Большие деньги

               

– Надо иметь большие деньги, Проха,
чтобы стать честным.
–  И зубы чтобы хорошие вставить…
…Из разговора Тимофея Петровича
 и Прокофия Сидоровича

Предисловие от составителя.

      «Сны из первой жизни» и «Беглецы», вошедшие в книгу,
написаны со слов Тимофея Петровича П., очевидца описывае-
мых событий и соучастника. Третья часть, «Копейки под нога-
ми», – это уже записки самого Тимофея Петровича П. – она, по
причине таинственного исчезновения автора, осталась незакон-
ченной. Составитель посчитал своим долгом «Копейки под но-
гами»  опубликовать.
      Составитель книги и её соавтор предупреждает, что точка
зрения Тимофея Петровича П. не обязательно совпадает с точ-
кой зрения составителя и соавтора.
    
    
    Сны из первой жизни
      
Кирпичи

      Бессонница Прокофия Сидоровича замучила. До двена-
дцати он ворочался и, наконец, задремал.
       – А кирпичи без присмотра брошены! – голос какого-то
мужика шепнул вкрадчиво в самое ухо.
      Вздрогнул Прокофий Сидорович. Приподнял голову с
подушки, лампу включил – никого!
      Дыхание затаив, сполз он с кровати и прошаркал на кух-
ню за кочергой, с кочергой уже в уборную заглянул, дверь в
прихожей проверил, под кроватями пошарил. И в старухину
комнатёнку он зашёл. С кочергой.
      Катька мирно спала, тихонько похрапывая.
      «Померещилось, – подумал Прокофий Сидорович, зави-
дуя старухе. – А может, соседи шумят. Перебили сон, окаянные!
Кирпичи… Какие кирпичи?»
      Бросил кочергу возле кровати и с плохим предчувствием
устроился спать заново. И провалялся впустую, ни на минутку
уже не задремал.
      И жмурился и сопел до двух часов, силком себя спать за-
ставляя – бесполезно! Одеялом  с головой накрывался, на голову
клал  подушку – и всё равно грезились ему проклятые сили-
катные кирпичи: грохотали, с самосвала сыпались и кололись.
      В начале третьего  не выдержал, разметал с себя и одеяло,
и подушки.
      И битый час опять маялся – то на спине во всю длину, то
калачом свернувшись – пока не вспомнил одно хорошее средст-
во.
      Надо глядеть на себя со стороны. Ну, как бы забраться на
потолок и разглядывать с верхотуры себя  второго, настоящего,
который якобы спит в кровати, и ему на всё наплевать. Средство
верное.
      Не дышит Прокофий Сидорович, не шелохнётся – лежит
тихо. А пожилой человек в белых кальсонах карабкается по сте-
не. Это сам дед Проха, он же Прокофий Сидорович, мысленно
лезет на потолок. И обратно с полпути так же мысленно сполза-
ет.
      Ещё раз, ещё! Ну-ну... Ах ты, господи! Опять в кровать
свалился!
      Уставши после скольких-то попыток, стал искать себя
другого, который, может быть,  сам на потолок забрался и там
спит уже похрапывая.
      Никого! Ни спящего, ни бодрого Прокофия Сидоровича
на потолке нет. Зато в скрипучей кровати мается беспокойный
Прокофий Сидорыч, он думы думает, и кости ему ломит.
      Спину уже отлежал – спина как чужая, занемела, – и пра-
вую ногу ему теперь свело.
      Отдохнул, называется! Надо вставать, уже ничего не бу-
дет!
      Собрался он подниматься, хотел было оторвать голову от
подушки, замешкался, – потерял чего и стал искать этот предмет
в кровати, кто знает? – вдруг очутился Прокофий Сидорович на
той подвертке, где и не спят ещё, и о чужих кирпичах при этом
уже не думают.
      Задремал. Ноги в кровати лежат, а сам Проха уже гуляет
где-то там – не поймёшь где. То ли бредит, то ли в своём уме, и
кого-то по привычке он там отчитывает. Или бранят плохими
словами его самого, а он отправился туда, куда его послали ма-
тюжники, или куда ещё дальше, толком не определишь.
      Бока дедовы. Здесь лежат – правильно. Болят бока, пото-
му что бока Прохины. А спина…Отлёжана.  Её Проха не чувст-
вует. Она чужая, она снится, спина Тимохина…
      Тимоха – человек тоже беспокойный, подушку перовую
кулаками тискает, перекладывает, уснуть не может.
      Крутится Тимоха, под одеялом ногами взбрыкивает, жене
спать мешает, и та, бедная, из-за него страдает, тянет одеяло се-
бе на голову.
      – Хватит, Тимоша! – не выдерживает жена. – Вставай! Не
трави душу, миокард инфарктный не напрягай. Если надумал,
отправляйся. Не жадничай там. Помногу не бери. Сходи лишний
раз лучше,  не ленись. А то опять грыжу наработаешь.
      Остатнюю часть ночи Тимоха трудился, таская домой
общественные кирпичи. Потихоньку, по четыре кирпичика в од-
ну ходку, чтобы не надорваться. И всё равно умотался.
      В шесть светать стало, заиграло радио, – Тимоха смылся.
И Проха побежал. С кровати свалился. Коленку расшиб. Через
четвереньки, козлом постояв, еле с пола поднялся – усталый, как
если бы он сам перенёс кирпичи на своём горбу в Тимохин са-
рай.
      Сон в деталях сначала помнил. Но обуваться стал, и
большая половина вылетела, как ветром выдуло.
      Многое позабыл из того  что приснилось, и зачем обувал-
ся тоже не сразу вспомнил, – сколько он голову ни напрягал, так,
бедный, в деталях уже картину полную не восстановил.
      В ушах шумит, как с перепоя. Кругом всё: и руки, и ноги,
и живот, и спина – всё натружено. Где?! Да и бывают ли в ны-
нешнюю эпоху ещё производства, где можно работой себя из-
мучить?
      Отдыхал, не отдыхал… Спал, не спал… А может, и не
ложился. Как бы и не отдыхал, а поднимал он пудовые гири пол-
ную ночь. На ладошках  мозоли выскочили.
      «Где ж это я? Где ж я вкалывал? – Проха думает, а сам
дремлет стоя. – Воровал!»
      Как током его ударило. Плешь дыбом.
      Уже поймали! На принудработах стало быть надорвался.
      Мать честная!
      Перепугался. От страха и проснулся уже стоя. Наверно,
совсем проснулся. И хорошо! Хорошо, что проснулся, а то бы во
сне-то  руки на себя наложил. Не сдался бы. Так вот не хотелось,
чтобы его живого поймали.
      Какие кирпичи, к чертям собачьим? Чепуха какая-то!
      Фуфайку накинул, треух на лысину нахлобучил, отпра-
вился продышаться.
      Руки на пояснице, согнутый в три погибели, выполз он во
двор и встал, как столб вкопанный.
      Кирпичи под его окно были наношены. Куча полутора
метровой вышины!
      Проху в подъезд шатнуло обратно.
      Мать честная! Под самое окно! Припёр! У всех на виду
лежат. Господи! Люди на работу пойдут через двор – увидят!
Господи!
      Усталость, как рукой, с деда сняло.
      Волосы последние дыбом под треухом стоят, шапку по-
дымают, под рубахой мурашки по спине стаями бегают, а вокруг
кирпичной кучи сам Проха круги рысью наматывает.
      И ничего путного, и ничего дельного, чтобы сокрыть пре-
ступление, в голове нет. Поздно! Вон и люди уже через двор на
работу прутся, и кучу уже никуда не спрячешь – времечко упу-
щено!
      – Фу-у!
      Вспомнил!
      Кирпичи наносил сюда не Проха и не этой ночью. Вчера
днём их завезли.
      – Фу-у!
      И Проха ещё ругался: почему под его окно? Почему к яб-
лоньке?! Прохину яблоньку чуть не угробили, ветки нижние по-
ломали.
      – Фу-у!
      Со лба пот шапкой вытер и стал вслух формулировать
алиби.
      – Конечно! – рассуждал Прокофий Сидорович. – Если бы
дом был свой, дело совсем другое, может быть, я бы и своровал.
А дом двухэтажный. Дом не частный. И под окно бы я не понёс,
если бы я, а сложил бы аккуратно в сарай, сложил бы не кучей, а
в штабель.
      У кучи прохожие останавливались.
      – Кирпичи, товарищи, не мои. Кирпичи государственные.
Я бы в сарай сложил. А воровать нельзя. Поймают.
      Зеваки переглядывались, хихикали.
      Тут только Проха до конца и проснулся. Уже совсем. Тут
только понял, какую околесицу он вслух сочиняет с недосыпу
при честном народе. Как лунатик!
      «Надо сегодня пораньше лечь», – постановил дед. Кучу
перекрестил и потопал прочь. Подальше от греха.
      В понедельник удалось лечь пораньше. В семь. Работа в
ночную смену на укладке кирпичей повторилась. Повторилась и
во вторник, и в среду... Как в кинотеатре зарядили новую ленту
и – крутят Прохе кирпичное кино с Тимохиной бессонницей.
      Тимоха его заездил.
      – Бесхозяйственность, – вздыхает Тимоха во сне.
      – Бесхозяйственность, Тимоша, – соглашается жена. –
Сходи, возьми сколько-нибудь. Помногу не носи.
      Пока Тимоха, носки под кроватью ищет, Прокофий Си-
дорович успевает уложить ворованные кирпичи в штабель в чу-
жом сарае.
      После интерактивных снов дед еле ноги за собой тягает.
И эта продолжительная болезнь, коварная и тяжёлая, вот-вот его
доконает.
      Что эта чепуха значит?
      Прокофий Сидорович обратился к бабке из соседнего
двора, которая во снах понимает.
      – Зашлют тебя, Прокофий Сидорович, на рытьё канав,
хотя по справкам ты легкотрудник, – сказала бабка.
      – Дура ты! Кто же меня, пенсионера, отправит на рытьё
канав? А я думал, понимаешь!
      – На принудработы пошлют. Потом в депутаты выберут.
Кирпичи-то украдёшь… А после – геенна огненная!
      Проха обозвал бабку ещё раз дурой и ушёл не попро-
щавшись.
      К бабке он ходил в пятницу, а в ночь на субботу он опять
мучился бессонницей на кирпичную тему.
      – Бес их знает! – беседовал сам с собой Проха. – И на ры-
тьё канав зашлют. Не поглядят.
      На душе нехорошо, сердце в грудине колотило в рёбра. В
голове не поймёшь, что творилось: то версии толпами на ум шли,
и все запутанные, а то разом криминальные дела эти до суда раз-
валивались.
      И вдруг мыслишка без очереди вперёд протиснулась.
Маленькая, крошечная шевельнулась она где-то в измученной
голове, и простая такая, свежая, чистенькая, потому что дело
было в субботу после бани, потихоньку да полегоньку выбра-
лась на первый план, и Проху она осенила:
      – Тимоха собирается к рукам прибрать кирпичи. Ворюга!
      – А мы тут спим! – воскликнул дед, обуваясь. – Вот зачем
они, окаянные, ко мне во снах являются. Всю Рассею разнесут
охламоны! Сегодня пойдут! Потому что народ в субботу спит
крепко – после бани…
      И Проха вышел покараулить: если Тимоха за кирпичами
придёт, Прокофий Сидорович и схватит его за руку. С полич-
ным. Отведёт куда следует...
      Во всяком случае, Прокофий Сидорович так объяснял
управдому.
      Управдом хмыкал: дескать, ну-ну, бреши, дед!
      – Не брешу, ей богу! – Проха стучал себя кулаком в грудь.
– Обулся я, значит, во двор вышел. Караулить, ага. А на улице –
тишина! Листик на дереве слышно. И звёздочек на небе полно –
помигивают. По крышам коты ходят, мягкими лапками по ши-
феру тихонько ступают, а так – никого. Как вымерло. Воздух
такой свежий-свежий, дышать легко. Всё тихо. И кирпичи тоже
пока целы. Никого нет. Одни коты по крышам гуляют, не мяу-
кают. Без криминалу пока...
      Ну, бес и попутал. А может, Тимоха спровоцировал, дья-
вол его задави!
      Управдом задержал Пркофия Сидоровича на второй ход-
ке: успел дед отнести в свой сарай, не в Тимохин, десяток кир-
пичей – не больше. Так что большого греха не случилось. Быст-
ро забыли.
      
      А всё – Тимоха! Под статью, считай, уже подвёл. Как
свяжешься с Тимохой – беда! Да-а! Дожить бы эту жизнь поти-
хоньку, и – чтобы Тимоху паразита глаза больше не видали.
«Хоть Там от него отдохну», – думал Прокофий Сидорович.
    
 

Пуговичка

      Валька, что в булочной продавщицей работала, девка бы-
ла красивая.
      И грудь, и прочее – всё при ней находилось. И, как жен-
щина, тем не менее, она была положительная. Не то, что ны-
нешние журналистки намазанные, которые по телевизору вы-
ступают. Не дай бог, во сне вам привидятся. Не приведи господи!
Валька из булочной – дело другое.
      Правда, годов на двадцать помоложе Прохи она была, но
всё равно девушка вежливая, и даже по тем нравственным вре-
менам редкая – работящая и вообще.
      Прокофий Сидорович давно на неё глаз положил, но всё
как-то стеснялся. И случая признаться не было. Да и женат он
был – женат на Катьке. А то бы, да!
      Да что и говорить, Валька девушка по всем статьям под-
ходящая.
      Придёт Прокофий Сидорович в булочную, бывало, Валь-
ка ему «здравствуйте» культурно скажет, спросит, чего Проко-
фий Сидорович сегодня желает, посоветует булочки помягче и –
так далее, и в этом роде, и очень любезно. Прокофий Сидорович,
конечно, тоже с ней очень вежливо, очень деликатно, и ничего
не позволял себе такого, что бы женщину оскорбило. Хотя мыс-
ленно не раз и не два Прокофий Сидорович трогал её за некото-
рые места, пока она ему булку городскую выдавала и сдачу от-
считывала.
      Одним глазом если и стрельнёт на грудь полную, потому
что грудь эта интересная в платье не помещается, то другим гла-
зом он обязательно сдачу пересчитает, чтобы в очереди не дога-
дались, куда он глазом стреляет. Не дай бог, узнают, чем Про-
кофий Сидорович на самом деле за прилавком промышляет!
Лучше – за сдачей глядеть надо, тем более что Валька иногда
копеек десять-двадцать не додавала.
      И вот приснилась. Да так приснилась, что господи, боже
мой, помилуй нас грешных! Хуже, чем в телевизоре теперь бы-
вает, она ему приснилась. Совсем голая!
      Стоит она у реки и срамные места моет.
      Проха, конечно, плеваться стал, глядя на безобразие. А
кругом никого. Проха перекрестился, матом даже запустил для
порядка и чтобы соглядатаев, если они в кустах сидели, распу-
гать.. И стал к голой Вальке подбираться.
      Совсем близко подошёл, до всего дотянуться можно.
Валька во всей бесстыжей красе к нему и развернулась. От Про-
хи не побежала. А как на экране телевизора перед Прохой
плашмя на травку слегла, и улыбнулась ему очень нахально. И
груди, и голый живот, и ноги – нате вам! Руки она к Прокофию
Сидоровичу протянула. Прокофий Сидорович – тоже, и вдруг
его кто-то в бок тиснул. Проха конечно матюгом…
      Это, оказывается, баба Катька пришла его будить, чтобы
он за дровами в сарай сходил.
      Отчитал Проха Катьку, за то, что она ему сон хороший
доглядеть помешала – сон про детство. Катька погоготала над
ним, сказала, что юность скоро у деда во сне настанет, и начнут
ему тогда голые бабы сниться. Этим она вообще Прокофия Си-
доровича вывела из себя. Так его оскорбила, что он полдня на
неё ругался – за то, что она дура такая, всё глупости придумыва-
ет, а Прохина рубаха не стирана уже неделю, в булочную пойти
не в чем.
      «Вот змея! – думал он. – Я ничего такого ещё не сделал,
она уже догадалась!»
      Сон повторился в другой раз. Потом снова приснился. Раз
в неделю Валька во сне Прохе являлась в самом, что ни на есть,
пышном виде. Всё – и грудь, и ноги – было рядом с Прохой, ла-
дошкой он это мягкое чувствовал, но почему-то всегда дело ни-
чем не заканчивалось.
      Проха потерял аппетит, похудел. Даже Катька его жалеть
стала.
      В булочную он теперь заходил с двояким чувством: и тя-
нуло его туда, и было боязно порог в булочной переступать.
Стыдно ему становилось, как только открывал дверь. Краснел от
головы до пяток.
      Уже и сдачу забывал проверять. Не раз Валька могла его
обсчитать: когда на копейку, когда на десять, а то и на полный
рубль. Сколько он ей денег давал, через пять минут  не помнил.
Вот так Прокофий Сидорович от этого сна одурел.
      К чести Прокофия Сидоровича, он в Любятовскую цер-
ковь сходил исповедоваться. Грех описал в общих чертах, чтобы
священник не догадался. Что голая продавщица приснилась, он
вообще умолчал. Сказал только, что ему приснилась скоромная
еда в Великом посту.
      От святого отца отправился Прокофий Сидорович к бабке,
которая умеет сны толковать. Ей тоже он описал страшное со-
бытие весьма туманно. Сказал, что когда он у реки коней мыл,
совсем ещё молодой, и зубы тогда все были, и что-то там такое
на реке видел, в каком-то городе – точно не помнит, – чуть было
не случилось что-то там страшное.
      Бабка эта ни черта не поняла, сказала, что может Проха
большие деньги потерять по пьяному делу, или утонуть, или его
произведут в чин генерала по кавалерии, потом отправят слу-
жить в Забайкалье.
      – Погоди, погоди, касатик, – она глаза на него вытаращи-
ла, – да тебя ж в депутаты выбирать будут. Я ж тебе и раньше
говорила… После того как потонешь. Нет, не потонешь, не ты
потонешь… Ты замёрзнешь. После на металлургический комби-
нат ещё переведут.
      Проха обозвал её в который раз дурой и с тем домой от-
был.
      Жить двойной жизнью Прохе надоело, и, наконец, он ре-
шился – правда, ему уже под семьдесят, староват, а Валька ещё
девушкой считается, ей сорок пять с хвостиком, ну пятьдесят от
силы, но была ни была… Он решил предложить ей руку и серд-
це, по-культурному выражаясь.
      Надел чистую рубаху, надел брюки, для торжественных
случаев пошитые. Пиджак надевать не стал – было лето. Цветов
под окном нарвал.
      – Куда ж ты вырядился? – спросила его Катька.
      – Ухожу от тебя! – сказал он решительно. Катька в след
ему загоготала своим противным смехом.
      Долго Прокофий Сидорович возле магазина топтался,
долго ждал случая, чтобы в булочной покупателей не было, что-
бы поговорить с глазу на глаз, чтобы, если вдруг будет неудача,
не осрамиться.
      Удобного случая он дождался и – в магазин. Валька паль-
цем костяшки на счётах гоняла. Подняла на него глаза, красивые
свои глаза, совсем не бесстыжие, Прокофию Сидоровичу она
улыбнулась.
      – Что желаете, Прокофий Сидорович? – спросила она
очень ласково. От её ласковости дед осмелел и перекрестясь
ляпнул:
      – Хватит нам с тобой, Валя, от людей прятаться.
      Валька рот широко разинула, со счёту сбилась. Проха по-
добрал нужные слова и закончил:
      – Хочу, Валя, на вас жениться.
      Протянул ей приготовленные цветы, и, то ли он задел че-
го, или от какой-то другой натуги, но вдруг оторвалась пугович-
ка от ширинки. И покатилась она под прилавок. А пуговичка,
надо сказать, была последняя и верхняя, штаны стали падать.
Прокофий Сидорович – не успел он цветы вручить – вынужден
был штаны ловить, чтобы они под прилавок не упали, и цветы
должен был держать, прикрывая ими то место, где пуговица ото-
рвалась.
      Конфуз приключился!
      Плохим словом Прокофий Сидорович Тимоху вспомнил.
      Этот закройщик Тимоха недели три с брюками его му-
рыжил, еле успел Проха к своему пятидесятилетию получить
тогда брюки, а тут на: оказывается, и пуговки этот бес халтур-
щик на гнилую нитку ему тогда пришил. Двадцать лет нитки не
отстояли!
      И теперь – вот! Не до предложения теперь. Тут ещё и две
старушки за хлебом приползли – глаза вылупили и смотрят на
Прохины штаны, когда те падают, если он руки отнимает, чтобы
цветы за спиной спрятать.
      И Валька покраснела.
      Хорошая она девушка, Прокофий Сидорович не ошибся –
другая какая, Катька, например,  сейчас бы над дедом гоготала,
не покраснела бы змея.
      Прокофий Сидорович культурно поклонился и красный, с
головы до пят, прикрываясь ромашками, быстренько покинул
помещение.
      В тот вечер к Тимохе он ходил. Ругаться.
      А что толку?! Этот бес, когда ещё в ФЗУ учился, и в од-
ной деревне с Прохой жил, бывало, безобразничал. Проха и то-
гда ещё бивал Тимоху – значит, Прохина наука Тимохе в прок
не пошла. Теперь вот с брюками подвёл, осрамил при честном
народе в общественном месте. И отвечать за халтуру  не желает.
      Говорит, что нитки от времени сгнили!
      А Проха знает: хорошие нитки сто лет в брюках простоят.
Да что и говорить! Хотел Тимоху по голове чем-нибудь тяжё-
лым стукнуть, но здоровьице уже не то стало: не успел даже ку-
лаком в нос заехать – Тимоха дверь захлопнул, и больше не пус-
тил, сколько Прокофий Сидорович его ни уговаривал.
      Так и ушёл Проха ни с чем.
      Катька над ним потешалась, когда он домой пришёл ве-
рёвкою подпоясанный.
      С расстройства Прокофий Сидорович напился и кричал
вечером на всю улицу
      – Ну,  Тимоха! Поймаю… А ежели не поймаю, черти тебя
заберут! Прости меня господи! Чтоб ты утоп, Тимоха!
    
    
    
    Беглецы
      
      
      Явление в Нечерноземье
      
      В нашем Нечерноземье в одна тысяча девятьсот девяно-
сто восьмом году произошло важное событие. Летающая тарел-
ка, а может быть, другая какая летающая диковина, была заме-
чена в небе сразу с трёх точек. Видели этот предмет над посёл-
ком Богданово, видели возле танка в краевом центре Перовск. В
семь часов вечера, первого августа. Из штаб-квартиры регио-
нального отделения «Не дай бог» то же наблюдали.
      Об этом говорили, писали, строили догадки, пока не слу-
чилось событие другое: на окраине города в кустах нашли ме-
шок с деньгами. Каких там только не было! И рубли наши, и
старые советские, и доллары американские, и франки француз-
ские – столько валюты в одном мешке никто в городе ещё не
видывал. Даже связка тугриков там была: монетки такие круг-
лые с дырочками, на бечёвку нанизанные. Одно было странно:
на всех деньгах – на рублях и на долларах, на франках и на туг-
риках – везде была одна серия без номера: 666. Криминалисты
только руками разводили и никакой вразумительной версии не
выдвинули.
      Неделей позже с Того Света явились два покойника, что в
наших широтах бывает крайне редко, а точнее сказать, не быва-
ет, если не считать этого случая. Называли себя один дедом
Прохой, второй – Тимохой.
      Радостные пришли – ко всем обниматься лезут. Земляки-
от них врассыпную. Кто куда! Даже собаки попрятались: ни од-
на дворняга три дня из конуры не высунулась и не гумкнула.
      Шуму наделали. Вид у них был ещё тот.
      Неизвестных мужчин в милицию повели, на Комиссаров-
ский. Там расспросили: что да как, – выяснили, что полагается в
подобных случаях. Показания проверили. Сняли отпечатки.
Оказалось, действительно, по адресу, который назвал гражданин
Проха, прописан, а, точнее сказать, был прописан некто Проко-
фий Сидорович Н.
      С гражданином Тимохой вышло сложнее: улица, на кото-
рой он жил, переименована. Была имени «Максима Горького», а
теперь «деда Каширина». И вообще дом снесён, квартиросъём-
щики переселены.
      Дочка Прокофия Сидоровича от покойника отказалась:
      – Трудно признать в синем субъекте нашего папу. Что он
такое говорит, не понимаю. От него мало чего нам осталось, и то
всё поделено, дать нечего.
      Тимохина внучка сама в милицию пришла без повестки.
      – Да, – сказала она, – наш дедушка уехал в восемьдесят
каком-то году на курорт с какой-то бабой. Пропал там без вести
– на шестидесятом году жизни. Говорят, потонул в Чёрном море,
вывалился из лодки пьяный.
      – Это ваш дед? – спросили её в милиции.
      – Да, – сказала внучка, – это дедушка. Но взять я его к се-
бе не могу. Прости, дедуля, ты выражений где-то нахватался, а у
нас маленькие твои правнучата, они умные, они всё впитывают,
прости. Вот тебе три тысячи рублей на первое время.
      За Проху поручился сам Тимоха:
      – Это мой родной папа, раз от него дочь отказывается. Я
за него ручаюсь.
      В милиции только плечами пожимали: чудные старички!
Обоих отпустили.
       В посёлке Богданово, в доме умалишённых, врачи их об-
следовали всесторонне, молоточками и стетоскопами изучили и
ничего особенного в них не обнаружили. Обоих и оттуда выпро-
водили.
      На деньги Тимохиной внучки купили они дом в деревне,
заколоченный, там и жили.
      Крышу подлатали, внутри ремонт сделали. Жили, можно
сказать, душа в душу. Общий стол и общие деньги.
      Шитьём промышляли. Кому пуговки пришить, кому за-
платки поставить, кому кальсоны перелицевать – без работы не
сидели
      Проха заказы принимал, сам и пуговки пришивал – те пу-
говки, что Проха пришил, сто лет на ширинке простоят. Тимоха.
мерки снимал. Ещё заплатками Тимоха занимался, и брюки он
укорачивал.
      Делали добротно, весь совхоз обшивали. И ни одной жа-
лобы. Все только хвалили.
      Соседи к ним заходили узнать, как Там? Особенно всех
интересовала, как убежать оттуда. Проха молчит, Тимоха рас-
сказывает  Вкратце.
      
