8. Белая ночь

Если бы я знал, что такое электричество,
Я сделал бы шаг, вышел бы на улицу…

Аквариум, «2128506»

   Питер я люблю с далёких моих пятнадцати лет, когда впервые приехала в этот северный город со школьной экскурсией в июне 2000-го. Мы попали сюда в самый разгар белых ночей. Я наконец увидела развод мостов и Зимний дворец, Петропавловскую крепость и стрелку Васильевского — в общем, всё то, чем из года в год громко восхищаются впервые оказавшиеся в Питере люди, — и, ещё не познакомившись с непарадным, настоящим городом, который я люблю сейчас значительно больше, уже тогда поняла: это — моё родное, заветное место, и я обязательно буду снова и снова сюда возвращаться.
   В следующие десять лет я действительно часто бывала в Питере — и одна, и с Сашкой, моим молодым человеком. В Петербурге мне как писателю всегда хорошо работалось — вне зависимости от того, где я жила: на роскошной Большой Конюшенной, у загадочной набережной Обводного, в районе мрачноватых Советских улиц или где-нибудь недалеко от непарадной «Площади Ленина». Что касается прогулок — мне всегда особенно нравился Васильевский остров: что-то было в нём для меня родное, понятное, нежное, будто из забытой, какой-то прошлой, невидимой жизни. Правда, как-то всё время выходило, что на Ваське я ни разу не останавливалась — ограничивалась долгими прогулками по трём его проспектам и пересекающим их многочисленным линиям… И неизменно мечтала когда-нибудь приехать сюда во время белых ночей и пожить именно здесь.
   Петербургские гостиницы закончились для нашей семьи после того, как мой старший брат женился и перевёз свою супругу, коренную петербурженку, к нам в Подмосковье. В Питере у неё была небольшая квартира, которая осталась пустовать после Юлиного переезда в столицу — и, по счастливому для меня стечению обстоятельств, находилась она как раз на Васильевском. Благодаря тому, что у нас с Юлькой как-то сразу установились тёплые, дружеские отношения, двери её петербургской квартиры потенциально были всегда для меня открыты. Огорчало одно: в последний год на меня свалилось такое бешеное количество работы в издательстве, что воспользоваться Юлиным предложением и погостить в Петербурге мне совершенно не удавалось.
   В тот период своей ещё незамужней жизни я вообще мало где бывала кроме дома и офиса, хотя по Питеру очень скучала и всё время мечтала вырваться туда хотя бы на выходные; это было бы для меня лучшей возможностью отрешиться от всех связанных с работой и личной жизнью дел и погрузиться в работу над моим первым романом, времени на который хронически не хватало. Дома работать у меня совершенно не получалось. После Пашкиной свадьбы мы временно жили все вместе, впятером, у наших родителей: брат с Юлькой только-только купили квартиру, и в ней уже несколько месяцев шёл ремонт, а я в то время родительское гнездо ещё не покинула. Впрочем, Паша уже тогда зарабатывал хорошо, поэтому при каждой возможности они с женой старались выбраться куда-нибудь за границу, чтобы хоть немного разгрузить наше общее жизненное пространство.
   Как-то летом, в середине июня, в одну из пятниц, когда Пашка, кряхтя и ругаясь, пытался застегнуть в комнате их с супругой внушительный чемодан, с которым они через четыре часа должны были отчалить на море, а мы с Юлькой допивали на кухне утренний кофе, разговор снова зашёл о Питере. Юля, в очередной раз терпеливо выслушав мои поэтические вздохи, связанные с тоской по стальному высокому небу и величавой Неве, пожала плечами, встала из-за стола, принесла из коридора свою старую косметичку и, покопавшись где-то в её глубинах, вытащила оттуда ключи и положила их передо мной:
   — Тебе вообще ничего не мешает. Поезжай хоть прямо сейчас: я буду только тебе благодарна, если ты сгоняешь проведать, всё ли там у нас хорошо.
   Из вежливости я, как обычно, стала отнекиваться, но Юлька мгновенно пресекла все мои реверансы, напомнив, что они с моим братом уже полгода сидят на голове у меня и родителей и просидят на ней минимум до конца лета, а потому вернуть мне долг Питером — самое малое из того, что она может для меня сделать.
