вениамином Южиным к месту и не к месту. Вернее, - в полном соответствии с той религией, которую он сам себе придумал, возведя же самого себя в статус ее непревзойденного адепта, приверженца и защитника.
Помилуйте, - «придумал»?... «Придумал» «однажды»?... Да ничего он не придумывал «однажды», - однажды он просто взял известную книгу, и погрузился в нее, - и только! Погрузился настолько, что стал с ней единым целым, и именно так постановщик и выстроил в фильме этот образ несгибаемой, как лом, ортодоксии, - бесчеловечной, бессмысленной и беспощадной. На месте главного героя в «Ученике» нет человека, остается только его внешняя видимость, форма, внутреннее содержание которой пред очами изумленного зрителя предстает непрекращающимся набором цитат, - ссылки видны прямо на экране! «Прямо», - потому что глубоко потрясает именно реалистичность этого фильма, доходящая до принципиально неприлизанной прямолинейности, - реалистичность даже на фоне того, что почти все образы персонажей «Ученика», созданные постановщиком, есть набор карикатур, и вся горечь действительности сегодняшнего социума как раз в том и состоит, что карикатуры эти очень незначительно отличаются от реальности, от своих реальных прототипов, с которыми каждый сталкивался и сталкивается в той жизни, которой он сейчас живет…
В кабинете директора висит портрет вождя. Учительница истории носит георгиевскую ленточку и заставляет учеников писать реферат о сталинской индустриализации и о том, каким на самом деле «эффективным менеджером» был «лучший друг всех советских школьников»… и все это вдалбливается в юные головы, не желающие изучать историю, - такую «историю»… В этакой учебной дидактике от учащихся не требуется, и даже не предполагается наличия никакого аналитического мышления, навыки которого молодое поколения сейчас стремительно утрачивает, зато, вне всякого сомнения, - требуются навыки правильного подбора, селекции и декларирования стереотипов, которыми заражено историческое сознание старшего поколения: надо же «попасть» и «совпасть», иначе не видать хорошей отметки по истории за полугодие. Представляете, - какое приспособленчество и лизоблюдство, какое безразличие целенаправленно взращивается во всей этой молодежи сейчас, и каким боком все то же самое обязательно, всенепременно повылезает из них завтра?..
«Завтра»?... Однако, - это «завтра», как следует из фильма, наступает существенно более стремительно, нежели это могут себе представить сегодняшние мастера средне-образовательного жанра в своих самых неподконтрольных начальству фантазиях. Собственно, - само появление таких, как новый ортодокс Южин, и есть тому подтверждение. Проблема в том, что не он один чувствует фальшь и неискренность того, что вокруг него происходит уже на стадии школьного обучения, однако, -  на столь решительный протест против нормативно-организованного вранья, да еще и окрашенный в столь радикально-религиозные тона, решаются единицы. Именно поэтому однокашники Южина считают его «с придурью», но учить уму-разуму посредством физической силы, как они это проделывают с бесправным Григорием, тем не менее, не решаются.
Не решаются, ибо «…по делам их воздастся им», - а вдруг все это все же правда? Их же учат, что отвечать нужно только на те вопросы, которые им задают, а не на те, которые они, паче чаяния и мимо школьной программы, вдруг не начали бы задавать себе сами, - это же так опасно (пример Южина)! Все же должно происходить согласованно и организованно: так, например, - школьные охранники и учительница организованно, как в храме, крестятся на крест, сколоченный учеником Южиным из досок и прибитый к стене актового зала, и делают сие «на автомате», на уровне условного рефлекса, плавно переходящего в безусловный… Это роднит, это сближает, это избавляет от необходимости задавать неудобные вопросы ближнему своему, - да и вообще от необходимости думать. Так и учим, тому и учимся, такими и становимся…
Православный священник («отец Всеволод») крестит и окропляет «святой водой» школьный спортзал, дает целовать ручку матери Вениамина даже несмотря на то, что та не может вспомнить наверняка, крещеная ли она, а в финальной сцене заседания педсовета, посвященной «разбору полетов» главного героя, несет восхитительную ахинею, имеющую лишь некоторую внешнюю форму осмысленности. Естественно, он заступается за ученика Южина, оживляя свою вдохновенную речь тезисами о том, что такие, как Вениамин, несомненно «обладают талантом» и потому «нужны нам», хотя сам Южин в своем богоискательстве «зашел в тупик» (ну, - назадавал человек самому себе вопросов (см. выше) «без присмотру», и – вот вам результат, пожалуйста!)…
