Бедняк и возлюбленная

                Утешения.

 Бедняк опустил на землю взор, брошенный вверх мгновение назад с надеждой увидеть там хотя бы намек на солнечный луч. Вот уже как двадцать третьи сутки шёл февраль, тяжело ступая по душе непроглядностью свинцового купола небес. Бедняку так и представлялось в воображении, что по его груди шагает средневековый истязатель, а орудие пытки - обутые на его ноги металлические сапоги. Эти сапоги неимоверно тяжелы, и когда истязатель ступает ими по груди бедняка, выдавливая последние капли воздуха, то кажется, что вот-вот и пора бы впасть в смертельный сон, но бедняку хватает усилия воли собраться и сделать ещё один спасительный глоток воздуха.
 Бедняк был именем Богдан, и сейчас он держал путь в свою обитель от приятеля, с которым только что разделил неторопливую беседу за чаем. Богдан наивно считал чаепитие в некой степени таинством подобным Причастию Тела и Крови Христа в Церкви. И пусть это далеко отстоящие по мистической составляющей деяния, всё равно в разделённом столе под дымящимися чашками было нечто не просто земное, не только телесное. Его приятель Глеб, у которого Богдан только что гостил, тяготел к восточной эстетике и очень любил китайский чай, и когда они собирались у стола, то происходил своеобразный церемониал, венчавшийся приятными разговорами о возвышенном. Вот и сегодня они разговаривали о подоплёке Церковных Таинств, церемонии чаепития, восточных традициях принятия гостей с обязательным угощением, пытаясь найти в этих, казалось бы, поверхностно разных вещах универсальную структуру. По различным источникам происхождение японской чайной церемонии связано с буддийскими монахами, привезшим чай в Японию с материка. Для подвижников чай являлся особым напитком – его пили во время медитаций, а также подносили Будде. Для этих людей чаепитие являло собой нечто энигматичное, трансцендентное, священное. И вообще в культурах древних народов трапеза имела сакральный смысл: не к каждому гостю хозяин дома благоволил, и далеко не всякого усаживал за обеденный стол. Владелец имения мог ограничить гостеприимство лишь поданной чашей воды визитёру, и сказать пару вежливых фраз, провожая его со двора. Иного же человека глава дома усаживал на почётное место и преломлял с ним хлеб, во вкушении которого люди становились ближе друг к другу на духовном уровне. Не напрасно в Новом Завете ученики Христа становятся единым целым с Учителем через разделение на всех одной благословлённой Богом трапезы. Чаепитие же не было священнодействием, но Богдан имел привычку всё в своей жизни детально рассматривать, придавая каждому действию особое значение.
Глеб и Богдан были представителями одного социального класса, почти бедны, и утешениями их за неимением других стали книги. И, соответственно, обсуждение идей, коими были пропитаны их страницы. Быт русского рабочего класса был нелёгок в своих каждодневных заботах и чтобы как-то утешиться от бед и лишений, эти нечастые встречи за чаем друзья посвящали диалогам о вещах, стоящим на порядок выше обыденности. Они жили в провинции России, далековато от областного центра, и раньше такое не могло мыслиться, чтоб на местности можно было бы раздобыть китайский ферментированный чай. Сейчас же, с развитием информационных технологий, стал доступен заказ товаров из Китая, и за разумную цену можно было приобрести плитку-другую плотно спрессованного крупнолистового чая с какого-либо Интернет-ресурса. Человеческая цивилизация в последнее время небывало шагнула вперёд в технологическом прогрессе, и стало возможно многое, включая заказ товаров из-за рубежа. Правда, вся эта глобализация, по мнению многих, уничтожала национальную идентичность и культуру, а по мнению Богдана несла ещё большую угрозу для людей: все эти технологии сеяли в сердцах народа суету, о вреде которой предупреждали знаменитые мыслители человечества…
 Увлёкшись размышлениями, Богдан не заметил лужу впереди, и уже опускал в неё ногу, когда увидел воду. Резко подав тело в другую сторону, он попытался избежать попадания в неё, но, увы, инерция оказалась сильнее, и он угодил ботинком в ледяную жидкость. Он резко выдернул ногу, надеясь, что вода не успела просочиться в обувь, но уже почувствовал как ступню окатило жаром ледяного пыла. Это то самое ощущение, когда что-то морозное будь то воздух или вода касается кожи, и кажется, что тело обжигается пламенем, хоть природа явления и отлична от огненной стихии. Богдан не прекращая ни на миг движения, продолжил путь. Произошедшее его ни каплю не расстроило, потому что с детства Богдан привык стоически переносить лишения, и в сравнении с теми испытаниями, что выпали ему на долю такая крохотная неприятность как промоченные ноги были сущим пустяком. «Дома я высушу ботинки, надену чистые, сухие носки, и согрею ноги» - думал Богдан. Немного удручало лишь то обстоятельство, что печь дома потухла, и её сызнова придется растапливать. И всё же, не смотря на промокшую обувь, лужи вокруг были даже радостным фактом, потому что их возрастающее количество предвещает март. Он не за горами, а в нём должна вернуться возлюбленная. Вода таяла медленно, но уверенно, пусть солнце и не показывалось из-за тёмно-серых облаков. «Не выходит уже неделю» - подумал бедняк и вздохнул под ношей, тяжесть которой усиливалась день ото дня.
