Внучка

 Июль. В это время года я тупею и становлюсь  безразличным ко всему. Днём: невыносимое солнце, жара, пекло. К вечеру духота, головная боль, словом скучнейшая, ленивая однообразная скука. Ожидая в конторе госучреждения и наблюдая за этими всеми сорокалетними и тридцатилетними красавицами, которые все как одна «прекрасно выглядят», вспомнилась прошлогодняя июльская история, которую мне и грустно и счастливо одновременно вспоминать.

Больше года назад, зимой, мои соседи, добрейшая старушка и её супруг трогательный гномообразный сбитый старичок Михаил Иванович, обратились ко мне с просьбой встретить на вокзале свою внучку, которая едет к ним прямо из Польши погостить на пару деньков. Ожидая около пирона, старушка  жалобно рассказывала мне как её внучка вынуждена работать прислугой в далёкой Европе. «Мир она то видит…была и в Италии и в Германии и в Польше… но знаете шо такое быть оденёхонькой…. дитё ведь… считай с детства одно» – вздохнула старушка глядя куда-то далеко в сторону, вытерла раскрасневшийся нос, спрятала тряпочку в боковой карман.

Встретили. Внучка правда что, походила на ребёнка: завёрнутая наглухо в массивную тёплую куртку с пушистым огромным капюшоном, длиннющим сиреневым шарфом обмотанным тщательно вокруг шеи несколько раз. Глядя на капюшон и шарф, мне вспомнилось вся эта наша похожая друг на друга укутанная наглухо детвора в санях на крепком морозе. Мне даже стало жалко эту девочку, живущую и работающую где-то там далеко; которую казалось сдует от ветра, если тот чуть сильнее подует. Несмотря на толщину её снаряжения, она действительно казалась тоненькой и лёгкой как веточка.

Таким же образом через несколько дней я отвез  внучку обратно на вокзал. На этом всё.

Единственное что мне запомнилось тогда, так это в огромном капюшоне я уловил продолжительный взгляд двух небольших серых глазёнок. И как бы это точнее, правильней сказать об этом тогдашнем впечатлении? Она, как и я, против своей воли и желания и несмотря на все разницы и расстояния, она увидела во мне что-то очень близкое к ней. А я в ней. Что-то  между нами промелькнуло знакомое: словно мы мгновенно узнали друг друга. Но это я вспомнил потом, а тогда я подумал; я подумал тогда: «мало ли что нам кажется»

Прожилась долгая скучная зима, потом настала весна, со всеми этими оттепелями, ручейками, перелётными птицами и оставшимися последними выцеженными из пальца  надеждами. Потом пришло лето. В июле старички попросили меня свезти их в районный центр. Подъезжаю, открывается дверь, показывается сильно постаревший, уменьшившийся вдвое, Михаил Иванович, а за ним выпрыгивает как стрекоза длинноногая лёгкая девица. Высокая, похожая на стройную куклу; лицо простое, вытянутое чуть к носу, напоминает лисью хищную мордашку, которая впрочем редко кому может нравится. Волосы тёмно-рыжие, густые, заколотые мило на затылке множеством булавок. Кожа у ней бледная, но в тоже время светится или просвечивается, от чего сильно бросается в глаза и кажется слишком откровенной и оголённой. Девица быстренько забирается в машину на заднее сиденье; улыбается и радуется чему-то. Я спрашиваю старика, перед тем как сесть самому: «кто это?». Михаил Иванович отвечает громко из-за слабого левого уха: «это? да это же внучка!»

Я гляжу в зеркало, вижу и узнаю эти два серых глаза и вспоминаю зимний огромный капюшон. Едим. По дороге внучка обхватывает сзади загорелую почти чёрную дедовскую шею, в приступах игривой нежности целует, от чего Михаил Иванович сердится, ворчит, фыркает, приказывает внучке прекратить хулиганить. Но я вижу что серьёзная строгость старика вовсе несерьёзна, и что Михаил Иванович в глубине души доволен и счастлив. По пути заходим в магазин. Внучка покупает мороженное, стоя над яркой витриной раздумывает, поглаживая около ушка указательным своим пальчиком. Я осторожно подглядываю за её плечами, подсматриваю за хорошо округленными сильными бёдрами, рассматриваю аккуратное миленькое цветастое платьице, под которым на голой спинке выглядывают ремешки нижнего белья и пара молоденьких свежих лопаток. «Какие они все становятся красивые и хорошенькие эти девочки» – думаю я. Ей было лет двадцать пять, но было в её образе действительно что-то очень слишком юное, подростковое, и одновременно сидел как забитый гвоздь, неутомимый горячий разврат, скрытной умненькой развратницы.

