Крах. Часть1. Глава 17

                17

Зубов, ради острого словца, не всегда думавший о последствиях сказанного, юморивший по делу и просто так, согласно «сучности» своей душонки, часто ввязывался в спор. Он с виду прост, а на самом деле хитрее десяти евреев. Знает всю правду, но прикидывается дурачком. Сыплет фактами, переходил на личности. Водит оппонента за нос. Но спор у него всегда выходит какой-то странный. Хотя, каюсь, мы испытывали, чуть ли не чувство благодарности, за кажущуюся грубоватость Витька. Свой он в доску, не какой-то там вшивый интеллигент. Он озвучивал нашу правду.
Это Витёк выдавал: «Со стола не всё в рот попадает. Не люблю, когда мне в рот смотрят, если водку пью. Трусь не трусь, человек не гусь, голову под крыло не спрячешь. Чёрт оставил моду, а сам ушёл в воду».
Витек для нас был что-то вроде фокусника со шляпой, наполненной разными объяснениями, и какое он вытащит в ту или иную минуту – не суть важно. Форма должна наполниться смыслом.
Спор Зубова – это попытка навести мост над провалом, над которым все мы повисли, брошенные непонятно кем на произвол судьбы. Все, вроде бы, хотят добра, но, как говорится, добро добру – рознь. Вот и перетекал по Витьку электрический ток, и мы подзаряжались, время от времени. Не прокисать же совсем.
Космический корабль под названием «Россия» в полосу невесомости залетел: ни верха, ни низа, всё вперемешку,- всё в равной степени и верх, и низ. Из памяти ничего не ушло, память цепко схватывает, навек оттискивает в себе жесты, какие-нибудь характерные словечки. Сегодня ничего не вспоминается.
Я нервничаю? Нервничаю из-за того, что никак не могу постичь тайну? Не могу жить без тайны. И с тайной не могу. Пытаюсь угадать. Что угадывать, если все знают то, что угадать надо.
Спроси, кто, о чём-нибудь, отвечу без раздумий. Понимаю, что въелось, что вбито в меня, то из раза в раз передумывать нельзя. Кружение мысли не вокруг центра, а по странной траектории, похоже на то, как толкут воду в ступе. Кружение бессмысленно. Оно цепь ничего не выражающего выражения.
Могу сделать вид, что наговорил воз и маленькую тележку, могу так подать себя, что перечеркну всё что угодно. Лучше помолчать. Послушать и помолчать. Не зря ведь говорят, что можно греться тёплыми мыслями.
Не представляю, как долго тянется время. Минуты, в которые как бы подводишь итог, могут казаться вечностью. День вчерашний, день теперешний, день будущий – одним цветом каждый выкрашен, ничего как бы и нет. Всё же, когда всё уходит в прошлое, что-то извне подтолкнёт к краю. Или прыгай, или не мешай прыгнуть тому, кто созрел для прыжка. Время не терпит.
Уже давно все разошлись по своим рабочим местам. И я на третьем этаже заделываю стыки плит перекрытия, заполняю швы раствором. Я тружусь, и в то же время всё ещё стою внизу, охваченный сумятицей противоречивых чувств.
Мне бы оказаться одному на открытом пространстве с высокой-высокой башней, не башней – так трубой. Вокруг, обозримо, никого нет. Ржавые скобы лестницы в каплях росы. И я лезу по этой лестнице вверх, лезу, чтобы подать знак. Или мне должны подать знак. Я охвачен страхом. Никто на свете не переживает мой страх, ужасы других меркнут перед моим страхом. Что мне надо,- всего лишь взмахнуть рукой с верхней площадки. Знак подать. Тот, кто примет мой сигнал, передаст его дальше.  Для чего? – не знаю.
Отступаю назад, чтобы дать разглядеть себя.
Особая вера у меня, в своей вере я неутомим. В моей монастырской келье одиноко и замкнуто. Это роднит меня с теми, кто черпает свою силу из источника честолюбия. Я размениваю день за днём, не мучаюсь необходимостью ежеминутно делать выбор. Я же не сороконожка, которая задумалась над тем, с какой ноги начать движение. Задумалась, да так и истаяла в неведении.