Обращает на себя внимание и персонаж директора школы Стукалиной (Светлана Брагарник), - образ типичного «организатора и руководителя» из недалекого совкового прошлого, которая привыкла руководить по принципу «я начальник – ты дурак» (и наоборот), а сейчас «так уже нельзя».. Однако, - как «можно» (и как должно?), - ей в этой ситуации «сверху» не сказали, а раз так, раз отсутствует новая редакция критериев разделения добра и зла, одобренная и подтвержденная новым руководством, - директор пребывает в растерянности и путается, своим административно-закаленным нутром чуя, что здесь где-то определенно присутствует мракобесие, которое непременно следует «изгнать вон за школьный порог с целью предотвращения дальнейшего разложения неокрепших школьных умов», но, в отсутствие указаний на сей счет «сверху», не может определить точно, от кого именно оно здесь исходит, - то ли от новой учительницы биологии, то ли от батюшки (а вдруг?...), то ли от самого ученика Южина?... При этом, ей и в голову не приходит, что модератором этого мракобесия вследствие оправления причитающихся ее должности распорядительных полномочий может стать она сама. Какое бы решение она не приняла, - это решение «поддержут», и это решение останется вне критики….
В конце концов, первая версия ей кажется наиболее вероятной, поскольку учительница биологии обнаруживает свою прежде скрываемую принадлежность к одной очень неправильной национальности, представители которой «никогда не могли научить ничему хорошему хороших русских детей», к тому же другие стороны этого конфликта, отец Всеволод и сам Южин, приводят свои «железные аргументы» в подтверждение ее подозрений из «ну очень авторитетных первоисточников», которым, в отсутствие вышестоящей регламентации, директору приходится верить (а куда-ж деваться-то?), и участь иноплеменного влияния в российской школе, окормляемой православным батюшкой, и освящаемой мудрой образовательной политикой руководства, тем самым оказывается решена,  - учитель биологии Елена Львовна Краснова становится иллюстрацией невозможности не то что противостоять мракобесию, но и элементарно выжить в обществе, где временами латентному, временами открытому распространению этого самого мракобесия большинство то смущенно попустительствует, а то и явно поддерживает. Такая общественная среда либо непременно выдавливает из себя подлинных интеллектуалов (они там точно не нужны), делая их изгоями, либо же готовит им такую участь, которой осмелившаяся противостоять мракобесию учительница в фильме едва не удостаивается, - ибо призрак убитого Григория в конце фильма предупреждает ее об этом прямым текстом.
Финальная сцена педсовета по существу вскрывает анатомию социальных коррелянтов равнодушия и стремления слепо следовать «авторитетным» стереотипам, с одной стороны, и скоро прорастающих сквозь них агрессии и ненависти ко всему, что этим стереотипам не соответствует, с другой. В этом отношении содержание фильма, сопровождаемое непрерывным цитированием Библии с непрерывной же визуализацией референции (в титрах), по структуре своей приближается к абсолютно антигуманной по своему фактическому наполнению смеси религиозного катехизиса и манифеста радикальной религиозной ортодоксии «в одном флаконе». Серебренников целенаправленно раскрывает перед теми, кто не только «смотрит кино», но и обладает способностью обдумывать увиденное, действительную цену этих авторитетов, заставляющих легковерных принимать зло под маской добра и ненависть к ближнему своему под ханжеской личиной любви к ближнему своему, при этом «согласованно» и моментально забывая, что «благими намерениями» выстлана дорога в одно место.
Однако, фильм, в котором поведение главного героя обнаруживает значительное расхождение с психической нормой, вне всякого сомнения, имеет также и собственное психопатологическое измерение. В отзывах на «Ученика» массового кинозрителя, основной претензией, обращенной к постановщику и отказывающей сюжету в реалистичности, оказывается отсутствие явно необходимого и не терпящего отлагательства вмешательства представителей специализированной медицинской помощи, ведающих психическим здоровьем (или нездоровьем) своих пациентов. Сразу следует оговориться: если бы этот наиболее сближающийся с реальностью вариант развития сюжета был реализован, дальнейшее его развертывание переместилось бы, скорее всего, в стационар известного лечебного учреждения, что не соответствует ни оригинальному тексту немецкой пьесы, на основе которого создавался киносценарий, ни, как это представляется весьма вероятным, исходному замыслу самого постановщика фильма.