Он шёл домой и вспоминал прошлую встречу с той, которую ожидает вскоре увидеть. Тогда чувства полыхнули факелом среди густого сумрака. Тогда он тоже очень долго томился в чаянии свидания, и когда оно произошло - радость окатила сердце валом, как рьяным прибоем омывает океан прибрежные скалы во время волнения. Как после длительной засухи земля насыщается проливным дождем, так и душа Богдана впитывала в себя каждую каплю эмоций, подаренных её приходом. «Даже в разлуке есть польза, если только знаешь, что встреча неизбежна - думал Богдан - ведь если бы я не видел её так долго, то не смог ощутить торжества от встречи. Всё равно иного выбора кроме как ждать её я не изберу».
 Он добрался до дома, в котором жил. Владение досталось ему от родителей. Они уже давно «ушли за звёзды», и Богдан жил в доме один. Обитель его была добротной: полутароэтажный, выгнанный из самана и обложенный красным кирпичом просторный дом. Полутораэтажный означало, что нижний этаж находился на два-три метра в земле, являясь цокольным. Здесь была кухня-котельная, в которой помимо печи находились несколько столов и рукомойник. Этаж был полуподвальным, сырым, и это неудобство Богдан хотел исправить в середине года, отремонтировав отмостку вокруг дома. Пусть всё жилище имело избыток дефектов, и многое в нём нуждалось в починке – всё равно бедняку нравился масштаб здания, в котором он обитал. Он нарекал свой дом крепостью и цитаделью, и думал, что в суждениях не был далёк от объективности. По годам, проведённым в странствии по земле, бедняк был уже взрослым мужчиной, но, как и многие зрелые мужи, в сердце он ненамного отдалился от детства, поэтому и окрашивал реальность некой сказочностью и волшебством. Переобувшись, он с немного натянутым, но всё-таки воодушевлением сразу принялся за растопку печи. Он достал из кладовой крупные поленья и стал раскалывать их на мелкие щепки для того, чтоб им легче было заняться пламенем от бумаги. Взяв колун, он заправски принялся за рубку дров, предвкушая, как через некоторое время он увидит языки пламени, облизывающие чурки в печи, и красные отблески огня в поддувале. А когда достаточно разгорятся куски древесного топлива в котле, Богдан добавит туда ведро сеянного угля, и, выполнив задачу, усядется пить чай.
Закинув в топку кипу мятых листов бумаги, бедняк разложил поверх тонкие, длинные щепки, на которые укладывались щепки потолще, и дальше по возрастанию. Богдан разводил огонь в котле снизу из поддувала, поднося к бумаге зажженную спичку сквозь прутья печных колосьев. Так, занявшись, пламя, благодаря тяге, лихо взбиралось вверх до дров и через пару-тройку минут внутри металлической коробки полыхали красно-жёлтые волны генерируемой энергии.