      
      Туда
      
      Сколько народу на Земле перемёрло, не сосчитаешь. Кто
под машину попал, кто пьяненький в люк свалился. Мало ли ка-
ких уважительных причин у хорошего человека бывает, чтобы
на Тот Свет отправиться? Причин много.
      Одно утешение. нам, здравствующим в нынешнее непро-
стое время: немножко и сами виноваты  помёршие. Здоровье не
берегли, врачей не слушали, инструкции МЧС вообще не читали,
и  сами они в воду лезли, где купаться трезвым запрещено.
      Прокофий Сидорович диету не соблюдал. Не слушал он и
жену: выпивал дорогой наш Прокофий Сидорович. А здоровьи-
це у него так себе. Больше литра в этого доброго человека перед
смертью уже не входило. И, наконец, он плохо себя с утра по-
чувствовал. Стал жаловаться.
      «Ноги не идут, руки не тянут, во сне маму третьего дня
видал – «наверно, помру». Думали, придуривается как обычно,
краски сгущает. А врача позвали. Священника из Любятовской
церкви заодно на дом привезли, на всякий случай.
      Послушали его, живот пощупали. Удивились. Ещё раз
перещупали.
      Признали ОРЗ на почве переедания, на сто первом году.
      Не обманул Прокофий Сидорович. Слово Пролхино, как
гербовая печать, оказалось.
      Родственники, спасибо им, справили гроб хороший, по-
койника в него с письмом положили и к телевизору придвинули
для прощания. Всё, что могли, сделали.
      Сидят-прощаются, и, как водится, претензий уже не вы-
двигают, говорят больше хорошее. Вспоминают, как дедушка их
правильно воспитывал: прутиком стегал не больно, стегал за де-
ло и педагогически.
      Прокофий Сидорович наслушался и возомнил. Решил,
что в Рай попадёт. Решил, что ему положено, потому как родные
и близкие, понесшие утрату, покойника очень хвалят и жалеют.
      И дочка, и зять, и внучата – все горюют. По Прокофию
Сидоровичу, который от ОРЗ померши, царствие ему небесное,
они скорбят и горько плачут. «Отмучился, – говорят, – на сто
первом году».
      Сидят – на часы поглядывают.
      А наш лежит. Выслушивает он напутственные слова, по-
желания эти в уме суммирует и уже мечтает: в райских кущах я
буду хорошо жить, с праведниками общаться. И – песни душев-
ные там слушать, без нынешнего «гыр-пыр». И всё там бесплат-
но будет – за счёт Тимохи, отрабатывающего в аду за грехи. Не-
сите, мол, скорее, чего резину тянете?!
      И подхватили его силы небесные. К месту назначения
доставили и аккуратно, вперёд ногами, на дорожку у высокого
забора положили.
      Где населённый пункт, куда его занесли, и чьи силы пе-
релёт обеспечили? – Прокофий Сидорович не рассказывает. 
Подписку давал… А кроме него, толком никто не знает, на том
свете не побывавши.
      Есть мнение: не во время белой горячки это было, а даль-
нейшее случилось уже не на Земле.
      Одно известно, что он к парадным воротам сразу двинул.
И – давай кулаками по дверям бухать.
      – Живо мне отворяйте, с вами говорит Прокофий Сидо-
рович! Есть тут кто из начальства моего уровня, ай, нет? Есть
тут которые в Рай записывают?
      – Нету, – изнутри ему отвечают.
      – А ты кто ж такой будешь, и почему вопрос не решаешь?
      – Я, – говорит тихий голос оттуда, – дворником у них
взят.
      – А что  так? Чего натворил? – Прокофий Сидорович че-
рез забор дворника строго допрашивает.
      Тот горько вздыхает.
      – Известно что! На Земле-то я выпивал, – говорит двор-
ник, – насилу подметать устроился.
      –И всё? Врёшь, наверно…
      – Не, матом ещё ругался.
      Нашего, как  током  в ухо садануло. Пригорюнился.
      О деле стал служащего расспрашивать:
      – А как с питанием?
      – Сухари да вода – не обижают. По выходным дням в
кущи подметать пускают.
      – А где ж тут, родимый, которые в Рай записывают? Под-
скажи, помоги, миленький.
      – Вон туда, Прокофий Сидорович,  за угол заверните. В
том дому без очереди вас и запишут.
      Дали Прокофию Сидоровичу бегунок. Бегунок оформить
–  раз плюнуть. Дело привычное. Считай, одной ногой уже в
Раю стоит.
      С теми начальниками, что в бумаге расписаться умеют, у
них форменная чехарда. Один – в отпуску. Второго с утра сами
все ищут. Завхоз до обеда на заседании был, теперь получает
товар на базе. Физкультурник на месте. Пьяный в стельку: под
стулом он отдыхает и ни в зуб ногой. Нет-нет, да и пошлют
Проху куда-нибудь дополнительно для разъяснения задач – к
физкультурнику, который под стол переполз.
      Прокофий Сидорыч конторы все обегал, подписи все он
собрал. Опыт большой на Земле получен.
      Направили ещё, и чтобы вшей проверить, чтобы хлоро-
фосом от клопов Прокофия Сидоровича попрыскали – не дай
бог занести нечисть во дворцы небесные. Три  дня опять ухло-
пал.
      За неделю до сороковин пригласили в кадры.
      Отдышался, с лысины пот вытер.
      – Фу! – говорит. – Легче на Земле бутылки сдать, чем у
вас в Рай устроиться.
      – В какой Рай? – кадровик на него глаза вылупил. – Во ад
мы тебя оформляем.
      Прокофий Сидорович и рот открыл.
      – На собрании меня, кажись, не разбирали. Как это – во
ад? Сразу!
      – А ты, разве не тот, что в Райских Кущах пьяный был,
скоромными словами ещё обзывался? Да бюрократ бывший, и в
рай обманным путём устроился, под забором протиснулся – ока-
залось?
      – Не! Я новопреставленный.
      – Ну, товарищи, вы, как маленькие. Тебе, гражданин по-
койник, надо в другие ворота. В дальнейшем не путайте.
      – А за каким же хреном вы меня справками мордовали, от
клопов прыскали?
      – Извините, гражданин. Было вам испытание. Думали,
что вы пьющий бюрократ и во ад посланы. По этой форме пью-
щих бюрократов во ад прописываем. Извините, ошиблись. Со
всеми бывает. Вам в другое учреждение пока. Ступайте.
      Проха  на дыбы: мать-перемать, – берёт служащего за
пельку и просит материальную компенсацию, плюс упущенную
выгоду с кадровика выбивает. В небесах-то!
      Компенсацию он не выхлопотал, но подзатыльников ему
навешали. Манерам бесплатно поучили. Когда на приём к Ар-
хангелу Прокофий Сидорович отправился, был уже посмирнее.
      В Райские ворота очередь. В три поворота завивается, по-
том прямо – покойников на двести. Ещё двести великомучени-
ков у крыльца митингуют – все в рай собралися. Шум, гам, дав-
ка небывалая.
      Народ чужой, земляков не видать, чтобы примазаться.
      Здоровье не сберёг – жалко. Здесь так всё неудачно скла-
дывается.
      И тут на: слышит Прокофий Сидорович, что вызывают на
приём земляка. Только что ни одного не было из Прохиного ре-
гиона, а теперь вдруг тянут на экзамен раба божьего Тимофея,
который у него огурцы из подвала ещё на прежнем этапе украл.
      Прокофий Сидорыч речевой дар потерял. Плешь на нём
опять волнами пошла.
      Народ распихавши, за Тимохою и проследовал с кулака-
ми. Без очереди проскочил.
      Раб Божий Тимофей в коридоре с бланками уже сидит,
биографию сочиняет, а другой раб, Проха, земляк Тимохин, у
которого на прежнем этапе огурцы пропали, вламывается, и в
крик:
      – Не бывать тебе, бес поганый, в Раю. Вот те крест. Через
мой труп только. Ты в биографии всё врёшь.
      Хватает меня за белую рубаху, на грудине её новенькую
рвёт.
      Смолоду Прокофий Сидорыч драться любил. Не приведи
господи, чего ему поперёк сказать. Задень ты его – потом всю
жизнь не расхлебаешь. Колючий, как ёжик! И снаружи он был
на ёжика похожий, пока не плешивый был. Волосы торчком, нос
крючком…
      Я тоже не без греха: я тоже покойничку заехал и в ухо, и
в другие части.
      Шуму наделали.
      И Прокофию Сидоровичу ангел явился. А может, и не ан-
гел,  а кто-то другой – на грудине у лихого субъекта, в лапти
обутого,  фамилия не написана. С алебардою наперевес прибе-
жал.
      Бланки мои отобрал. Биографию в урну кинул. Лаптем
под зад ногой – нас обоих.
      Без документации в преисподнюю закувыркались. А мо-
жет, в чистилище. Там вывесок на дверях не повешено.
      Цербер – одно слово. Или привратник. У них не поймёшь.
Крепкий такой мужик и решительный.
      
      
      Дело о взятках
      
      Не знаю, сколько мы там отсидели – часов не было. Как
следует, ещё не привыкли – обратно из геенны тянут! На дос-
лушивание.
      Приехал за нами секретарь из канцелярии – человек об-
ходительный, ничего худого про него не скажешь.
      А цербер тамошний – тот отказался ехать за нами, его по-
сылали. Это мы после узнали. С начальством стал препираться:
«Не поеду! Лезьте сами. Я хотел, как лучше. Вам всё не так. Бу-
ду я там мараться!»
      «Ступай»! – ему говорят
      «Хотел, чтобы без волокиты и чтоб покойников по очере-
дям не мучить».
      «Ступай»!
      «Не полезу туда, хоть убейте! Сидят они в геенне и пусть
сидят там в спокое! Зачем людей лишний раз туда-сюда тягать».
      Плюнули. Послали за нами секретаря. Официально. С
письмом из главка.
      Рабов божьих на суд вернули.
      За барьерчиком мы с Прохой посажены, рядом мужик с
алебардой – караулит, чтобы не сбежали. За столом начальник
приёмной комиссии восседает, а с другого боку на тумбочке 
секретарь протокол строчит.
      Главный, как туча, мрачный. Нагоняй сверху получил за
снижение поступлений.
      Какая должность, как звать? – этикетки такой, какую на
пиджак вешают, на нём нету. И на китель погоны ему не пришиты.
      Проха шепчет, что это сам Пётр Архангел, что он сейчас
быстренько с нашим делом разберётся и мне срок намотают.
      Пётр, так Пётр. Прохе доверять можно – которую неделю
трезвый мучается. Ему видней, потому что человек он верую-
щий: в церкви два раза был: и на отпевание ещё приносили.
      Начальник больше хмурится. За срывы плана и за низкое
качество ему попадает.
      Дожили! Взять в Рай некого!
      И скрытые резервы они задействовали, и требования по-
низили – ниже  некуда. Лишь бы не выпивали. По многу. И всё
равно вакансию не заполнить.
      Чем заполнить, если и пьющих, и мало пьющих без пред-
варительного разбору пинками в преисподнюю направляют?
Эшелонами гонят! А там тоже нехватка рабсилы обозначилась:
по пьющим грешникам у них в аду процент выполняется, а вот с
поставками пьющих специалистов перебои. Рождаемость низкая
как раз в тех местах, где больше пьют. Кадровиков понять мож-
но.
      В аду безработица, а рабсилы не хватает! Во, какая там
свистопляска нарисовалась. Хороших токарей не набрать – это
раз, от черновой работы новопреставленные отлынивают – это
два. Такая вот мрачная картина в рыночной экономике.
      Про выпивку с демографией пускай сами в аду решают!
В Раю вакансию, пустующую, как заполнить? Во задачка!
      Архангел – Проха так должность начальника обозначил – 
лоб морщит. Никак ему Кущи кадрами не закрыть!
      Думает. Документацию перстом листает. Денно и нощно
      Спасибо, в аду две единицы неправильно оформленные
обнаружил. А так бы…
      Привратник, что без документации нас отправил, совер-
шил грубейшую кадровую ошибку.
      Сидим теперь с Прохой, ждём решения.
      Кого оставят? Кого обратно пошлют? Им один нужен.
Намучились – ждём, чего Пётр скажет. Архангел и сам мучается.
На стуле ёрзает, словно блохи и комары все вместе и сразу на
него накинулись, заедают.
      А Цербер кулак нам показывает из широкого рукава, гла-
зом сверкает. Делов наделал и – как с гуся вода! Комары с му-
хами этого господина в лаптях не закусают.
      Архангел на цербера очи навёл.
      – Какого брать будем?
      Молчит! Лапти модные разглядывает, в рукав сморкается.
      – Ну, тогда по-другому спрашиваю: которого будем об-
ратно отсылать?
      Опять не слышит!
      И Секретарь не слышит. На усопших чиновнику напле-
вать. «Как начальство решит, так пусть и будет, так он и в про-
токол запишет». И то ли о бабах думает – леший его там разбе-
рёт, работа умственная, то ли анекдоты скоромные воспоминает
– сидит-ухмыляется! Муху он достал из чернильницы – с мухою
занимается. Пером подцепил, и – давай грешницу, утопшую
скоропостижно, суду показывать.
      На Земле у мух жизнь не сладкая: сколько их перебили,
сколько передавили! Во дворцы небесные одну везучую занесло,
в чернильницу залезла, проскочить в рай обманным путём на-
деялась. И вот тебе на: тоже попалась горемычная на последнем
этапе. Строго здесь.
      Архангелу не до мух, ему надо новопреставленных доп-
рашивать.
      – Ну что, голубчики? Почему дрались? Кто зачинщик?
      – Этот гражданин, –  голову к Прохе поворачиваю, – са-
мосуд надо мной учинил. В Рай меня, товарищ судья, пупырь не
пущает. Лезет первым.
      Вопросы к Прохе направили:
      – Кто тебе дал право распоряжаться? Почему товарища
не пускаешь? Объясни: почему ты решил, что должен быть пер-
вым?
      – А потому! Когда мы в церкви у попа лежали, он после
меня первым был. И на отпевание после меня в цинковом гробу
запаянный записался. Видать, и гроб-то у него по блату схвачен.
А тут в облаках уже впереди на сто номеров стоит! Анчихрист!
У меня на ладошке «сто три» написано, а у него, у чертюги это-
го, на «четыре» переправлено.
      – И как же, раб Тимофей, такое получилось?
      – Не могу знать, ваше благородие. Видать божье прови-
дение надёжно и тут сработало.
      – В лапу бес Тимоха кому-то сунул! Вот и всё тут надёж-
ное провидение, – выступает Проха с поганою догадкой.
      – И где ж это он на лапу сунул? – секретарь Проху спра-
шивает.
      Наш не растерялся – им рапортует:
      – Где-где! В пи…На Земле, дураку ясно, где.
      Судьи перемигиваются. Ясно, Проха, ещё тот карась, на
пустой крючок не клюнет.
      – Ага, – говорю, – вы много про него ещё узнаете. Ещё
тот великомученик, прохиндей – будьте здоровы!
      Прокофий Сидорович берёт меня за шиворот, и даёт ку-
лачище прокуренное мне понюхать, к лицу нос придавливает.
Натурально, живодёрски, насмерть душит. Спасибо привратни-
ку, алебардою отогнал, спас раба божьего Тимофея от немину-
чей погибели.
      Я восклицаю отдышавшись:
      – Ты что, Проха, мелешь? Какие взятки?
      – А вот какие: деньги такие незаконные, которые в лапу
честному человеку суют. В церкви ты сунул, например.
      – Прокофий Сидорыч, вы умом рехнулись. На такое бы я
не сподобился, потому что в гробу цинковом я лежал запаянный,
согласно вашему заявлению. Постыдитесь! Как вы здесь выра-
жаетесь? Вы церкву, Прокофий Сидорыч, оскорбляете, хотя, кто
знает, этим действием, тамошних служащих вы сами могли уни-
зить. В рукосуйстве вы были замечены многократно.
      – Ну?! – Прокофий Сидорыч рот разинул.
      – Вот и гну! Вы, разве не помните, как мне взятки давали,
чтобы вам брюки скорей сшили? Для ускорения шитья, так ска-
зать, деньгами баловали.
      Архангел строгие очи на Проху перевёл.
      – Вот те раз! А-я-яй! Мы на вас так надеялись.
      Молчит Проха. Оплошал, не то ляпнул и тему он нехо-
рошую затронул – мог бы поумней выступить.
      В геенне мы ещё с ним сидели – ел он меня поедом за то,
что на прежнем этапе я украл из подвала какие-то огурцы. На-
счёт огурцов жареный Проха горевал, а про взятки никогда не
говаривал.
      Рожь, из совхозного амбара, что я унёс, тоже припомнил,
и за неё нервы мотал, когда мы в геенне грелись. Про взятки –
нет, разговоров никогда не было.
      Про пуды ржицы, планировал доложить на Страшном су-
де. Обещал расписать Всевышнему, как я десять пудов нёс, и
как я с теми тяжёлыми пудами чуть не вередился.
      Столько у него отрицательных примеров из жизни Тимо-
хи припасено, а тут забыл!
      Вместо общественного амбара, вместо ведра огурцов со-
ленных, заявил о взятках! У самого-то рыло в пуху. У кого оно
не в пуху, скажите, если хорошо в этом вопросе разобраться?
      Черти Проху за язык тянули! Молчит. А судьи его мол-
чанку в пользу раба Тимохи засчитывают.
      – Значит, давал, господин усопший!
      – То есть нельзя сказать, чтоб и «давал», а вроде бы и ко-
нечно, – бормочет ошалевший покойничек и меня вдруг спра-
шивает:
       – Чтобы скорей сшили, говоришь?
      Я киваю.
      – Конечно, чтобы скорей сшили и…
      Дедок мне рот зажимает.
      – И три недельки ты меня, касатик, промурыжил! – за ме-
ня речь он доканчивает.
      И к судьям очень ласково живодёр обращается:
      – А пуговки?! Пуговки, уважаемые товарищи, на гнилую
нитку бес-халтурщик пришил. В евоных штанах я и оконфузил-
ся. В церкви, граждане судьи. Господи Исусе! При всех святых!
Только я к причастию, значит, потянулся, а они – пырх с ши-
ринки…
      Ангел-секретарь уши навострил.
      – Кто это «пырх»? – просит он старичка уточнить.
      – Кто-кто, – наш ему опять ласково отвечает, – пуговички!
Оторвалися пуговички, и – «пырх» с ширинки. В алтарную, то-
варищ секретарь, покатилися. А он, товарищи судьи, то есть,
господа… В другой раз уже пятёрку сверху тарифу назначил. Я
ему кукиш показал, господь свидетель… Вот, тебе! Вот, тебе
кукиш, а не пятёрка!
      Кукиш под нос суёт.
      – Ну-ну! – говорю. – В другой раз ты три рубля давал. А
пятёрку жалко тебе стало, когда я прибавку попросил…
      Прокофий Сидорыч фиги показывает, а вижу, расстроил-
ся. Ещё бы! С пуговичками соврал! И где?! Грех-то какой! «В
церкви при всех святых пуговочка с ширинки оторвалася». В
церкви? В булочной от внутреннего напряжения, когда на
Валькины сиськи любовался!
      
      
      
      Дело о взятках. Часть вторая
      
      Привратник в углу зашевелился, запричитал:
      – Призналися, призналися, оба призналися. Давайте об-
ратно я их обоих быстренько отвезу.
      – У, дьяволы! – кричит Проха. – По пяти рублёв драть
стали! Это сказать только! Избаловали паразитов.
      Архангел головой мучается, шевелюру чешет. Ангел-
секретарь – ему тоже волынка надоела – пробует наше дело  цитатами прояснить.
      – В писании, – докладывает он Архангелу, – говорится:
«не оскудеет рука дающего». Значит правильно, что Проха да-
вал...
      – Считаешь, правильно?
      – А, если с другой стороны поглядеть, то с целью обога-
щения он это делал и в корыстных целях, чтоб не оскудела ла-
донь евоная в будущем. Бойся Данайцев…
      Наука больше нам туману добавила. Не слушает Архан-
гел про Данайцев, спрашивает:
      – Брал, голубчик?! Отвечайте, гражданин новопрестав-
ленный Тимофей. Сознавайся. Если брал, сичас руки свяжем и
во ад закатаем без проволочек.
      – Ага! – секретарь поддакивает. – В писании-то говорится:
«Бойся данайцев, дары приносящих». Значит, не убоялся, значит,
согрешил, либо и не читал вовсе. Так ему и надо. Закатаем без
проволочек. Салазки мы ему подзагнём!
      – Братцы! – говорю. – Искушали они проклятые! Ой, как
они искушали! Сущая правда: они давали, мы брали. И до того
избаловали они нас, что нам самим нельзя никуда устроиться
теперь без десятки.
      В канцелярии насторожились.
      – Куда ж это, гражданин, нельзя устроиться? – сурово так
меня спрашивают.
      – Куда-куда, – быстро я уточняю, – в гостиницу, напри-
мер, когда местов нету. Или мебель на этаж поднять. На Земле,
конечно.
      – Дело ясное, – гудит привратник с табуретки, – обоих
возвращайте. Промашки не будет. С превеликим удовольствием
отвезу.
      Архангел морщится.
      –Дело ясное. А какого нам в рай брать? Вакансия-то не
заполнена, чучело ты огородное!
      Привратник Райскую дверь тощим задом крепче прижи-
мает. Секретарь – ни нашим, ни вашим. Вообще толку от него
никакого, вообще никакую ответственность на себя не берёт.
      Задачка такая, что не дай бог. Начальнику без сотрудни-
ков не сдюжить, а те плохо соображают.
      Что делать? Как им помочь?
      – Берите меня, – Архангелу я советую. – У меня номерок
«четвёртый», у горластого гражданина – «сто третий». Простая
арифметика. И нечего нам мучиться, голову ломать. А этого – в
геенну на перековку пошлите, или химию ему запаяйте.
      Проха меня отодвигает, выступать лезет.
      – Ты, бес поганый, сам на перековку пойдёшь. Ты потому
четвёртым числишься, что на лапу кому-то сунул! Или прима-
зался.
      Дедка отпихиваю.
      – Тебе товарищи судьи объяснили: в лапу, данаец лука-
вый, ты даёшь, а я беру. Да, грешу…Но меньше. Зря ты меня
взятками, мил человек, попрекаешь, сам ты меня испортил. За
это на страшном суде ответишь! Я у тебя у первого взял.
      – Не у первого! – спорит Проха. – Нюрка мне подсказала:
обязательно, говорит, постели троечку на Тимохину ладонь, не
то анчихрист разные солпины, штанины то есть, выкроит.
      – Какая Нюрка?
      – Кассирша моя, наверно, – помогаю Архангелу.
      – Ах, кассирша! – говорит Пётр. – Ясно.
      Проха показания подтверждает.
      – Ага, – говорит Проха, – Нюрка, кассирша евоная  граж-
данская. Заодно с ним орудует… «Постели, говорит, троечку на
поганую ладонь». А потом они взялись по пяти рублёв драть с
нашего брата! У, дьяволы! Мы трудились, бедовали, постничали,
трудовую копейку мы берегли, а он на мои денежки морду себе
наедал.
      Копейкою трудовой, и мордой, которую на ту копейку
себе  наедают, Прокофий Сидорович судей  больше запутал.
Чтобы картину преступности прояснить, стал Пётр пальцы заги-
бать, грехи подсчитывать.
      – Значит, так, у закройщика два греха, три даже, если пу-
говки приплюсовать, у этого пока один. Пиши… Хватит!
      Дело складывалось неважно.
      Заяви Проха про огурцы, тогда четыре – один в его поль-
зу будет. А если пятый бал на ржи заработает…
      На Земле в таких случаях сухари сразу сушат.
      Что делать?
      – У Прохи один грех?! – я вскакиваю, стукаю себя кула-
ком в грудь. – Ой, умру я сейчас, прямо здесь грохнусь. У чер-
тюги – один грех? Не приведи господи с этим рогатиком где-
нибудь ночью встретиться?
      – А что так?
      Секретарю Архангел подмигивает.
      – А то, – говорю, – ежели, по правде сказать, я на этого
кособокого гражданина не стану шить даже за северную надбав-
ку. Вы меня поймёте.
      К барьеру подвигаюсь, чтобы деда не загораживать, что-
бы все видели, кого мне сатана подсунул, чтобы брюки на него
пошить.
      – Глядите-ка вы на него, господин Архангел. Какая талия,
какие ноги! Лекал на этих скупердяев у нас в индпошиве не бы-
вает.
      Проха ругается, башкой трясёт.
      – У нас-то с вами, – говорю, – товарищ архангел, как?
      – И как же у вас с товарищем архангелом? – привратник
вскакивает, слово «товарищ», видите ли, не нравится, алебардою
меня поправляет.
      Архангел его обратно гонит на табуретку.
      – Уберись? – говорит. – Сядь и не суйся. Надо же нам вы-
слушать, надо же решить.
      – Вы начальство – вам и решать. Вот и решайте! Всех пё-
ровских мазуриков сюда ведите. Всех пропущу. Моё дело ма-
ленькое. Проходите, господа хорошие, пожалуйста.
      А сам алебарду берёт  на изготовку.
      Проха чуть под топор сгоряча не сунулся. Я его за рубаху
придержал – надо же нам сперва с брюками разобраться.
      