Кстати говоря, определенно существует и еще одна причина: все социальные отношения, связывающие главного героя с семьей, одноклассниками, учителями, администрацией школы и даже с православным батюшкой, в фильме носят предельно формальный характер. Вне этого социального формализма на самом деле никто из них никому не нужен, и, если бы ученик Южин «ударился в религию», предварительно оставив учебное учреждение, до его религиозных заскоков и наскоков и дела бы не было никому, и это – еще одно подтверждение глубины дезинтеграции и разобщенности общества, хронологически соотнесенного с временем действия фильма.
Возвращаясь к психопатологии личности главного героя, следует обратить внимание на множественные проявления симптома метафизической интоксикации, свойственной начинающемуся расстройству психики именно в период пубертата. В фильме налицо почти все его компоненты: пациент фактически оставляет учебу, формально «отсиживая» занятия (поскольку учиться «больше нечему и не у кого»), единственным источником «подлинной» информации о внешнем мире и единственным же моральным мерилом всего, в нем происходящего, убежденно полагает текст «великой книги», само его эмоциональное отношение к которой обнаруживает все клинические признаки сверхценной идеи, при этом самого себя пациент позиционирует и отождествляет если не с самим главным действующим лицом Sacra Scriptura, то уж точно с его «новым пророком». Пророком и мессией, «знающим» (по сравнению с «заблудшими» окружающими), как именно может спастись этот «погрязший в пороке и скверне» мир, равно как и ведающий тот один-единственный путь, которым такое спасение может быть осуществлено. Внешне проявляемая твердая уверенность в собственной уникальности, - в том, что ученик Южин «по праву» считает себя умнее и выше других, которым «не дано» знать то, что ведает он, - все это становится закономерным (для данного типа расстройства) развитием начальной клинической картины с формированием комплекса превосходства над окружающими в форме мегаломании, в которую особенно часто трансформируется исходная метафизическая интоксикация. Обращает на себя внимание поведение Южина, - его отстраненность, его вычурность, его неадекватность происходящему вокруг и асоциальность (демонстрируемая готовность раздеться донага публично; переодевание в обезьяну и прыжки по партам во время урока) на фоне ригидности, зацикленности на доминирующей в сознании и восприятии пациента теме религиозности и отсутствии какой-либо возможности для разубеждения, столь характерных для общей клинической картины бреда религиозного мессианства (мессии разубеждению не поддаются; они сами призваны разубеждать «заблудших»).
Однако, режиссер формирует образ главного героя фильма, используя все перечисленное выше в качестве штрихов, деталей к портрету, интегрируемых посредством художественных приемов и эстетических моделей. Превращение урока истории, который должен быть посвящен сталинской индустриализации, в религиозную проповедь, на которой главным героем выясняется (и поясняется), что индустриализация была «просто не нужна», дает основание для утверждения жанра всего кинопроизведения не столько как «драмы» (как заявлено), сколько как карнавала, в котором опрокидывание триггера социальной нормы на шкалу религиозных оценок сопровождается нескончаемой чередой элементов абсурда, нарастанием личной агрессии главного героя и последующим расползанием проявлений этой агрессивности на окружающее его социальное пространство.
Однако, - главный герой здесь далеко не единственный «ряженый». Последователи Христа умело позиционируют свою веру как «религию добра и любви», однако, в череде ссылок на исходный исторический канон этой «религии добра» не прослеживается не только сколь-либо ощутимого и заметного зрителю «милосердия к грешнику», но даже и простого снисхождения к поступкам и мыслям человека, отступающего от «генеральной линии» Sacra Scriptura хоть на дюйм. Доминирующие темы в выраженно антигуманной риторике новоиспеченного «пророка» - маркирование греха, демаркация «истинной веры» и ереси, кара и воздаяние за грех, и - догматы, догматы, догматы.... Человек, как таковой, за этой чехардой догм не просматривается вовсе, и именно это, надо полагать, и есть основной элемент, фундамент инверсии, опрокидывающий притягиваемую в соответствующей риторике тему «доброго отношения к ближнему своему», с треском теряющего лживые одеяния смирения и всепрощения, из-под которых все более явственно (к концу фильма) начинает выглядывать все то, что в эти одежки так любит рядиться…