При растопке бедняк напевал удальскую казачью песнь, ею пытаясь сгладить волнения внутреннего мира. Он верил, что протяжным вокалом можно вывести изнутри наружу всё то, что рождает беспокойство. Богдан считал, что любая песнь является молитвой по своей сути, ведь даже ветхозаветная книга Псалтирь, используемый христианами в богослужениях, есть большой сборник песнопений. Автором многих псалмов был царь Израиля Давид, который во всех своих скорбях и испытаниях судьбы сочинял песни-молитвы, а потом исполнял их под аккомпанемент струнного музыкального инструмента - псалтерия. Он песнью своею пробовал достучаться до Творца, и ему это удавалось. Ведь только если проникнуться полностью музыкой и словом – можно быть услышанным Вселенной. И, возможно, сочиненная песня была призвана дать пережить определенную гамму чувств другому человеку, исполнявшему её. Песня порождала нужные эмоции, вводя в некий транс поющего, если только он сам отдавался пению без остатка. Богдан часто распевался, то веселясь от небывалого счастья, то очищая нутро от горечи едва терпимого одиночества…
 
 
                Свет.


 Богдану без солнца всё чаще хотелось спать, а выражаясь точнее, практически всегда. И порой он думал, что когда всё человечество произошло от обезьян, русские произошли от медведей. Потому что тяга впасть в спячку по мере углубления в зиму становилось всё больше и больше, и казалось, что вот-вот и преодолеть её не удастся. Утро, особенно без солнца было невероятно сложным для подъёма, и поднять тело, словно расплывшееся по кровати, стоило неимоверных усилий. Богдан в шутку пробуждение зимой и отправление на работу считал подобным подвигу. На дворе уж середина марта, а солнце не выходило из-за занавеса густых облаков уже три недели подряд…и не всходило в сердце Богдана.
 В январе, когда зима ещё выдавала пусть морозные, но ясные и солнечные дни, Богдан любил устраивать себе небольшие солнечные купания. Одевшись потеплее, он усаживался на скамью во дворе, опершись спиной об стену. Закинув на лавку ноги, Богдан подставлял под ласковые лучи солнца своё лицо и закрывал глаза. Пусть в этих купаниях сиянием звезды омывалось лишь лицо - ведь даже кисти рук приходилось прятать от мороза - всё равно этого хватало для некого магического омовения души от грусти, рождённой разлукой…с ней. Богдан смотрел на солнце, и сквозь закрытые веки в него вливалась сила, питавшая сердце чистой энергией любви. Сквозь тонкую плоть век солнечный свет проникал бережным для глаз образом, и можно было наблюдать некое подобие разводов моря. Наверное, это была просто паутинка тонких вен, которая под светом солнца становилась причудливой игрой теней, расплываясь в разные стороны узорами, что напоминало подводное плавание. И всё-таки бедняку так реалистично представлялось, что это своеобразный дайвинг был погружением души в источник ласкового тепла, словно она на короткое время возвращалась в родительский дом, когда-то давно покинутый. Всё естество на миг растворялось в вечности, обрывались все якоря, привязавшие шхуну жизни к земному фарватеру и душа, теряя все индивидуальное, становилась одним целым с солнцем, как становится единым с морем впадающая в него река. В такие моменты суетные мысли о бытовом, земном, обывательском становились всё меньше и меньше с каждой минутой, проведённой под теплыми лучами ближайшей звезды. Сознание освещалось светом, который разгонял сумерки материальных дум, и вскоре мысли полностью исчезали. И тогда казалось, что вовсе нет никакого Богдана, потому как кроме света, заполнившего всё и ставшего всем, не воспринималось абсолютно ничего. Существовать мог только свет, и Он только и существовал. Но вот солнце пропало без вести за стального цвета небосводом, и жизнь бедняка становилась с каждым днём без света всё угрюмее и печальнее.  Конечно, зима в своём великолепии была по-своему очаровательным временем года, в котором люди, собираясь всем семейством, встречали Новый Год и праздновали чудесное Рождество Спасителя. В котором дивными тихими вечерами влюбленные и дети, замерев, любовались медленно опускающимися с небес снежинками. В котором всё окружающее– деревья, земля, небо - искрилось своеобразной ворожбой и волшебством. Зимой бедняк любил созерцать белый и синий цвета - цвета чистоты и света, неба и моря – а в эту пору наступало господство этих красок. Пространство всюду было завалено снегом, придающим постройкам и улицам, дорогам и городским площадям некую особенную чистоту - небесную, божественную. А от линии горизонта вверх простирался купол далёкой синевы, и вместе со снегом голубые небеса превращались в шедевральной красоты полотно. Зима была временем, в котором многое наполняло жизнь особым смыслом и сказкой, но всё же Богдан просто устал от холода и сырости в доме, от ледяной воды, залившей дороги и тропы и от изнурительного ожидания возвращения возлюбленной. «Но уже близки дни, – верю - в которые душа моя будет вызволена из заточения тьмы. Снега сойдут под победоносной силой явившегося из-за грозовых врат дажьбога, и откроется царство восторгающего цветения».