   Через час Пашка и Юля отбыли. Я привычными механическими движениями натирала мыльной губкой кофейные чашки и споласкивала их под проточной водой — а в моей бесшабашной творческой голове уже зрел как никогда чёткий, совершенно реальный, прекрасный план махнуть в Питер прямо сегодня и вернуться перед началом следующей рабочей недели. Действительно — что, собственно говоря, мне мешало, кроме дурацкой привычки торчать в надоевшей столице, работая без выходных? Сашка целыми днями пропадал сейчас в студии — они с ребятами писали новый альбом; родители почти всё время проводили на даче. Интернет-технологии, к счастью, давно уже позволяют, не выходя из дома, купить билет на любой транспорт в любую точку земного шара, деньги, благодаря тому, что работаю круглыми сутками, у меня есть, желания сгонять в любимый город — намного больше, чем просидеть очередные два дня, редактируя рабочие материалы… Словом, через десять минут я, гордясь своей неожиданной дерзостью, уже выбирала себе место в скоростном поезде «Москва-Санкт-Петербург», а через полчаса — засовывала в любимый зелёный рюкзак свитер, футболку, ноутбук и ароматические индийские палочки, предвкушая, как проведу целых две белые ночи, работая над романом.
   На словах «индийские палочки» читатель, скорее всего, запнётся и от удивления вскинет вверх брови — поэтому самое время признаться в том, что я несколько чокнутый путешественник. Если обычные люди берут с собой в поездки какие-то понятные вещи, как-то: зубную щётку, несколько пар носков, фотоаппарат и упаковку чая в пакетиках — то у меня дело со сборами на любой, даже самый кратковременный отдых обстоит намного сложнее. Мой комфорт очень сильно зависит от внутреннего спокойствия: мне нужно если не чувствовать себя как дома, то хотя бы видеть вокруг знакомые вещи, ложиться спать на домашние простыни и чувствовать вокруг привычные ароматы. Именно этим объясняется тот странный для обычного туриста набор, который можно найти в моём рюкзаке или чемодане. В него входят: синий флисовый плед, которым я накрываюсь прежде чем залезть под казённое одеяло; чистая выглаженная наволочка (обязательно квадратная — чтобы подошла и к квадратной, и к прямоугольной подушке); чашка с блюдцем и столовые приборы (я ограничиваюсь банальными вилкой, ножом и ложкой, скрепя сердце оставляя дома половник и лопатку для торта); комплект медикаментов от насморка, который периодически на меня нападает (капли и мазь двух видов — одна для наружных растираний переносицы, другая — для закладывания, так сказать, в носовые ходы); потрёпанный карманный томик «Тёмных аллей» моего  любимого Бунина — книга, которая  в любой обстановке мгновенно создаёт ощущение дома; какой-нибудь маленький плюшевый зверёк из моей коллекции, которого я решила взять с собой в путешествие (я уверена, что плюшевые зверьки всё-всё понимают и им тоже очень интересно посмотреть мир!); и непременно те самые, уже упомянутые выше индийские благовония — потому что я чрезвычайно остро реагирую на запахи незнакомого дома и мне важно заменить их родными, привычными запахами. Такие ароматические палочки давным-давно, ещё в середине девяностых годов, однажды приобрела моя мама в индийской палатке на рынке, и с тех пор мы регулярно пополняем их домашний запас, вследствие чего у нас в квартире пахнет не рыбой и жареным луком, а лотосом и сандаловым деревом. Возвращаясь к моему туристическому комплекту, в своё оправдание и в завершение его описания могу сказать, что от раза к разу он довольно стабилен, что говорит о том, что моя ненормальность хотя бы не прогрессирует.
   Напрямую признаться Юле в том, что её петербургская квартира уже заочно мало чем отличается для меня от обычной гостиницы, мне было бы стыдно — но пребывание там, учитывая вышесказанное, заранее вызывало во мне чувство обычной тревоги. Я знала, что моя золовка — человек хозяйственный и вполне аккуратный, но всё-таки привычка делала своё дело. Поэтому я чёткими, отработанными движениями методично запихнула все означенные выше атрибуты счастливого отдыха в хорошо им знакомый рюкзак, увешанный брелоками и значками, после чего доукомплектовала свой вещмешок другими, более понятными компонентами, после чего посчитала, что сборы закончены.