И с этим exhibitio наш герой все более отчетливо начинает превращаться в то, чем он, по всей видимости, и был с самого начала. Своему «соратнику» Григорию он предлагает совершить с ненавистной ему учительницей биологии… «богоугодный несчастный случай», скрывая за этой ханжеской формулировкой собственное намерение совершить самое настоящее убийство, то есть насильственное лишение жизни «неближнего своего». Вы можете представить себе канонический образ «доброго бога», которому «угодно» насильственное лишение жизни человека, пусть даже и «грешника» (в терминологии Южина)?.. Дальше, - больше: когда, наконец, выясняются истинные мотивы дружеского, почти интимного отношения Григория к Южину, тот, не медля ни секунды, переводит свою прежде чисто теоретическую программу «очищения мира от скверны» в практическую плоскость, опуская с силой первый подвернувшийся под руку камень на голову ничего не подозревающего Григория, тем самым «богоугодный несчастный случай» трансформируется в «богоугодный преступный умысел», но если он «от имени веры», то он как бы вовсе не «преступный», а даже совсем наоборот, после чего карнавал превращается в «Hola, sangre!», этой же кровью и залившись во всей его «доброте»…
Так кто же такой Вениамин Южин? КТО он?... Он начинает вершить Auto de Fe от имени небес, и все ровно то же самое уже когда-то пообещал христианскому богу один исторический персонаж, прежде описанный великим русским писателем в его бессмертном романе: «Не знаю, кто ты, и знать не хочу… завтра же я повелю сжечь тебя на костре, как самого злейшего еретика, и тот самый народ, который сегодня провозглашал тебя святым, завтра станет подгребать угли к твоему костру!... зачем же ты пришел нам мешать?..» Великий инквизитор упрекает своего собеседника за то, что тот отверг в пустыне искушения падшего ангела, и, в ответ на его недоуменный взгляд поясняет: «Мы не с тобой, мы с ним. Уже восемь веков, как мы с ним…» Таким образом, вершащий суд земной от имени своего божества, Великий инквизитор на самом деле в него не верит….
….А Вениамин Южин? Искушая христианского подвижника, дьявол в пустыне сетовал, что вот, мол, - тот месяц постился и два не спал, тогда как дух лукавый вообще не ест и не спит. Лишь одного в нем нет по сравнению с этим подвижником, - смирения. И в Великом инквизиторе, служащем ему, -тоже нет смирения. Нет его и в Южине, приступившему к «расправе с еретиками» от имени того, в кого он верит только на словах, да и то – не своих, а массово заимствованных им из апокрифа… Таким образом, зритель фильма К.С.Серебренникова «Ученик» в действительности имеет дело с Великим инквизитором, версия 2.0…
…Проморгали. Не вникли, прошли мимо, не обратились к специалистам. Да и ладно бы, если бы это явление было единичное. Судя по количеству мракобесов во власти и рядом с ней, - нет, не единичное, массовое. «Ученики» повыростали, поостепенились, отшлифовали свою проповедь перед легковерными до ослепительного словесного блеска, втиснули свои чресла между высокими подлокотниками начальственных кресел, - и рванули решать, как этим легковерным жить, и сколько им следует отмерить своей «любви», «добра» и «счастья» на каждого, чтобы ему «хватило»?…Вам ЭТО ничего не напоминает?..

….Зажаты накрепко бразды, -
Калиф ведет худое племя.
Их, не прогнувшихся под время,
Редеют годы и ряды, -

Пустеет мир, пустеет век,
И дни пустые мчат, как тени, -
Высот зияющих ступени
Опять, как встарь, засыпал снег,

Согнув нависший край небес
Над чуда страждущей толпою,
Где гонят стадо к водопою
Всегдашний хам и мелкий бес, -

Да, бес – воскрес, и ест с руки
Едва взошедшие ростки
Неопаскуженной свободы –
Внемлите, страны и народы

Весь этот морок, жуткий сон –
Абсурд за гранью пониманья…
Ведь лжи не нужно оправданье,
Она сама себе резон -

Муть, что никак не прояснится,
И маски там, где были лица…
Да, так, - резон сама себе,
И полно сетовать судьбе,

И множить горькие упреки
За несодеянны грехи
К кому?... увы, - они глухи
И в глухоте своей жестоки,

И топчут искр последних крохи, -
Кривым делам не нужен свет…
И очи горько смотрят вслед
Недооболганной эпохе…

17 – 22 июня 2018, Москва