Крах. Часть1. Глава16

                16

Все мы во власти неумолимого закона: «Сегодня я, завтра ты». Истинное значение слова всегда прикрыто маской сострадания.
Минуту хотел бы побывать в шкуре женщины. Окунуться в девчоночьи мечты: принц, красавец, рыцарь, богатенький Буратино, который будет любить безумно, который с неба звезду достанет. Увы и ах. Всё это быстро проходит. Скороспелая любовь, ожидание счастья. Работа.  Женщина на работе – это что-то, здесь ей никуда не деться от соблазнов и вынужденности казаться недоступной. Её меряют взглядами, пытаются выставить в смешном свете, раздевают, укладывают в постель. Вот и приходится женщине запахивать вокруг себя непроницаемое одеяние, которое не выносит чужих прикосновений. Она как бы заключает себя в себе.
Меня всегда переходы волнуют. Смягчающая усмешка, короткое замешательство, но тут же от растерянности не остаётся и следа. И усмешка из глаз исчезает, и глаза делаются как бы надменными. И глядит женщина немигающе. И гримаса довольства на лице. А потом вдруг женщина как бы приобретает странное качество, как бы застывает, перестаёт меняться. И час, и два часа, и неделя она вся та же. Это я отвлечённо соображаю.
Что касается Елизаветы Михайловны, она стоит боком ко мне, медленно поднимает руку, как бы собираясь поправить волосы, но не донесла, то ли забыла, то ли вспомнила что-то, но взгляд её из-под повисшей в воздухе руки как-то снова скользнул по мне. Почудилось или так оно на самом деле?
Одно суждение лепится к другому. Каждое тянет в свою сторону. Не всегда в нужном направлении. Хотя, как говорится, владея информацией, ты владеешь миром. И не резон, что сами того не зная, двое могут быть предназначены друг для друга.
Здравый смысл подсказывает, что если хочешь чего-нибудь добиться в жизни, нужно считаться с условностями. Только тогда тебя отнесут к надёжным людям. Надёжный человек понятен.
Всё складывается, в общем-то, неплохо, но в душе отчего-то шевелится крошечный червячок тревоги. Пытаюсь понять, что именно беспокоит, но – не тут-то было.
Мысли спутанные, парадоксальные, текут вяло и неохотно. Сколько же мысленного добра за жизнь скопил, мыслей – ни о чём.
Конечно, раз накопил такое добро, то и скормить его кому-то надо. Как говорится: «Ешьте, не выбрасывать же!»
Об этом надо возвестить.
Это нужно осознать. Уверенности у меня нет. Если утром и была, то теперь не осталось и следа. Вроде бы ни одного дельного замечания не сделал, ни единого слова не произнесено, а я уже уверовал, что все мои слова бесполезны. Что-то же я говорил? Пассивно меня мужики выслушали, из-за этого ничего в памяти и не отложилось. А с чего ж тогда ловил взгляды Елизаветы Михайловны на себе? Почему в какой-то момент пошли косяком доводы?
Явные признаки колебания и смягчения обнаруживаются. Что-то так и норовит ускользнуть. В виду неуспеха, не хочется делать никаких движений. Читал, что любовь приносит радость только тогда, когда тебе начинают завидовать из-за того, кого любишь. Утверждение спорное. Начни разбираться, камня на камне не останется от него. И не резон, что добавится ощущение отвращения, которое пробелом в красную строку вплетётся.
В течение минуты два раза слово «резон» на язык пришло. Не сорвалось, но кончик оцарапало, остался привкус тревоги.
Все заняты собой. Ни один взгляд на меня не направлен, ничто не сковывает. Мужики знакомые, обстановка – привычная, разговор – ожидаемый. Нет посторонних свидетелей. Пытаюсь прощупать ситуацию.
Зубов засучил рукава рубашки. Руки его покрыты густой чёрной порослью. Не руки, а ручищи, лапищи. Эти лапищи, волосатые конечности, напоминают мохнатые паучьи лапы. Женщинам, конечно, насекомое-паук отвратительно, но сети, но волнительное прикосновение, но зов первобытности, наверное, всё это будит у них страсть. Похождений и приключений у Зубова – воз и маленькая тележка. Любит поговорить об этом. Любит сравнить. Походя, мимоходом. Вежливо, подчёркнуто. Вежливость Зубова нельзя назвать откровенно оскорбительной. У мужиков слюнки текут, когда Зубов выкладывает свои похождения.