                Тоска.

В очередной раз растопив печь и бросив взгляд на пурпурные отблески пламени, Богдан почувствовал усталость, которая своим грузом усадила его на табурет. Точнее, она рухнула на плечи всей тяжестью креста. На календаре было уже 25-ое марта, а она ещё не вернулась, хотя срок давно подошёл. Все прежние утешения пропали в небытии, и тоска с наскока вцепилась в душу мертвой хваткой. Богдан так отчётливо вдруг осознал как дико утомился от бед, лишений и горя, сопровождавших его по жизни. Как будто раньше жизнь не была такой отвратительной, но стала невыносимой здесь и сейчас, внезапно, будто под наваждением. И только лишь приход любви способен вернуть утерянную веру в то, что мир до сих пор светел и прекрасен, а этот миг разочарования лишь мираж. Без той, которую ожидал Богдан не стало внезапно мотивации для жизни - она значит и есть та муза, ради которой живут. Без неё яркость бытия поблекла, и жизнь превратилась в апатичное существование. Вдруг позабылись без остатка в памяти все стимулы к жизни, и словно охотник зверя по кровавому следу, Богдана настиг упадок сил. Это не произошло в одно мгновение, просто весь гнёт души от разлуки вдруг всплыл из всех закоулков психики и предстал перед мыслимым взором. «Как опостылел этот мрак безнадёги. Отравил душу до отвращения, что порой просто паршиво существовать без моего солнышка. Оно явится вскоре, и любовь станет ликовать в своём триумфе. Только когда наконец вернётся она? - думал Богдан - Неужели Бог перестал миловать, и навек пресеклась милость Его? Неужели может случиться так, что Он более не даст шанса увидеть её?». Тяжелые, унылые помыслы словно демоны обуяли сердце бедняка.  «Здесь выход только в том, что и лезть на стену, да скулить как щенку, оставленному одному на пустыре. Головная боль преследует постоянно, а грусть, сорвавшись с цепи, рвет сердце моё как оголодавший скимен пойманную жертву. Бедный оставляется и другом своим, и сейчас близкие люди забыли в суете о моем существовании. А сильные мира сего далеки от социального низа, и о жизни моей вряд-ли когда-либо знали. Я забыт и покинут всеми.» Горесть, свирепствуя, напомнила давно пройденные потери и обнажила зарубцованные раны на сердце. И, вскрыв их, обострила восприятие по былому. «…отец мой и мать моя оставили меня, но Ты, Господи, не отринь души моей во гневе. Ради милосердия твоего дай мне насытится любовью. Верни мне ту, следы которой ищу в окружающем пространстве и не нахожу. Я пытаюсь отыскать смысл в происходящем вокруг, и не обнаруживаю без неё». Эта едва выносимая печаль словно на плаху вела сердце Богдана, и он решил спастись бегством в размышления о возлюбленной. В размышления, которыми в сознании он возвёл для неё целый город. Взгляд глаз был направлен на отражение огня на поржавевшем дне котла, но мысли своим вектором устремились к ней. У Богдана была одна особенность по отношению к той, которая должна была явиться вот-вот (по крайней мере Богдан свято верил в её возвращение). Он бережно, почти суеверно относился к её имени: он не произносил его напрасно, без её присутствия, не произносил до прихода ожидаемой, будто боясь спугнуть её появление небрежностью. Он хранил её имя как драгоценность от пустословия, которое в суете делает многие важные вещи незначительными, мелкими, праздными. Люди часто пренебрегают важностью слов, бросая на ветер сильные фразы о любви и верности, будучи неуверенными в своём выборе. Люди говорят сильные слова, предназначенные для особых случаев просто для красноречия, и, увы, эти слова будто теряют могущество, сокрытое в них. Слово наполнено мощью, энергией, жизнью, которое при произношении дарят собеседнику, ибо слово есть частица души, заключенная в лексической единице. Раньше слова берегли, сейчас всё иначе. Но Богдан чтил слова, особенно имена, которые таили в себе квинтэссенцию всего существа его носителя. Имя было сутью того, кто был под его знаменем. И произносить его попусту, расплескивая в округу то дорогое, что в нём содержится, бедняк считал расточительством.