Я сообщила Сашке и отбывшим на дачу родителям, что выходные проведу в Петербурге, получила от них пожелания счастливой дороги, щедро сдобренные удивлением, с чего это меня вдруг туда понесло, остаток пятницы скоротала, как обычно, работая, — а поздним, уютным вечером махнула на Ленинградский вокзал, откуда скоростной экспресс за четыре часа домчал меня до любимого Питера.

   Юлькина квартира располагалась на третьем этаже старого сталинского дома, на одной из многочисленных линий Васильевского острова. Было немного странно, но вместе с тем и чертовски приятно приложить плоский домофонный ключ к металлическому кругу — и так легко войти в совершенно незнакомый, сумрачный, уютный подъезд… Да, я знаю, что мне следовало сейчас написать «парадная», но это слишком смахивало бы на московский подхалимаж.
   С входной дверью я тоже справилась без особых проблем и, провернув два раза ключ в нижнем замке и столько же в верхнем, оказалась в тёмной прихожей. В нос сразу же ударил знакомый душный запах соломенных половиков: точно такой же всегда стоял у нас в дачном доме, когда мы с родителями приезжали открывать его после зимы. Нащупав на правой стене выключатель, я щёлкнула кнопкой, и прихожая осветилась тёплым светом круглой оранжевой люстры. Я сняла рюкзак, прислонила его к стене, расшнуровала кеды и, оставив их у входной двери, отправилась обозревать владения, обещанные мне провидением на ближайшие полтора дня: обратный билет в Москву был куплен мной на воскресный полдень.
   Квартира состояла из просторной прямоугольной комнаты, маленькой уютной кухни и совмещённого санузла. Я открыла окна, и с улицы приятно потянуло запахом влажного асфальта и мокрых листьев: только что закончился дождь. Был первый час ночи. Небо, как и всегда в конце июня в Питере, было светлым, серовато-жемчужным, загадочным. Мне страшно захотелось сразу же заварить себе свежего чаю, открыть ноутбук, сесть у маленького кухонного стола и, вдыхая запах ночного города, углубиться в свою неоконченную работу — однако медлить было нельзя: ещё одна моя маниакальная туристическая привычка состоит в том, чтобы не откладывать разбор багажа и вообще своё устройство на новом месте в долгий ящик, и именно этим я незамедлительно решила заняться.
   Первым делом я принялась за постель. Чистое выглаженное бельё я без труда отыскала в шкафу, но, по обыкновению, наволочкой воспользовалась своей, а приехавший в рюкзаке любимый плед положила не на одеяло, как принято у нормальных людей, а под него, чтобы чувствовать запах родного дома. Рядом с кроватью, на тумбочке, в дружном, длящемся годами соседстве примостились «Тёмные аллеи» первого нобелевского лауреата и весь имеющийся у меня арсенал средств от проблем с носом. На пахнущую домом наволочку лёг плюшевый зверёк — в это путешествие я решила взять с собой маленького серенького утёнка, купленного мной из жалости в продуктовом магазине около офиса. Пока зверь расслаблялся после долгой дороги, я вознамерилась принять душ — и тут же на себя раздосадовалась: совершенно непостижимым образом я умудрилась забыть взять из дома своё полотенце! Пришлось снова воспользоваться тем, что предлагал Юлькин шкаф — хотя, справедливости ради, не могу не отметить, что Юля действительно была хорошей хозяйкой и моему брату с ней повезло.
   Гель для душа одуряюще приторно, прямо-таки тошнотворно пах кокосом и пряной ванилью и был тоже мой, собственный — правда, не привезённый из дома, а купленный уже в Питере, в маленьком магазинчике рядом с вокзалом. Когда я, всласть наплескавшись в мягкой петербургской водичке и завернувшись в полотенце, вышла из ванной, в мой порабощённый ванильно-кокосовым ароматом нос с предательской жестокостью ударил уже знакомый мне запах соломенных ковриков, лежащих в прихожей. Но никакой чужеродный коврик не был мне страшен: ведь с собой у меня были чудесные индийские палочки с роскошным ароматом лаванды! Покопавшись в рюкзаке, я достала оттуда столовые приборы, посуду, индийские благовония — и со всем этим скарбом отправилась на Юлькину кухню.