Какая-то мощная непристойность Зубова подавляет. Он, наверняка, хорош тем, к кому хорошо относится. Властность Зубова освобождает от инициативы и ответственности всех, кто рядом с ним находится.
«Будь что будет!»
Близость чего-то, готового вот-вот открыться, ощущалась каждой клеточкой тела. В голове смятение. Я ведь здесь не затем, чтобы разгадывать загадки. Кто-то в своё время всё объяснит.
Как в рое пчёл всё вокруг матки движется, так и тут, мы – насекомые, в огромном кружащемся рое жмёмся к нашей начальнице.
Зубов легко переступает какую-то грань. Грань дозволенности или грань нечто среднего между прямым вызовом и желанием угодить. Он как бы предлагает поучаствовать в своих затеях. И разговор о забастовке, о письме «наверх»,- всё это затея Зубова.
Почему мелочи привлекают внимание? Почему они многозначительны? В мелочах всегда не вполне искренняя искренность, но они могут поведать о многом. Движения рук, например, всегда поясняющие.
У Елизаветы Михайловны сильные руки, хорошей формы, но деревенские, что ли, женского очарования, благородства в них нет, такими руками доить коров. Знаток! Корчу из себя, бог знает, кого. А улыбка на лице Елизаветы Михайловны несколько натянутая, взгляд настороженный. Все мы не из графьёв. Графья не поедут целину поднимать или строить у чёрта на куличках город. У графьёв выдержка, графья снисходят.
С чего это я заволновался? Чего вдруг перехватило дыхание?
Откуда у меня ироническая вежливость? Не от простодушия. Нет, простодушие опасно, если оно не откровенно наигранное.
Такие теперь времена. Кругом одно притворство. Что-то смутно чудится.
Самое время сейчас плюнуть на всё: денег за работу не платят, ну, и беги, до остальных никакого дела нет. Сладко ёкнуло сердце. Прикрыл глаза, несколько секунд стоял так. Вроде бы и кровь в висках перестала тукать, сердце по венам перестало её толкать. Дурацкое измышление. У мужика кровь в жилах оживает, когда рядом находится женщина, которая ему нравится.
Снова огляделся вокруг. Глаза, не успевшие привыкнуть к темноте, острее стали.
У Рябова взгляд поосоловел. Губы неприятно кривились, может, он матерился сквозь зубы. Дай ему сейчас автомат, скажи нажать на гашетку,- нажмёт. Пальнёт не глядя. Не зря про таких говорят,- не человек, а ольха сырая. Подпорку из такого не сделаешь.
Странная компания собралась на стройплощадке. Русские, украинцы, татары, белорусы, башкиры, казахи. Вроде бы, делить нам нечего. Что можно поделить, без нас поделили. Пролетарии в каждой стране свои задачи решают. Из-за этого нет ощущения счастливого возбуждения. Потускнело оно, сжалось. Слишком мы все реальны, условности нам не достаёт. Мы имитируем жизнь.
В состоянии счастливого возбуждения и ожидания нормальный человек долго пребывать не может. Ожидание перерастает в выжидание, заставляет прислушиваться. К чему прислушиваться, если жизнь замерла?
Допустим, ни единым словом не обмолвился пока о Зульфие Голенко. К ней моё отношение, скорее, отчасти снисходительное. Как к существу приятному, но, несомненно, стоящему чуть ниже на ступени. Правда, лестницу со ступенями, на которых интуитивно располагаю всех нас, я даже под гипнозом не нарисую. И сам, на какой ступеньке нахожусь, не знаю.
Дебри рассуждений, они и есть дебри. С удовольствием предпочту не лезть в них, да не выходит. 