Скорбь день ото дня становилась будто едва выносимой, душила, подавляла желание жить. Хотелось просто лежать, не поднимаясь, забыть мир, себя, отвергнуть всю деятельность, ставшую внезапно бессмысленной. «Где ты, моё солнце?» - мыслил Иван. «Ты недостижимо далека, но от этого менее любимой не становишься. Здесь, на этой планете даже окружающие люди на расстоянии вытянутой руки бывают намного дальше друг от друга чем самая далёкая звезда, свет которой идёт до нас столетиями.»
Иван думал о том, что сейчас, под конец зимы словно специально начались самые морозные и серые дни. Как перед рассветом густота тьмы становится предельной, так и перед пришествием тепла наступил пик власти холода. Вся зима в сравнении с этими днями показалась мягкой, нежной, ласковой или это, может быть, действительно, только так казалось от долгого ожидания её. И, пусть простодушно, но Богдан верил мысли о том, что вершина трудностей достигнута, и она неизбежно предшествует спуску в долину счастья. Призрачная надежда продолжала держать его на ногах.
Он мечтал – не просто желал, но истинно мечтал - как однажды утром он, проснувшись, выглянет в окно, а там уже наступило время благости, пока Богдан долго странствовал в царстве сна. Вообще все эти монотонные серые будни до её возвращения стали подобны сновидению. Только надоедливым и скучным, потому как обычные сны бедняку всегда нравились. В них он укрывался после дневных трудов, и наслаждался диковинными видениями. Но по отношению к ночным визитам в королевство Морфея эта дрёма наяву была безрадостна и уныла. Дни проходили в забвении, полудрёме, летаргии. «Она должна была уже давно прибыть так давно, но её всё нет. Наверное, она, стоит при дверях, прихорашиваясь, дабы явиться во всей полноте своей фантастической красоты. Возможно, она где-то уже поблизости укладывает выбившиеся пряди и непослушные локоны, поправляя причёску, которой уделяла долгое время. Она оправляет детали своего благородного туалета, чтобы, придя принцессой, и слыша слова восхищения, застенчиво, по-девичьи, уклончиво говорить о том, что, может, и не думала производить такое незабываемое впечатление. А, может быть, наоборот, ради ожидающих её возвращения старалась изо всех сил выглядеть так мило сердцу. Она уже совсем скоро вбежит небесной красоты девушкой, заливисто смеясь, а я смолкну, подпав под ее очарование. Я, забыв слова и потеряв ход мыслей, стану просто наблюдать за ее грацией и плавными движениями. Она будет бегать по траве, кружась, как детвора в радости, зная без сомнений, как же здорово всё-таки просто быть. Мне необходимо выдержать совсем немного».

                Возвращение.