      
      
      
      Брюки для Прохи и Архангела
      
      – Ну и как же у нас с вами, гражданин Тимоха, в смысле
штанов? – Архангел спрашивает.
      – У нас, когда талия на пятидесятый размер богом уст-
роена…
      – Лопочи, лопочи, бес! Я про огурцы докажу, тебе намо-
тают! – сзади Проха шипит, мешает, щипается.
      «А я, – шепчу Прохе тихонько, – про кирпичи, и про пу-
говичку кое-что добавлю. Про Вальку из булочной… Молчи!»
      Ногой отбрыкиваю, доклад продолжаю:
      – У нас, когда талия на пятидесятый размер богом уст-
роена, то и ноги и всё остальное – непременно пятидесятые бы-
вают, и лекала такая на складе есть.
      – Понятно, "лекала на меня есть" – тут ясно.
      – Пятидесятая, ага. Третий рост. По-новому сто семьде-
сят берут.
      – Откуда берут? – Пётр лоб морщит.
      – От макушки до пят, – объясняю Архангелу. – То есть от
пят до макушки за вычетом головы, ежели не понятно, потому
что костюмы шьём завсегда короче. А в окружности, выше пупа
меря, обязательно восемьдесят восемь получаемся – такая у нас
с вами талия, восемьдесят восьмая.
      – Сперва была пятидесятая, теперь…
      – А теперь – да, принята восемьдесят восьмая. И до ста
двадцати бывает – это у тучных. И всё равно мы сплошь пятиде-
сятые: по бёдрам, считай, сто носим, носки надеваем двадцать
пятые…
      – Двадцать пятые?!
      – Ну, по двадцать седьмые можно – на лекалу не сказыва-
ется.
      Архангел губами шевелит, бормочет:
      – Голова кругом идёт. Так всё запутали, так запутали!
      – Ничего сложного. Тут просто, гражданин Архангел.
Другое дело, когда Прохе мы станем брюки шить. Во, где на-
плачемся!
      Ангел-секретарь от письма отвлекается, чешет за ухом и
спрашивает:
      – А что, брюки господина Архангела  плешивому госпо-
дину не впору?
      – Куда там! Дед у нас не стандартный!
      – Какой? – Архангел переспрашивает.
      – Ну, модный такой. То ему не так, это ему дай пошире.
Проще говоря, ваши брюки ему не годятся, носить не станет!
      – Господи Иисусе! – секретарь крестится, привратник в
Прокофия Сидоровича пику  нацеливает.
      – А здесь ничего сложного. Мы для шитья удобные, –
спешу объяснить судьям, передышки им не даю, не даю им уз-
нать про огурцы из подвала и ржицу из амбара.
      – Ага. Если с бёдрами ещё не понятно, то и грудину по-
мерим, чтобы не прошибить – обратно пятидесятые получилися.
Берем сотую лекалу – по плечам либо по грудине – на матерьял
её накладываем, мылом рисуем, и нужные ноги сами выходят,
точнее сказать, солпины. Но! Когда женщина, то гляди в оба!
Она вытачки на пиджак спереда требует.
      – Гадость какая! Тьфу!
      Привратник плюётся, кресты на себя накладывает.
      Пётр ко Всевышнему вопиёт:
      – Вразуми, господи, который у них зачинщик?
      Верховные Небеса молчат. Там тоже с портками ещё не
разобрались. А Проха на трибуну лезет со своими огурцами, во-
обще всех путает.
      Секретарь едва писать успевает.
      Дед орёт:
      – Дайте я! Дайте я! Дайте, про огурцы выступлю!
      Двумя руками за шиворот оттягиваю, чтобы не мешал, на
второй план ставлю, вперёд высовываюсь.
      – А с бесом Прохой, – говорю, – у нас одна морока. Ут-
ром у него, видите ли, четвёртый рост, вечером придёт – уже
третий, за день на два сантиметра сбавил. Завтра опять четвёр-
тый. Талия, правда, у него тоже пятидесятая. Зато бёдра – полю-
буйтесь-ка на голубчика – сорок восьмые бёдра носит. Во как
мы устроились! И размеры скачут!
      Обрисовал в общих чертах Прохино устройство.. Архан-
гел счёт Прохиным грехам потерял. Глубже задумался. Голову
руками обхватил. Уши заткнул. Глазами – зырк-зырк – то на
Проху, то на меня.
      – Как по чужим подвалам шастать – выступи! – глотку
дерёт Проха.
      – А ноги? Ноги, вообще сорок четвёртые бес Проха носит.
В то время как задница на сорок восьмой рассчитана. А пуго-
вичка-то…
      – Нет, дайте я тогда про огурцы доложу…
      – И такие господа, такие господа разноногие! – громкости
я речам прибавляю, чтобы горластого дедка заглушить.
      – Нету сил, господи! – тужит Архангел. – Помоги нам
пройти эти дебри.
      – Воистину, дебри, господин Архангел. Вот-вот! Булав-
ками да иголками все руки себе искровянишь. Такие дебри, та-
кие дебри! Не знаешь, с какого кривого боку и приспособиться,
чтобы мерку-то снять…
      – Мерку?! – дед рявкает. – Да ты всех в сорок шестой за-
гоняешь, чтобы матерьялу побольше себе зажилить.! Одна вы-
веска у вас с Нюркой, что индпошив…
      Я возражаю:
      – Молчи! – говорю. – Шить на тебя – чистое наказанье.
Тут – пятидесятое, тут – карманы, а здесь восьмой номер обо-
значь! Это, конечно, когда баба. Взять тройку – конечно, грех, и
пятёрку не взять – грешно. Самим сатаной кособокий хрен по-
дослан. Ей богу!
      Проха мне рот зажимает.
      Архангел кричит «прекратите», а секретаря спрашивает:
      – Ты в этих штанах понимаешь?
      – Ни бум-бум. Заморочили, нечестивцы!
      Архангел, как туча мрачный. То на меня, то на Проху
очами блещет, молнии в нас метает.
      И по всему видно, что и мои и Прохины дела худые.
      А тут  – одно к одному – на Проху алебарда ещё свали-
лась, когда привратник на табуретке задремал. Проха хай под-
нял – не приведи господи! Драться к привратнику полез.
      Я обрадовался. Думал, что судьи теперь с решением оп-
ределятся, меня в Рай направят, а Проху в преисподнюю запих-
нут, чтоб не дрался.
      Не получилось. Привратник его по башке пару раз огрел,
на том драка и закончилась. Прокофий Сидорыч немного и при-
смирел – вылитый великомученик сделался, хоть одигитрию,
хоть жития пиши с обормота. А Пётр Архангел и виду не подал,
будто драку не заметил. Очень уж был задумчивый.
      Рукой только махнул.
      – Отложим, – сказал, – слушанье на завтра. А лучше на
послезавтра. Нет, на сорок дней отложим. А ещё лучше … По-
мещение прошу очистить.
      Ангел-привратник помещение очистил. Прохе под зад
лаптем указал направление, мне – коленкою, и двери захлопнул.
      Проха не унимается, причитает:
      – Мы бедовали-постничали…
      – Хватит, – говорю, – не напрягайся, Прокофий Сидорыч.
Уже не слышат.
      – Да, – Проха соглашается, – и ведь простейшего вопроса
решить не могут. Что ж это за суд? Чёрт знает что!
      Хорошо, что не слышали товарищи судьи нашего пра-
ведника.
      А вспомнили… Отправили обратно в чистилище на вре-
менное усиленно содержание, чтоб не сбежали.
      
      
      
      Побег первый
      
      
      Сидим в КПЗ опять, уже по строгому режиму, чтобы
привыкали, греемся.  Немного приспособились. Так бы и ничего,
если бы не Проха. Волокётся  сзади по пятам и стращает: «Я на
страшном суде докажу. Про огурцы и пшеницу. Тебе намотают.
Намотают!»
      Архангел за нас по-прежнему душой болеет. У него со-
брались пустующую единицу сокращать. С верху по шапке бьют
за снижение поступлений из верующей среды.
      Вызывает на ковёр ангела-секретаря и говорит:
      – Выписывай, голубчик командировку, езжай обратно в
Чистилище. И подбери что-нибудь из этих… ну, из Прохи и Ти-
мохи. Что-нибудь такое подбери. Ну, более-менее… Давай, ез-
жай. Толку от тебя здесь никакого, работу с верующими зава-
лил…Вези опять воздушкой, чтобы пешую дорогу прохиндеи не
разнюхали.
      Только привыкать стали, нас отрывают от производства,
зовут в сатанинскую канцелярию..
      Пришли.
      Хмурые стоим. Скромно себя ведём. В уголке тихо уша-
ми хлопаем.
      Архангельский секретарь, чувствую, что-то себе выбива-
ет – не то матерьял, не то запчасти какие. Просит чего-то, а сам
не предлагает ни дерева, ни жести. Сатанинский снабженец –
ушлый, прибедняется: дескать, ему рабсила самому, во как, тре-
буется, но к Архангелу не ездит, ищет скрытые резервы в мест-
ном хозяйстве.
      Мы с Прохой сообразили: из нас двоих кто-то снова по-
надобился Архангелу, решили там вторично испытать.
      Проха себя кулаком в грудь: «Меня! Я легкотрудник».
      А я молчу. Тем более что не спрашивают.
      Сатанинский секретарь придумал: «Ладно, – говорит, –
одного отпущу по товарной накладной. Выбирай здесь, который
лучше».
      Командированный и лоб зачесал.
      – Я на себя такую огромную ответственность взять не
могу, – говорит секретарь Архангела, – ежели ошибусь, в Раю
кто-то из них чего натворит… Отпускай обоих, пусть начальст-
во разбирается. Как справимся, лишнего вышлем в ваш адрес. У
меня есть указание от руководства, есть письмо из главка…
      Сатанинский кладовщик с критикой напоследок высту-
пил: «Тягаете  туда-сюда, мучаете ребят. Сидят они тут и пусть
сидят в спокое».
      Товар отпустил.
      На целые сутки застряли по метеоусловиям. Из угла в
угол шатаемся, заняться нечем. А посадку не объявляют.
      Я говорю секретарю:
      – От скуки-то в картишки бы, что ли, сдуться.
      – Нельзя! Здесь не положено.
      Запрещено, так запрещено. Что ж. Скучаем.
      – А на что играть будем? – секретарь вдруг спрашивает.
      – На щелбаны.
      – Ну, поехали.
      Сыграли пять партий.
      – Нет, – говорит секретарь, – ты очень больно по лбу
бьёшь. Лучше – давай на другое.
      – А на что? У меня деньжат нет.
      – Ставь свою полосатую рубаху. И этот пусть ставит, –
он на Проху показывает. – А то один на один ты меня в дураках
снова оставишь.
      Ангел так рассчитал: станем мы с Прохой друг дружку
топить, а он будет в выигрыше.
      Верно, мы с Прохой всю игру грызлись, про огурцы и пу-
говицы вспоминали. Для виду. И ободрали секретаря, как липку.
      Сперва деньжата – тысяч пять – секретарь нам спустил.
Потом бельё он себя снял, и запасное, что было в чемодане – всё
нам отдал. Даже документацию, какая на нас имелась – всю взя-
ли. Азартный был мужик!
      И секрет государственный мы из него выудили. Оказыва-
ется,  воздушка для отвода глаз придумана. За угол  пешед-
ралом заверни и ты –  у Райских ворот.
      Выигрыш мы сложили в кучу и с Прохой поделили попо-
лам. Чтоб честно…
      Голого секретаря – жалко ведь человека – в мою полоса-
тую рубаху нарядили. Не дай бог, этот госслужащий зазябнет –
по судам затягают – небо-то на мороз разъяснивает.
      Прохино тряпьё в канаву бросили.
      Секретарь говорит:
      – Ребята, выручите! Подкиньте хоть монет тридцать, мед-
ных. Пойду с горя пивка попью.
      Ушёл с концами. Где-то его там задержали. В полосатой
рубахе-то. Да с номером! И без документов!
      К Архангелу мы вдвоём потопали. Документацию с день-
гами под камень спрятали.
      – А где мой? – Пётр нас спрашивает
      – Пошёл по наклонной. Теперь сам сидит.
      Пётр посокрушался, погоревал. Что делать, принял на ра-
боту ангела с высшим образованием, который теперь и с мухами
занимается,  и вопросы не решает.
      Нас никуда  не пристроил, велел ждать у ворот .
      «Чуток ещё погодите. Завтра приходите. Привратник вам
сообщит решение».
      
      
      Путь обратный в чистилище
      
      И ходим к воротам, как на работу «каждое завтра». И в
«каждое завтра», привратник, вышибалой бы в кабаке ему рабо-
тать, как нас увидит, пугает:
      – Я б вас чертюг рогатых в геенну бы  затолкал обоих,
пожизненно!
      Мужик крепкий. Как что, сразу кулаки в ход пускает.
Вроде Прохи нашего. Малограмотный, зато дело знает. Как нас
увидит, так рукава засучивает.
      – Если бы моя воля, я б вас, чертюг обоих…
      – Ну-ну, –  говорю, –  бодливой корове рогов не дали. Не
рыпайся! Одного такого голубчика мы уже сладили… А дело-то
наше как?
      – Никак! Они всё думают. На курсы повышения собрав-
ши.
      Плюётся! «Ага, думаю, к начальству, критически настро-
ен, надо запомнить».
      – И долго нас мурыжить будут?
      – А вы не мечитесь, беси шелудивые! Бесовскую суету с
вас не гнали, так я скоро вам эту глауберову соль пропишу. Счас
устрою.
      – До суда, – отвечаю, – не имеете права шелудивыми на-
зывать. Окончательного решения не было.
      – Брысь, – говорит, – я счас быстро решу… В дорогу со-
беру, одену и обую. Туда у нас скоро…
      – Знаем мы ваше «счас» и «туда скоро».
      Здесь у ворот, конечно, лучше болтаться, чем в преис-
подней вкалывать. Всё тут хорошо, но – которого в Рай возьмут?
– неясность мучит. Хочется узнать поскорей, чем разрешилось.
Ждать и догонять – дело паршивое.
      И этот ещё – всё на судьбу жалуется. Всё ему не так! В
чистилище жарко было, а тут спать холодно. Мёрзнет, как пут-
ник в сугробе. Райские кущи по ночам снятся. И каждое утро у
него разочарование, и каждое утро мне жалуется.
      – И на Земле, – говорит Проха, – было так. Цельную ночь,
бывало, карманы набиваешь деньгами, набиваешь – десятки,
сотни суёшь… Столько денег, что из карманов сыплются! А ут-
ром – хлоп себя по карманам, и – нету ни шиша! И, мать честная,
портков тоже нету! Они на стуло повешены. Слава богу, портки
целы…
      – Коль портки целы, – говорю, – пойдём результаты уз-
навать. Раз тебе приспичило. Может, на работу куда направят.
      Привратник, вроде бы, в настроении. Про своё обещание
не вспоминает, с нами ласково:
      – Библию они читают, господа.
      – И на какой странице?
      – На той самой, где «Египтяне увидали, что она женщина
весьма». Как до денежных знаков доберутся, вам письменно со-
общат…
      – И сколько страничек-то до денежных знаков-то?
      – С тысячу страничек поднаберётся. Они быстро читают,
уважаемые, новым методом. По складам. По полной странице за
неделю шпарят.
      А наш-то как заорёт:
      – Ну, контора, мать твою так!
      Опять горлом, опять за старое. А привратнику того и на-
до. Нас специально растравливал.
      – Ну, счас я вас! – хвать свою алебарду.
      – Бодливой корове, – говорю, и докончить я не успеваю.
      Пётр, оказывается, на курсы повышения умотал. При-
вратника за себя «исполняющим» оставил с полномочиями.
      Исполняющий справил нас быстро. Как обещал. Выдал
из каптёрки новенькие рубахи полосатые, деревянные галоши в
размер ноги подобрал. Волчьи характеристики в зубы вставил и,
айда – под зад ногой – в преисподнюю.
      Хорошо, пока он бумаги выписывал,  успели документа-
цию припрятать. Денежки под камень положили. В чистилище
ценные вещи брать нельзя – свистнут. Мелочь взяли – на кар-
манные расходы и на обратную дорогу. Дорогу теперь знаем.
Ангельское бельё вниз под полосатое одели.
      
      
      Побег второй к Воротам и дальше
      
      В первый-то раз мы и не бежали, а как бы в командиров-
ке были. Но «исполняющий» засчитал командировку побегом,
чтобы нас поводили по мытарствам дополнительно.
      Ну, мы и ходим там по кругам с волчьей характеристикой
в зубах, а в неё нам галочки ставят. Трудодни записывают.
      В проходной у них рогач караулит, а транспортные воро-
та нараспашку. Беги – не хочу. Потому что бежать некуда. Возле
приёмной долго не прокантуешься, если денег у тебя нет. В рай
с плохими документами не пропустят, обратно в преисподнюю
запихают. Потом ещё за побег лет сто намотают. Так что не
один раз подумаешь, прежде чем убежать.
      У нас всё есть. Деньжата наши у Ворот под камнем лежат
Пешую дорогу туда знаем. И документов полно: одна характе-
ристика производственная, две волчьих и запрос Архангела в
сатанинскую канцелярию. У Прохи  и письмо от попа, и оконча-
тельный диагноз ещё имеются.
      Вдобавок ко всему, рубахи белые под полосатой робой –
немного их простирнуть, и мы как новопреставленные, не отли-
чишь.
      Правда, направление, которое Прохе во ад в первый раз
лаптем оформили, где-то потерялось. А так всё есть.
      Драпанули.
      До приёмной добрались без приключений, даже говорить
не интересно. А там мы уже все дела знаем: в адские ворота ид-
ти не обязательно, а надо заходить со двора.
      Во дворе народищу видимо-невидимо. У них перестрой-
ку начали. Указ вышел: пьющих вообще не брать. Следом при-
слали инструкцию с разъяснениями: «пьющих помногу не брать,
и вообще всё можно, что не запрещено».
      Не брать помногу или пьющих помногу? Или запойных
только не брать? Служащие на местах разобраться не смогли, и
вынуждены были провести техучёбу среди верующих.
      Вот народу-то и наплыло. Во дворе не протолкнуться.
Заняли во второй тысяче. Организовано у них, надо сказать, хо-
рошо. Очередь подвигается быстро, всех отшивают. Не стоим, а
бежим. За десять секунд во ад оформляют или на дослушивание
во двор выпихивают.
      Один какой-то, видим, через толпу обратно протискива-
ется. Расстроенный.
      – Ну, как? – спрашиваю.
      – Никак!
      – А что так слабо? – наш встревает.
      – Заполнено неграмотно.
      Я сразу понял, что к чему.
      – Там не мордатый такой принимает?
      – Ага, – говорит, – вылитый вышибала. Вроде дружка
вашего.
      – Спасибо за информацию.
      А Прохе шепчу:
      – Привратник орудует. Пётр с повышения не приехал.
      Ну, Проха и нюни распустил:
      – Нас узнают! Опять дальняя дорога, опять подёнка при
худых харчах. Что нам делать?
      – А вот что. В лицо нас не узнает – главное, не брейся. А
«Прох» и «Тимох» тут сегодня хоть пруд пруди. Так что запрос
Архангела мы сегодня запрячем подальше. Ты, Проха, подашь
письмо от попа. А я производственную характеристику покажу.
Положительную.
      – С волчьим билетом, гляди, не перепутай.
      – Ладно! – говорю.
      Только посовещались мы, и – Проху вызывают.
      Он – письмо на стол, ему обратно отшвыривают.
      – Печати поставь!
      Проха рот раскрыл.
      – Не задерживай. И пусть укажут, гражданин дед, чем в
детстве хворал. Тащи другого усопшего, ребята!
      Проху выталкивают, Тимоху в приёмную волокут.
      Тоже не прошёл.
      В характеристике написано: «Шьёт хреново».
      Выползли мы с Прохой в чисто поле и загоревали.
      Делать нечего, надо Петра ждать. Через этого нам не
проскочить. И наплыв большой.
      Зато неподалёку от приёмной комиссии гостиницу от-
крыли. Частную.
      Говорю Прохе:
      – Нечего нюни распускать. Чеши за мной. Сейчас устро-
имся.
      Проха головой мотает.
      – Никуда я не пойду. Я лучше здесь, как собака, замёрзну,
чем жизнь такая. Бери мои денежки, мне уже всё равно.
      – Ну, смотри…
      Устроился в гостиницу – живу. Деньги направо и налево
швыряю. Тоже порядочно всё надоело.
      Хочу денежки поскорее спустить и – к деду на мороз. Я
им тысячи, а мне дают хлеб с квасом и на железную кровать
спать укладывают. Разве это жизнь? С такими деньгами на ку-
рорте, бывало! Да что и говорить, на пятый день, считай, сижу
на фуфу, в кармане мелочишка звякает.
      Отправился Проху проведать: как он там? Наверно, ему
по ночам Кущи снятся. Пусть порасскажет о житье-бытье, стоит
ли нам туда соваться. Может, на Землю дёру дать…
      На Проху глядеть страшно. От фигуры у него один вред-
ный характер остался. И торчат опухшие от мороза уши. Но гла-
за злющие, как и были.
      – Ну, как, – спрашиваю, – тут жизнь?
      – А вот как!
      Руки, ноги мне показывает.
      – Ежели сделают ещё разок вскрытие, то диагноз не под-
твердят. Там ОРЗ написано, а тут ещё вон какая свистопляска с
ушами. Всё обморозилось! Да ещё эти печати, мать их за ногу!
      – Вставай, – говорю, – хватит валяться.
      – Никуда не пойду, здесь сдохну.
      – Вставай, – говорю, – Пётр приехал. Принимает по лич-
ным вопросам, и никто не знает. Идём! – первые будем.
      – А что толку? Теперь меня по всем статьям замордуют:
и по печатям не пройду, и по обморожениям.
      Я у него письмо живо отобрал. Дед – в кулаки. «Ага, ду-
маю, чувствуешь ты себя прекрасно».
      – Не ерепенься, – говорю, – с твоим письмом я пойду, а
ты с диагнозом.
      Дед орёт:
      – Я всё Петру расскажу, что ты моё письмо стибрил.
      – Ага. Ты ещё про ржицу вякни. Делай, что тебе велят.
Как войдёшь, уши показывай, и окончательный диагноз читай
вслух. Ори громче: «Несоответствие»! А я буду жаловаться, что
нет печатей на поповом письме, из-за них вот-вот замёрзну, как
этот гражданин, и вас не похвалят… Смотри, не брейся, чтоб не
признали. Теперь мы с тобой оба – рабы Прокофии, не спутай.
      Пришли.
      – Здравствуйте.
      – Здравствуйте.
      Я выступаю: так и так, вот ваш сотрудник мурыжит меня
из-за печатей. Если замёрзну, вам по шапке опять дадут. Как
быть?
      Пётр на привратника:
      – Кто такой порядок завёл?
      – Я в ваше отсутствие, господин Главрай, выпустил рас-
поряжение. А то – наплыв… под видом малопьющих.
      Пётр затылок чешет
      – А как быть?
      – Не знаю, – говорит привратник. – А наплыв большой. И
если замёрзнет он, вас точно не похвалят
      – Вот задачка, – говорит Пётр, – надо ехать опять на по-
вышение. Всегда так: сверху требуют, а указаний не дают.
      Глядит он на нас и тихонько матерится.
      Его понять можно. С нами трудно. У обоих глаза честные,
у обоих по три справки в карманах заготовлено – попробуй, вы-
бери.
      Тогда я выступаю вперёд.
      – Может, вы нас на Землю отпустите. Я поставлю печати
у попа, а Проха в больнице полежит. Подлечат малость, прове-
рят. Может быть, вообще у него только ОРЗ, а уши эти мни-
тельному деду кажутся.
      Пётр обрадовался.
      – Вот-вот. Берите сто лет за свой счёт. Такие дела быстро
не делаются – мы знаем. И езжайте, с богом. Возьмите ещё от-
гулов лет двести – вдруг не успеете. Я напишу, что вы по вы-
ходным прихватывали… Ну, ступайте.
      И спихнул нас. Мешок денег на дорогу выписал. Но чер-
вонцы все на один номер. В кустах выбросили. А то было бы
делов!
      