Зульфия по национальности татарка. Скуластое, смуглое, словно бы глянцевое лицо. Черты лица неправильные, и каждая в отдельности не гляделись, но вместе они производили впечатление милое. В глазах обычно испуг и отчаяние. В глазах, в печальной улыбке, неожиданно сердечной, выглядывало что-то молодое, не погасшее, готовое верить и надеяться. Впечатление, если долго смотреть на неё, будто она свидетель какого-то ужасного события, она видит, но не может ничем никому помочь. Всю жизнь живёт среди русских, а падежи так и не осилила, окончания в словах путает. Знаю её тысячу лет. Работяга, каких мало. Да, вызывает желание утешить, защитить, заступиться. Да, она стремится избежать острых шипов, которыми пришпоривает жизнь. Она не замечает надетого ярма, нет у неё козла отпущения. Как всегда, стоит сзади, из-за плеча Смирнова, из-под белёсых бровей неотрывно следит за происходящим. В глазах нет злости, скорее, любопытство. Брови вот-вот сойдутся на переносице. Иногда она улыбается той загадочной, лишь в зрачках да уголках рта, улыбкой, над которой хоть сутки гадай – всё одно не определишь, что в ней. Одна воспитывает двух дочек.
Приехала сюда восемнадцатилетней. Все мы приехали сюда молодыми в поисках счастья. И надо было ей влюбиться в украинца. Есть в Зульфие манящая беззащитность, трогательная ранимость и детскость, что ли. Не моё это дело, но считаю, что хохол и татарин – два сапога–пара. Стоят один другого, кто-то обманет. Вот и муж Зульфии споткнулся, сущность свою показал. Водителем работал в ОРСе. Снюхался с экспедиторшей в поездках во время разгрузки баржи с продуктами. Достучались друг до друга. Мелкие желания и обыденные стремления, как какая-то гниль затянули. Не мне, понятно, судить. Начнёшь ковырять семейную тему, как сразу согнёшься под ношей знания обо всех и обо всём. У мужика во всём виноваты бабы, у женщин все мужики – подлецы и козлы.
Экспедиторша, конечно, подавала себя по-другому. Ноготки с маникюром. Снисходительна. Тишина и мнимый покой, то, что её окружает, мнимость, тем не менее, чувство ужасного беспокойства рождает. Эта не гнула спину на ветру. Рабочее место в затишке, под навесом, в кабине. Хи-хи. Слово за слово. Накрашенная, благоухающая, культурная. И моложе, и богаче, и не уработанная. Такие создают впечатление, что самые вкусные огурцы произрастают на навозной куче.
Во все времена, чтобы попасть на хорошее место в ОРСе, нужно трём пунктам соответствовать: иметь внешность, не отказывать и держать язык за зубами. У нас поговаривали, что на рабочем столе начальника должность утверждалась.
Чего винить экспедиторшу, если в запретной кормушке корм сытнее? Из жены Зульфия превратилась в нечто, в ничто.
Муж Зульфии заявил, что они стали чужими людьми, что своим колючим характером и вечными вопросами: «Где задержался?», она достала. Детям помогать будет. Жить вместе он не может.
В разводе ничего необычного не было. Редко какая семья теперь сохраняется на ухабистой дороге жизни: то денег нет, то жить негде, то интересы начинают не совпадать. И дети не помеха разводу. Скорее, наоборот.
Зульфия не встала на дыбы, не побила окна разлучницы, не плюнула той в рожу. Это когда фанатично предан, когда исступлённо обожаешь, когда душа рвётся от нежности, тогда, наверное, спонтанно суд вершится.
Презирать саму себя женщина может короткое время. Да и то не презирать, а испытывать злость против тех средств, какими её обошли. Вскоре раздражение у Зульфии сменилось тихой задумчивостью: расшибаться в лепёшку, чтобы доказать свою хорошесть, обманывать, водить за нос, ну, не было у неё таких дарований. Она просто работала. Вытягивала жилы, поднимая дочек.
Редко какая женщина привыкает к роли преследуемой жизненными неурядицами, поэтому женщина старается не оглядываться назад. Не всякая готова милостыню выпрашивать. Тем не менее, женщина – дичь, а жизнь – охотник, всегда в лице очередного мужчины.
Её хохол с пассией вскоре перебрался в соседний город.
Почему мысль перескочила на Зульфию? Беззащитная покорность судьбе всегда вызывает безудержную злость.
Перевожу взгляд с одной женщины на другую. Есть, наверное, во мне бабье, сидит внутри. Я размышляю без определённой цели. В сложном, запутанном клубке, каким представляется жизнь, нельзя пренебречь ни одной нитью.