В тот же вечер звонит Михаил Иванович,  говорит что пришлёт мигом сейчас старуху с ведром яиц немедленно бросает свою трубку чтобы я не пришел к ним сам. Эти милые люди всегда стараются лишний раз не обременять меня.  Дорогой мой, бедный, Михаил Иванович, сколько раз в зимний вечер, под уютный треск печки, под вой холодного ветра в зябком сыром ноябре, мне хотелось обнять тебя Михаил Иванович, и разрыдаться на твоей шее.

Я слышу «тук-тук» в окне, открываю дверь. Снизу на пороге на меня уставились два серых глаза, в ручках полное ведёрце с куриными яйцами. Она глядит на меня упрямо и строго, словно я обидел её чем-то, словно она ждёт немедленных моих объяснений. Я прошу прощения, что ей пришлось тащится через всю улицу.

– У вас есть молоток или что-то такое? – спрашивает она, обижаясь ещё больше, и как бы продолжая злится.

Я удивленно объявляю что конечно же есть. Внучка показывает мне порвавшийся сандалик.

– Ах вот оно что! – радуюсь я; приглашаю присесть на стульчик.

  Сандалик снимается, я вижу крашенные алые ноготки на пальчиках ног, и почему-то вспоминаю свою маму, когда она вот так примерно красила ногти. Сандалик даётся мне, он пахнет кожей и свежей зеленью; кручу его с умным видом, сам же прям вижу как я краснею и даже потею лбом, под её пристальным внимательным наблюдением. Её глаза кажутся мне огромными, и вся она стала гораздо больше меня и сильней в тысячу раз. Плету, бормочу что-то невнятное, пресекаюсь, чувствую как я должно быть до отвращения глуп или даже гадок, со своей этой стареющей робостью и скрываемым  навязчивым кокетством от близости молодой девушки. Наконец волнение моё стихает, соображаю с трудом, что мне надо делать с этим сандаликом. Вожусь с оторванной петелькой, забываю о своём волнении.

Она встаёт, приподнимается театрально на носочки, подтягивается, я прям слышу как напрягаются её твёрдые  бёдра, как две недоспевшие сливы ягодицы словно скрипят сочно в чьих-то руках; перед моим лицом появляются фрагменты её обнаженной кожи со свежими розовыми царапинами чуть выше колена. Ножки ступают аккуратно по крашеным доскам, а руки её как бы удерживают равновесие. Она принимается разглядывать фотографии на стене, тянется вверх рукой высоко, я вижу с боку почти плоскую грудь подмышками; коротенькое платьице задирается, оголяя полностью её широкие чуть розовые ляжки и трусики. Я сжимаю в руках досадно сандалик, отворачиваюсь; испытываю стыд за своё поистине скверное положение. Она поворачивается, спрашивает громко и серьёзно, вытаращив на меня свои злые глаза:

– А где у вас кровать!?

– Кровать? – переспрашиваю я спокойно, но потом присматриваюсь к ней внимательней; смотрю на неё с ужасом.



 К полночи она бегала домой к старикам, врала им что-то. Я ждал её в темноте, сердце гремело, казалось вот-вот и виски мои взорвутся фонтаном; ожидая у окна я всё больше не верил ей, себе, а верил что она обманула и не придёт никогда. Но вот я слышу лай, вижу торопящийся силуэт по светлой песчаной дорожке под ярким светом полнолуния. Да, это только она, конечно она! Мелькает её платье, радость дикая охватывает меня. Открываю дверь, в счастье идиота впускаю её; она ныряет под моей рукой. Беру её, проваливаюсь губами в её душистые волосы, губы, нос, глаза, брови, чувствую  в руках горячее и холодное голое тело. Целую её всю, жадно, бесстыдно, поднимаю на руки, несу куда-то; спрашиваю, сможет ли она остаться до утра. Мокрая, грудным одуревшим голосом, она мне отвечает откинув голову: «дя»


Рецензии
Андрей Григорьевич, а "ВНУЧКА" прелестно описана. От радости стыда не заметишь.
Красивый рассказ, понравился.

Альбина Билык   26.02.2019 13:01     Заявить о нарушении
Спасибо большое!

Андрей Григорьевич Рублёв   26.02.2019 13:05   Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.