В какой-то момент я освободил себя, перешагнул через себя, через прошлое, через всё, и оттого мысль о том, чтобы вернуться на исходную позицию, показалась смешной.
Не хватает только, вскинуть голову, и заржать, подобно лошади. А тебе губы рвать будут удилами. Не от этого ли чувствую привкус железа во рту. Не дай бог позволить дать взнуздать себя.
Серо вокруг. Оптимизм тоже сер, скорее, он бесцветен. Может, невосприимчивость к оттенкам и роднит иных? Может, только во мне набухает чувство, что всё обрыдло?
Где меня ждут? Мне надо место, где меня бы ждали, где обрадовались моему появлению, где бы я почувствовал жизнь.
Для того чтобы почувствовать движение жизни, надо оборвать привязь с прошлым, рвать надо единым махом, без оглядки. Вот ведь искушение. Оно и возникло из чувства – будто держу на плечах небесный свод, тяжесть его выдавливает из груди одно за другим звенья привязи
Так и рви. Гнилую привязь труда не составит порвать. Подними лопату и переруби, так даже проще.
Не хочу, чтобы кто-то подступился с расспросами. Бесит, когда без церемоний лезут в душу. Да, я считаю, что пришёл в эту жизнь ниоткуда и уйду никуда. Большинство посчитает такое неположенным. Но ведь я не стоял изначально возле ленты конвейера, где укладывали по коробкам души, не сверялся я с инструкцией, в которой расписано, что положено в мою коробку доложить, что убирать. Если что-то по ошибке попало, на выходе браковщик стоит,- все претензии к нему.
Человек вроде бы упорядочен, упакован в сто оболочек, за одной следует другая, а дальше третья, а дальше пятая – десятая, а за последней обёрткой хранится тайна. Та тайна упакована так далеко, чтобы стыд не прожёг, чтобы воспоминания не взбудоражили раньше времени, чтобы то, что дремлет под спудом, не открылось внезапно всем. Мир любого – свой особый замкнутый мир. И тот мир, который располагается глубже всех остальных миров, он, как это ни парадоксально, намного больше того мира, что снаружи. Тот мир из тёмной материи.
Мели, Емеля, твоя неделя.
Миг острого, неожиданного, пронзительного счастья швыряет в огонь. Ещё и ещё нужно.  Ещё и ещё. Мне всё мало. Я не могу остановить себя.
Для чего человек живёт? Ради какой цели? Ради престижа, ради возможности заиметь дорогую машину, ради туго набитого кошелька, ради возможности вывести в свет красивую женщину? Тесто, из которого лепятся люди, разное. Для кого-то же существует нечто подлинное, что зовётся душой и что упрятано далеко.
Доносится стон изнеможения. Кому-то надоело вслушиваться в мой бред. Чувствую себя до предела униженным и виноватым. Зная о пределе, неужели можно жить таким дальше? Наговариваю на себя, очерняю…только зачем? Специально, чтобы легче было продолжать жить?
На мнение всех можно и начхать. Мнение всех не есть мнение. А вот мнение одного человека…кто-то имеет право винить, кто-то может потребовать раскрыть карты.
Не пойму, помогает или мешает то, что я на отшибе? Такое чувство возникает, когда люди вокруг как бы свои, но чужие. Незнакомые незнакомостью. Потому что не знаю толком ни о ком, и это обкрадывает.
Не должен после человека остаться неоплаченный долг. Тоской, смятением, маятой непонимания тот долг будет отзываться на потомках. В конце концов, изнутри взорвёт, даже не тебя, а далёкого потомка, твой неоплаченный долг. А разве он виноват в том, что я, допустим, набрал долгов?