Сколько концов нитей может торчать из клубка? Два, три, пять?  Каждый конец, если потянуть, приведёт к пониманию роли, которую я должен доиграть до конца. Доиграть до конца, чтобы связать все концы вместе, чтобы нить стала целой, хотя и с узлами.
Рассуждения похожи на правду и в то же время они были чистым враньём. В какой-то мере соответствовали действительности. Есть ведь присказка: «Бог видит, кто кого обидит».
Поймал себя на том, что испытываю нечто вроде привязанности к Зульфие, к Елизавете Михайловне, к Зубову, ко всем, с кем работаю. Все они в поте лица трудятся на свой лад.
Такое ощущение, что земля под ногами начала качаться. Даже тени отпрыгивают.
Некое высшее существо-предназначение приказывает мне занимать то одну, то другую позицию.
Собственно, мне ни от кого ничего не надо. Отключился свет внутри, никак не загорается, что-то там стоячим стало,- это не беда. Светлая полоса с родниками-живунами кончилась, тёмная полоса тоже имеет какие-то источники, тоже вот-вот брызнет сквозь тихую рябь будней.
Тем не менее, почувствовал начатки злости. Она не застлала глаза, как в таких случаях говорят, пеленой или багровым облаком, она давить стала бессилием.
Для чего мужик нужен, неужели только для постели, и чтобы быт облегчать? Чего-то одного нет, так мужик и медного гроша не стоит. И вообще, сам по себе, как человек, имеющий своё назначение, каждый из нас как бы не существует.
Я домосед в душе, а тоже что-то сорвало меня с места и привело сюда. За романтикой ехал, в поисках счастья.
Кто-то где-то ударил по железке, звук, словно куранты пробили. Энергичный стук тиканья часов из-за закрытой двери улавливает тот, кто сам не решается постучать, но, решившись, стучит, обнаруживая силу во всех проявлениях. Не понимаю, что связывает мысли. Никаких выводов. Всё как в землю проваливается.
В сознании беспокойство. Оно не может ухватить разумность происходящего. Нет видимого смысла, будто мотыльком лечу на пламя.
Состояние должника, чувство, будто бесконечно долго, целую вечность разбирался сам с собой. Направо и налево перекладывал нагороженное воображением. Можно перечислять, загибая пальцы, и про душевный покой, и поплакаться своим душевным непокоем, и про волю упомнить, не чувствуя её гнёт на себе, и про приобщение к каким-то общечеловеческим ценностям,- что это такое – кто знает? Хочу благодарность особо подчеркнуть.
Кому, в каком виде?
Есть ли у меня дар самовыражения, могу пробудить свои неиспользованные возможности?
Стою на месте, а, кажется, будто меня гнали, ни минуточки не позволяли задержаться на одном месте. И вдруг осознал: преследователи отстали, планы их поменялись. Всё сулит свет. А раз свет, то звёзд не видно.
И опять же, светить будет не для меня. Я – анонимный член, не понять какого сообщества. Чтобы стать полноценным членом, заслушать мой отчёт должны, но никак не соберутся, откладывают с месяца на месяц. День замер. И бремя горечи становится всё ощутимее.
В какой-то мир представил себя едущим на санях по зимней дороге. Запах лошадиного пота, сено шуршит. Мороза, как и нет. Вороны по обочине гуляют. Хорошо, что это привиделось днём, если б сон такой был,- это к обману. Зачем мне очередной обман?
Настроение не может быть бесконечно одним и тем же: Радостное настроение может потускнеть, сжаться, грустное – перевалиться через порог и в состояние спокойствия перейти. Спокойствие более просто и естественно. Так и надо пытаться вызывать спокойствие, неужели это трудно? Увы и ах, просто – великое, оно кажется достижимым, но достичь не получается. Вот и злобишься, вот и сваливаешь неудачи на условия и обстоятельства, винишь кого-то.
Кровь бухнула в висках со звонкой тупой силой. Тут не до того, чтобы разомлеть на свежем воздухе. Сочувствия к себе пока не вижу.
Уважаю того человека, кто в любой ситуации лишь счастливо щурится, остаётся спокойным. Ничего в нём не закипает. Меня же всегда чувство горечи заливает, пережимает дыхание, мне заорать хочется.
Я вовсе не спокоен. Выжидаю. Прислушиваюсь и приглядываюсь.