      



Домой
      
      Прокофий Сидорович домой двинул. Почесал – сзади не-
го пыль столбом заклубилась.
      Дома ждут! Калачей напекли, водки поди не забыли взять
побольше. Сидят на часы поглядывают. Выпить тоже не терпит-
ся, а без Прохи уже который год живут на сухую, горюют толь-
ко, пить не могут. Боятся, совсем отвыкнут. От Прокофия Сидо-
ровича и от водки. Ждут, когда поезд с Того Света прибудет и
дедушку с кладбища обратно привезёт, чтобы привальную отме-
тить.
      Дедушка тем временем пешком домой дует, автобуса не
дожидаясь. На такси денег нету – из мешка копейки не взял, а
денежки пригодились бы! В милиции.
      В подъезд влетает – всё знакомое. Стены обшарпаны,
спички, жженные, к потолку соплями прилеплены, слова матер-
ные нацарапаны. Всё как полагается. Лампочки выкручены, ко-
тами воняет.
      И дверь та же: номер семь, клеёнкой обитая.
      Прокофий Сидорович к двери подскочил и давай кулака-
ми бухать. Отворяйте скорей, дедушка домой с кладбища при-
был, с мира загробного к вам явился, радость–то какая для вас,
господи!
      Мальчик, на ёжика похожий со скрипочкой в руках,
дверь приоткрыл и быстренько её захлопнул. Прадедушка по-
гладить его по головке не успел.
      Мальчик к папе на кухню побежал, и папе он доложил:
      – Пап! Там какой-то мужик пьяный к нам ломится.
      Папа, дочкин зять, внучкин муж, взял хорошую чугунную
сковородку, к дорогому гостю он вышел и по голове сковород-
кой стукнул. Наш дед, отвыкший от земных притяжений,
«здрасьте» не успевши сказать, брык с катушек и – лежит.
      Да так и остался он лежать на полу холодном до тех пор,
пока не наткнулся на него сосед из шестой квартиры.
      Сосед выпивши, сразу определил: из седьмой квартиры,
ясное дело, мордатый человек на полу валяется, потому что там
живут все мордатые, – а, может, решил умный сосед, что к мор-
датым жильцам обязательно ходят мордатые гости, или гость
вообще происходит своими корнями от большеголового Проко-
фия Сидоровича.
      Сообразил правильно, потому что был под мухой. Позво-
нил.
      Дверь открыл дочкин зять со сковородкой в руке. Узнал
соседа, драться не стал, сковородку положил на тумбочку. В это
время, пока внучкин муж клал сковороду, сосед поставил де-
душку на попа и молча стал запихивать его в седьмую квартиру.
Зять из седьмой, уже без сковороды, успел-таки остановить про-
цессию и попёр стоячего дедушку вместе с соседом обратно в
шестую.
      Сосед дедушку в седьмую толкает, внучкин муж ерепе-
нится, дедушку к себе не пускает.
      И пошла у них драка, в которой пострадал меньше всех
дедушка Проха, потому что в начале драки он опять упал на хо-
лодный пол и там мирно пролежал до окончания побоища.
      Соседи драться устали. Решили разобраться по-хорошему.
Принесли лампочки, вкрутили одну в патрон, свет  включили.
      А тут как раз Прокофий Сидорович на четвереньки встал,
на жильца из шестой квартиры глазом он посмотрел. Ещё и ос-
калился. Этот жилец, а может, теперь и не жилец вовсе, увидав
глаз, увидав дедовы уши, на пол грохнулся и остался лежать на
полу, где только что отдыхал сам Прокофий Сидорович.
      Дочкин зять, не закрывши дверь, убежал за таблетками.
От вида дедушки Прохи ему почки схватило.
      Прокофий Сидорович проследовал за ним в седьмую
квартиру.
      – Здравствуйте, родные! – поздоровался дед Проха. – Не-
ужто не признали?
      – Как не признать, признали, – говорит его дочка, за
шкаф заворачивая.
      – То-то! – говорит Прокофий Сидорович. – Чего ж не здо-
роваетесь? Я ваш папа Прокофий Сидорович.
      – Ага, – отвечает дочка ласково из-за шкафа, – мы знаем,
вы давно померли.
      – Ой! – успела всего и сказать, когда папа к ней целовать-
ся потянулся.
      На мягкий ковёр завалилася. Как мешок – хлоп об пол.
      Радостную встречу организовал Прокофий Сидорович
родным и близким!
      Правнук под кроватью прячется, зубами там лязгает, на
прадедушку одним глазом выглядывает, а дочка на ковре наша-
тырь нюхает.
      Дочкин зять – тот на кухне – валидол сосёт, сердечные
таблетки глотает и всё водкою запивает. Кошка Мурка шипит на
телевизоре и, конечно, не выпивши валерьянки, слезать к де-
душке не хочет.
      Внучки нет – она в депо на дежурстве – а так у них все
дома.
      Явился дедушка с Того Света почти вовремя.
      – Сынок, – говорит Проха своему правнуку, который под
кроватью сидит, – ты бы телевизор включил, что ли. Всё повесе-
лей станет. Как звать-то?
      – Прошка.
      – Вот видишь, тебя в честь меня и назвали. И на ёжика
похожий. Ёжиком и я стригся, когда не плешивый был. Телеви-
зор-то включи, касатик.
      Прошка вылез из-под кровати, включил деду телевизор.
      Всякое Прокофий Сидорович видывал. И Тот Свет, и
Этот. С живым Архангелом на небесах серьёзные вопросы ре-
шал. А вот чтобы живой поп по центральному телевидению
атомную станцию кадилом освещал – такого явления ещё не на-
блюдал.
      Прокофий Сидорович телек перекрестил. Глаза потёр, се-
бя с головы до пят перещупал. Решил, что вторая программа всё
врёт или испортилась, велел Прошке переключить.
      – Включи первую, сынок. По вторникам «шаги пятилет-
ки» и «ленинский университет миллионов» передают. Или по-
становку  «Платон Кречет» –  давно её не смотрел.
      На первой программе девки голые с голым мужиком в
бане мылись.
      У Прокофия Сидоровича и давление высокое, и сердце
немолодое. И вообще: сколько-то лет бывший покойник Проко-
фий Сидорович красивых не видал. Никаких. А тут голые! Как
кирпичиной, деда по голове стукнуло, когда кровь от головы к
органам ушла.
      На пол без сознания и повалился. Рядом с дочкой, кото-
рая нашатырь нюхала, Прокофий Сидорыч за компанию и при-
лёг.
      Родственники тут и забегали. Ожили!
      Дочка к телефону бежит. Мурка в форточку скорей пры-
гает, пока дед не очухался. Зять из кухни спешит, руки ему за
спину загибает. Маленький Прошка уже и верёвку из ванной по
этому случаю волокёт.
      Связали Прокофия Сидоровича. В милицию сдали.
      
      
      Я, конечно, делать нечего, раз дед с Того Света домой от-
правился, решил тоже своих проведать.
      Иду, радуюсь, что скоро родных и близких я  встречу.
«Вот, – думаю, – обрадуются».
      Воздухом дышу. Жизнью земной наслаждаюсь. Лужи
глубокие обхожу.
      Душа поёт. Какое счастье, что всё по-прежнему, кругом
всё родное, наше. И перемены к лучшему наблюдаю.
      На каждом углу бутылки принимают. Берут всякие: и
пол-литровые, и по ноль семь берут. С обычным горлышком, с
винтом, «чебурашки» – любые!
      Раньше, бывало, набегаешься, чтобы стеклотару сдать. То
ящиков у них нет, то «на базу ушла», а то не берут как раз те бу-
тылки, что ты им принёс. Теперь, не в ящики, а в картонные ко-
робки ставь и забирай денежки, пожалуйста.
      – Мужики, – говорю, – что это у вас со стеклотарой слу-
чилось. Никак мы коммунизм по бутылкам уже построили?
      – Проваливай! – говорят.
      – А что так, товарищи?
      – Вали отсюда, красно-коричневый!
      Связываться не стал с пьяными. Бочком-бочком и в сто-
рону помойки от них подался. Там тоже народ какой-то ерши-
стый. С пакетами в руках хмурые стоят и радости от моего по-
явления на Земле не выражают.
      – Вали отсюда! – говорят мне. – Тут наш район.
      – Да что вы, товарищи! Тут всё наше, советское, всё род-
ное.
      – Дёргай, коммуняка, пока цел.
      Не стал препираться, завернул за угол – топаю к улице
имени Максима Горького, на встречу с родными и близкими иду,
которые понесли когда-то невосполнимую утрату. Как они об-
радуются, что всё обошлось, что зря тогда горевали!
      Вот улица, вот пивная, а вот и заводская труба – всё точ-
но. Моего дома нет!
      Здесь был забор, за забором в саду злая собака Джульбарс
в будке жила, и мой дом должен быть тут рядом.
      Забор, правда, есть, но другой: за ним стройка, и сваи бе-
тонные забиты.
      Не найти дом.
      Что делать? Где я? Куда податься? В таком-то виде! На
ночь глядя!
      Неужто не та улица? Заблудился? Да нет, не заблудился:
труба здесь, пивная здесь. Пивная стоит на прежнем своём месте.
      И вывеска прежняя: «Бюро ри…» Вот те на! Бюро риту-
альных услуг, а не пивная!
      Что-то не так! Что?
      На доме, что напротив, свежая табличка прибита. На таб-
личке должно быть написано: «Улица Максима Горького».
      «Улица имени деда Каширина, предпринимателя, постра-
давшего от коммунистической пропаганды» – мать честная!
      Или что-то с глазами сделалось, или бес лукавый меня по
тёмным дворам водит, на коммунистическую сознательность
проверяет. Знаю точно, что я трезвый, с утра граммульки во рту
не было и, пожалуйста – дед Каширин! И свой дом не найти!
      Кругом никого, как вымерло. Спросить не у кого.
      Спасибо, милиционеры на мотоцикле проезжали. Я руку
поднял, чтобы спросить.
      – Мужики, – говорю, – я в Перове или в Чудноводске?
Или меня с Того Света не в Перов сбросили! А если я всё-таки в
Перовск попал, как же мне тогда на Максима Горького проехать?
      – Садись, – говорят, – подвезём.
      Отвезли в вытрезвитель.
      В вытрезвителе, как только с тёмной улицы на свет заве-
ли, так все милиционеры от меня врассыпную. Кто на улицу, кто
на чердак. Куда, кто успел – все сбежали.
      Пьяные клиенты уснули крепче, меня увидав. Те, что бы-
ли ещё не оприходованы, перестали доказывать, что не пьяные,
легли добровольно, без капризов на вытрезвление. Хотя некото-
рые могли бы и домой уползти.
      Администрация в полном составе засела на чердаке и по
рации вызывала подкрепление.
      Подмога подоспела. Собровцы – головы в носки чёрные с
дырками обуты – в окна вскочили, шашки дымовые бросили.
Верхнюю мою половину в мешок упаковали, руки на спине за-
вязали.
      Не сопротивлялся.
      В отделение отконвоировали.
      Там и Прокофий Сидорович, и тоже обезвреженный, пе-
реодетый в штатское, уже сидит без подвязок.
      Стали оформлять.
      
      
      
      Легитимация
      
      – В общем, так! – говорит капитан, – сознавайтесь сразу.
А то хуже будет.
      И показывает он пальцем на сержанта, который, как две
капли, на знакомого нам привратника смахивает. Вместо але-
барды, правда, у него валенок. А так всё – и кулачищи и шея –
ну, вылитый!
      Сержант валенок под краном помочил, кран завернул, и
ко мне с валенком подплывает
      – Извини, приятель, – мне говорит, – тут ничего личного.
Это моя работа.
      И – тресь меня этим валенком по голове.
      В глазах как бы огонь загорелся, и я уснул как бы.
      Когда зрение ко мне вернулось, и слух опять появился,
Прокофию Сидоровичу уже оформляли явку с повинной и брали
у этого смирного старичка признательные показания.
      Капитан наводящие вопросы ему задаёт, лейтенант стро-
чит на машинке, а сержант возле Прокофия Сидоровича с ва-
ленком дежурит. Сам Прокофий Сидорович им докладывает:
      – Пуговки в алтарную покатилися. И вообще, он у меня
ведро огурцов унёс – это раз – из подвала, а ещё десять пудов
ржи уволок из совхоза – это два, и вообще хищение социалисти-
ческой собственности.
      – Ты, дед, спятил! – говорит ему лейтенант. – Какая со-
циалистическая собственность? В окошко погляди! Капитализм
на дворе, вагонами воруют. Фиксировать не успеваем. Ты про
мешок с деньгами нам лучше рассказывай. Где печатают?
      – Граждане, – говорю, – не слушайте его. Он ничего не
знает. Этот дед помешанный. На Том Свете его бюрократы за-
мордовали. Мытарили его там, мытарили: дескать, у тебя, дед,
уши отморожены, а ты нам своё ОРЗ суёшь, и без печатей!
      – Вы нам по существу, гражданин, можете сказать?
      – Конечно-конечно! – спешу сказать по существу, пока
валенком по лбу не заехали. – Могу и по существу. Если про
деньги вам интересно…
      – Интересно! Выкладывай.
      – Всё, всё расскажу. Как на духу. Только объясните, за-
чем этот товарищ с валенком над душой стоит? – на сержанта
киваю. – Говорить мешает.
      – Стоит он с валенком, чтоб, если что, синяков не было, и
заодно чтобы ты сознался. Два в одном – так теперь этот вале-
нок называется. А вы, гражданин, хотите, чтобы мы вас твёрды-
ми предметами допрашивали? Опомнитесь! Мы же в Совете Ев-
ропы заседаем. Мы теперь живём в демократической стране.
      – Вот те на! – говорю. – То-то, думаю, в Перове жить хо-
рошо стали! Бутылки сдавай любые: и «чебурашки» Европей-
ского образца, и родные «голенища» по ноль восемь, – все при-
нимают.
      – Хватит! – капитан ругается. – Давайте по существу. Как
ваши отпечатки попали на пакет с советскими деньгами?
      – Трогал, ага, господь свидетель. Только советские! Но
как углядел я, что номер у них один, так сразу и в кусты бросил.
И серия и номер – кругом шестёрки. Потому что от сатаны.
Конфискованные вещдоки!
      – Как это, конфискованные? – тычет в меня валенком сер-
жант.
      Капитану мои речи показались интересными, и он попро-
сил сержанта сесть в сторонке, помолчать.
      – У кого конфискованные?
      – Вы в коммунизм веруете? – спрашиваю их. – Вижу-
вижу, раз креститесь, значит, православные, как и мы, веруете в
Бога нашего, в Отца и Сына, и Святого Духа. Значит поймёте.
Денежки эти от сатаны. Потому и шестёрки. Конфискованы они
самим Всевышним. По ошибке они на Земле очутились: Архан-
гел Пётр всё перепутал, не те деньги нам на дорогу выписал…
      Прокофий Сидорович сидел-сидел да как вскочит и – да-
вай всем уши свои обмороженные показывать, окончательный
диагноз вслух зачитывать…
      Больше никто нас не перебивал. Мы с Прохою говорили,
милиция внимательно слушала. Производственную характери-
стику я зачитать не успел, потому что приехали врачи из псих-
больницы.
      Нас переодели в рубахи с длинными рукавами, и вместе с
сопроводительной документацией обоих передали врачам, что-
бы нас отвезли в дом сумасшедших в деревню Богданово.
      И хорошо. Прохе там закрыли больничный по ОРЗ. Уши
пока и там не признали. Ну, ничего, с ушами мы их дожмём.
      Главный врач, женщина такая интересная, стала сверять
мои документы и с моей личностью сопоставлять.
      – Тимофей Петрович Петров, – читает она и поднимает
на меня свои красивые удивлённые глаза. – Господи! Дедушка!
Господи! Мы же двенадцать лет назад заупокойную службу по
тебе справили. Думали, потонул…
      Внучка! Мать честная! Вот повезло…
      Спасибо внучке. А то затягали бы по кабинетам – с на-
шими документами!
      Она и раньше была хорошая. Я ей шоколадки маленькой
приносил. На Прохины взятки покупал. Она дедушку любила.
      Внучка денег нам дала и ещё обещала давать, когда пона-
добятся. Выписала нам справки, что мы с дедом Прохой не ума-
лишённые, а почти нормальные.
      Прокофия Сидоровича, правда, опять чуть не забрали в
двухтысячном году, когда мы с ним ходили прописываться.
      Куда ни пойди с этим Прохой, везде в историю попадёшь.
      Справок разных, сами знаете, у нас было полно. И письмо
от попа, и так далее. Прохино направление во ад только пропало,
синяк то есть от лаптя на мягком месте рассосался. А так – всё.
Но им всё равно мало и для прописки недостаточно.
      То к дочке деда опять пошлют. То в ЖЭК! Все чего-то от
нас требуют, и ничего сами не дают.
      В очередях настоялись. Везде побывали. Оставалось:
только анализы нам сдать, и чтобы от клопов Прокофия Сидо-
ровича опять попрыскали – всё сделали!
      Анализы на всякий случай мы в больницу снесли.
      Стоим в очереди в стол паспортный. Документы у нас
собраны: и письмо от попа, и характеристики, и анализы уже на
руках – кругом полный порядок.
      А деду и здесь всё не так. То душно ему! То дует! То но-
ги у него болят! На всё жалуется и всех критикует, что у них тут
волынка, что работают медленно и хуже, чем на прежнем этапе.
      Я ему советую:
      – Ты постели троечку на поганую ладонь для ускорения,
так сказать.
      Аккурат нас с Прохой и вызывают.
      Заходим.
      За столом паспортистка. На стене портрет Путина. Ель-
цин в красивой рамке уже в углу стоит.
      А нашему и здесь захотелось поскандалить.
      – Троечку на поганую ладонь, значит? – спрашивает при
этих свидетелях и берёт он меня за воротник.
      – Молчи – говорю.
      – Нет, не буду! – орёт дед. – Я тебя раскусил! Ты две ци-
фири на Том Свете с поганой ладошки стёр. Было сто четыре.
Один с нулём стёр, и четыре получилося. Я бы в Раю был, если
бы не ты, бес поганый…
      Прописку после этого публичного заявления мы, конечно,
не получили. Рады были, что в Богданово нас обратно не отвез-
ли.
      А сколько сил на приписку ухлопали! Одни анализы чего
нам стоили. Проха два дня мучился – перистальтика у него ху-
дая.
      Теперь все труды наши насмарку. Нечего было глотку
рвать!
      Хотя пенсии всё равно нету, а значит прописка, как нын-
че говорят, нам по барабану.
      В деревне живём. Здесь и работаем. Жить надо.
      
      От составителя
      
      Вот какая история. Записана она со слов Тимохи. «Суд-
ную» часть – прямую речь грешников особенно – пришлось пе-
реработать, потому что там сплошной лай с плохими выраже-
ниями, и читать культурному человеку было бы невозможно,
хотя было бы короче, точнее и привычнее. Остальное записано
со слов Тимохи – слово в слово.
      Соседи уже не боятся. Старички сейчас – не сказать, что
они выглядят прекрасно – не очень страшные. И приоделись, и с
лица немного поправились: харчи тут хорошие. В общем, живут.
      Старички как старички. Почти.
      По вечерам соседи к ним захаживают (уже по вечерам не
боятся), приходят послушать, спрашивают: как ТАМ? Больше
всего интересуются, как драпануть ОТТУДА.
      Проха говорить не любит. Тимохе, честно говоря, тоже
порядочно поднадоело. Любит теперь рассказывать, как ТУДА
попали: чего где болело и вообще, как это связано с выпивкой и
табакокурением. Перечисляет признаки болезней, от которых
можно скончаться.
      Публика после этих подробностей потихоньку, по-
английски, рассасывается. Потом не курят день-два, а то и
больше. День-два не пьют.
      
      
      
      Про это явление говорят по-разному. Одни верят. Другие
считают, что дедки по амнистии освободились, из мест не столь
отдалённых прибыли. Выраженьица у них ещё те! Даже Тимо-
хина внучка взять дедушку отказалась по причине ненорматив-
ной лексики. И вообще, факт смерти Тимофея Петровича нигде
не фиксировался. И как он в Чудноводскую церкву попал из дру-
гого региона, если он «предположительно» утонул в Чёрном мо-
ре при невыясненных обстоятельствах?
      Проху дочка не признала.
      Так что вопросы есть. А мешок с деньгами? Мешок с
деньгами передан в краеведческий музей – факт неопровержи-
мый.
      «Белая горячка» критики не выдерживает. Могут ли два
человекам напиться до такой степени, что у них будет одна об-
щая болезнь на двоих с общими видениями. Наверно, могут. Но
Проха и Тимоха в первой жизни на двоих никогда не выпивали.
      Были они в плену на летающей тарелке – такую версию
тоже рассматривали.
      Есть ещё мнение, что Проха отбывал срок за нападение
на должностное лицо. За нанесение тяжких увечий при переходе
улицы в неположенном месте. Попробовал его милиционер
штрафануть. Проха взял его за пельку: дескать, морду на мои
денежки наедать! – и так далее. Наверно, могло быть и такое.
      Стали к старичкам активисты регионального отделения
ДВР захаживать. Обещают пенсию выхлопотать как жертвам
репрессий.



    
    
    Копейки под ногами
      (записки Тимофея Петровича)
      
      
      
      Бизнес.
      
