Помни обо мне Гл. 1

  Музыка к произведению: Ivan Torrent - Khae Momme (Epic Vocal Orchestral)

    Глава 1. Ожидание и тревога


    Послышался легкий, знакомый с раннего детства шорох отодвигаемой шторы, и я сразу почувствовал, как ясный сухой луч осеннего солнца упал прямо на мое лицо, согревая щеку.
    «Это мама, — пронеслось в голове в сладкой полудреме. — Сейчас опять начнет будить меня…»
    Сладко потянувшись, я перевернулся на другой бок и с головой натянулся плотное байковое одеяло, пытаясь сохранить остатки теплого, беззаботного сна.
    — Эй, лежебока, — раздался над ухом ласковый мамин голос. — Я же знаю, что ты давно не спишь. Ив, Стивен, ты слышишь меня? Малыш, давай, просыпайся!
    Конечно, я прекрасно слышал ее звонкий, певучий голос, но мне так хотелось еще хоть пару минут понежиться в мягкой постели. Мамина рука — теплая, пахнущая свежим мылом и корицей — опустилась на мое плечо. Она чуть потормошила меня, и над самым ухом раздался ее быстрый, таинственный шепот: — Стиви, просыпайся скорее! Скоро должен приехать дядя Чарльз!
    У меня мгновенно открылись глаза, а остатки сна слетели в ту же секунду. Я резко сел на кровати: — Как же я мог забыть об этом! Вчера же весь вечер только и разговоров было, что о нем!
    В нашем доме с самого утра царило особенное, праздничное и вместе с тем какое-то натянутое оживающее волнение. Мы ждали дядю Чарльза — маминого младшего брата, о котором в последние годы говорили только шепотом.
    Я, как мог, старался помогать взрослым: с важным видом раскладывал льняные салфетки на огромном обеденном столе, который по такому случаю установили в самом центре просторной гостиной. Папа Пол и дедушка Эндрю в это время наводили порядок во дворе: дедушка подметал дорожку к калитке, а папа поправлял покосившуюся деревянную скамейку под яблоней.
    Раскладывая приборы, я краем уха внимательно прислушивался к разговору между мамой и бабушкой Эммой — по их прерывистым движениям и звенящим голосам было видно, насколько сильно они переживают.
    — Джи, там ножа не хватает возле третьей тарелки! — позвала бабушка, раскладывая салфетки.
    — Сейчас, мам, сейчас положу! — откликнулась мама, торопливо доставая серебряные приборы.
    Бабушка Эмма подошла к старому резному серванту, тихонько звеня стеклом, открыла дверцу и достала оттуда парадный фарфоровый сервис с мелкими синими цветами. Этот набор доставали из недр шкафа только по самым редким, торжественным случаям.
    — Джи… ты не находишь это странным, что позвонил вовсе не Чарльз, а его какой-то друг? — бабушка осторожно поставила стопку тарелок на край стола, но рука ее при этом заметно дрожала. — «Завтра, в первой половине дня прибудет Чарльз» — сказал коротко и сразу повесил трубку. Даже переспросить ничего не дал… Не понимаю я этого, Джи. Сердце у меня не на месте.
   — Мам, ну ведь они люди военные… — мягко попыталась успокоить ее мама, хотя в ее собственном голосе проскальзывали тревожные нотки. — У них там свои порядки, строгая дисциплина. Возможно, у него просто не было ни лишней минуты, ни возможности говорить дольше.
   Бабушка Эмма медленно опустила стопку тарелок, бессильно села на ближайший стул и замерла. Она прикрыла глаза сухими, темными от тяжелой работы ладонями, и из-под них тихо, безнадежно потекли слезы. Её плечи судорожно вздрагивали.
   Я замер с салфетками в руках. Мое маленькое сердце забилось чаще и больно сжалось: мне стало до слез жалко бабушку. Я привык видеть ее сильной, строгой, передвигающейся по дому с невероятной ловкостью, а сейчас она казалась такой маленькой и беспомощной.
    — Мам, ну что ты! Ну не надо, милая! — мама тут же подсела к ней, обняла за плечи и стала нежно баюкать, как маленькую. — Главное — он живым вернулся с этой проклятой войны! Все остальное мы переживем, поправим. Не плачь, моя хорошая…
Мама стала гладить бабушку Эмму по седым, аккуратно уложенным волосам, поправляя выбившиеся пряди.
    — Ох, Джи… — тихо прошептала бабушка, вытирая глаза краем фартука. — Чувствует мое сердце беду… Не с добром эта тишина…
    Мне стало отчего-то очень неловко и страшно смотреть на их слезы, и я тихонько, стараясь не шуметь, вышел из гостиной на крыльцо.
    Пока взрослые были поглощены своими хлопотами и тяжелыми предчувствиями, я не находил себе места. Время от времени я выбегал за калитку на шоссе, пролегавшее неподалеку от нашего дома, вставал на цыпочки и вглядывался вдаль: не появится ли на горизонте хоть какая-нибудь машина.
    Когда стрелки старых ходиков в прихожей перевалили за час дня, я снова выбежал на дорогу. И тут же замер: прямо перед нашей калиткой, тяжело пыхтя и скрежеща тормозами, останавливался пыльный, крытый зеленым брезентом армейский грузовик.
    Я развернулся и со всех ног побежал к дому, крича во весь голос:
    — Приехали! Дядя Чарльз приехал! Скорее!
    Вся семья тут же высыпала во двор. Папа Пол бросил грабли, дедушка вытер руки о фартук, а мама с бабушкой выбежали на крыльцо, прижимая руки к груди.
    Из кабины грузовика, неторопливо отворив тяжелую дверь, показался коренастый рыжеволосый капрал. В руках он держал потертую тонкую папку с бумагами. Спрыгнув на пыльную землю и поправив фуражку, он с официальным, сухим видом направился в нашу сторону.
    — Здесь проживает семья Гарфилд? — отрывисто спросил он, оглядывая нас.
    Дедушка Эндрю выступил вперед, прикрывая собой бабушку:
    — Да, мы Гарфилды… А в чем дело, капрал? Где мой сын Чарльз?
    Военный не стал отвечать сразу. Он повернулся обратно к автомобилю, подошел к заднему борту и гулко постучал кулаком по обшитому жестью и покрашенному в защитный цвет кузову:
     — Гарри, мы на месте! Давайте, выносите!
    Тут же со скрипом распахнулись тяжелые двери брезентового кузова. В проеме показался заспанный солдат с мутными от усталости глазами, а за ним — еще один. Вместе они аккуратно и тяжело вытащили на свет длинные армейские носилки.
    На носилках под серым казенным одеялом лежал человек. Его лицо было страшно, мертвенно-бледным, щеки ввалились, а глаза были плотно закрыты. Солдаты вопросительно посмотрели на своего командира:
   — Куда заносить, капрал?
   Бабушка Эмма, вглядевшись в бескровное лицо лежащего на носилках человека, судорожно всхлипнула, хватаясь за воздух руками, и тихо, с разрывающей душу болью пронеслось по двору:
    — Чарльз… Мой мальчик… Что же они с тобой сделали…