К чему прислушиваться, если во весь голос мужики кричат о несправедливости? Вся остальная жизнь замерла.
Настроение странное, потому что глубоко внутри, за несколькими слоями показного безразличия спряталось ожидание. Никто его не видит, а я чувствую.
Что-то рассуждал о какой-то цепи, вишу на ней, прикован к чему-то. Ошейник на шее ощущаю, два-три звена свисают. Дзинь-звяк…Этого достаточно, чтобы подчинённостью проникнуться. Мне хочется повисеть на чём-то прочном. Или полежать. Полежать лучше.
Какая-то властная тишина окружает. Откуда она извергается? А ведь за любой тишиной шлейф из слов тянется.
Тюбик, из которого тишина выдавливается, нужно прикрыть колпачком, зажать отверстие, чтобы и тишина, и слова, и всё-всё, реальное и ценное, оставшееся массой, наружу не вышло. Вылезет, замараешься, потом не отмыться.
Чего там, правильно, прожитое, пройденное не сразу выходит Усилие приложить требуется.
Тишина, словно движущаяся световая точка, пропечаталась на экране радара, расположенного на затылке. Ощущаю, как шевелятся волосы. Тишина не неподвижная, она подобно мотыльку или бабочке трепещет крылышками. Вот-вот это насекомое пришпилят булавкой. Укол болезнен? Что, страсти захотел, мало щипков и шишек получал, уже не помнишь, как страдал? Страдание, мил друг,- в сочувствии. Несочувствующие, как бы сказать помягче,- бесстрастны.
Чувства нужно в себе удерживать. В царство чувств отправляться не стоит. То, что произносят губы, контролировать можно, но уследить за мимикой на лице, кажется, невозможно.
Погружаюсь в непонятно что. Растерянность во взгляде Елизаветы Михайловны поймал. Как говорится, кто пойман, тому не уйти. Есть силы, которые человеку не подчиняются. Наверное, и у них есть свой закон. Только бы не накликать на свою голову зла.
Не знаю с чего, но представил, что стоим толпой не возле бытовок, а в церкви и не у Елизаветы Михайловны ответ спрашиваем, а у иконы, святого пытаем. То есть, представил до того, как вспомнил-увидел. Что видит подсознание, воплощается воспоминанием. Не понять, откуда оно берётся. Появляется в голове видение, исчезает, появляется не то, что видел когда-то, а из ничего, из тьмы бесконечности что-то настигает.
Минуту всё длится. Минута – целая вечность. И не год, и не два. Целая жизнь. Моя жизнь – моё светлое пятно, а вокруг мрак бездны чужих жизней. Каждый считает, что его жизнь – светлое пятно. Минус, помноженный на минус – плюс, свет на свет – тьма. День, прожитый отдельным человеком, если сложить этот день, прожитый множеством людей – вечность. Вина одного удесятеряется, если покаяния не было.
Сто тысяч блёсток разом вспыхнули. Мириады песчинок отразили солнечные лучи. Всё неожиданно. Всё ускорило движение. Так бывает, если приближаешься к тому, чего боишься. Разве можно владеть тем, чего боишься?
Что-то властно зовёт, к чему-то неуклонно двигаюсь.
Понятно, вина в том, что творится в стране, на каждом из нас лежит. Но не так уж и много каждый из нас нагрешил, не так уж и плохие мы люди, чтобы высшее существо или сущность заткнуло уши и проигнорировало просьбу. Проси прощение у Бога. И раз проси, и два, и сто раз повтори просьбу. От повторения вера только возрастает. Вера какая-то в каждом есть, не особенно большая, но достаточная, чтобы переложить часть ответственности на плечи других.
Три раза был в церкви. В церкви тишина, особая тишина. Душноватый аромат ладана и воска.  Молча стою перед иконой. Когда никого в церкви нет: ни службы, ни старух, производных советского времени, с их нетерпимостью и фанатичной злобой, благостно становится. Бывшие комсомолки, которые рьяно когда-то ярмо морального кодекса строителя коммунизма от скверны очищали, теперь таким же, если не большим рвением, у бога просят милости.
Меня на иконах глаза завораживают. Кажется, чем больше всматриваюсь, тем в глубь непознанного что-то меня затаскивает. Ставлю две свечки: за упокой тех, кого нет, и свечку тому, к кому приятие в этот момент возникло. Ни разу не было так, чтобы не горела хотя бы одна свеча перед иконой.