      Поначалу дела шли неплохо. Заказы по шитью были. По-
том что-то не заладилось, и с шитьём дела стали совсем худые.
Нет заказов, хоть плачь, хоть зубы клади на полку – и Прохины,
и мои – рядком их складывай.
      Отправились в город. К партийцам. К тем, которые нам
обещали пенсию.
      Ребята они дельные. Пенсию нам не дали, но сразу сооб-
разили, куда нас на работу определить. Нашли место возле гос-
тиницы. Поставили, так сказать, на борьбу с коммунистическим
мракобесием. Плакаты с изображениями ужасов сталинской
эпохи на нас повесили.
      Ходим. Народ православный коммунистами пугаем. «Не
дай вам Бог, не приведи господи, – говорим, – глядите, как нас
при коммунизме отделали!». А чтобы даром время не терять, я
ещё и на храм деньги собираю. Кто рубль, кто пятак в кубышку
сунет. В общем, на жизнь хватает.
      Прокофий Сидорыч в азарт вошёл. Всем рассказывает,
какие у него суставы больные, и как они натружены в коммуни-
стическую эпоху и запущены. Сетует на прежнюю власть, кото-
рая не дала путёвку ему в «санаторию», чтоб суставы там под-
лечить, а вот некоторым пьяницам и лихоимцам – тем, пожалуй-
ста. «Езжайте, товарищи взяточники, в Ессентуки, с бабами там
забавляйтесь. Слава богу, немало их там по пьяному делу пере-
топло. Всем им ад уготован, в геенне огненной всем сидеть!»
      Я не выдержал, и говорю:
      – Прокофий Сидорыч, а ты не припомнишь, где сам си-
дел?
      – Ага! – крепенький ещё такой мужичок, лысый, тут как
тут, с вопросом подвернулся. – Расскажи-ка нам голубчик ре-
прессированный. Где ты сидел, где эту жирную ряху себе наел?
      Прокофий Сидорыч обиделся и как кинется на мужика
      – Тебя бы туда закатать, где я сидел! Прихвостень ком-
мунистический!
      Мужик – цап деда за пельку, дед его – за горло, и пошло
у них побоище на идейной почве. Силы добра и зла сошлися в
жестокой классовой борьбе. Новая Россия в лице Прокофия Си-
дорыча, и Боец коммунистической идеи со стороны тёмного её
прошлого.
      Орали матом, друг друга плохими словами обзывали,
плевались. Плакаты демократические помяли. Прокофий Сидо-
рыч мужику синяков наделал, мужик чуть ухо, больное, деду не
оторвал. Прокофий Сидорыч плешивый – за плешь его не возь-
мёшь…
      А тут и милиция на козелке подоспела, в участок нас
вместе с побитым мужиком, как говорится, и замели. Кубышку с
деньгами отобрали.
      Партийцы, конечно, от нас открестились сразу: дескать,
знать не знаем, что это за субчики-голубчики нашими плакатами
пользуются, демократические идеи марают.
      На сутки забирать не стали, потому как все места в пени-
тенциарной системе заполнены. То есть камеры, что при комму-
нистах построены, битком забиты, и головорезов, которые по
крупным делам идут, уже распределять некуда. Куда уж нам,
взятым по мелкому мордобою. Сразу и выпустили. Без плакатов,
без денег, с синяками. Пинком под зад – дескать, погуляйте ма-
лость, господа демократы, Жерик когда придёт, мы с вами ещё
потолкуем. Бойца тоже они отпустили.
      К партийцам зашли. На всякий случай: вдруг что-то ещё
предложат по партийной линии.
      Нет, ничего не предложили.
      Бизнесмен, член ППР, тайно сочувствующий демократи-
ческому движению, нами заинтересовался.
      Хороший такой человек, красивый и очень весёлый. Уз-
нав биографию нашу, смекнул: «Как раз эти пацаны подойдут
для торговли предметами старины».
      Ударили по рукам.
      Поставили ларёк возле церкви. Все документы бизнесмен
Весёлый нам сделал. И справки от врачей, и справки от санэпи-
демстанции, и от налоговой инспекции – всё есть. Даже от попа
документ был получен, что дело наше богу угодное, религии
оно не противоречит.
      Такие бы документы нам с Прохой в своё время на небе-
сах получить – жили бы мы теперь в Раю припеваючи. Не при-
шлось бы перебиваться с хлеба на воду, да на морозе рухлядью
торговать.
      Процент от продажи установлен хороший. Десятая часть
нам. Продаём, например, сковороду из избы Арины Родионовны
за тысячу, и – сто рублей наши с Прохой. Остальные отдаём Ве-
сёлому. За корзину с яйцами, которые по отцовской линии яв-
ляются прямыми потомками от кур, видавших ещё Пушкина в
селе Петровском, когда тот в ссылке был, – мы получим два-
дцать рублей, ежели продадим за двести. Свечечка по червонцу,
господин Весёлый, рубль нам отдай и не греши, себе четыре за-
бирай… Прялка без колеса из имения Мусоргского пойдёт за
триста.
      И свой товар, смекнули мы, левый товар можно в прода-
жу запустить – за все 100 процентов! Кто нас тут проверит?
Ушат какой-нибудь из совхозного коровника господ Лариных,
например, продать доброму человеку – святое дело.
      Кота поймали.
      Деньги, можно сказать, под ногами бегают. Нужно руку
протянуть и за хвост взять. Только не ленись, купюры в карман
складывай, а то и сами они в карман полезут.
      Правда, народ в Перове прижимистый. Никто не хочет
купить корзину за двести. Подойдут, потрогают прялку Мусорг-
ского, а когда о цене услышат – сразу «им ничего не надо», сра-
зу «они деньги дома забыли», и «сковородка у них есть, и она
вообще лучше той, на которой Пушкину котлеты с картошкой
жарили».
      Скобари пёровские! Не понимают!
      Приехала делегация туристов из Москвы. Те сразу сооб-
разили. Яйца мы им быстренько и продали.
      – Яйца хорошие, свежие, им триста лет в этом году будет,
– Прокофий Сидорыч нахваливал туристам товар. – В этой кор-
зине поэт Пушкин эти яйца и хранил. Тогда их, яиц-то, два де-
сятка было. И вот, однажды няня евоная десяток яиц взяла, и
аккурат на этой ржавой сковороде она Пушкину яичницу с кол-
басой нажарила. В качестве закуски. Остатние яйца, как предме-
ты старины, обратно в корзину положила на хранение.
      Московский турист с тощей шеей закостопыжился.
      – Ну-ну, брехай, быть такого не может, чтобы без холо-
дильника яйца триста лет пролежали и были свежие.
      – Они и больше пролежат. Старые яйца не чета нынеш-
ним. Археологи выкапывают яйца и подревнее, сразу кладут их
на сковородку и жарят. Съёдают за милую душу, пальчики по-
том облизывают. А у Пушкиных, небось, и холодильники были.
Пушкины были богатые.
      Тощий москвич спор затеял – в бутылку лезет, покупать
антикварные яйца отказывается.
      – Не было тогда холодильников, – говорит этот худосоч-
ный, – яйца или не свежие или не антикварные.
      Дед запутался – надо его выручать.
      – Бери тогда свежие, – говорю Москвичу, – они диетиче-
ские высшей категории, по тридцать рублей. Из-под курицы се-
годня утром этот десяток свежих яиц мы вынули. Последнюю
партию, десять штук, Ряба ночью выдала и сразу помёрла – цар-
ствие ей небесное. Таких яиц больше нигде не купишь. Проко-
фий Сидорыч всё позабыл, всё перепутал… Корзина – да, кор-
зина няни Пушкина. А яйца – где нам пушкинские яйца взять?
Яйца эти – современные, свежайшие яйца нашей эпохи, но всё
равно они прямые потомки тех куриц, которые Пушкина видали.
Так что берите, гражданин хороший. Корзина – да, корзина
Арины Родионовны.
      Турист рот разинул.
      – Эта корзина принадлежала Арине Родионовне? – спра-
шивает.
      – Конечно, – говорю, – Арине Родионовне. И сертификат
есть, и марка акцизная.
      – А что ж сразу-то не предложили?
      – Отложена. Перовский мужик за деньгами домой побе-
жал. Яйца ему ни к чему. У него свои куры несутся.
      – Дайте мне! Я сто рублей сверху набавлю.
      – Если набавите, – говорю, – берите. С яйцами. Перов-
скому гражданину мы прялку предложим. Договоримся. Может,
его тёще прялка нужна из имения Мусоргского.
      – Из имения Мусоргского?! И прялку беру!
      Яйца взял, корзину взял, прялку взял. Нагрузился турист
и в гостиницу антикварное барахло поволок.
      Так что выручили мы сразу триста рублей за корзину,
триста за прялку и десяток яиц за тридцать рублей продали.
Итого – сто шестьдесят рублей чистыми заработали.
      Кота продали.
      Это уже был левый товар, а стало быть, все сто процен-
тов наши. За хорошего кота, потомка кота учёного, что на дубу
сидел и сказки сказывал, триста рублей взяли. Правда, он сказки
подзабыл, за период строительства коммунизма изрядно отстал
от европейского уровня. Ни по-русски теперь, ни по-немецки,
ни бум–бум не мяукает потомок облезлый, и вообще этот кот
бездомный, состояньице и квартирку, видать, промотал – на
чердаке живёт.
      Гражданка из приезжих туристов сжалилась, взяла коша-
рика. Не понравилось ей, когда мы с котом повторяли сказку о
царе Салтане.
      Ну, прямо, как в сказке, дело и получилось.
      «Продайте мне животное, живодёры!»
      Отдала нам триста рублей без разговору и кота забрала.
Всё целовала она его – тьфу! – блохастого помоечника.
      Мы спорить не стали. Можно было бы и за пятьсот, ну
ладно, бог с ней, пусть с котом целуется добрая женщина.
      Едва мы с дедом прибыль посчитать успели, слышим, а
потом и видим: смерч не смерч, ураган не ураган, а наша прялка
антикварная с корзиною Пушкинской летит прямёхонько на нас,
и орёт эта прялка с корзиною благим матом да бабьим голосом:
      – Я вам покажу! Я вам покажу, как больного человека
обманывать. Берите это барахло обратно. Деньги возвращайте.
      – А он что, муж-то ваш, пьяный был что ли, когда барах-
ло покупал?
      – Я вам покажу – «пьяный»! Он больной. Он на всяком
антиквариате помешан. То пряник Македонского, недоеденный,
то портянки Наполеона, двести лет не стиранные, купит. Теперь
и вы с корзиной. Мать вашу! Гоните деньги, а то милицию позо-
ву.
      С милицией нам встречаться ни к чему. Деньги вернули:
восемьдесят процентов за корзину и прялку. Двадцать процен-
тов добавленной стоимости – объяснили мы столичной туристке
– по правилам местной торговли антиквариатом возвращать не
полагается. Яйца мы обратно не взяли, потому что они явно не
свежие, может, испорченные; мы продавали вообще другие –
диетические.
      Туристка была и тому рада. С выручкой от реализации
антиквариата отправилась в гостиницу бить коллекционера.
      Закрыли мы ларёк, и – домой. Пока кошатница и кот тоже
не передумали.
      Итог первого дня: комиссионные пятьдесят рублей, сто
рублей надбавки от коллекционера, триста за кота, – всего четы-
реста пятьдесят нам. Двадцать рублей Весёлому за яйца просро-
ченные – деньги тоже немалые.
      На второй день открылись попозже. Подождали, пока кот
учёный в столицу, в МГУ имени Ломоносова, уедет на автобусе.
Мало ли, какой он фортель выкинет: смоется втихаря, а нас по-
том обвинят в подстрекательстве и деньги назад потребуют!
Лучше подождать.
      Автобус уехал. Мы открыли ларёк, товар выставили. Час
проходит, два. Торговля не ладится. Местные, понятно, люди
прижимистые – за копейку они задавятся. Приезжие тоже – то
ли пропились в дороге, и денег у них нету, то ли вообще контин-
гент в этот день прибыл некультурный, и стариной они не инте-
ресуются.
      Учёных котов с десяток наловили. Товар не идёт. Луч-
шую ищейку Кутузова-Голенищева на продажу выставили. Соп-
ливым пацанам, которые дворняжку привели, три рубля сами
отдали!
      В пять часов вечера на нулях.
      Точнее сказать, в прогаре. За собаку пацанам заплатили,
ливерную колбасу для учёных котов купили – одни убытки. А
коты сидят в ларьке и диким воем жрать всё равно требуют.
Чтобы они нас совсем не разорили, отправили по домам.
      Весёлый за выручкой прибыл. Деньги вынь ему да по-
ложь.
      – Что ж, вашу мать, я зря деньги вкладывал?! Бабки где?
      Двадцать рублей ему представили, что за яйца были по-
лучены.
      Весёлый и нос повесил.
      На третий день ещё хуже. Тоже ничего.
      Заготовками учёных котов больше не занимаемся, а
прялку не берут, и корзина вообще никого не интересует. Свеч-
ки не покупают.
      Весёлый выручку каждый день выбивает. Прослышал он
про левый товар, обещает выразить нам недоверие.
      За неделю всю выручку первого дня мы проели. Откуда
брать деньги, не знаем. А надежда, как говорится, умирает по-
следней. Сидим так, горюем, и вдруг, вижу, из-под ларька струя
пошла.
      – Прокофий Сидорыч, – говорю, – глянь-ка, вода бежит.
      – Ага, – говорит, – бежит вода.
      – А ты попробуй, – говорю я, – вдруг это минеральная?
Вдруг это источник мы с тобой открыли. Нигде воды нет, а тут
бежит. Деньги под ногами плавают.
      Дед палец помочил. В разинутый рот палец сунул.
      – Ага, солёная, – говорит, – видать, точно минеральная.
      – И святая, – говорю, – вот это идея! Тут церковь близко,
а значит вода святая, и минеральная. Забором огородим, прода-
вать будем. Заживём.
      Весёлый тут как тут к нашему разговору.
      – Мне девяносто процентов. Вам десять и плюс зарплата.
Будете возражать, вообще ничего не получите. Ещё и за левый
товар с вас взыщу. За кота учёного налог у вас не уплачен. Так
что торговлю антиквариатом сворачивайте. Я за бумагами. Сан-
эпидемстанция, и так далее. Потом в бурводстрой. До завтра.
      Загоревали мы с Прохой. Как этого принесло? Учуял па-
разит! Десять процентов только! Могли бы все сто иметь. Если
бы не весёлый бандит с большой дороги.
      – Ага! – говорит Проха. – Попить задарма не даст. На всё
лапу свою поганую наложит. Хоть сегодня вдоволь напьюсь.
      Черпает кружкой и пьёт, черпает и пьёт.
      – Солёная, ага, – говорит Проха, – противная, правда. Но
полезная. Всё что полезное, всегда противное.
      – Ага, – деду поддакиваю, – всё полезное как бы дерьмо
напоминает, подпахивает. Как бы человека запутывает. Чтобы
только умный человек догадался, что это не дерьмо, а вещь
нужная. Видать, закон природы такой. Взять навоз – полезное
удобрение. А как воняет!
      Десять так десять. Лучше, чем ничего. Пусть девяносто
процентов Весёлому достанется. Без него нам не развернуться.
      Весь вечер мы с Прохой мечтали о будущей хорошей
жизни. Планировали, чего приобрести, куда поехать, где дом
купить, где зубы вставить. «Эх, стать бы маленько помоложе,
да-а!»
      А жалко, что не все сто. Хотя, что тут горевать: без Весё-
лого нам и тысячи не получить с этого дела. Ну, попили бы. Ну,
второй раз попили бы. Сколько её пить? Пока не обопьёшься.
Живот надорвёшь. Проху и так уже раздувает, а он всего-то два
раза за вечер сходил к церкви, пару бидонов святой воды всего-
то принёс.
      Хватит нам и того. Спасибо и за то Весёлому, что долю
назначил.
      С тем я и уснул.
      Утром вскочил – Прохи нет. Слышу, кряхтит в уборной.
      – Перепил, наверное, – говорит дед, – теперь с рундука не
слезаю. От уборной уйти я не смогу. Ты, Тимоха, беги к Весё-
лому, в документах расписывайся. За меня тоже. Я тебе доверяю.
      Весёлый меня сразу и огорчил.
      – Нет тут минеральной воды, – сказал он весело. – Тут
канализацию прорвало, струя под ларёк пробилась. Так шта…
      Так мы с дедом делали первые шаги в бизнесе.
      
      
      
      
     Новейшая история
      краткий курс от Тимофея П.
      
      С бизнесом мы сплоховали. Перебиваемся с воды на квас,
в то время как деньги под ногами валяются, а ты только руку
протяни…
      На чердак слазили поглядеть: вдруг от прежнего режима
чего найдём, вдруг бутылки пустые попадутся.
      Бутылок мы там не обнаружили, зато в подвале подшивка
журналов «Огонёк», спасибо создателю, нам попалась. И другие
кое-какие газеты взяли мы почитать, чтобы узнать, что тут в Пе-
ровске и в его округе без нас творилось, когда мы в местах веч-
ных мук жили.
      Журналы «Огонёк» полистали, потом на «Аргументы»
перешли, в «Спидинфо» картинки мы посмотрели. С пропущен-
ной эпохой вкратце ознакомились, узнали, как новая Россия за-
рождалась.
      Что прочитали и что сами пережили, всё мы подытожили.
Получилась интересная история, а точнее сказать, новейшая ис-
тория, краткий курс.
      Сперва у власти – ещё не в «Матросской тишине» – ком-
мунисты сидели. У руля они стояли, правили согласно партий-
ной линии, секретно заседали в политбюро.
      Народ вдруг заерепенился: дескать, у нас неравенство!
«Вы там жируете, вы чёрную икру в своём магазине покупаете, а
нам и колбасы за два двадцать не достать».
      Семьдесят лет молчали, и вдруг шлея им под хвост попа-
ла: кинулись всё подряд хаять. Им разрешили. Верховное руко-
водство дало указание критиковать районное начальство, сни-
мать стружку с нерадивого местного партзвена.
      Потом взялись и среднее звено полоскать, областное.
      Процесс пошёл.
      Кто-то в правительстве, видать, с похмелья, когда голова
болела, посчитал, что народ пьёт много. Стали бороться с пьян-
кой и в результате эту антинародную войну они проиграли, а
верховное руководство загремело на нары в «Матросскую ти-
шину» – тюрьма так называется.
      Здоровые демократические силы собрались на площадях.
Поклялись делить всё по-честному, поклялись больше не воро-
вать. И разошлись.
      А дальше вот что получилось. Получилось вдруг, что две
трети населения из буржуев и помещиков в третьем поколении;
они за своих дружно голосуют, своих в правительство выбирают,
потом дружно плачут.
      Остальная часть – отпетые мазурики из блока коммуни-
стов и беспартийных. И, значит, в связи с победившей демокра-
тией, им положено жить в «Матросской тишине», хотя местов
там на всех не предусмотрено – коммунисты в этом вопросе в
своё время не доработали, сделали номера только для политбю-
ро.
      Не доработали! А сколько разбазарили? И бедным стра-
нам помогали, и на армию тратили. В колхозы, как в прорву, на-
родные денежки  валили, выращивать бананы не научились.
      Миллиарды рублей в небо фукнули. С Байконура. В бес-
платное жильё пачками – тоже псу под хвост! – деньги бросали.
А жильё никакое! Потому что бесплатное. Страшно сказать, ка-
кие тысячи на медицину спущены. И что? Прокофий Сидорович
уже помер!  И может быть, по второму заходу скоро его понесут.
А теперь – клизму даже если поставить, большие деньги с кли-
ента сдирают. А если гроб ещё после клизмы понадобится…
Страшно сказать.
      Образование… Зачем порядочному человеку дармовое
высшее образование? На площадях грамотно митинговать? Лад-
но! С задачей справились. Митинговать уже не надо. Пора за ум
браться, пора торговать. Делить незачем, умножать нечего... От-
нимать теперь вообще нельзя, если взять успели. Нужно знать,
как надёжно складывать деньги в кошелёк и жить природной
смекалкой.
      Много промотать бывшие руководители не успели, как
ни мучились. Здоровье у них никудышное. Бизнесменам почти
всё оставили.
      Нефти в земле какое-то количество к добыче приготови-
ли – ещё не тронутой. Черпай и продавай по шесть американ-
ских рублей за американскую бочку. Провода хорошие на стол-
бах висят. Можно и заводики в дело пустить: рынки в них орга-
низовать, оборудование в металлолом отвезти, а на вырученные
деньги жильё, качественное, для торгующего населения постро-
ить. Или водки накупить, если ещё провода со столбов снять.
      Икра красная, чёрная и в бочках заготовлена и в лососях
плавает…
      Надо бы с пользой, надо бы по-хозяйски этим распоря-
диться... Чтобы на виду плохо не лежало – от жадных глаз хотя
бы прикрыть, подальше в свои сараи прибрать. Что-то в сухие
помещения аккуратно из госскладов переложить, а большие
объёкты – покараулить, у ворот частную охрану выставить.
Мелкие вещи, оставшиеся от прежнего режима, нужно поделить
на ваучеры по-честному, как обещали. 
      Кому-то придётся над этим ещё подумать, на благо наро-
да поработать. Эту тяжёлую обузу взвалили на себя здоровые
демократические силы, со своими мешками поближе они распо-
ложилися.
      Прокофий Сидорыч в это время на Том Свете обустраи-
вался. Где он был – в геенне огненной срок мотал, а может в
чистилище ещё на карантине его держали – в новейшей истории
не сказано. С небесей душа его наблюдала, или снизу она косо
выглядывала – и это тоже одному богу известно. Зато всем из-
вестно, что до чужого капитала дед всегда был любознательный,
и душе его интересно было, как новая Россия возрождается, на
какие шиши страна там богатеет, кто собирается делить нажитое
добро, или кто там хочет всё это прикарманить лично.
      Как раз ваучеры объявили.
      Прохина душа тут как тут и с небесей сказала, или, кто
знает, уже из преисподней она, неспокойная, вякнула:
      – Икры бы и я чёрной поела. На ваучеры. Где отовариться,
товарищи парламентарии?
      Парламентарии вздрогнули. Растерялися. Не знают они,
что и сказать, и в какую сторону отвечать нужно. Учёных, поли-
тических экономистов, они позвали из академии, а те быстрень-
ко костяшки на счётах пальцами погоняли, в копейки перевели,
и Прохе ответ они сочинили:
      – На хрена вам, господин Проха, эта чёрная икра сдалась,
ежели вам, товарищ бывший, денег только-только на хлеб и хва-
тит. Экономьте, гражданин покойник. Берите икру баклажано-
вую, телевизор смотрите больше – свободой слова пользуйтесь!
Хотя и это вам ни к чему. Ежели вас на кладбище отнесли, ле-
жите там и не вякайте. На ваучер можете себе справить тапки
белые.
      Сказать такое Прокофию Сидоровичу: «тапки белые»!
      Зря они Прокофия Сидоровича задели. Ещё пожалеют
они, что связались! Для начала он стал их стращать, стал попу-
гивать: приходить к ним еженедельно в качестве привидения. А
как явится, кидается на них с попрёками:
      – Ага! Вы чёрную икру едите, а я – лопай баклажановую!
И ещё: «лежите не вякайте»! – бессовестные мне говорите. Где
ж равенство и свобода слова обещанные?
      Экономические политики – что делать? – зубами от стра-
ха лязгают, а с дедом они беседуют уважительно, потом, правда,
бегут в психбольницу проверяться.
      – Да что вы, Прокофий Сидорыч! С равенством мы наму-
чились! – жалуются они на трудности. – И сяк и так к равенству
мы примерялись. Цельные две недели мы привыкали к равенст-
ву, и груз этот, Прокофий Сидорыч, мы не сдюжили. Икры-то с
нефтью, или ещё чего другого, на всех не хватает. Делить не бу-
дем.
      – Как не хватает? – лезет Проха с вопросами. – Демокра-
тия объявлена, а икры с нефтью – вам не хватает?!
      – Не нам, Прокофий Сидорыч, вам не хватает. И с балан-
са вы давно списаны – на кладбище ведь лежите. Равенство себя
не оправдывает, дорогой наш усопший, соображайте сами, надо
действовать теперь по-новому, передовые методы внедрять. В
живой природе – и в джунглях, и вообще – без равенства всё хо-
рошо устроено.
      – Так то в живой природе! А мне – вынь да положь, как
ветерану, отдай обещанное!
      – Вы с Того Света нам равенство в нищете проповедуете.
Некачественно вас в церкви, стало быть, отпели. Ведёте себя в
чистилище нехорошо, в самоволку к нам зачастили!
      – Чего?
      – А через плечо! – сами депутаты послали Проху. – Надо-
ел!
      И злого духа из Думы они погнали.
      Стены святой водой окропили, кадилами помахали, а ма-
ги белые – те с пулями на верёвке в углах поколдовали. Нечис-
той силе они все ходы в Охотный Ряд перекрыли, и свечи гас-
нуть там перестали.
      Проху они озадачили.
      Что делать? В Думу не пускают, высказаться по телеви-
зору не дают. По ночам во снах к депутатам, что ли, поприхо-
дить? Или через газеты ещё попробовать?
      Сходил в редакцию, уборщицу там напугал. В обморок
она сковырнулась, когда швабра сквозь Прохины ноги проехала
и за штаны не зацепилась.
      А редактору – тому хоть бы хрен. Сидит, в зубах спичкою
ковыряет, пальцем ещё чего-то в носу ищет. «Не могу, – говорит
он призраку, – взять ваш материал, потому что Газета частная.
Печатать матерные слова я не буду».
      В другой газете того хуже: прямо в душу и наплевали.
      – У нас, – говорят, – свобода печати, можете свободно
писать, чего захотите, на заборах. Хотя и это вам ни к чему. Вы,
товарищ, когда живым были, уже тогда, видимо, ошибки в слове
из трёх букв делали. Вы, господин покойник, всех читателей
своим правописанием взбудоражите. Вот если чего-нибудь про
вашу жизнь загробную – это давайте. Ах, нет? Вам не интересно?
Ну, на нет и суда нет. До свидания. Очистите помещение.
      – Во как! Ну, держитесь!
      – Помчался сердитый Проха сперва в Центральный собес.
Там у руководителя с секретаршей совещание только-только в
первом часу ночи закончилось: начальник на диване спит, девка
чулки ищет.
      Проха берёт спящего руководителя за галстук, держит
его покрепче, чтоб не сбежал куда, и допрашивает:
      – Как у вас с путёвками в санаторию, мил человек?
      Секретарша лифчик с колготками, трусики – всё побро-
сала, и в чём мама её родила, но втуфлях, на улицу выскочила,
на панель.
      А пьяный начальник – и зачем его за галстук держать? –
никуда бежать не планирует, спит крепко. Проху начальник во
сне видит, обещает путёвку в санаторию. И манну небесную
предлагает ему, дармовую. «Приходите завтра, – говорит, – мы
всё вам подготовим. Всё одним пакетом мы вам и упакуем».
      Прокофий Сидорович с утречка, встал пораньше, и – в
Центральный собес. Опять в полупрозрачном виде – топ-топ по
ступенечкам мраморным, шарьк-шарьк по коврам мягким, и в
кабинетик через замочную скважину просачивается. Вчерашний
начальник – уже из графина опохмелился – сидит трезвый, как
сержант в приёмном пункте медицинского вытрезвителя. Думу
думает, вспоминает, чего вчера натворил, чего по пьянке секре-
тарше опять наобещал.
      Прокофий Сидорович – о здоровьице он не справился,
больному человеку не посочувствовал, "здравствуйте" не сказал
– с порога требует обещанную путёвку.
      – За наличные, – говорит сморщенный почти трезвый ру-
ководитель, – хоть в Анталию, хоть в Райские Кущи.
      – Нет, я хочу задарма, за госсчёт то есть. Обещали.
      – Путёвок за госсчёт нету.
      – А ведь обещали.
      – С популистами, которые обещают манну небесную
жлобствующему населению, надо, гражданин хороший, бороть-
ся.
      – Так вы и обещали.
      – Если во сне только, и то, когда пьяный был. Ты что дед,
в натуре – с дубу свалился, или с луны соскочил?
      – Воистину во сне и обещали, когда я вам, пьяному, вчера
во сне явился, потому что на приведение вы уже не реагировали.
И не с луны, а с Того Света я. Я упокойник Прокофий Сидоро-
вич.
      – Неужто с Того Света?
      – С Того Света я. Упокойник Прокофий Сидорович.
      – Ну, если вы с Того Света, Прокофий Сидорыч, тогда я
не знаю, уважаемый призрак коммунизма, чего вам ещё надо,
чего Там не живётся, чего на Том Свете вам не хватает? На кой
хрен путёвка в аду нужна? Или вы в геенне своей перегрелись,
от жары умом тронулись, или вы дурью маетесь в раю от безде-
лья. Хватит спрашивать, хватит глупые вопросы задавать. Пора
вам утихомириться: здесь, на этом свете, уже всё-всё поделено!
И бесплатных путёвок уже нет! Либералы всё разобрали, меж
собой разделили – и нефть и прочее.
      – Ну, блин! Говорили, делить не будут, говорили, теперь
нельзя! – Проха – мать-перемать, в кулаки, начальник слово за
слово, кулаком тоже по столу, осерчал начальник, МЧС вызвал.
      Шашками дымовыми Проху только и выкурили. В небеса
свои отлетел – по облакам катается, клянёт всех поматерно. На
Ильин день и ещё два дня в городе Перовске молнии сверкали.
      Начальника собеса по белой горячке в психбольницу от-
везли. А Проха разуверился в пьющих руководителях на всю
оставшуюся неземную жизнь, вплоть до страшного суда.
      Случай получил огласку. В газеты просочилось, что Про-
кофий Сидорович на Землю является дискуссиями начальство
мучить – моду он такую завёл. В правительстве страшно пере-
полошились.
      Наняли новых учёных, молодых, с компьютерами. Ста-
рых под зад ногой. Создали специальный партологический ин-
ститут, чтобы по ночам с Прокофием Сидоровичем беседовать.
      Не помогло!
      В телевизоре эти доктора смелые. И то и сё объясняют
они хорошо.
      – Скажите, пожалуйста, – спрашивает, например, какой-
нибудь недобрый человек в газете «Аргументы и факты», –
нефть у нас своя или из Америки её сюда по трубам закачивают?
      – Своя, конечно, – через телевизор отвечают учёные, гор-
дые за державу.
      – А почему бензин дорожает у нас, когда цена этой нефти
растёт на Американской бирже? – пытает их всё тот же прилип-
чивый телезритель.
      Учёные с экрана терпеливо этому человеку, слабому в
экономике, разжёвывают:
      – Потому что с передовыми державами мы теперь – ну,
как бы вам понятнее объяснить? – ну, как бы мы теперь на од-
ной большой дороге вместе промышляем. То есть, в одной уп-
ряжке, простите за неточное выражение, мы с ними идём, как бы
одну телегу тянем. Вы сами-то, товарищ недобитый, со своими
подельниками в одни оглобли как-нибудь запрягитесь и попро-
буйте все в разные стороны поездить. Ага, не получается!
      Не успевает телезритель подколодный ещё прошипеть
что-нибудь, а ответ уже и готов:
      – Да вы не расстраивайтесь, товарищ прилипчивый. Ко-
гда у них в Америке цены падают, у нас бензин ещё больше до-
рожает – коню ясно – в единых общих оглоблях у нас свой путь.
      – Как это?
      – А так это!
      – А?
      – На!
      И тому подобное.
      Ночью доктора-партологи немножко робеют. Сперва
молчат, потом бредят, слова хорошие долго перебирают, когда
во сне Проха их берёт за пельку и спрашивает:
      – Что, опять вы меня с делёжкой кинули? Бензином с ог-
лоблями голову мне морочите!
      Учёные делают вид, что не расслышали, что не понимают,
чего дед из чистилища городит – уши они прижали, луп-луп гла-
зами, дескать, от делёжки нам и самим мало чего попало, на до-
рогом бензине и сами ездим, ещё и гаишникам приплачиваем.
      – Других ребят в правительстве ещё попробуйте, – по-
койник Прокофий Сидорыч учит притихших партологов, – по-
ставьте других. Когда трезвые, чтобы про нас думали, чтобы и
нам в чистилище легче жить было.
      – Прокофий Сидорыч, они только про вас и думают, как
бы с Того Света вы сюда не сбежали. Вы им каждую ночь являе-
тесь. Народ вы замордовали! А народ, пока днём без вас, живёт
у нас хорошо. Они все на джипах ездят. Добро за границу пере-
правляют. Вас, господин призрак, только побаиваются.
      Проха тезисы обмозговал – тезисы опять не понравились.
      – Я когда-нибудь, – говорит, – к вам совсем спрыгну.
Ежели ваши хозяева не отдадут мне обязательную часть наслед-
ства.
      – Это ещё какого такого наследства?
      – А такого! От помершего режима! Потому что половина
законной доли мне полагается, как пенсионеру. И покуда меня
ею, нефтью этой, или никелем в Норильске не обеспечат, я днём
и ночью к вам являться стану и вас пугать буду, пока умом вы
не помешаетесь.
      – Усмиритеся! – уговаривают Проху учёные. – В геенне-
то вам легче будет жару переносить. Покайтеся за ваше комму-
нистическое прошлое. Небось, нахапано!
      Проха – на дыбы.
      – Я бедовал, постничал! А вы мне такое: «нахапано»! Ну,
счас я вам! Достали! Белые тапки себе на ваучер заготавливайте.
Живьём приду!
      – Ой, ой! – кричат мордастые учёные, – куда это вы сюда
в натуре к нам валитесь, и ещё одного оглоеда с собой тащите?
У нас своих проходимцев в руководстве полно, на экспорт про-
давать вместо пшеницы собираемся. Ой-ой! Куда ж вы падаете?
Чего к нам, чего не в Европу летите? Разобьётеся! И качество
жизни тут хуже. А материальную часть-то свою зачем с клад-
бища волокёте? Её же кормить надо!
      Свалились мы с Прохой живьём – уже не в качестве при-
ведения – свалились с небесей им на голову. За Прохиным на-
следством тоже со своими мешками прибыли. Хотя в новейшей
истории не про нас, а про неопознанный летательный аппарат 
было сказано. Про нас написать вообще забыли. Потому что к
нашему приезду у них случилось шумное событие.
      Деньги из казны пропали. Последние. В Российских ку-
пюрах сколько-то и в американских рублях больше десяти мил-
лиардов профукали – за ночь с седьмого на восьмое.
      Им не до нас. Они деньги ищут. В телевизорах дискуссия
развёрнута. На тех членов правительства, на тех банкиров, на
которых шапка горит, пальцем показывают.
      Руководители с критикой частично соглашаются:
      – Да, деньги пропали большие. А вы-то, господа первые
демократы, – уже спрашивают сами ответчики, – спрерва на се-
бя в зеркало посмотрите. За год вашего правления, сколько из
казны пропало? Коммунисты и всякие несуны, их прихлебатели,
за семьдесят лет вместе столько унести не успели.
      – Нет, вы хвостом там не виляйте, вы лучше скажите, где
десять миллиардиков?
      – Нет, сперва вы ответьте, где те пять, которые вы промо-
тали?
      – Где-где? На бороде! – первые отвечают. – Сами не зна-
ем! Как вода в песок, пёс их знает, куда эти денежки от продажи
госимущества уходят. Что-то, наверно, в Швейцарии осело, что-
то на презентациях пропито да на баб спущено – поди разбери,
где эти денежки теперь работают.
      – Вот и мы не знаем, с какого этажа они уплывают. Вла-
стная вертикаль очень высокая и сложная. Утечка, скорей всего,
в нижнем уровне. Там напор больше. Скорей всего, дворники
мётлы пропивают. Доподметались, мать их! Надо дефолт объяв-
лять. Зато с воровством теперь, считайте, покончено. Брать не-
чего. Давайте сделаем амнистию и законы придумаем, чтобы не
воровали больше. Скажем: «ша»!
      – Давай, – говорят, – ага, чтобы добро наше не украли, и
чтобы назад его не попросили к юбилею пролетарской револю-
ции.
      Молодёжь капризничает, костопыжится:
      – Рано вы эти законы принимаете, господа старшие това-
рищи. Мы ещё не поработали. Давайте после выборов ещё разок
подумаем. Время ещё есть. Давайте вернёмся к этому вопросу в
две тысячи восьмом году, когда демократия у нас победит пол-
ностью и окончательно..
      Скандал! Счётная Палата по регионам ездит – мётлы пе-
ресчитывает. Радио целыми днями чужие деньги жалеет – бу-бу-
бу – в уме суммы складывает. Телевизор документальную кар-
тину показывает: в какой период больше брали, и с какого уров-
ня больше несли. Про то, что нас с Прохой кормить придётся им
уже наплевать. Такие денежки в трубу улетели!
      Внимания нам никакого. И пенсию Прохе не дают. Пото-
му что нет у Прокофия Сидоровича регистрации в связи с тем,
что паспорт ему не выписывают, покуда метрики он не принесёт.
      – Пусть папа с мамой с Того Света за твоей метрикой
придут, – сказали Прокофию Сидоровичу в госархиве, после то-
го как он там набезобразничал.
      Дело как было: пришёл Проха туда за метрикой, а там
чиновница за столом сидит, с вырезом на платье чуть ли не до
пупка, и Прохе глазом она знак делает. Подмаргивает. Проха
решил так: или она на взятку его призывает, или провоцирует
его на действие по мужской линии.
      Что делать?
      Человек он прижимистый, за копейку задавится. Давно
он в зеркало на себя не глядел. Выбрал он, стало быть, что по-
дешевле: сунул пустую руку Прокофий Сидорыч ей в лифчик.
Сунул на удачу. Дескать, была не была, последний раз на Земле
живу, прости меня Господи, третьего раза уже точно не случит-
ся, дескать, чтобы потом не было мучительно больно, за бес-
цельно прожитые годы, как было в конце первой жизни.
      И хоть бы рубелёк он в лифчик положил!
      Она визг на весь госархив учинила, руку ему через рукав
прокусила. Охрана прибежала и Проху долго била. Потом, после
его объяснений, смягчились, но фотографии они сделали и разо-
слали фотки во все конторы – и фасад Прохин и его лысое боко-
вое обличье разослали. Чтобы его все знали и чтобы этому
страшному субъекту свидетельство о рождении не давали, пока
папу с мамой с Того Света не приведёт. Взашей, пинками его
погнали.
      Пенсии нет, по шитью безработица. По бизнесу ещё не
освоились: те места, где деньги под ногами валяются, мы пока
что не разыскали.
      Пятый год ищем и с воды на квас перебиваемся.
      Проха на дырявом диване теперь сидит, больные уши
щупает. Новейшую историю голодный Прокофий Сидорович
подробно изучает: голых девок разглядывает в журнале.
      – Смотри, какие! В наше время такую бы красоту, такие
бы ноги – да что и говорить! И семьдесят лет, Тимоха, от народа
это скрывали! А сидят как! Ты погляди, ты погляди: коленки у
них в растопырку! Без трусиков…Тьфу, беси! Теперь что ж? Те-
перь мы им старые. В прежние годы так бы она не сидела. Груди,
ишь ты, вперёд выкатила! Нахалка! Взятками, небось, промыш-
ляет!
      – На взятки, – говорю я Прохе, – можно и заработать.
      – Нет, Тимоха, к шапочному разбору мы с тобой упакали.
– тужит Прокофий Сидорыч в текущем моменте. – Всё разобра-
но. Десять миллиардов – это сказать! Вот они где путёвочки.
Девки тощеваты, правда, а красивые!
      Разобрано, так разобрано. Я Прохе поддакиваю, боюсь
перечить.
      – Да, Прокофий Сидорыч, в газете пишут, что всё поде-
лено.
      – Нет, Тимоха, ты, наверно, не там всё читаешь, – раз-
мышляет Прокофий Сидорович вслух, – должно быть, что-то
осталось. Читай лучше. Зачем бы тогда людям тратиться на вы-
боры, ежели в государстве уже ничего нету?
      – Наверно, за Россию они, Прокофий Сидорович, душой
болеют! Поработать для народа они хотят. Многие без зарплаты
трудиться собирались во имя демократии – лишь бы их выбрали.
      Проха на своё напирает:
      – Значит: в России что-то ещё есть, что можно поделить
или переделить, раз они хотят поработать за спасибо. «Методы»
у них «другие»! Они, Тимоха, живут хорошо, а мы опять сидим
без копейки.
      – Зато спим крепко, – Проху я успокаиваю, – и слава гос-
поду, не на нарах ночуем.
      – Спим-то крепко. А жрать что-то надо, когда просыпа-
емся. Лучше на нарах просыпаться. Которые после должностей
на нарах спят, эти живут не тужат, их государство обеспечивает.
Читай! Стабфонд зачем приготовили?!
      Читали-читали мы, и всё, что было, перечитали.
      Поняли мы в новейшей истории главное: у руля побыва-
ли все категории активного демократического населения. Даже
бывшие заключённые руководящие посты занимали, многие по-
том опять сели. И тех, кто ещё был без судимости, тех тоже про-
бовали. Часть из них уже под следствием, часть живёт за грани-
цей в политическом убежище.
      Борца греко-римского, спасателя из МЧС, мужика, кото-
рый льва из пистолета застрелил – сразу троих богатырей в Ду-
му выдвигали.
      Борца наголо постригли, чтобы в Думе с коррупцией бо-
роться было сподручней, чтобы за шевелюру не зацепили. В
тапках сорок восьмого номера баллотировался. Двое других –
тоже ребята крепкие. Надеялись мы, что они с лихоимцами
справятся. Так надеялись на них, так надеялись!
      А как выбрали их, куда-то они все и пропали! Наверно,
не по зубам оказалось. Ушли от греха. Взяли они сколько или
нет – в газетах не написано. Значит, не взяли. А то написали бы!
Один бороться в спортзал опять отправился, второй – спасать,
третий… Куда ушёл третий, не знаю. Демократию не построили,
с коррупцией не совладали.
      Один добрый человек три чемодана материалов на воров
собрал. И сам по крупняку загремел, еле отмазался. То ли в от-
местку его замазали, то ли действительно к рукам честного че-
ловека нечаянно прилипло – теперь не узнаешь.
      Было у них делов! А вопрос Прохиного наследства от
помёршего режима остался нерешённым. Пока решали, на Про-
хины денежки руководители джипов себе накупили, а ещё
больше пропили.
      Беда! Хороших чиновников на должности не подобрать.
      Бизнесмена в правительство ставили. Посчитали, что у
него всё есть, брать из казны не станет. Два месяца ему понадо-
билось, чтобы Прохин цветмет уплыл в нечистые руки.
      – Такие пироги, Прокофий Сидорыч. Что скажешь?
      – Главное, Тимоха, надо таких ребят ставить в руково-
дство, чтобы, когда трезвые, они про нас думали.
      – Трезвые, Прокофий Сидорович, о бабах на работе ду-
мают. Когда выпьют – да – они вопросы решают. Путёвки во сне
обещают.
      – А если непьющие?
      – Если непьющие? Непьющие о бабах не думают.
      – Вот и пускай их назначают.
      – Где же ты у нас непьющих найдёшь?
      – Из Германии пускай выписывают.
      – На нашей почве, Прокофий Сидорыч, и Германцы запи-
вают – земля наша тому способствует, и водка дешёвая. Потом
потихоньку эти бывшие Германцы ещё и приворовывают, и к
взяткам нашим они быстро привыкают. Своих пробовали в
Оксфорде обучать. Пьют! В Америке учили – пьют они там
меньше, пока учатся. Зато больше из казны тянут, когда домой
приедут с демократическими идеями. Беда!
      – Пусть тогда ставят больных, которым уже выпивать
нельзя.
      – Больных, Проха, ставили! Испытания властью тоже не
выдерживают – пьют. Потом уже и баб просят, о народе вообще
забывают.
      – Да что ты!
      – Ты не слушаешь, когда я читаю?
      – Слушаю, а что?
      – Одного человека – чуть живой был – президентом вы-
брали. Думали, пить не будет.
      – И что?
      – А то! Ошиблись. Всех мы перебрали. И борцов, и биз-
несменов – демократия не получается. И спортсменов и доходяг,
которые уже одной ногой Там живут.
      Проха затылок чешет.
      – Ну, тогда я не знаю, что посоветовать. Ну, тогда пусть
покойников ещё попробуют.
      Прокофию Сидорычу смешно сделалось.
      Меня, как током, ударило. Какое там «гы-гы-гы»? Это о-
го-го! Вот это Прокофий Сидорыч оголодавший! Вот это ры-
ночник!
      Обнял я его и расцеловал.
      – Айда, – говорю, – к партийцам. Ты, Проха, молодец.
      