   Для того чтобы зажечь ароматическую палочку, мне, естественно, требовались спички или зажигалка. Ни того, ни другого я с собой сознательно не привезла, потому что без спичек невозможно включить газовую плиту и, соответственно, разогреть или приготовить ужин — а значит, спички в квартире должны были быть обязательно. Правда, я не учла одного: плита ведь может быть электрической — а она, зараза, именно такой и оказалась.
   Злясь на собственную непроходимую тупость, я поставила на стол чашку с блюдцем, положила рядом столовые приборы и мрачно уставилась на плоские чёрные конфорки маленькой плиты «Старая Ладога». Ну как можно было не подумать, что плита способна оказаться не газовой?! К тому же, у нас дома плита тоже была электрическая, а значит, забыть о существовании такого рода кухонных плит я по определению не могла.
   Немного успокоившись, я решила, что даже при этом раскладе спички в квартире быть должны обязательно: ведь в любом доме хотя бы иногда отключают свет, а значит, могут пригодиться свечи, которые без спичек или зажигалки зажечь невозможно. Отложив в сторону благовония, я принялась методично, один за другим открывать кухонные шкафы и выдвигать ящики. Нельзя сказать, что это занятие доставляло мне особенную радость — скорее наоборот: было как-то не по себе от того, что приходится рыскать по чужой кухне, пусть и вполне легально доставшейся мне во временное владение. Но всё было напрасно: с каждым следующим исследованным шкафчиком надежда на обретение желанного коробка копеечных спичек таяла на глазах. Для очистки совести я заглянула в туалет и проверила навесные полки, располагавшиеся над унитазом и стыдливо занавешенные цветастой короткой шторкой — милое наследие советской эпохи, и по сей день частенько встречаемое во многих квартирах. Там стояли средства для мытья пола, зеркал и сантехники и для прочистки засорившихся труб, лежали какие-то тряпки и губки — но спичек не было и в помине.
   Задёрнув шторку обратно, я в отвратительном расположении духа вернулась на кухню. На улице было достаточно холодно, поэтому оставлять окна и дальше открытыми было нельзя — но и закрывать их совсем не хотелось: душный запах соломенных ковриков настойчиво бил в мой чувствительный, капризный нос и портил этим идиллию уютной квартиры. В голове мелькнула, было, идея спуститься вниз и поискать какой-нибудь круглосуточный магазин — но моё писательское воображение, вступив в сговор с хорошей памятью, услужливо подсунуло мне воспоминания о похождениях Чикатило и ему подобных маньяков, и я здраво рассудила, что среди ночи лучше всё-таки не шляться по улицам.
   Наливая воду из крана в электрический чайник, я размышляла о том, что, в общем-то, напрасно так уж распсиховалась из-за каких-то спичек. Ничего со мной не случится, если эту ночь я проведу, вдыхая запах пыльной соломы — в конце концов, у меня с собой полный комплект средств от ринита на случай, если этой ночью он на меня нападёт. Но моё подсознание, видимо, упорно продолжало искать решение возникшей проблемы — и в конце концов её обнаружило. Меня осенило в тот момент, когда я размешивала сахар любимой серебряной ложечкой в любимой же розовой чешской фарфоровой чашке. Кто мне сказал, что благовония обязательно нужно поджечь? Их ведь можно просто нагреть, и запах от них пойдёт с таким же успехом!
Вылезши из-за стола, где я только что с таким комфортом устроилась, я подошла к плите и лёгким движением повернула рычажок одной из конфорок из положения «0» в положение «3». На панели управления после этого моего действия должна была, видимо, загореться одна из четырёх красных лампочек, сигнализирующих о том, что плита работает, но этого почему-то не произошло. Впрочем, меня это не смутило — видимо, лампочка просто перегорела. Да и какая разница, горит ли она, если я и так знаю, что плита включена? Я же не идиот и не страдаю склерозом!