Странно, всё странно. Мысли выползают, совсем не связанные друг с дружкой. Будто я плююсь ими. Не знаю, что в следующую минуту придумается. Дай, боже, что нам не гоже, что не гоже, того не дай, боже…
Наказывающая штука – жизнь, холодно-замкнутая она, сколько усилий надо предпринять для того, чтобы сделать шаг навстречу, чтобы вскипевшую неприязнь погасить. Трудно понять, что, отчего вскипает.
Уклончивость в объяснениях хорошая штука. Со стороны легче вообразить себя на месте другого. Правильно, один умеет себя подать, другой лишён этого.
Чувствую, что себя к чему-то готовлю. К чему – не знаю. Даже предположить не могу. Что-то подразумевается совершенно противоположное ожиданию.
Назад, назад, к себе, в себя, пока что-то можно предпринять. Назад, из будущего в теперешнее, из неуютного теперешнего - в прошлое, в неведение, в необратимость. Хочу испытать сильное чувство, страсть пережить. Так, мил друг, задержаться где-то надо. На ходу ничего не делается. Сквознячок и пламя свечки потушит. Оно понятно, годы вымывают горечь, вкус забывается, но ведь человека миллионы лет радует свет из космоса. Он счастье избытку сил придаёт.
Когда страстями увлекаются, устои общества шатаются. Кто это сказал? Умный человек, во всяком случае.
Бог с ним, если что-то где-то какое-то время пошатается.
Молчу, смотрю, не отвечаю на происходящее. Таблетку какую-нибудь принять, чтобы избавиться от приступа этих мерзких мыслей.
Не хочу и в это же время хочу…Толпа меня заводит. Сравнивая, я становлюсь более собой, как это объяснить, ну, самим собой, не вовсе без остатка подчинённым чему-то.
Только и слышно: «Ты можешь, ты – способен».
Как это могу я? По-настоящему вопрос по-другому звучать должен: «Как это я не могу?», или объяснить я должен, почему не могу. Цепью ни к чему не прикован.
Что бы, кто бы ни говорил, а чудной я. Чудаковатость объясняется одним – живу в своём мире. Вреда-то, может, это никому не причинит. Разве беспокойство усилит.
Нет никакого беспокойства, нет восторга, нет волнения. На данный момент полная удовлетворённость. Экстаз слияния пустоты и ожидания. Это в равновесие приводит, родство определяет.
Какой-то скороговоркой мысли текут, нет у меня желания выслушивать длинные и сложные выводы. Паузу выдержать для приличия, самоулучшения не получится. Глупо думать, что думанье делается ради знаний. Не зря же говорят, что чем больше знаешь, тем больше не знаешь. Коряво выразился, но правда в этом есть.
Нет, всё же тоскливо отъединён я от прочих, горше обособлён, не наполнен общностью, каким-то заёмным умом живу. Мёртвая собственная сытость меня переполняет.
Тишина, напряжённое ожидание. Оно на миг ослабляется, потом возрастает, натягивается почти до предела, заходит за предел. Потом всё обрывается. У времени перевёрнутый бинокль: собственное вымывается, чужое заставляет переживать, как своё.
Не просто так ведь говорят о родстве душ. Что это такое? Выходит, не просто так встречаются люди, не просто так меняется мнение о человеке, не просто так, как бы другими глазами, внезапно посмотришь на человека. Он не стал лучше или хуже, человек другим увиделся. Другим!
Другим. Можно ли найти слова по-настоящему пронзительные – подобные рентгеновским лучам, чтобы напросвет всё разглядеть? Можно ли сказать нечто такое, отчего переворот произойдёт, когда перед тобой ничто? Из-за этого затапливает волна жалости.
Тянет подыскать название внезапно возникшему чувству. Оно вроде бы как узнавание утраченного воспоминания. Воспоминание о чём, конечно же, о счастье.
Ближе чем в сегодняшнее утро к ощущению счастья я не подбирался. Чем не счастье набрать лопату раствора, заполнить им отрезок шва, сгрести остатки…и снова проделать в последовательности эту операцию. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Никто не лезет в душу, никто ни о чём не спрашивает. Земля, кажется, перестаёт вертеться. Сердце колотится так громко, что скрип земной оси только я один слышу. А ось скрипит.