      
      
      Господа бывшие товарищи
      
      – Вы покойников ещё не ставили, – заявил Прокофий Си-
дорыч партийцам с порога.
      Партиец, который был помоложе, на Проху глазками за-
моргал.
      – Как это?
      – А так – молча!
      – Вы предлагаете, господин бывший товарищ, ставить
покойников в гробу вертикально? На попа? Ха-ха-ха! – моло-
денький закатывается.
      Проха – в кулаки, я Проху одёргиваю. «Не лезь»! – гово-
рю, а смешливому партийцу вежливо объясняю:
      – Не на попа, милый человек, и не в гробу, а на должно-
сти государственные, чучело ты огородное! Неужто непонятно!
      Другой партиец – он и поумней, и первый по чину у них
был – тот сразу сообразил:
      – А что? Идея! У электората повальное недоверие ко всем
здравствующим. А эти? Эти в Раю были. Эти честные, будет
считаться, раз их туда приняли, а значит, они народ не подведут,
не обманут обещаниями.
      Заместитель стал соглашаться и мысль расширять.
      – Ага! Возможно, не подведут – ведь в Раю были. Не на
базаре торговали. Молодёжи нашей вообще понравится, потому
что кандидаты с Того Света. Для нынешней молодёжи, чем
страшней, тем и лучше. Как раз мы планировали ужастики им
показывать, чтобы привлечь.
      – Во-во, молодёжь на выборы затянем. Так что давай этих
в списки…
      Началась у нас с Прохой жизнь новая. Всё у нас есть.
Деньги дают, в сауны мыться возят, девки нам спину мочалкой
трут, массаж после делают. Чистых на встречи с трудящимися
доставляют. На Мерседесе.
      По городу плакаты развешены.
      Стоим мы с Прохой, бывшие покойники, и первый парти-
ец с нами и, конечно, посерёдке, стоим в обнимку. Челюсть у
Прокофия Сидорыча подвязана, а я улыбаюсь на полную катуш-
ку. Разрисовано красиво. Сзади новая Россия возрождается.
Впереди вообще светлое будущее.
      Не хочешь голосовать, а как посмотришь на эту дивную
картину… Да что и говорить, руки чешутся и урну ищут, куда
бы бюллетень сунуть, а бюллетеней еще не напечатали, урны
через два месяца только завезут. Остаётся ждать и пить за здо-
ровье Первого Партийца, и молиться, чтобы Проха и Тимоха до
выборов опять не скончались, потому как жизнь у них сейчас
хорошая.
      Прокофия Сидорыча приодели. Чёрный костюм ему в
бюро ритуальных услуг, новый, справили. Рекомендательное
письмо от Петра Архангела на лоб прилепили.
      Чёрным по белому Пётр собственноручно написал: «За-
бирайте обратно. Кандидат проверенный. В греховных деяниях
в Раю не замечен, вёл себя подобающе обстановке, рекомендуем
в Думу». Всё подлинно: и подпись и печать по середине лба –
гербовая –как полагается.
      Для привлечения молодёжи лицо деду сажей помазали,
чтобы ещё страшней выглядел. Под глазами синяков краской
наставили, уши гуттаперчей нарастили – пусть электорат думает,
что уши эти опухшие, и что на Том Свете они уже побывали,
поэтому обмороженные, и что другого более подходящего по-
койника в Думу не найти. Зубы хорошие ему – золотые – вста-
вили. Полотенцем челюсть к голове закрепили, чтоб не падала, а
заодно, чтобы помалкивал – мало ли чего покойничек ляпнет
сгоряча не подумавши.
      Молодежь на Проху смотреть валом валит. Девки разма-
лёванные, в юбках выше некуда, с пупами голыми, пацаны на-
голо подстриженные – все, как на футбол, на встречу с кандида-
том идут, залы всех желающих не вмещают. Избиратели жвач-
ками плюются, пузыри надувают, хором они кричат не то «мяу»
не то «вяу» и в ладоши над головами хлопают.
      Во как расшевелили мы электорат!
      От КПРФ часть откололи, и в наше прогрессивное тече-
ние затянули. Старейшие коммунисты с палочками на дебаты
приползли – и чтобы на бывших покойников посмотреть, и что-
бы спросить «как Там», и чтобы посоветоваться, как правильно
себя Там вести.
      
      Коммунисты – народ, упрямый. Многие при своём мне-
нии так и остались, пришли на дебаты с закоренелыми лозунга-
ми.
      От них лысый классовый Боец против нас выставлен. За-
готовленную речь по бумаге читает.
      Наш Первый Партиец без бумаги языком хорошо работа-
ет, за троих справляется.
      Мы с Прохой только помалкиваем. Потому как покойни-
ки вообще молчать обязаны. Стоим в уголке скромно, с ангель-
ским выражением.
      Задача у нас простая: стой с мрачной физиономией, с че-
стным лицом, подобающим покойнику. Улыбаться Партиец
должен, у него опыта хватает. Ты, Проха, молчи в тряпочку, ты
гляди, как бы классовый Боец тебя не признал.
      – Я иду по списку первый, – отвечает на вопрос Бойца
наш Первый Партиец, – эти господа, так сказать, бывшие това-
рищи Прокофий Сидорыч, и Тимофей, простите, отчество я за-
был. Петрович. Ага, Тимофей Петрович. Тимофей Петрович
идёт вторым, а Прокофий Сидорович третьим.
      И вдруг слышу я: не то самовар пыхтит, не то чайник
булькает. Оборачиваюсь: Проха-покойничек пытается освобо-
диться от подвязки, как пёс лапами от ошейника. Нервничает,
закричать хочет, а подвязку ему на бороде клинит, уши мешают.
Руками дед машет, как будто от пчёл отбивается. И шипит: свою
точку зрения на текущие события, наверно, излагает.
      – Что это он говорит? – спрашивает шёпотом Партиец.
      Перевожу: «Когда мы в церкви у попа лежали, ты Тимоха
после меня был. И на отпевание ты после меня в цинковом гро-
бу, бесюга, записался. А в облаках, видите ли, уже первым в
приёмную комиссию, раньше меня, попал! Анчихрист! Мы бе-
довали, постничали, копейку трудовую берегли, а кто-то на мои
денежки морду себе наедал, ещё и в санаторию съездил. Ежели
мне сейчас третий номер на два не переправят, я тебе, Тимоха,
пёс ты поганый, ноги твои на шею намотаю – опять ты вперёд
меня в списках проскочил!»
      – И что? – спрашивает Партиец. – На шею намотает?
      – Намотает! У него слово, как гербовая печать. Если кому
пообещал что-то набить или намотать, будьте покойны, он вы-
полнит. Ещё и вам подзатыльников навешает, как сообщнику.
Так что меняйте очерёдность, пока не поздно, пока избиратели
речи его не расшифровали.
      Модник небритый, стриженный под горшок, в полосатой
футболке, что в первом ряду у самой сцены в обнимку с девкой
расположился, что-то понял и свою железную цепь, – хорошую
такую, кованную ещё видать при царском режиме, – Прохе пе-
редал.
      – Дави его, Прокофий Сидорыч! – говорит небритый, –
он у тебя ведро огурцов унёс!
      Я бежать уже собирался от греха подальше, но, спасибо,
девица, подружка небритого, тоже закричала – выручила меня,
не то попало бы крепко и дебаты мы провалили бы.
      – Проха, я рожу тебе ангела небесного! – заголосила эта
девка голопупая. – Бери меня, Проха! На хрена тебя Валька из
булочной сдалась.
      Покойничек наш с лица стерялся – покраснел, как живой.
Заплевался он и цепку выронил – забыл, зачем железяку ему до-
верили. От девки крестным знамением прикрылся, слово нехо-
рошее, на букву «б», тихонько повторяя.
      Партиец, пока у деда заминка тянулась, смекнул, что к
чему, и без драки он это дело уладил: номера в списках перепра-
вил, микрофон у дедушки отнял, челюсть к голове крепче при-
вязал. Публику он так успокоил:
      – Покойники наши, слава богу, к новой жизни ещё не
привыкли, во всём требуют соблюдать точность. Он, действи-
тельно, вторым в списках числится. А Тимофей Петрович –
третьим. Нужно соблюдать точность и справедливость. Даже в
мелочах. Это наш принцип.
      Ничего себе мелочь! Принцип! Я только зубами скрипнул.
Но смолчал. Третий так третий! Лишь бы деньги давали.
      Народ встретил сообщение Партийца с одобрением. В
ладоши громко захлопали. С задних рядов какая-то баба крик-
нула: «Проха ты чемпион. Я тебя люблю».
      А та девка с пупком голым, что возле сцены околачива-
лась, и родить ангела обещала, куда-то пропала. Крестное зна-
мение, что ли, сработало, девка испарилась. Ухажёр её, что в
полосатой футболке был и Прохе цепь дал, – тот тоже пропал.
      Боец классовый взялся нас с Прохой разглядывать. К не-
му подойдёт, подвязку пощупает, ко мне обернётся – по сцене
ходит, как у себя дома. Забыл про свою скромную классовую
платформу – ведёт себя крайне нагло.
      – Эге! Голубчик! Не ты ль мне месяц тому назад… – кро-
вавую часть классовой стычки Боец освещать не стал, свернул
на политические вопросы, – не ты ли месяц тому назад за демо-
кратический выбор агитировал? Сегодня – за «дом наш единый»
– смотрите товарищи… И вообще, ежели ты покойник, тебе на-
до в гробу смирно лежать, а не из партии в партию мотаться.
      Партиец наш выдавил Бойца от микрофона. Вежливо так,
тихонько его ногой на полметра сдвинул.
      – Господа, это просто, скажу прямо и честно, – произнёс
он бодро, – товарищи покойники не могли сразу сориентиро-
ваться в обстановке. Сами понимаете, три года всего как с Того
Света пришли! Поэтому чуть не ошиблись в своём выборе. А
теперь разобрались. Разобрались?
      – Разобрались! – отвечаю. – Нам с Выбором не по пути.
Они тоже ориентации сменили.
      – Вот-вот! – Партиец треплет. – Мы за «Наш дом еди-
ный». Ура, господа! Пришельцы из Рая с нами! Это гарантия то-
го, что, проголосовав за нас, вы не ошибётесь. Ура, господа.
      – Ура! – заорала публика. – Долой коммуняк!
      – Проха, ты чемпион!
      – Граждане! Товарищи! – вопиёт Боец. – Этот ваш смир-
ный покойник месяц тому назад морду мою кулаком в кровь
расквасил.
      – И правильно! Бей коммуняк, Проха! – кричали девушки
в коротких юбках, швыряя в коммуниста жвачки.
      Коммуниста опять чуть не побили. Он только головой
качал. Палец к виску приставлял и гримасничал. Рассказывал
молодёжи, что Рая нет.
      Никто, конечно, ему не поверил, и мы выиграли первый
тур дебатов по очкам и с большим перевесом.
      Нас – в ресторан. Пожурили, правда, Проху за излишнюю
разговорчивость. Опять в баню свозили. В гостиницу привезли.
От девушек мы отказались. Включили телевизор: там про наш
триумф рассказывают. Биографию разбирают. Ищут, адреса
прежнего места жительства. Нашли уже пять моих адресов,
шесть Прохиных. Кругом родственники объявились.
      Некоторые избиратели с нами в гимназии учились в три-
надцатом году. Проха там ещё дружил с будущим генералом
Врангелем, а с Альфредом Розенбергом на одной парте сидел и
тайком курил с ним в туалете, оказывается. Писатель Тынянов
списывал у Прохи сочинения.
      Кто бы мог подумать, что в такой солидной компании
Проха получил образование, хорошо писал, а читать так и не
научился.
      Боец классовый малость испортил настроение. Попал в
кадр.
      – Где они сидели, – сказал он телезрителям, – надо ещё
разобраться. Этот, который постарше, который с подвязкой, сам
говорил, что был в заключении. «Тебя бы туда закатать, где я
срок отбывал, и куда Макар телят не гонял». Очередные афери-
сты на шею нашу …
      Спасибо, из кадра Бойца быстро убрали. Нехороший он
человек. Мы с Прохой только зажили…
      
      
      