   Гордая тем, что всё-таки смогла отыскать решение, я сделала пару глотков чая и присела обратно к столу. Около минуты ушло у меня на то, чтобы включить ноутбук и открыть нужный файл. Набросав за пять минут пару абзацев, я вдруг вспомнила, что у меня включена плита, и подумала, что уже пора, наверное, класть на нагретую конфорку индийские благовония.
   Достав из упаковки одну из обсыпанных ароматной пыльцой тонких палочек, я положила её на тёплую шершавую поверхность конфорки. Спустя полминуты я убедилась, что запах всё ещё не идёт, и решила прибавить мощности. Переключив конфорку из положения «3» в положение «6», которое было максимальным, я села обратно к столу и продолжила свой писательский труд.
   Через несколько минут я поняла, что, видимо, делаю что-то неправильно. Запах от индийской палочки наконец начал распространяться, но он был совсем не таким, как обычно: очевидно, нарушение технологии всё же сказалось на результате. Вместо того чтобы начать тлеть, испуская чудесный лавандовый аромат, палочка просто подгорела на уже раскалённой к тому моменту поверхности, вследствие чего начала издавать совершенно мерзостный, сладковато-горький запах, не имеющий ничего общего с запахом сиренево-голубых цветов.
   Стало ясно, что моя гениальная затея всё-таки провалилась. Подержав подгоревшую палочку под струёй проточной воды, я с досадой швырнула её в мусорное ведро и снова открыла окно. Дыма на кухне не было, но пахло просто ужасно. Запах горелого благовония, смешавшись с ароматом коридорных половиков, дал какое-то жуткое, тошнотворное амбре, от которого хотелось сбежать куда подальше, причём как можно скорее. Но, вторично вспомнив о Чикатило и его возможных питерских подражателях, я зло отогнала эту мысль. Делать было нечего: оставалось только до посинения проветривать квартиру. Я сходила в комнату за своим пледом, после чего, вернувшись на кухню, выключила конфорку, переведя её из положения «6» в соседнее с ним положение «0» и, закутавшись в плед, села к столу и углубилась в роман, изредка поглядывая на улицу и застывшее над ней ночное петербургское небо.
Мало-помалу душевное спокойствие начало ко мне возвращаться. Белая ночь казалась воистину прекрасной: на улице было спокойно и тихо, как в монашеской келье, чуть слышно трепетали листья деревьев, заглядывавших мне прямо в окно, где-то глухо лаяли собаки, на другой стороне линии мигал жёлтый фонарь — и всё это было именно тем, за чем я и ехала в Питер, и вообще тем, чего всегда мне не хватало, чтобы сосредоточиться на своих творческих и — что там скрывать — жизненных замыслах.
Чай давно остыл, но пила я его с удовольствием. Вообще, несмотря на середину ночи и открытое настежь окно, рядом с которым я сидела, мне, обычно такой неженке, было почему-то совершенно не холодно. В какой-то момент мне стал мешать даже плед, и я сбросила его с плеч. Так я работала где-то около получаса, пока чай в чашке не закончился и не пришлось идти за добавкой. Я встала из-за стола, подошла к электрическому чайнику и нажала кнопку, чтобы подогреть воду.
   Опершись спиной о столешницу и сложив на груди руки, я смотрела в ночную пустоту за окном — и вдруг почувствовала, что сбоку идёт сильное, прямо-таки огненное тепло. Обернувшись, я инстинктивно дотронулась до конфорки, на которой час назад пыталась поджарить индийскую палочку — и резко отдёрнула руку. Кончик указательного пальца противно заныл от ожога, и на нём выступил красный след.
Ничего не понимая, я ринулась вниз, к панели управления «Ладогой». Все конфорки, как и ожидалось, были выключены и ни одна из сигнальных лампочек, само собой, не горела. Повторить неудачный тактильный опыт я не решилась, поэтому просто поднесла руку к конфорке. От неё шёл нестерпимый жар.
   Как и любому человеку в такой ситуации, мне стало очень не по себе. Если ты выключаешь плиту, то вполне логично ждать от неё, что она прекратит работу! Здесь же явно что-то было не так.