Ровно горит огонёк, не дрожит пламя. Думается, сколько же просьб эта икона выслушала. Правда, равнодушие с каким старушка-служительница, чуть ли не вслед за тобой, гасит недогоревшие, не оплывшие ещё свечи, складывает их в кружку, недоумение вызывает. Ведь свечка – это чья-то просьба, а просьба в церкви должна оплыть полностью сама.
Отмахнуться от нахлынувшего представления просто так не получается. Что-то гвоздём внутри засело.
Что только в голову ни придёт. Но вот же, что-то непременно надо вспомнить. Терпеть не могу, когда что-то забылось, это «что-то» заставляет мучиться до тех пор, пока не удастся вспомнить. И сержусь, и копаю архивы памяти. Дня по три, бывало, не отпускает «что-то».
Наконец-то снова всплыл на поверхность.
О чём подумалось? Грешно, но если улавливаю на себе женский взгляд, то первой мысль бывает, что в одежде что-то не везде застёгнуто. Чего сейчас об этом переживать, спецовка на мне. Плохое думается само, а для хорошего надо усилие. И почему, когда думаешь про родных людей, сильнее мучаешься?
Про зарплату, про работу, про отпуск слышу бубнение. Поражает ненависть, звучащая в голосах. А мне пофигу. Слова зондируют почву, им нужна добыча. Одни слова наступают, другие отступают. Как собака и кошка.
Слова приказывают. Приказывают не тому, кому надо приказать, а приказывают мне самому. Они желают отгородиться от внешних проявлений. Произнесённые слова – обломки мыслей ограды, которую каждый вокруг себя возводит. Растерянность обычно опровергает подозрение.
Когда дело касается меня самого, всегда найдётся робкое оправдательное «всё-таки», которое не во вред напомнит о маленькой добродетели. Сам с собой живу много лет, годы должны вынудить нас быть совместимыми. Кто такие – «нас»?
Силюсь расслышать все слова, но никак не могу понять смысл, чего хотят люди. Они раздражены, они сердятся. Жесты похожи на движения художника. Жест – мазок. Жаль, что никак картину не разгляжу, в каком стиле она пишется для меня загадка. Да и о стилях подумал поспешно, не разбираюсь ни в чем. Кубики-квадраты, глаз на бедре, пятна краски,- меня не трогают.
Понятно, загадка художника в том, что жест-мазок – это решение отгородиться от внешнего мира.
Нет, ни я, ни мужики не отчаявшиеся, не загнанные в угол. Однако, возврат к прошлому невозможен. На равных борьба тоже невозможна. Целое утро предчувствовал что-то, предчувствовал: чему-то конец. Или начало?
Пар нужно из себя выпустить. В этом заключаются неиспользованные возможности, в этом дар самовыражения. Выпустить надо то, что запёрто внутри. Не просто так выпустить в пространство, а чтобы чувство приняли.
Почему-то начал чувствовать Елизавету Михайловну с ещё большей телесностью, ощущаю её более доступной. Костерок разгорается внутри. Я не верю выражению замкнутости, которое читается на лице женщины.
Странно, всё странно. В разных режимах движутся мысли. Мгновенная мысль обдаёт холодом, страх как бы выметает из этого мира, а затем – ни холода, ни страха. Непонятно только, что препятствует желанию двигаться в нужном направлении. Какое оно – нужное направление? Влево или вправо влечёт? Что-то всегда рядом, всё время рядом, спереди или сзади, но рядом.
Это «что-то» власть надо мной имеет. Оно заставляет выворачиваться наизнанку, показывать тёмные стороны души. Хотя, какое там показывать, никто ничего не замечает. Червячок грызёт и грызёт ход между понятием «низко пасть» и понятием «подняться». В какую сторону червячок движется?
Я вовсе не хочу об этом ничего знать. Куда ведёт ход, зачем я ползу вслед за червячком, что за система запущена? Не люблю сентиментальности, но страдаю ею. Могу пустить слезу.
Какие сбои и отказы в системе нежелательны? Утро позволило мне войти на огороженное пространство, не заметить табличку с надписью «Вход воспрещён».