     Явление Полосатого ангела
      
      Прокофий Сидорыч от счастья разомлел. Женщин ему
захотелось. Подвязку снял, стал куда-то намыливаться.
      Побрился.
      У меня настроение почему-то не праздничное, что-то ме-
ня беспокоит – а что, понять не могу.
      – Прокофий Сидорыч, – спрашиваю, – с подвязкой на че-
люсти когда ты разговаривал, я твою речь правильно Партийцу
перевёл?
      – Правильно.
      – Я ничего не пропустил?
      – Не пропустил. Всё верно: замочил бы я вас обоих.
      – А про огурцы ничего такого ты не сообщал, когда с
подвязанной челюстью шипел, как самовар?
      – Про огурцы я забыл сказать.
      – Странно! Откуда мужик, который в футболке полосатой
был – ещё тебе цепь дал, помнишь? – про огурцы–то откуда он
узнал?
      – У тебя, видать, на морде написано, что ты у меня ведро
с огурцами ещё в первой жизни упёр. Всё! Хватит болтать, я
пойду прогуляюсь.
      – Куда ж ты голубчик, – говорю, – на ночь-то глядя? Тебе
же девок с доставкой предлагали. И ангела небесного родить де-
вушка хотела.
      – Э, нет! – Проха головой замотал. – Этих вертихвосток
не надо! У них и сиськи-то, в газетах пишут, ненастоящие. А
мне нужно женщину, чтоб…
      Знаю я это «штоб». Это «чтоб» впереди десятый номер, а
сзади… Зад вообще «штоб» в двери не пролезал. И где-то в гос-
тинице он такую красну девицу заприметил! Дед не промах. Я
думал, он только бизнесом и политикой занимается, и больше
ничего.
      Только дедуля дверь за собой прикрыл, хлоп – обратно
вскакивает и тяжело дышит.
      – Что, – говорю, – отказала? Неужто ей бывшие покойни-
ки не интересны! Какая-то девка странная!
      – Там этот! – испуганный дед шепчет. – Ну, что нас! Что
нас из чистилища забирал. Кажись, опять ищет. Не хочу-у!
      Я прислушался.
      Кто-то по коридору мимо нашей двери проследовал – ти-
хонько так «шарьк-шарьк» ножками.
      Я дверь приоткрыл. И точно: бывший ангел-секретарь в
моей полосатой робе в торце коридора номер двери разглядыва-
ет.
      Я быстренько дверь прикрыл, ключ в замке повернул.
      Слышу опять: «шарьк-шарьк» в сторону нашей двери,
потом стало тихо, и вдруг «тук-тук».
      Мы с Прохой не живы, не мертвы – это воистину – стоим
не дышим. Этот, там за дверью, божий посланник постоял ещё
чуток, и – шарьк-шарьк – куда-то ушёл.
      Тут только мы и задышали.
      – А с чего ты взял, – говорю, – что он за нами. Чего ты
испугался? Может, и не за нами. Может, он сам драпанул.
      – Оттуда не сбежишь.
      – Но мы-то сбежали. И вообще. Он не нас ищет.
      – Ага! Явился грибков пособирать. Ягодок покушать.
Могилки проведать – дружков покойных.
      – Да, – соглашаюсь с Прохой, – видимо, не за ягодами.
Про огурцы знает.
      – А я и говорю, что за нами пришёл, и что нам капут. Это
конец! – дед причитает. – Других тут нет, тут мы. Только зажи-
ли, и …
      И пошло у него: мать-перемать, – ругань несусветная. И
что коммунисты его мучили, и что демократы его голодом мо-
рили, хотя в магазинах всего полно было, и что на помойке он
нажился, а высказаться, как следует, всё равно не давали, и пу-
тёвку ему, которая была положена ещё лет пятьдесят тому назад,
тоже не дали, Тимоха в санаторию съездил, а теперь во ад обоих
заберут, когда жизнь проклюнулась.
      – Никуда нас не заберут, – говорю, – ложись спать. Утро
вечера, сам знаешь…
      Сны были тяжёлые. Архангел Пётр приснился во гневе.
Радостный ангел-привратник, цербер тамошний, бормотал: «Так
им и надо, так и надо. В геенну с превеликим удовольствием я
их отвезу»…
      Лучше не вспоминать, что приснилось.
      Разбудил нас Первый Партиец – бодрый, энергичный, ко
всему готовый, готовый в любое место без мыла пролезать.
      – Всё нормально, господа, бывшие товарищи. Сегодня у
нас вторые дебаты. Дебаты с коммунистами и пэпээровцами од-
новременно. Мы их запросто! Одной левой! Волноваться не сле-
дует!
      – Так-то оно так, – говорю, – но есть одна закавыка. Слу-
чилось страшное.
      И о третьем пришельце с Того Света я ему поведал.
      Партиец долго хохотал.
      – Страшное?! Неужто вы сами в эту дребедень верите?
Ха-ха-ха!
      Трубочку из кармана вынул, пальчиками по кнопочкам
побегал. И куда-то быстренько позвонил.
      – Послушай, голубчик, – лопотал он трубке, – ещё один
пришелец с того света объявился. Ха-ха-ха. Надо подготовиться.
Бывший Секретарь Петра Архангела. Ха-ха-ха! Технологи! За-
виральники из ППР, мать их… Кто ж ещё! Ты разнюхай.
      – А вас это, господа бывшие товарищи, совсем не касает-
ся. Не бойтесь. Тут ничего страшного. Бомжа какого-нибудь пэ-
пээры нарядили, против вас подготовили.
      Ручкою нас из номера выпихивает, на улицу к Мерседесу
направляет.
      «Хорошо, – думаю, – если пэпээры. Дай бог».
      На дебатах почти ничего нового. От коммунистов – опять
классовый Боец. От этих, от вторых, тоже наш старый знакомый
выставлен: господин Веселовский, бывший попутчик «Выбора».
      – Это жулики. Никакие это не бывшие покойники. Убе-
рите их. Не смешите публику. Бога нет. Всё! Спросите у комму-
ниста. Он вам скажет. Эти жулики у меня в ларьке торговали.
Проворовались. Я их уволил. Тащите других покойников. А это
воры. Коммунисты тоже воры. Они страну разворовали. Карти-
ны эшелонами вывозили…
      Боец классовый цапает одной рукой Весёлого за кадык,
другой рукой за ухо его хватает, Весёлый хочет Бойца тоже за
горло взять, а Боец кричит:
      – Знаем мы твой антиквариат. Эти жулики на тебя рабо-
тали. Мошенник!
      Кричит он и за ухо по сцене Весёлого водит, хотя у Весё-
лого есть пышная шевелюра, в отличие от Прохиной причёски,
и за неё было бы таскать проще.
      Весёлый в это время Бойца микрофоном по голове дуба-
сит.
      А мы стоим. Молчим – покойники должны оставаться
безучастными ко всяким дракам. Первый Партиец побоище
комментирует, как футбол.
      Вызвали милицию, чтобы разнять политических против-
ников.
      Боец только и успел крикнуть:
      – Уголовники! – было последнее его слово, когда их обо-
их затискивали в воронок – и побитого классового бойца, и Ве-
сёлого с растянутым ухом – чтобы остыли, повезли в участок.
      – Вот такие эти господа! Вот такие эти бывшие товарищи!
– первый партиец итог дебатов подвёл. – Сами видите, за кого
надо голосовать.
      Проха радостный. Я его под ребро локтем тискаю, чтобы
не забывался, и в ликующем по поводу нашей победы зале вдруг
вижу мрачного типа.
      Стоит этот грубый мужик уже в старомодном шевиото-
вом пиджачке, из-под пиджачка полосатая роба ниже полы про-
глядывает. Роба моего размера. Та самая, в которой я в аду от-
рабатывал.
      – Пора сворачиваться, – шепчу на ухо Первому Партийцу.
      Партиец понятливый. Быстренько попрощался с публи-
кой, и скоренько мы были доставлены в гостиницу.
      Я сообщил Партийцу о появлении в зале Третьего.
      – Ха-ха-ха! Роба твоего размера. Ха-ха-ха! Ничего не
бойтесь. Мы ставили прослушку: у ППР вашего Третьего нету.
У коммунистов… У коммунистов мы и проверять не стали. У
них нет фантазии. Спите спокойно. Вот вам на карманные рас-
ходы. Ни в чём себе не отказывайте. До завтра. Можете в ресто-
ран. Можете девочек пригласить. Ха-ха-ха! Пользуйтесь. Все
включено…
      – Они нам не верят! – говорю Прохе.
      – Про секретаря? – Проха уточняет.
      – И про секретаря, и вообще… И в бога, и что мы с того
света – тоже.
      – А за каким же хреном, они на нас деньги тратят. Ежели
они нам не верят.
      – Главное, Прокофий Сидорыч, чтобы электорат, как они
выражаются, верил.
      – А может, показалось, про секретаря-то?
      – Ага, – говорю, – наверно, показалось. Пойдём в ресто-
ран, напьёмся. Чтоб не казалось.
      – И как рукой с души снимет, – итожит Проха, – а то ме-
рещится.
      По стопке, по второй, по третьей.
      Закуска хорошая. И борщ, и антрекоты. Икра на булки
намазана. Пьём, закусываем.
      На душе так радостно и спокойно стало.
      – А что, давай девок пригласим, – Прокофий Сидорыч в
мечтах млеет, – и девок таких чтоб…
      Чей-то противный голос Прохину речь забивает:
      «Таких, чтоб десятый номер спереда был, где к пиджаку
вытачки делаем, ежели на бабу шьём», – говорит Кто-то и са-
дится к нам третьим номером.
      И на меня зырьк-зырьк глазом.
      Пиджачок шевиотовый, под пиджаком роба моя полоса-
тая.
      – Здравствуйте, – здоровается с ним Проха, – уже прибы-
ли?
      – Уже прибыли! – отвечает Полосатый секретарь Прохи-
ным манером. – Зажились вы тут. Пора. В аду работать некому.
      – Во как! – говорю. – Совсем недавно там безработица
была. Такой был наплыв! Эшелонами вы туда направляли.
      – А теперь в рай наплыв! Потому как все поголовно ве-
рующими сделались, – сообщает Полосатый. – Попы в церквах
свечки не успевают заготавливать, парафину не набраться. Ве-
рующие толпой прут. Там, где за здравие, там очереди стоят. За
упокой пока что без давки. Так что вам прямая дорожка во ад
уготована. В Раю, господа бывшие товарищи, теперь перепол-
нено.
      – Я, господь свидетель, свечки ставлю, тоже, – Проха
елейную речь заводит. – Видит бог, кажный день по две штуки я
ставлю. И за здравие и за упокой – всегда. Аккурат, когда вас
вчера повстречал в коридоре, спешил в церкву.
      – Ага, – говорю, – к девам мироносицам.
      – Не богохульничать! – кулаком по столу Полосатый сек-
ретарь стукает. – Да ладно, не пугайтесь, валяйте дальше. Я по-
шутил.
      – А как же вы нас туда переправить собираетесь? – спра-
шиваю секретаря.
      – А на Сдвиженье в следующем году само собой устроит-
ся. Когда все змеи соберутся…
      – Почему не в этом году, извините? – я интересуюсь.
      – Не успеваю! – тужит секретарь. – Придётся год ждать.
В милиции промурыжили.Мою честность на детекторе испыты-
вали, крылья на прочность в психушке проверяли. Времечко
упустил! С личными делами не справиться.
      – А как же вам удалось-то, – спрашиваю, – честность ва-
шу с крыльями подтвердить?
      – Спасибо вам, раб Тимофей, за науку. На лапу дал. На
поганую ладошку постелил.
      – Во-во, – говорю, – без греха здесь никуда. И дай бог,
дай вам бог здоровья тут погулять. Не спешите. Вам-то не в рай-
ские кущи тоже. Знаем мы, где вы сейчас секретарём работаете
– в робе-то полосатой. Так что вы не спешите. И мы с Прохой
годик тут побудем.
      – Да-да, – поддакивает секретарь, – побудете ещё. Пожи-
вёте! Если я чего не придумаю. Будьте покойны, я придумаю.
      Мы стопки только успели поднять за новую жизнь, кото-
рая ещё долго будет, если Полосатый чего раньше не устроит.
Выпить ещё не успели – глядь – а секретарь как растворился. Не
выпитые стопки на стол поставили.
      
      Всю гостиницу мы обшарили, всех спрашивали – никто
не видел, никто полосатых не встречал.
      Первый Партиец вообще не верит. Считает, что перепили.
      – Не бойтесь, – говорит, – ППР мы уже в долю взяли. От-
дали им продажу водки и сбор бутылок. Должность в Думе по-
обещали: вице-спикером будет гражданин Весёлый. Тоже кри-
стальной души человек! Как и вы.
      А нам с Прохой уже не до выборов. Нас перспективы за-
нимают: ближайшая, так сказать, радует, и дальняя, которая бу-
дет после Сдвижения, пугает.
      В Мэрию с Прохой сходили, кабинеты поглядели. Стулья
к заду мы там примерили.
      Так себе кабинетики. Четыре стены и шкаф обшарпанный!
Ежели в эти кабинеты сядем, с тоски сдохнем, не дотянем до
Сдвиженья.
      И чего туда, в эти кабинеты, лезут?
      – Возьмём деньгами, – предлагаю Прохе.
      Проха не согласен.
      – Э, нет! – трясёт головой. – Я в кабинет хочу. Хочу на
твёрдый оклад.
      – Прокофий Сидорыч, – спрашиваю, – почему тебя Про-
хой называют, когда неофициально? Почему не Прокофий?
      – А потому что! Кто хозяин – Проха или Барбос? То-то! –
и по столу кулаком стукает.
      Стало быть, под каблуком у жены он не был, царствие ей
небесное, стало быть, опыт руководящей работы у Прохи есть.
      С ближайшей перспективой мы кое-что уяснили, а через
час после мэрии и ещё немного после того, как попили пива и
пришли мы в гостиницу, промелькнула и дальняя.
      Принёс нам Партиец бумажки.
      – Во, – говорит, – с забора снимаем. Что тут про вас по-
написано. Ха-ха-ха. «Несколько пудов ржицы уволок, едва не
вередился»… Ха-ха-ха. В особо крупном масштабе воровал. Ха-
ха-ха.
      – А у моей свояченицы он ведро огурцов упёр, – Проко-
фий Сидорыч добавляет и на меня опять с кулаками. – Это вам
как?
      Партиец затылок зачесал.
      – Так вы сидели всё-таки. Избиратели прознают, как бы
чего с нами они не сделали. За нашу и вашу честность…
      – Ага! – говорю, – в последний путь справят. Ангел-
секретарь, бывший, в избирательную компанию включился.
Только он на Земле эти подробности знает.
      – И где же вы сидели? – Партиец от удивления рот от-
крыл.
      – Где-где! Известно где, – в аду, в местах вечных мук, мы
сидели.
      Партиец огорчился.
      – Но, – успокаиваю, – мы были взяты на пересмотр. Ко
Всевышнему! Чтобы в Рай… Сюда мы за документом направле-
ны. За справками от врачей для уточнения. Потому что уши об-
морожены, а у деда «помер от ОРЗ» в справке написано.
      – А-а! Анализы потерялись, Туда не пришли. Вы Там на-
мучились! Кругом бюрократы! – партиец соратнику объясняет,
– В Богданове, в сумасшедшем доме, эти господа всё-таки лечи-
лись.
      Соратник ему подмигивает.
      – Были, – говорю, – были. В Богданове мы после были. У
нас справка есть, что с головой хорошо. А уши обмороже-
ны…Вот справка, пожалуйста, белым по чёрному написано, что
Проха не сумасшедший, а я вообще серьёзный умственный ко-
эффициент имею.
      Справку Партиец повертел.
      Бумага настоящая. Всё как полагается. И подпись главно-
го врача из дома умалишённых есть, и печати Российской Феде-
рации поставлены.
      – Надо коммуняцкие прокламации с заборов все снять, –
наказывает он соратнику, – чтобы электорат не начитался. А то
начитаются, тоже в Богданово загремят. Кто нас выбирать будет?
      – Ага, – говорю, – надо сделать это поскорее.
      – А то до Сдвиженья сдвинут или вознесут, ага, – кивает
мне Партиец, и соратнику он советует, – на телевидение, братан,
быстро слетай, предупреди…
      
      
      
      
     Полосатый ангел
      
      В жизни Полосатого всякого бывало. В аду, куда его с
небесей в своё время выслали, не санатория, как Проха выража-
ется, и даже не сто первая верста. По своей воле туда не едут.
Туда попадают, когда автобиография подмочена, и мы с Прохой
эту бумажную вещь Полосатого ангела сильно подмочили. А
хочет он в геенну или нет, уже начальство его не спрашивало.
Нашу одну вакансию он в аду занял, в моей полосатой робе он
вкалывал.
      Худо ему там было. Ой, как худо! А вёл он себя хорошо.
Правила соблюдал: и распорядок дня и технику безопасности ни
разу бывший ангел не нарушал. Начальство его быстро приме-
тило, и было предложено ему попробовать досрочно освобо-
диться. Неделю-другую пожить на Земле, душу свою спасти –
испытание такое назначили, и заодно две заблудшие овцы веле-
ли Полосатому на небеса вернуть.
      Радостный ангел на Землю полетел доказывать пример-
ным поведением свои права на вакансию в райских кущах. За-
одно с обидчиками посчитаться – возможность появилась. Сло-
мя голову на нашу грешную землю, как в омут, с облаков ныр-
нул.
      Не думал тогда ангел своей умной головой, во что он
влип.
      А небесное начальство о чём думало, когда Полосатого
оно на Землю посылало?
      Послать, например, городского жителя в штиблетах ла-
кированных в деревню, где грязь по колено! А он, культурный
человек, ни косить, ни пахать, ни сеять совсем не умеет. Навоз
если убирать только. В штиблетах городских лакированных!
      Или наоборот. Будь Полосатый деревенским жителем –
как бы он к городской жизни приспособился? Никак! Куда там
пойдёшь в кирзовых сапогах? К пивному ларьку если, чтобы
тоску по непролазным просторам подзаглушить.
      А тут с небесей на Землю послали. Господи, боже мой,
помилуй!
      Будь мясоед он на весь мир знаменитый, из книги Гинне-
са чемпион – легче бы Полосатый гражданин к голодной жизни
привык, смирил бы он свою гордыню и перестал бы есть ско-
ромную пищу, как было предписано, чтобы получить царствие
небесное.
      Бесом не назовёшь – частично его перевоспитали, на ан-
гела по баллам чуть-чуть он не дотягивает. И святого, и грешно-
го с рождения в нём намешано, от папы с мамой всякого ему
попало. Одно слово, что «полосатый»! Поведение – как с луны,
бывает, свалился – вообще чудное.
      А способный. На лету всё схватывает. Но в житейских
вопросах – ни бум-бум! Одному богу известно, где он получал
такое однобокое образование.
      Опыта никакого, с теорией того хуже. А здесь сразу ему
экзаменовка! И никто тебе не подскажет, а надо самому выкру-
чиваться и ловчить – и чтобы ни разу не согрешить!. В каком
месте дорогу перейти, на штраф чтобы не нарваться, Полосатый
не знает.
      Светофор увидал – эка диковинка! –от удивления рот ра-
зинул. По темноте своей ломанулся Полосатый через дорогу на
красный свет, чтобы разглядеть красный фонарик с близкого
расстояния.
      Новенький Мерседес – туда-сюда – рулём завертел. Пря-
мо ехать ему нельзя – там полосатый пешеход правила нарушает.
Справа помеха ещё больше – там столб чугунный – туда тоже не
свернешь. Где педаль тормоза, а где педаль газа, водитель сго-
ряча перепутал. Тормознул он на всю железку, влево рулём взял,
столба напугавшись, и на встречный дорогущий джип, стало
быть, Мерседес новенький наскочил.
      Знал бы небесный житель, на какие бабки попал!
      Две Перовские группировки – кебская и мухоморы,
страшно сказать, – которые с начала перестройки между собой
воевали, на этой почве объединились и устроили на него охоту.
С ружьями! Еле он убежал. Неделю пацаны эти за ангелом гоня-
лись. Пока все бедолаги – и мухоморы и кебские – все до едино-
го то ли водкой, то ли газом по пьянке не отравились. Сами ви-
новаты. Пристали – никак было Полосатому от них не отвязать-
ся по-хорошему.
      После этого события он ходил через дорогу только на
красный свет. А то и вдоль дороги, на всё наплевав, принципи-
ально между машинами шлёпал. Вместо того чтобы смириться и
покаяться, стал свои понятия в Перовскую жизнь внедрять. Ав-
тоинспекция, конечно, на него обратила внимание – попробова-
ли оштрафовать.
      На пятьдесят рублей Полосатого нагрели, квиток ему вы-
писали, чтобы в сбербанке он заплатил. Ещё нахамили. Потому
что наличных у него с собой не было ни копейки.
      Дорого квитанция гаишникам обошлась. Два месяца По-
лосатый их крышевал, обобрал до нитки. Дэпээсники Кристал-
ловскую водку пить перестали, перешли на дешёвую, которую
сам ангел в подвале дома, что возле УВД, и мастерил под мар-
кой «Полосатовка». Многие тогда милиционеры отравились.
Областная больница с лечением не справлялась.
      И нам с Прохой «Полосатовка» попала. От литра выпи-
той Проху так мутило, так он бедный мучился, и так ему было
худо: посылал меня в любятовскую за священником. До церкви
я дошёл только, а там, прости господи, магазин был рядом –
взял с горя бутылку Пищепромовскую, потому как товарища
теряю. Выпил Прокофий Сидорыч за компанию и во славу бо-
жию, покаялся и сразу получил прощение, здоровье у него по-
правилось. А то уж совсем на краю стоял, как одуванчик в засу-
ху: старый, лысый, едва живой из земли торчит и к ней клонится
– зрелище страшное! Чуть сиротой меня не оставил.
      К Перовской жизни Полосатый быстро приспособился.
Взялся обрусевший ангел на палёную водку кристалловские
этикетки клеить. Или, чтобы на жизнь заработать, это он делал,
или, кто знает, чтобы меня с Прохой одурачить, отравить и та-
ким манером на небеса отправить.
      – У него план, – говорю я Прохе, – загубить наши души
хочет, довести до точки. Думает, что от водки совсем откажемся,
затоскуем, и ручки тогда на себя наложим, когда без водки мы
умом тронемся, после чего рабы грешные – Тимоха с Прохой –
прямиком во ад проследуют.
      – Или других грехов чтобы по пьянке мы натворили,
грешные деяния записать, и уж потом на Страшном Суде на-
чальство тамошнее с нами разберётся! – размышляет вслух Про-
ха.
      Одно нас обоих успокаивает, что Полосатому спешить
некуда, а точнее сказать, есть куда; и это «куда», может быть,
преисподняя, хотя место ему в раю пообещали, если он справит-
ся с заданием.
      Обещали! Попробуй тут заслужи царствие небесное, ко-
гда кругом тебя все обманывают и тебе хамят. В результате по-
лучаются у Полосатого методы спасения души нехорошие, они
всё больше на уголовные статьи смахивают и глубже засасыва-
ют. Так что живи, господин Полосатый, не суетись, в рай не
спеши, радуйся здешней жизни. А хочешь, записывай грехи на-
ши, и мы с Прохой эти записки у тебя выкупим, ещё и подзара-
ботать тебе дадим.
      Нам, господин Полосатый, тоже денежки не помешают –
компромату на тебя тоже поднаберём. Без денег на земле – беда.
Теперь жить можно, ты только руку протяни.
      И как будто нас кто услышал! Кто-то решил дать людям
заработать.
      «Покупаю души, даю вечную жизнь» – появилось объяв-
ление в газете.
      Я в недоумении, у Прохи по этому поводу родилось ком-
мерческое предложение.
      – На хрена, Тимоха, нам с тобой души, которые всё равно
в геенну огненную пошлют? – говорит мне рыночный Проха. –
Пойдём-ка мы их сдадим. Как бутылки. И тогда нам этот Поло-
сатый будет вообще по барабану.
      Народу там видимо-невидимо. Свечки, ага, поставили –
прямо из церкви сюда прут, в двери ломятся. Без очереди в ка-
бинет лезут. Обратно они возвращаются, страшно довольные, и
бегут скорее в магазин, потому как остатняя материальная часть,
которая теперь без души, во сто крат больше есть и пить просит.
      Спрашиваю одного счастливчика:
      – Как там, не больно это делают?
      – Не, – говорит этот несчастный, – не больно. Кладёшь
тысячу рублей на тумбочку, а он шепчет чего-то. Зубы под нар-
козом больнее выдирают. Но мужик он довольно грубый. Фут-
болка в полоску, из рукавов ручищи выглядывают волосатые,
как шерстяные. Профессионал. Две тысячи рублей ещё выдаёт.
Одну даёшь, две получаешь.
      – Ага, – говорю Прохе, – это Полосатый друг к себе нас
заманивает. Или в бизнес ударился. Заодно фальшивые деньги
мошенник сбывает: два к одному продаёт. Лицензию бы у него
проверить. Давай-ка мы лучше отсюда дёрнем, чтобы судьбу не
испытывать. Сперва в депутаты, а там видно будет.
      Написали мы в налоговую: дескать, так и так, без лицен-
зии жулик работает, души покупает, а налоги он не выплачивает.
      Долго его налоговая полиция мурыжила, дело на него за-
вели, заготовку душ прикрыли.
      Две недели мы с Прохой живём-радуемся. По газетам
следим, как шумное дело разворачивается. Ждём, когда Полоса-
тому пожизненное назначат.
      Берём свежую газету и вдруг читаем: «Налоговая поли-
ция ликвидирована, часть личного состава посажена, другая
часть переведена на службу в милицию». Дальше – в газете –
опять объявление: «Выписываю справки по ОРЗ лечу обморо-
женные уши за умеренную плату».
      Вывернулся проклятый! Приглашает нас с Прохой за
справками, лечить Прохины уши зовёт.
      Ну-ну, господин Полосатый, ищи дураков. На эти удочки
нас не поймаешь, а уши у Прокофия Сидоровича уже зажили.
      То водка палёная, то «души», то «уши обмороженные».
Обкладывает нас, как волков флажками. Чтобы нервишки у нас
сдали, и чтобы мы сами на тот свет попросились.
      И работает он серьёзно. Две группировки загубил, нало-
говую полицию ликвидировал. Чего стоит ему нас взять и обоих
прихлопнуть, как мух надоедливых. А ведь, нет! Ждёт чего-то.
      Или он руки марать не хочет. А хочет он, чтобы мы со
страху или с горя водкою опились, или ещё чего-нибудь другого
с собой сделали. Или на Земле ему самому жить понравилось?
      Или, всякое ведь бывает, спасибо Господу, не отдаёт Он
нас в руки Полосатому. Значит, мы Ему нужны на Земле. Пото-
му как мы честные. И собирается Он нас всё-таки призвать во
Дворцы Небесные. А час не настал, должны мы ещё пройти ис-
пытания, должны победить на выборах, и поработать на благо
Перовского народа.
      
      
      В центре Семьи встреча с избирателями.
      Наши им пиво бесплатное подают и закуску дармовую, и
сто рублей в придачу. Коммунисты в это время идеи равенства
пропагандируют, пива не предлагают.
      Наш Партиец с речью выступает.
      – Господа! Бывшие товарищи! Что мы теперь можем ска-
зать о положительных героях, о передовиках разных? Ничего
хорошего мы о них сказать не можем. Ни слышать, ни читать о
них не хочется и вообще противно. Знаем, что всё равно обма-
нут! Писатели, выдумщики известные, и те сочинять о героях
перестали. О новаторах писать опасаются. Мало ли чего этот
новатор в будущем натворит. Мы, читатели, тоже побаиваемся,
хотя интересно. Читаем в газетах про этого передовика, а сами
думаем: на какой приписке этот новатор попадётся? Или вообще!
На каком материале, уворованном в особо крупном размере, его,
наконец, поймают. Начитаны мы и разочарованы в героях тоже,
всё больше мы уповаем на давным-давно признанных мазуриков.
Авось из этой сорной травы в результате чего-то необычного –
ну, в результате радиации или Тунгусского метеорита – про-
изойдёт в России мутация, и вырастет на Российской почве по-
лезный овощ. Пусть не ананас вкусный, не дыня даже, а хотя бы
нужная народному хозяйству техническая культура «берлихен-
ген». И процесс пойдёт. Так мы думаем. Но!
      Партиец воды попил. Платком пот со лба вытер.
      – Ага! Согласен-согласен! Мазуриков мы пробовали! В
деле проверили. Сколько они уворовали, сами знаете! И в них
мы разочаровались. Получается, что нет правды на нашей земле!
И доверия теперь никому нет! А что есть? И что нам осталось?
Никто не знает!
      Печальный Партиец обводит грустным взором собрав-
шееся население, поворачивается в нашу сторону и ликом свет-
леет. Пальчиком на нас с Прохой, в уголке сцены смирно стоя-
щих, кажет.
      – Есть! – орёт он что есть мочи. – Есть! Вот они. Вот они
– испытанные ребята, прошедшие жестокий отбор при поступ-
лении в Рай. Встречайте! Они теперь с нами! Ура, Господа!
      – Ура! – ревёт публика и хлопает в ладоши.
      – Нет, не ура! – вякает Боец из передних рядов. Из толпы
выбирается и тянет за собой Полосатого.
      – Не ура! Сейчас мы расскажем, что это за ребята. Вот
этот гражданин, что в полосатой рубахе, расскажет – он идёт
вторым в нашем партийном списке… Он тоже с Того Света. Он
расскажет! Он секретарём в приёмной архангела работает, он
расскажет вам, в каком Раю эти господа бывшие товарищи от-
сиживали.
      – Странно, – говорит Первый Партиец, – вы, товарищ
классовый Боец, вы атеисты, вы не веруете, а заявляете такое!
      – Мы теперь тоже веруем, свечки ставим, – говорит клас-
совый Боец, – нам теперь можно.
      С Полосатым обнимается.
      – Скажи, товарищ, где эти господа сидели и по какой ста-
тье проходили.
      Полосатый глазом на меня сверьк-сверьк.
      – Этот – за хищение социалистической собственности. А
тот, у которого повязка, золотые зубы у которого болят – тот за
взятки сидел.
      – А каковы сроки, – пытает его Первый Партиец, – может
быть в Магадане или ещё где?
      – Нет, не в Магадане! В геенне огненной они отбывали!
Пожизненно.
      – А где вы сидели, господин Полосатый?
      – Чего вы с ним цацкаетесь? Гоните коммуняку с трибу-
ны, – советуют избиратели нашему Первому Партийцу, – в гор-
коме, небось, этот полосатый подхалим морду себе наедал.
      Полосатого за живое задели. Обратился к избирателям с
выборными призывами:
      – Греховодники! Всем вам в геенне гореть. Всех туда за-
катаем. Во ад! Эшелонами электорат Перовский мы повезём!
Сдавайте наворованное!
      И началась у них катавасия: публика в Полосатого пред-
меты швыряет, Полосатый матерными словами с трибуны в от-
вет сыплет, от предметов руками отбивается, классовый Боец
лозунги выкрикивает:
      – Рая нет! Жулики!
      – Долой красно-коричневых! – отвечают на их призывы
избиратели.
      И тянут со сцены и классового бойца и Полосатого за
штаны. Тот – как с цепи он сорвался, забыл про избирательную
компанию, и зачем его сюда привели – плюётся и грозит всем
геенной.
      