   Приглядевшись повнимательнее к панели управления странным электроприбором, я заметила, что выключатель злополучной конфорки стоит как-то не совсем вертикально — а если сказать точнее, то располагается между цифрами «0» и «6». Я попыталась сдвинуть его в правильное положение, но не тут-то было: видимо, в «Старой Ладоге» вследствие её старости что-то заклинило, и рычаг, стоящий на нуле, буквально на миллиметр сместился влево, на шестёрку — чего вполне хватило для того, чтобы выключенная конфорка оказалась включённой, причём сразу на максимум. Судя по всему, производители данного агрегата заранее извинились перед народонаселением за возможные неполадки: об этом говорило само название плиты, содержащее в себе указание на её преклонный возраст, который, очевидно, и был причиной такого маразматического поведения.
   Первое, что сразу пришло в мою голову, было перевести указатель из положения «0» в положение «1»: если из нуля плита перескакивает на соседнюю шестёрку — значит, по логике, из единицы она должна перескочить на нуль? Но не тут-то было: после десяти минут эксперимента стало понятно, что на единице плита работает так, как и должна — на самой минимальной своей мощности, но, как назло, совершенно исправно. Оставив переключатель на единице — так жар был существенно меньше, — я попыталась выдохнуть и по возможности спокойно решить, какими должны быть теперь мои действия.
   Следующая здравая мысль, которая меня посетила, заключалась в том, чтобы обесточить плиту, выдернув её шнур из сети. Справа и слева от «Ладоги» располагались в большом количестве провода, которые шли к двум розеткам. Внимательно осмотрев их, я не обнаружила ничего утешительного: один провод принадлежал микроволновке, другой — висящей над плитой вытяжке, которую я почему-то не догадалась включить после неудачного эксперимента с ароматизацией помещения. Впрочем, теперь мне было уже неважно, чем пахнет в квартире: передо мной стояла задача посложнее — вырубить проклятую «Ладогу». Третий провод вёл к удлинителю, в который был включён старенький холодильник. Из всего этого следовало, что плита включается где-то внизу, в розетку, к которой можно подобраться, только отодвинув аппарат от стены. В принципе, я легко с этим бы справилась — я вообще люблю двигать мебель: охота к переменам в интерьере частенько одерживает в моей голове победу над здравым смыслом, даже если передвигаемый предмет весит весьма прилично. Но в данном случае проблема была не в тяжести «Старой Ладоги», а в том, что к описываемому моменту она уже прилично раскалилась, и ухватиться за неё так, чтобы отодвинуть её от стены, не было никакой возможности. Взявшись обеими руками за правый, относительно холодный край плиты, я попыталась потянуть её на себя, но это не дало никакого эффекта: видимо, от долгого стояния на одном месте ножки намертво приклеились к линолеуму, и точечное приложение сил не имело смысла.
   Творческие люди — народ вообще странный и к жизни не приспособленный. Помимо того, что для меня очень важно таскать за собой повсюду уйму вещей, которые обычному человеку показались бы бессмысленным барахлом, я ещё и полный профан в том, что касается устройства коммуникаций. Покачиваясь взад-вперёд на старенькой табуретке и зло оглядывая «Старую Ладогу», я пыталась оценить объективный масштаб бедствия. Было ясно как день: выключить плиту из розетки мне не удастся. Ложиться спать с включённой конфоркой тоже было немыслимо. Но какой-то выход ведь должен быть! Кто, в конце концов, здесь сильнее — я или этот постсоветский гаденький аппаратец, которому мозгов хватает только на то, чтобы печь, жарить и кипятить?!
Вскочив со своей табуретки, я принялась бегать по кухне, натыкаясь на предметы и лихорадочно пытаясь сообразить, что же мне теперь делать. Звонить среди ночи моему Сашке или брату с Юлькой было бы глупо — что они могли сделать на расстоянии? Идти за подмогой к соседям, которые видят меня в первый раз и, возможно, не меньше меня боятся ночных маньяков — тоже. Количество возможных вариантов решения проблемы стремительно уменьшалось, пока в какой-то момент я, перестав наконец с риском для собственного здоровья и расставленных на полках предметов носиться по крохотному помещению, не застыла как вкопанная. Меня осенило: можно ведь просто выключить электричество во всей кухне, и дело с концом! Бормоча под нос какие-то бессвязные не то ругательства, не то слова благодарности провидению и дико, во весь рот улыбаясь, я понеслась в коридор, с грохотом уронив по пути табуретку.