Мне нужно выиграть время. Вне времени, значит, вне закона, вне того, что принято. Ни с теми, ни с этими. Плевать на всех с высокого дерева. Смешно предполагать, что я кого-то интересую.
Подумал так с какой-то непонятной самому себе ужимкой, будто виноватым себя почувствовал.
Закрыл глаза, отдался минуте, словно желая увериться, в какую сторону меня потянет. Приятие грело с той стороны, где стояла Елизавета Михайловна. Может быть так, что, не открывая глаз, я смотрю на неё, и в голове вертится мысль, высказать которую я не решаюсь?
Ни смысла, ни интереса, ни необходимости. Есть какая-то подозрительность
Можно признаться, что я обманываю всех, что мне плевать, что во мне растёт враждебность, выяснять ничего не хочу. Выяснения, обычно, приводят к обратному результату. Мне как-то стало легче. В этом направлении думать доступней.
Перед взглядом начала разматываться длинная лента – видения прошлого: вчерашнее, позавчерашнее, всё, что предшествовало пережитому этим утром. Прошлое легко покидаю. Преодолеваю настоящее, пытаюсь проникнуть в будущее. Настоящее и будущее отделялись подвесным мостиком. Шагать в ногу с кем-то по такому мостику нельзя – сбросит. Колебания вверх – вниз, вверх – вниз. А с каких таких статей вдруг мотнуло в сторону?
Видение такое, что будущее в точности будет копировать настоящее, и напоминать о потерях прошлого. В будущем время потеряно. Плевать, время условно. Волки живут стаей, но ведь есть и волки-одиночки, способные идти своим одиноким путём.
«Сделай так, чтобы хотя бы одному человеку было хорошо». Как там ещё мудрость гласит: «Чужу беду и несолену съешь, а своя и сахаром присыпана не мила».
Двигаюсь на ощупь. Поспешность проявил. Возможно, эта поспешность связана с весной. Снова непонятная тревога возникла. Непонятно с чем она связана. Тревога глаза не задерёт.
Два мира – снаружи светит солнце, внутри темно. Но вот же, солнце заходит за облако, снаружи всё темнеет, зато внутри далеко-далеко светлое пятно призывно манит.
Хорошенько кто бы встряхнул меня, встряхнул бы так, чтобы перемешалась темнота со светом. Ни досады на себя не испытываю, ни желания повторить какие-то мгновения. Всё размылось ощущением немотивированного, неясного, смутного падения.
Теоретически приятие Елизаветы Михайловны, как женщины, усилилось, практически ничем, ни единым взглядом себя не выдал. Нет у меня умения выставиться.
Чувствую, что чей-то горячий взгляд глубоко проникает в сознание. Ковыряется там. Ищет ответ. Чей взгляд, какой ответ нужен? Ничего страшного, вроде, не случилось, угрызения совести нет и оправдываться не нужно. Глупость сравнивать непонятно что, с непонятно чем. Всё в целом неопределённо, зыбко, скрыто дымкой.
Секунду назад думалось одно, я хотел Елизавету Михайловну, как, пожалуй, никого и никогда раньше, а спустя секунду, думаю уже о том, как бы оказаться как можно дальше от всего происходящего.
Забыл о себе как о личности в соответствии с ситуацией и поводом. Повод – бессмысленное подобие необходимости.
У Елизаветы Михайловны какое-то совестливое отношение к работе. Она известна только с этой стороны. Хочется извлечь из неё другие качества, узнать, сгодится ли она на что-нибудь другое. Если нет, то нет.
Хорошо бы сорвать с неё слои убеждений. Не в смысле одежды, а открыть то, из чего женщина вылущивается на самом деле, её достоинства и недостатки пощупать.
Елизавета Михайловна не худа и не угловата. Женственная женщина. И ноги, и грудь соблазнительны. Всё у неё выверено, казалось, до последнего миллиметра. Наверное, и дома блюдёт чистоту и порядок. Порядок – превыше всего. Навести порядок, и поддерживать его – дело почти невозможное. Выглядела Елизавета Михайловна всегда блестяще, но, повторюсь, холодком и неприступностью от неё веяло. Если можно так сказать, обёртка её прошлым веком отдавала. Чувство юмора ей не достаёт. Хотя, в этом она и не виновата, уродилась такой. Но недостаток это серьёзный.


Рецензии