Не ось скрипит, а скрипят подошвы сапог. Мой двойник переваливается с носков на пятки. Ужасно опасен двойник, когда он прячется в своей отдельной оболочке. Его не рассмотреть по отдельности. Нацеленный на меня палец, торчащим куском арматуры кажется, ухо – Лехи Смирнова рукавицей, глаз – каской, лежащей на поддоне. По наитию понимаю, что меня рассматривают, чтобы принять решение. Хорошо ещё, что только рассматривают, а не брезгливо касаются носками сапог. Почему-то стыдно становится, что одежда на мне не отутюженная.
А ведь невозможно на меня смотреть другими глазами. Глаза-то не влюблённые. И тот, кто смотрит, и я испили чашу горечи, оба отвергнутые.
Перебираю возможности словами выказать свои чувства, но слов нет. Нет уверенности. Никак не избавиться оттого, что мешает. Тайное намерение прочно угнездилось внутри.
Намерение предстало передо мной в образе Елизаветы Михайловны с ослепительной чёткостью. Не так чтобы, как в кино, в последовательности, а обрывками сцен. Стрекочет аппарат, а мне хочется, чтобы кадры ещё скорее мелькали. Хочется до чего-то главного добраться.
«Ты хороший человек. Порядочный. Спокойный, умный. Умеешь слушать и слышать. Это такая редкость теперь. Все предпочитают говорить. Причём только о себе».
Слова, за которыми что-то скрывается. Спасительное видение. Снова и снова эти слова приходят на ум. В них хочется найти надежду и нежность. Вроде бы ничего такого нет, а вроде бы во всём родство душ просматривалось. Во всём таился намёк на перемены.
Слышал я эти слова или прочитал их в глазах Елизаветы Михайловны? Что она хотела этим сказать? К чему подтолкнула?
Скорее всего, к тому, что искал. Вчера оно ускользнуло, сегодня с самого утра стал на тропинку, по которой не я иду, а тропинка сама, как жизнь, движется.
Чудно, стоит в чём-то определиться, понять, какая из дорог твоя, распутать узел разветвления, как перед тобой новый узел возникает, снова несколько тропинок скрестились. Собачий нюх надо иметь, чтобы без задержки уложиться в отведённое время. Это вот правильно, человеку время отведено. Как тут не испытать соблазн постоять рядом с достигшим высот соплеменником? Хоть и жалкая эта потуга, но неудачнику приятно.
Кто может считывать с лица информацию, тот без напряга прочитает на моём лице удивление перед чем-то близким и в то же время далёким. Моё, видимое, отступило.
Видимое всегда привязано к месту. Место значится на карте. Оно не само по себе, а составлено из разных суждений. Не суждения должны одержать победу, а я должен найти, выиграть или проиграть, но не стоять чучелом.
Единственная причина, по которой ожидание перемены не превращается в муку, это то, что иначе не может быть. Я вижу то, что готов видеть. Мне передалось стремление найти суть. Плевать, что некто предал нас всех. Он не нас предал, он обхитрил время, но время обхитрить нельзя. Слишком поздно это понимание приходит.
Приходилось ли кому ощущать, будто внутри тебя что-то есть такое, и оно просится на волю, оно хочет проявить себя? Что это – не знаю. Некая особенная сила пропадает попусту. Всё должно приносить пользу. Ветер крутит крылья мельницы, нет мельниц – свежий воздух гонит. Река, та никогда вхолостую не стекает, и рыбы в ней, и пароходы плывут, и турбины она крутит. Только от мыслей никакой прибыли.
Странное ощущение, будто мне сегодня дано что-то важное сказать, дана способность выразить это не только словами, но и поступком, но что именно я должен сказать, какой поступок должен совершить, не броситься же вниз головой с третьего этажа,- сегодняшняя способность моя пропадает без пользы.