   Щиток отыскался сразу — он был вмонтирован в стену слева от входной двери. Открыв металлическую дверцу, я увидела семь или восемь маленьких пластмассовых рычажков оранжевого цвета, а справа от них — один такой же, но чёрный. Задумчиво их рассматривая, я пришла к выводу, что, поскольку ни на одном русским языком не написано «Кухня», придётся действовать методом научного тыка и проверить их все. Впрочем, меня это не испугало: их было не так уж и много, а кроме того, в одном из них скрывались моё счастье и возможность провести-таки остаток ночи за чашкой чая и любимым занятием.
   Судя по всему, за кухонную люстру отвечал отдельный от остальных электроприборов переключатель: когда свет на кухне погас, я уж было обрадовалась тому, что мой план сработал — но по прошествии десяти минут стало понятно, что с выключенным светом конфорка греет так же сильно, как и с включённым. Чертыхнувшись, я вернулась в коридор, снова открыла щиток и возобновила свои изыскания.
   Через несколько минут удача мне улыбнулась: нужный рычажок был наконец обнаружен. Снова включать свет на кухне я не решилась (почему-то мне казалось, что работающая люстра может повлиять на функционирование розеток) — зато одним махом вырубила всё остальное кухонное электричество. На этот раз всё, кажется, получилось. Для полной уверенности я терпеливо выждала ещё минут двадцать, сидя на табуретке в кромешной тьме и периодически поднося к конфорке ладонь. За это время я отчётливо поняла, что никаких моральных сил работать над книгой у меня уже нет, и мне хотелось теперь только одного — как можно скорее бухнуться спать. Видимо, плита свой план на сегодня тоже успешно выполнила и решила наконец позволить себе отдых: тепло от конфорки-мучительницы становилось всё слабее и мало-помалу исчезло совсем.
   Эпопея последнего часа явно активизировала в моём мозгу хозяйственное мышление: на удивление для меня быстро я сообразила, что отключение от электросети всех кухонных розеток грозит порчей продуктов, припрятанных мной в холодильнике. Удлинитель в квартире я найти не смогла, поэтому пришлось совершить последний на сегодня героический поступок и оттащить холодильник в коридор, где располагалась ближайшая работающая электроточка.
   Вернувшись на уже опротивевшую мне, тёмную кухню, чтобы закрыть перед сном окно, я не могла ещё раз не бросить взгляд на плиту. Она мирно стояла в своей нише между двумя разделочными столами и больше не внушала, кажется, никаких опасений. Приглядевшись, я заметила, что рычажок той самой злосчастной конфорки по-прежнему стоит на единице. Поскольку для полностью обесточенной кухни не было никакой разницы, включена плита или выключена, я, угождая своему вечному перфекционизму, подошла к источнику своих терзаний и, миролюбиво погладив пальцем вредную конфорку, вернула переключатель в позицию «0», которая больше соответствовала текущему положению дел.
   И тут произошло что-то невероятное, не укладывающееся вообще ни в какие физические, логические и житейско-бытовые законы. «Старая Ладога» вдруг приветливо помигала мне одной из четырёх своих не работающих до этой минуты лампочек, чем повергла меня в полный эмоциональный ступор, после чего, перестав мигать, загорелась ровным красноватым огоньком, призванным свидетельствовать о включении одной из конфорок.
   Выпучив глаза, я ошалело уставилась на аморальный кухонный электроприбор, творящий полный беспредел на моих глазах. Как эта стервозная «Ладога» умудрилась включиться в напрочь обесточенной кухне?! Больше того — работала действительно не только лампочка: заработала и конфорка — та самая, которую мне с таким трудом удалось утихомирить, причём, разумеется, на максимуме, поскольку, как я уже объяснила выше, положение «0» воспринималось ею как соседняя с ним шестёрка. С каждой минутой от конфорки шёл всё более сильный жар — и всё больший суеверный ужас охватывал меня посреди чужой, явно враждебно ко мне настроенной ночной кухни. Всё, что мне оставалось — это только признать, что убогая электрическая кухонная плита родом из девяностых всё же умнее меня. Эту битву я проиграла.