      
      
Интервью господина Полосатого
      
      Поражение коммунистов мы с Прохой два дня обмывали:
пили, праздновали, веселились.
      Дураку ясно, что это всё. И тут, как гром с ясного неба,
прибегает Партиец, когда у нас утром голова больная, трясёт
газетами и орёт, будто его режут:
      – Сволочь! Сволочь!
      Мы с Прохой перепугались.
      – Кто сволочь? – тихонько спрашиваем.
      Партиец швыряет газеты, сам на кушетку бухается. Звук
убавляет и спокойнее уже говорит:
      – Господин Полосатый! И господин Весёлый! За нашей
спиной сговорились ангелы. Вот почитайте, что они про вас пи-
шут.
      Берём одну газетку, смотрим. На первой странице порт-
реты Весёлого и Полосатого. Радостные стоят, сзади Россия
возрождается, впереди светлое будущее.
      Далее «стенограмма со страшного суда».
      Читаем.
      Ангел секретарь: По что побоище у ворот затеяли.
      Раб Тимофей: Пупырь этот в рай меня не пущает.
      Архангел: Кто вам разрешил, раб Прокофий, тут распо-
ряжаться.
      Раб Прокофий: А потому что! Мы бедовали, постничали,
а он на мои копейки морду себе наедал. Этот бес, Тимоха пога-
ный, огурцы у моей свояченицы из подвала унёс. У чертюга!
      
      Газетку мы отложили.
      – Что, читать вам не интересно?
      – Да, – говорю, – не интересно.
      Мы с дедом приуныли.
      Партиец по апартаментам походил, нас ещё малость по-
нервировал, потом ухмыльнулся.
      – Не бойтесь, господа усопшие. Деньги в вас хорошие
вложены. Так шта, как говаривал первый президент, админист-
ративной системе мы хребет уже переломили. Так шта всё ре-
шаемо, и всё мы уже решили. Номер, весь тираж газеты, мы на
корню выкупили ещё до выхода, как говорится, в свет. Весёлому
должностей добавили, в налоговой инспекции на его газету дело
мы приостановили – так шта мы опять с ним друзья.
      – А как же Полосатый?
      – Вопрос хороший. В Полосатом бизнесмен просыпается.
К коммунистам он только ради маркетингу примкнул, чтобы
господин Весёлый, как следует, клюнул. Весёлый ему бабок от-
валил, а теперь и мы слегка раскошелились: две тысячи заплати-
ли. Он рад-радёхонек, обещал честным бизнесом заняться, в на-
ши дела нос не совать. Это победа!
      Мы с Прохой вздохнули.
      
      
      В ресторане, когда мы с Прохой обмывали нашу оконча-
тельную победу, опять подсел за наш стол Полосатый ангел.
      Опять стал нам нервы мотать.
      – У Всевышнего, значит, были! Прямиком из Рая, значит.
Значит, сюда Господом присланы, чтобы общество осчастливить,
на путь истинный чтобы наставить. Ну-ну! – разбирал нашу
предвыборную платформу Полосатый.
      – Вы тоже не в приёмной в Раю сидели. В рубахе этой …
      Немного и он расстроился, призадумался.
      – Бог даст, реабилитируют, если эти документики на вас
представлю. Хотя есть варианты.
      Потом всё, что он о нас знает, нам рассказал, и всё, что
думает о нашей дальнейшей судьбе, выложил. Провёл как бы
идеологическую работу с верующими. Пообещал похлопотать
насчёт места после чистилища. В аду он нам место уже подыс-
кал по металлургической части.
      И сам, видим, мечется. И, что в России оставят, а в небеса
не возьмут, боится. А если сперва в небеса возьмут, а оттуда в
места вечных мук пошлют? А в небеса хочется! А может, в Рос-
сии лучше? Здесь теперь всё по-новому: человеку с головой те-
перь жить можно, – хотя всё обрыдло и всё ему тут наскучило.
      Пойми этого запутавшегося человека!
      И пил обрусевший ангел нашу водку стаканами, пугая
нас расплатою за грехи, совершённые во время избирательной
компании. Обижался на электорат, забывший бога.
      Папку с бумагами показал.
      – Видали? Во, сколько на вас матерьялу собрано! И во-
обще, до Сдвижения в следующем году ждать долго и заняться
тут больше нечем. Тоска! В грехи ежедневно падаю, так тут по
Небесам скучаю! Но затягивает!
      – Давай, – говорю, – в картишки опять сдуемся.
      – Не! – машет он руками, и хлоп – очередной стакан без
закуски в рот опрокидывает. Рукавом занюхивает.
      – Давай, во что-нибудь другое.
      – Айда, на автоматы игральные, – говорю
      – Это как?
      Свёл я его в зал с игральными автоматами, показал, где
фишки покупают, научил, за какой рычаг дёргать.
      Мужик он азартный.
      Командировочные он спустил быстро. Заработанные
деньги тоже проиграл. Прибежал к нам – попросил в долг две
тысячи. Дали. В залог папку с нашими документами у него за-
брали. Полосатый – хвать деньги, и живенько к автоматам.
      Ещё дали ему тысячу, и ещё пятьсот дали, и, наконец, он
секрет автомата раскусил, банк сорвал. Мешок денег ему насы-
пали. Администраторы как раз с его деньгами, на которые он
фишки покупал, с экспертизы вернулись, и ручки они ему за
спину завернули. Потому что некоторые рубли были на один
номер – 666. Рубли из сатанинского казначейства на экспертизу
попали. Больше мы его долго не видели.
      
      
     Пять тысяч
      
      У меня сомнения:
      – Знаешь, Проха, что-то мне не нравится возня с выбора-
ми.
      – Ага, – говорит Проха, – жульё надоело. Как бы это –
начать новую честную жизнь. Без Партийца.
      – Без Полосатого.
      – Без Полосатого тоже, ага.
      – Для честной жизни, Прокофий Сидорыч, надо деньги
иметь. Деньги большие. Где взять?
      А мы вообще на фуфу сидим: финансы нам перекрыли.
      Потому что на дебатах произошла заминка – тягаться с
нами противники забоялись. Молодёжь нас любит, предпочте-
ние нам отдаёт. Ужастики забросили, толпами ходят, как в кино, 
Проху смотреть. И Партиец решил, что дело сделано, и что надо
отдохнуть. Решил на нас сэкономить, к нам с деньгами ездить он
перестал. В гостинице на бывших покойников уже косо смотрят
– живём в долг.
      Денег теперь не хватает не только для честной жизни, на
еду деду Прохе мало. Аппетит у него хороший, на перистальти-
ку не обижается. Антикварная минералка поспособствовала.
      Звоним Партийцу. «Они отдыхают на Кипре, – отвечает
секретарша, – не беспокойтесь, за месяц до выборов появится.
Он много работает, ему тоже надо отдыхать». – «Да, конечно.
Грыжу заработал. Надорвался. Рыл канавы от выработки. А как
бы деньжат нам, дамочка, заполучить?» – «Указаний на этот
счёт нету».
      
      Значит, придётся какую-нибудь профессию осваивать.
Чтобы деньжатами разжиться, и вообще. Ремесло, как говорится,
за плечами не носить, профессия всегда пригодится. Если не
выберут, всякое бывает, как жить будем без профессии? На Тот
Свет ещё рановато, потому что Полосатый, наверно, загремел по
полной программе: лет на десять за фальшивую валюту его в
пенитенциарную систему засунули.
      Проха с прогулки пьяный приполз и стал мне рассказы-
вать интересные вещи.
      Встретил он какого-то мужика, так вот мужик сетует, что
живёт он в глуши. Телевизора у них никогда не бывало, радио
лет десять не слушали – провода оборваны, – артистов живых
отродясь не видывали. А денег у всех полно, девать некуда. Вот,
дескать, приехал в город впервые, чтобы с культурными людьми 
побеседовать. О Прокофии Сидоровиче он был высокого мнения.
Когда выпили они, как следует, вообще стал нашего Проху Ха-
зановым называть. Приглашал выступить у них в деревне. Проха
ему – ни да, ни нет. Пообещал приехать на встречу с избирате-
лями.
      С тем Проха в гостиницу прибыл. Магнитофон приволок.
Где взял? – не помнит. Купил где-то, а зачем – позабыл, потому
что выпили они хорошо – по бутылке на брата.
      Включил я магнитофон – там Хазанов аккурат про кули-
нарный техникум рассказывает.
      – Во, вспомнил, – говорит пьяный Проха, – купил, чтобы
выступить. Хазановым. Там у них в деревне. Я и так как бы на
Хазанова смахиваю, публика это всецело признаёт. Магнитофон
включим – тогда вообще…
      – Ага, – говорю, – на Хазанова ты сейчас похож. Ёжика
плешивого, который малость перепил, ещё больше народу ты
напоминаешь.
      «Хотя, – думаю, – деньги нужны, кушать надо. Проху за-
дарма водкой поят, мне пока не везёт. Будем крутиться».
      – Мужик-то, какой из себя? Случаем, не Полосатый?
      – Точно! – Проха хохочет. – Точно! Полосатый. Роба по-
лосатая, такая как у тебя была, когда ты в аду отрабатывал. Но!
Борода до  пупа, наш Полосатый за это время не отрастил бы…
На Хаттаба он похож. Полосатый ангел вообще сидит за валюту!
      

      – Ну, что ж, – говорю, – выступим. Пока Полосатый на
харчах казённых, пока Хазанов в Ессентуках, а Кобзон в Госду-
ме. Если что, заодно встретимся с избирателями. На пропитание
хоть заработаем.
      Встали пораньше. Проха рассолу огуречного похлебал. И
отправились.
      Час на автобусе, полчаса по топкому болоту. Рай, можно
сказать, под боком. Деньжищи в полутора часах от города валя-
ются. Не под ногами, но всё же…
      Столбы высоковольтные давно кончились, радиолиния со
столбами, но без проводов, появилась – всё точно, как деду объ-
ясняли, значит не слишком он пьяный был – кое-что дедок пом-
нит.
      Чуть Хазанова в болоте не утопили – еле успели магни-
тофон этот ухватить, когда с Прохиного плеча он повалился.
      А тут и деревня показалась из-за кустов, как только мы из
трясины с магнитофоном вылезли.
      Деревенька с крышами из соломы, каких больше нигде не
бывает. На заборах лапти повешены – сушатся. Смычки города с
деревней тут ещё не случилось. Люди по домам сидят: попрята-
лись, напугавшись приезжих. Сидят с деньгами на сундуках. В
сундуках деньги прячут.
      Мы – в клуб. Там Прохин знакомый – Епифан избач.
      Избач в носу ковыряет – шляпа войлочная, карандаш за
ухом – читает первомайские призывы. Что власть советов давно
крякнула, ему не телеграфировали.
      – Здрасти, – говорю, – как тут у вас с деньгами?
      – В каком разрезе? – следует вопрос встречный.
      – Российские рубли, Советские, или вообще алюминие-
вые какие-нибудь, для вашей лесной делянки – специальные?
      Избач на лавке моргает.
      – То есть?
      – Ага, не мешало бы. В какой валюте платить Хазанову
будете?
      Избач от прямого ответа увиливает, разговор в сторону
уводит:
      – Хорошо-то как, что всё-таки прибыли! Как, добрались?
      – По болоту. Очень удачно – не утонули. Это, товарищ
Хазанов, а я будущий депутат. Могу побеседовать с избирате-
лями за деньги.
      – Документики бы сперва ваши поглядеть, допреж чем с
деньгами-то… Справку бы от филармонии…
      Предъявили удостоверение кандидата в депутаты. Кви-
танцию с гербовыми печатями из сапожной мастерской на Про-
хины сапоги тоже показали.
      Договор оформили: пять тысяч авансу сразу, остальное
после выступления и после беседы с избирателями.
      Епифан пошёл афиши развешивать и билеты продавать.
      Мы с Прохой даже чуть-чуть расстроились: деньги сами
собой нам в руки плывут, без всякого усилия. Как-то и скучно-
вато всё получается. Обычное рутинное выступление артистов.
      Сыграли пять раз в дурака. Ленивых деревенских мух на
стекле погоняли.
      Дело к вечеру.
      Народ в клуб потянулся.
      Зал битком набитый. Курят. На пол плюются.
      Стали мы розетку искать, куда бы Хазанова воткнуть.
      И тут вспомнили: столбы электрические за болотом мимо
деревни проследовали, в деревню они так и не завернули.
      Мать честная! Что делать?
      Епифан просовывается, шепчет:
      – Народ требует. Деньги заплочены. Пора Вам на сцену.
      – А где у вас тут, касатик, электричество? Ну, эти, – Про-
кофий Сидорыч спрашивает, – ну, куда утюги суют. Розетки-то.
      – А! Вам, значит, штаны погладить. Так я живо вам на
углях раздую. Ну, как хотите.
      – Значит так, господа, – начинает представление Епифан
избач, выйдя на сцену, – значить так. Лещенко с Винокуром не
то уехали куда, не то заболели. Вместо них присланы Хазанов и
ещё какой-то. Прошу любить и…
      Епифан спустился со сцены в зал. Сел он в первом ряду
рядом с мужичком, одетым по-городскому: в пиджаке бостоно-
вом, в кирзовых сапогах, – и с ружьём. Остальная публика за его
спиной – вылитая шайка вооружённых лесных разбойников. Кто
в треухе, кто в панамке сидит, кто в галошах на босу ногу и ко-
лено чешет. Один с топором, другой со штакетиной. Толстунная
баба – та в подойник деньги из лифчика перекладывает. В две-
рях заросший мужик с вилами стоит, скребёт ногтями затылок, в
рукав сморкается.
      Лесная братва!
      «Может, они цыган с медведями ожидали. А мы тут со
своей филармонией на сцену перед ними лезем, – пытаюсь в об-
становке разобраться, размышляю. – Как бы тут нас не пореши-
ли», – и Прокофия Сидорыча на сцену поскорее выпихиваю, по-
куда публика не осерчала.
      – Я значить, ага, как это? – Прокофий Сидорыч отгырки-
вется, горло прочищает и весело рапортует:
      – Я, значить, когда в техникуме-то, когда, типа, учился
там, по щам был, и вообще так сказать, а в щах чего-то, короче,
не хватает, положить что ли хлеба они забыли, хлеба, ага, – и
начинает не то икать, не то смеяться.
      И не видит артист плешивый, что Епифан, это не Епифан,
а наш старый знакомый Полосатый: под пиджачком у него роба,
тоже старая и тоже знакомая, а как бороду снял – видать, жарко
сделалось – вылитый ангел секретарь из Епифана получился.
      Сельская публика угрюмо смотрит на икающего юмори-
ста и молчит.
      Полосатый ухмыляется.
      Мужик, что с вилами в дверях караулит и зад себе ногтя-
ми скребёт, чем-то мне райского цербера напоминает. Наверно,
от страху пригрезилось, но тот, что рядом с топором стоит, – тот
тоже имеет вид серьёзный.
      Я на сцену к деду выскакиваю и тихонько ему сообщаю:
      – Прокофий Сидорыч! Глянь, в первом ряду кто сидит.
Избач – Полосатый! «Хазанова» он придумал. Может, ещё че-
го… Им что-то другое надо.
      Публика от счастья шумит, радуется – ещё бы! – на сцену
второй специалист по щам прибежал.
      Полосатый тоже повеселел, соседу нашёптывает:
      – Я говорил, я говорил. Это те, каких я обещал.
      А нам уже и не до щей.
      Прокофия Сидорыча я отвожу на второй план, заталки-
ваю за кулисы.
      – Граждане, – говорю – никакой он не Хазанов, это гос-
подин Кобзон, правда сегодня он без парика и охрипший, петь
ему нельзя, а то голос потеряет. Лучше я с вами, как с избирате-
лями, сейчас встречусь. Можно бесплатно?
      Смотрю на них и думаю.
      Скажи я, что мы от КПРФ, а тут, дураку ясно, решения по
культу личности не принимали, и социализма окончательного
тут не построили, – упекут нас в НКВД, и повезут Прокофия
Сидоровича в холодном вагоне на Колыму.
      Или того хуже: Проху в колодки закуют и по Владимир-
скому тракту в Туруханский край пешедралом его погонят. Пья-
ному понятно, сюда и советская власть ещё не забредала, и кол-
лективизацией не пахнет, даже ОГПУ нет, а есть царская охран-
ка и крепкие мужички – они нас свяжут и сдадут в третье отде-
ление.
      Потому и Прокофий Сидорыч перепуган, потому и заты-
лок чешет, из-за кулис на публику с любопытством выглядывает.
      Он тоже не знает, из какой эпохи эти избиратели в клуб
прибыли, к какой партии они душой тяготеют – к ППР, к ЖПР, –
или они из кебской группировки. Какие лозунги эти братки ис-
поведуют? Вдруг не угадаем – осерчают они и в болоте канди-
дата Проху сгоряча утопят. Что поделаешь, в стране демократия
и либерализм, а тут и болото рядом. Царствия Небесного Про-
кофию Сидорычу снова не видать, если утопят – наш Полосатый
друг обещал позаботиться о хорошем месте в металлургической
промышленности.
      Говорю избирателям честно, как на духу:
      – Мы с подельником моим, Прокофием Сидорычем, из
РНЕ…
      Зрители ногами затопотали – быстро я перестраиваюсь,
быстро меняю платформу, и сообщаю с трибуны, что я от «яб-
лока», а Проха вообще идёт на выборы пёс знает от кого, потому
как со вчерашнего дня он, как следует, ещё не опохмелился.
      Избиратели притихли, а значит, верно я угадал направле-
ние, и значит, деньги у них настоящие Российские, после дено-
минации. Но если это «яблоко», зачем так одеты? Вот вопрос!
      Полосатый соседу чего-то опять нашёптывает, сосед
хмурится, ружьишко крепче сжимает.
      Я опять в сомнениях: «Неужто эти бандюки Полосатым
наняты, чтобы нас на Тот Свет без проволочек до Сдвижения
отправили».
      Из ЗПР, из ППР, с большой дороги – попробуй тут, раз-
бери какие. Люди серьёзные – могут быть из «нашего дома». По
одёжке на почитателей КПР смахивают. Правда, политокраска у
них не совсем пролетарская – с вилами да с топорами, – скорее
всего, за кулацкую партию эсеров должны голосовать, а тех
вроде бы на политическом горизонте нету, сняли их с выборной
гонки ещё в тридцатые.
      Без Первого Партийца мне тут никогда не разобраться, а
значит, пора нам сматываться.
      Предлагаю избирателям посмотреть нашу наглядную
агитацию.
      – Мы сейчас с Прокофием Сидорычем за плакатами в
подсобку сходим, чтобы вам наша платформа была понятней.
      Публика это заявление с восторгом встретила – в ладоши
они хлопают, хлопают культурно, как в большом театре. Босто-
новый человек с ружьём – тот господина Полосатого, слышу,
хвалит. И слышу, шепчет: «Да-а, жулики они отпетые, таких мы
ещё не видывали, нас они переплюнули, не зря мы тебе двадцать
тысяч баксов отвалили, душою мы отдохнём, по полной оття-
немся». От стрельбы, видать, ушами он глуховат, и шепчет так,
что даже Прокофию Сидорычу за кулисами слышно.
      Мать честная! Ну что ты скажешь?! Гляжу, Прокофий
Сидорыч уже в истерике под занавесками по полу катается. И
мать-перемать, и опять его жулики обманули, предали и прода-
ли, дескать, «сдохнуть ему тут на месте», дескать «в людях он
совсем разуверился».
      – Вставай, – говорю, – вставай. Бежать надо. Если плохо
этих господ мы обслужим, они и Полосатого и нас с ним в месте
в болоте выкупают. За такие-то деньги! Двадцать тысяч, это ска-
зать! Шкуру с живых снимут.
      Дед кочевряжится. Публика плакаты требует, ногами то-
пает.
      – Вставай, – говорю. – Если мы живы будем, я тебе всю
правду расскажу: и кто огурцы унёс и почему тебя в Рай не бе-
рут. Всю тайну тебе открою.
      Деда и взяло. Хазанова бросил. Пёр по болоту – брызги
по сторонам летели. Крутые пацаны не догнали. Привыкши они
по асфальту на джипах ездить. Джипы эти хорошие, а в наших
болотах вязнут.
      Что они с Полосатым сделали – не знаю. Деньжищи они
отвалили ему большие, и он, видать, теперь где-нибудь в болоте
деньги отрабатывает, если эти бояре полного удовольствия ещё
не получили. Из ружей в него, может быть, пуляют, а он по коч-
кам бегает.
      Ну, Полосатый! Какой жук! Двадцать тысяч американ-
ских рублей в карман положил, а нам только пять тысяч русских
выделил.
      Оказывается, подыскал он заброшенную деревеньку,
приспособил её для развлечения богатых людей: лапти там на
заборах вывесил, топоры, вилы купил. Треухи и прочий рекви-
зит в окрестных деревнях подобрал. Устроил платную встречу с
жуликами. И что богатые столичные клиенты должны были сде-
лать с артистами в конце представления – одному богу это из-
вестно. Программу мы не читали. Вроде бы как на охоту они
приезжали…
      Прокофий Сидоры в людях разочаровался, в Полосатом
ангеле особенно.
      – А ведь как хорошо он обо мне отзывался! Сам водку по
стаканам разливал. Магнитофон подарил. Обращался ко мне
вежливо, с большим уважением и не иначе как «господин Хаза-
нов». Продал проходимец! Вот и доверяй теперь людям. У, жу-
лики!
      Несмотря на Прохины огорчения, перед нами открылись,
как говорится, благоприятные дальнесрочные перспективы. Как
ни крути, а Полосатый из игры выбыл. С такими деньгами ему
нет нужды во дворцы небесные возвращаться. И на земле можно
прожить честно и достойно, когда двадцать тысяч зелёных у те-
бя в кармане, да ещё шоу бизнес. А если его уже на кочках по-
решили, значит, не повезло, значит, на небеси он один улетел.
      Других конкурентов нет, и мы с Прохой, получается, из-
бирательную компанию выиграли вчистую, хотя до выборов це-
лый месяц.
      Следует подумать о житье-бытье. Тому, кто с головой,
теперь жить можно.
      Партиец из санатории вернулся…
      
      p.s.1
      
      И это всё.
      На том записки Тимофея Петровича закончились.
      И он, и Прокофий Сидорыч пропали внезапно. Везли их
на очередную встречу с избирателями, и вдруг на перекрёстке, у
Ситной горки, в Мерседес ударила молния. Среди ясного неба.
Мерседес загорелся, раздался взрыв, клубы чёрного дыма на-
крыли и перекрёсток, и окружающие дома. Когда дым рассеялся,
люди увидели Мерседес – целый и невредимый. И Партиец, и
шофёр сидели в машине, как ни в чём не бывало – тоже целё-
хонькие и невредимые. Но очень испуганные. Они вышли из
машины и стали в оцепенении. Ни Прокофия Сидорыча, ни Ти-
мофея Петровича не было – ни в машине – нигде! И Партиец, и
водитель, и случайные свидетели этого необычного явления –
все пережили странное чувство, которое трудно выразить сло-
вами.
      Было очень грустно. Хотелось идти куда-то, словно кто-
то их ТУДА, в это неизвестное место, звал. Но что-то сдержива-
ло. И что-то шептало: идите, идите, идите! Чтобы второй раз
этого чувства никогда уже не испытывать – идите! Потому что
идти ТУДА всё равно придётся. Так лучше сейчас, сразу, когда
так просто и когда так легко, и дорога Туда здесь, рядом.
      Слёзы накатывались на глаза. Вот оно – открытое про-
странство, черты нет!
      Или всё же потом? Или всё же Туда сейчас?
      Невидимая преграда спасала от главного шага. Люди,
словно просыпаясь, расходились. Их час ещё не настал.
      
      p.s.2
      Мешок с деньгами из краеведческого музея пропал.
      
      p.s.3
      В Летнем саду возле фонтана пела скрипка. Мальчишка,
похожий на ёжика, прижимал к щеке инструмент, падали с хо-
лодного голубого неба золотые листья, кружились в такт груст-
ной и чистой мелодии. Смычок вытягивал звуки – из скрипки
или из глубины вселенной, – а они заполняли парк, они подго-
няли шуршащие листья, которые падали и падали на асфальт,
ложились на монеты, на рубли, на сотни, брошенные к ногам
парнишки. Парнишка, очень похожий на ежика, играл и играл,
лицо его было серьёзно и сосредоточенно. Парнишку занимала
только музыка, только листья, только голубое прозрачное небо.
      
      
      
стр. 1 из 116


Рецензии