Вот когда я ощутил и свой телесный недостаток, и избыток умственного перекоса. Умственный перекос к слепоте привёл и глухоту одиночества усилил. Умствование – плохонькая замена чего-то. По-настоящему, меня влечёт иное. Но что именно? Зелёная тоска в глазах.
Боюсь насмешек. Вследствие насмешек ощущаю себя чужим, а стало быть, и веду себя как чужой, и этим усугубляю предубеждение против себя. Нет, особой неприязни или презрения не ощущаю, но ведь, чтобы не натолкнуться на неуважение, не напороться на унизительный отказ, избегаю особой дружбы.
С какого времени на меня начали поглядывать с недоумением и любопытством, теми недоумением и любопытством, с которыми глядят на что-то непонятное, удивляющее, вроде как пугающее? Репутация сложилась помимо моей воли. По этой репутации я выхожу замкнуто-холодным, много мнящим о себе, с излишне большими претензиями к жизни, к людям.
Если я сам не понимаю, чем являюсь на самом деле, как кто-то, не покопавшись в моём нутре, определит моё место?
Не хочу, чтобы вокруг меня жизнь шла каруселью. Не хочу, чтобы мне жизнь мат поставила. Считать, считать надо.
Жизни что, жизнь катится, переходит из ночи в день, изо дня в ночь. Катится и катится. Не знаю, кто рельсы для неё проложил. Не рельсы, так дорогу проделал. Не по завалам и бурелому же движение происходит. Одно тащит другое, всё вместе складывается во что-то, в жизнь.
Меня сегодня утром ссадили из той, прошлой жизни, с поезда прошлой жизни на незнакомой станции. Ссадили или я отстал? Ясно, что поезд ушёл, шум его – переругивания мужиков. Мои догадки касаются внешнего проявления. Суть мне недоступна.
Суть – тоже своего рода упаковка. Она обеспечивает защиту и привлекающее внимание. Суть гонит по жизни, помогает избежать рокового мгновения. Но она не даёт защиты от тёмных сил, которые обитают внутри.
Жизнь – абстракция, она создаётся из ничего, из плевка. Для неё важны внешние проявления: слова, звуки, запахи, поступки. Это неважно, что когда-то меня не было на свете, рано или поздно я должен был появиться. И не только моё появление, но и появление каждого закономерно, ведь все мы должны были встретиться здесь. Должны – это главное, частности надо уметь отбрасывать.
Страстное желание быть здесь, ни к чему не стремясь, не уходить и не торопить видение, оно, в общем-то, здравому смыслу противоречило. Здравый смысл твердил, что моё желание ни на кого не влияет. Что те волны, которые я могу направить на женщину, чтобы её завоевать, теперь пустое сотрясение воздуха. Мне ли на что-то жаловаться. Когда мне хорошо, я понимаю, что это не навсегда.
Былое сомкнулось над головой. Без плеска стоячая вода времени накрыла многометровой толщей.
Так уж в мире заведено: сегодня ты преуспел, завтра проиграл. Абсолютный этот закон, относительный, но отношения между людьми для простого смертного должны быть упорядоченными. На плоту упорядоченности легче прибиться к берегу. А на берегу хватай удачу – за хвост, за голову, за туловище. Как получится. Удача скользкая штука. Запускай ногти, рви свой кусочек. Остаться с носом не хочется. Из кожи лезь, но не давай править собой.
Внезапно почувствовал, как вокруг меня сгустилась тишина. В тишине, ладно, можно дышать, чего нельзя делать в толще стоячей воды. Стало трудно перешагивать через растянутый сварочный кабель. К чему-то прислушиваюсь. Единственным звуком, который хорошо слышал, было моё дыхание.
Снова чей-то взгляд упирается в спину. Я, покачиваясь на небесных волнах, плыву, дуновение ветерка сносит к краю. Во рту неприятный кисловатый привкус.  Какое-то нетерпение, что ли. Во всём должна быть логика, в любом выборе логика должна присутствовать.