Вздохнув, я уныло побрела в коридор, к уже знакомой мне маленькой металлической дверце. Открыв её, я с обидой посмотрела на единственный опущенный вниз оранжевый рычажок, как-то плохо контролирующий питание загадочных кухонных электророзеток, после чего щёлкнула пальцем по чёрному переключателю — судя по всему, самому главному и отвечающему за всю квартиру.
   Свет в коридоре и в комнате послушно погас. Задумчиво поглядев на остальные задранные вверх оранжевые выключатели, в которых не было теперь ни малейшего смысла, я, тем не менее, методично прошлась и по ним, опустив их все вниз. Я ничему не могла уже верить.
   …Шёл шестой час утра. Белая ночь закончилась. После очередных проведённых около «Ладоги» двадцати минут я удостоверилась, что теперь, наконец, всё идеально. Выключатели всех четырёх конфорок замерли в одинаковом вертикальном положении, красная лампочка не горела, тепло от конфорок не шло. Мой долг по предупреждению пожарной ситуации в доме был выполнен на двести процентов, и это значило, что я спокойно могу заварить себе свежего чаю и сесть наконец за роман.
   Даже не думая сделать над собой усилие выключить работающий ноутбук или сполоснуть чашку, а уж тем более — сесть обратно за стол, я рухнула на постель и, укрывшись вместо оставленного на кухне пледа Юлькиным одеялом, уснула без задних ног.

   Половину следующего дня я проспала как убитая, не чувствуя ни холода от открытого на кухне окна, ни пресловутого запаха соломенных ковриков. Когда я открыла глаза, то поняла, что ехать куда-то гулять у меня нет никакого желания, а оставаться ещё на одну ночь в тёмной и холодной квартире и подавно было бы глупо. Присев за стол и оживив ноутбук, я аннулировала билет на завтрашний утренний поезд и оплатила себе место в экспрессе, который через два с половиной часа отправлялся в Москву. Потом открыла безжизненный холодильник, извлекла оттуда купленные вчера мясо, замороженные овощи и банановый йогурт и отправила всё это в мусорное ведро, которое сразу и вынесла.
   Как попало сложив в рюкзак свои многочисленные манатки и уделив особое внимание только плюшевому кролику, который настрадался не меньше меня, я заперла квартиру и с тяжёлым чувством удавшихся на все сто выходных зашагала в сторону «Василеостровской». Позади были долгая и странная белая ночь и самый бестолковый из всех проведённых мной когда-либо в Питере дней — но зато в голове уже зрел замысел рассказа о моих приключениях, которому, как может теперь сообразить мой читатель, суждено было реализоваться. Видимо, это было маленькой компенсацией за упущенную возможность поработать над злосчастным романом и вообще хоть раз за последние несколько лет отдохнуть по-человечески в другом городе.
   Надо сказать, эта поездка никак не сказалась ни на моей нежной любви к Петербургу в целом и к Васильевскому острову в частности, ни на отношениях с Юлькой. Когда мы встретились после их с братом возвращения с моря, я в красках описала ей, какой суровый аппарат стоит у неё на питерской кухне, и предупредила, что, если дать ему волю, он не остановится и спалит не только её квартиру, но и вообще весь Васильевский. В следующий свой приезд в Петербург Пашка и Юля купили в ту квартиру новую плитку — а «Старая Ладога» отправилась куда-то на дачу, где Юлькин папа, на все руки мастер, что-то там починил и настроил, подарив плите новую, уже загородную, долгую жизнь. Правда, есть всё-таки во всей этой истории и один минус: чужих, не знакомых мне кухонных плит я боюсь с тех пор как огня. Вот такой вот словесный каламбур, имеющий под собой абсолютно реальную почву.

   18 - 27/06/2018, Санкт-Петербург - Москва