Очередной раз бредя домой после утомительного рабочего дня, Богдан был занят материальными мыслями, окончательно прижавшими его к земле. Он думал о насущном хлебе и решении каждодневных забот, когда в безмолвной молитве обратил взор в небеса. Усталость уже стала хронической без полыхающего в небесах светила; монохром будней максимально накидал на спину Богдану груза непроницаемостью пепельных туч; и очередной взгляд на небо с упованием о лучах солнца вернулся без ответа…но внезапно, монолит сумрака был пробит золотым гладиусом звездного сияния, подобно фиалке, вспоровшей собою асфальт. Сердце вздрогнуло и затрепетало от неожиданно явившегося блистания огня, и взор приник к источнику льющегося света. Боясь, что луч исчезнет также внезапно как и возник, канув обратно во мрак зимнего неба, Богдан замер и подставил под свет лицо. Он жаждал насытиться блеском горения, которого так долго не доставало. По сторонам от пробитого отверстия в стальной глыбе стали видны проблески солнца, будто свет подобно расплавленному и раскалённому добела металлу, продавливает рекой лавы толщу небосклона. Кажется, что он ищет выхода под неведомым давлением извне. Эта магма накапливало массу остаток зимы, там - сверху массива облаков, и вот между солнцем и землей теперь осталась лишь тонкая серая граница подобной миллиметрам льда. Она просвечивается как легкая занавеска, и жар вот-вот прожжёт тучи раскалённым океаном огня. Он хлынет потоками на планету вокруг, преобразуясь мигом в свет. Его волны зальют собой истосковавшуюся по теплу землю, которая тотчас опомнится от зимнего сна…
 И вот огонь пролился сквозь облака, и взору открылись крохотные заводи лазури, которые, расплываясь, увеличились до масштабов кристально чистых горных озёр. Глаза, отвыкшие от ярких красок, не верят зрелищу, будто бы все это грезится и мнится Богдану сейчас. И словно в один миг – прекрасный как любовь и стремительный как молния – в миг, в который успело минуть несколько дней, свет рассеял всю тьму. Солнце вышло из своего чертога на обозрение всему живому, и под излучённым им ореолом звездного сияния сошли тонны снега. Щебетание птиц заполнило пространство – они воспевают её приход. Эти несколько дней Богдан не помнит себя от радости: он бродит по улицам, на прогулках и по делам, на работу и в гости, лишь только блуждать в упоении, дыша благодатью и созерцая краски расцветающей планеты. Как ребёнок он просто гуляет, ложится спать, а с рассветом снова отправляется на бесконечную прогулку ведь весь мир снова стал чарующей фантазией. Время прекратило существовать уже немыслимо когда, ведь сейчас и не поймешь, есть ли оно вообще. Или существует только зелень и тепло, разлитое в воздухе как ароматное миро; существует только свет и любовь, пронизавшее собою всю ткань мироздания; существует только…та, которую он наконец дождался…
Он ждал её как заключенный в бараках, замерзая в полуподвальном сыром помещении. Будто запертый в карцере зимы он слагал о ней стихи и прозу, вкладывая в строки надежду, которой исполнено было его сердце. Он молился, скулил, плакал, но верить не переставал, что одиночество однажды прекратится. Пусть клял порой судьбу, роптал на мироздание, но покорно ждал…с рыцарской верностью ждал… как преданный пёс ждал. Когда порой казалось, что бросил весь мир, и он забыт всеми близкими людьми…когда вся жизнь стала плачевной песнью, а голос уж давно сорван - он непререкаемо веровал в её возвращение. И вот она пришла, и кружится в очаровательном танце. Вот она как старшая сестра собрала детвору и отправилась с ними запускать кораблики к журчащим ручьям. Вот она поёт вместе с сотнями странников неба, голосящих трелями о прохождении лютых холодов. Она вернулась и украшается изумрудной листвой деревьев и кустарников. Она в небывалой у людей щедрости с легкостью рассыпает всюду сапфиры васильков. Она меняет наряды день ото дня, надевая пышные платья раскинувшихся крон и распустившихся бутонов. И сердце - истосковавшееся, истерзанное – возвеселилось и стало радоваться долгожданному рандеву с возлюбленной, как радуется и торжествует узник об обретенной воле. А Богдан, сначала таящий обиду от того, что она очень припозднилась; хотевший рассказать как долго-долго, как очень долго он ждал, ждал, и снова ждал; как он мучительно долго бредил её образом, как бредит прохладой оазиса затерявшийся путник в пустыне. Богдан вдруг забудет напрочь всю горечь, когда она без спроса бросится ему на шею, пряча скромную улыбку и виноватые глаза за его плечом. И он, почувствовав, как тяжесть бремени пропала без вести, и, ощущая касание её теплой ладони на своей щеке, вымолвит только: «Здравствуй, весна».