Закрой глаза, заткни уши, не думай. Тогда появится выбор. На языке вертится множество вопросов, но то ли время не подошло их задать, то ли нет рядом того человека, кому эти вопросы предназначены.
А ведь вопросы бывают правильные и неправильные. Многое зависит, с какого конца заходишь, и не в частностях ли копаешься, как говорится, «за деревьями не видишь леса». Это вот создаёт напряжение.
Когда подходил к строительной площадке, помнится, учуял запах рыбы. Теперь почему-то подумалось, что тот запах был запахом тлена, гнили и, вообще, запахом старости отдавал. Чудно, строим новый дом, а вокруг смердит, словно вместе с этажами растёт и плесень. Из подвала вонь идёт. Прелыми листьями отдаёт.
Ну, не проходит ощущение, что я виноват, оно какое-то непрерывное. Чёрт его знает, почему я как-то должен быть наказан? Ладно, согласен. Понимаю, что ожидание наказание – это ожидание, что вот-вот кто-то попустит, облегчение даст. Кто этот кто-то? Я должен ему подражать? Безумное желание пропадает. Если я сужу с точки зрения обычного человека, тривиально, то так тому и быть, дурь изгоняется работой, тяжёлым трудом. За приобщение к чему бы то ни было платить надо.
В голове полная каша. Шебаршит и копошится там ерунда.
Ерунда – она похожа на кошку, налакавшуюся молока и довольно облизывающуюся.
Хочу перестать размышлять, вернее, могу перестать, ещё вернее, хочу, но не могу. Хочу и могу - всегда противоположны. Их и уравнивает противоположность. Когда могу, тогда не хочу, когда хочу – нет возможности получить. Подражание работает на того, кому подражают.
Городить изгородь, где она не требуется, это не от безделья, скорее, от нежелания позволить случиться тому, что не должно произойти. Загодя соломки лучше натрусить. Чтоб соломку иметь под рукой, нужно и поле вспахать, и засеять, и убрать пшеничку, да ещё в скирду солому сложить, чтобы она не сопрела и под рукой была.
Время на обдумывание мне дано до окончания рабочего дня. Пятница, а потом суббота, потом воскресенье. В течение нескольких часов нужно что-то решить. Решить конкретно.  Конкретно - это притворство. Всё давно решено. Те несколько часов, которые, вроде как, подарены мне, для одной цели предназначены – смириться с мыслью, что прежняя жизнь кончена. Чтобы я принял это. Партию предстоит разыграть.
Шахматист из меня никакой. Любитель. А вот же, оказался за одним столиком с гроссмейстером, и какой бы ход я ни проделал, гроссмейстер, то есть, жизнь, уже свой ответный выпад подготовил. Заранее ясно, кто победит.
Чувствую себя избранным. С гроссмейстером за один столик абы кого не сажают. Главное, быть участником процесса. Участник процесса проходит обряд, но перед этим он должен попросить принять себя в клуб удачливых. Но я никого ни о чём не просил. Меня силком затащили. Меня поставили на скользкую дорожку рассуждений. Ведь поставили не для того, чтобы я взывал к совести, если она есть, или к её развитию.
Чувствую, как глаза утопают в морщинках, а морщинки мнительные люди принимают за насмешку. Что, исподтишка за происходящим наблюдаю? Происходящее происходит постепенно. Постепенность – один из законов природы, поколения по очереди живут. Своего рода эстафета. В человеческой эстафете уже и забыли, какой род первым стартовал, все финишёра ждут. Моё поколение им не будет.
Что-то новое начало проступать. Чувствую, как кожа на лице натянулась, губы поджались, наверное, как говорят в таких случаях – побелели. Особые знания приобретаются не за так, потрудиться надо. Лабиринт какой-то пройти нужно.
Если и есть закон удачи, то он не напрямую должен править. Если в моём случае я слишком много знаю, то шансов, выбраться из лабиринта, мало. Вслепую лабиринт не прошагать. Принципы, куда ни шло, на то они и принципы, им можно что-то позволить. Всё предусмотреть невозможно. Всё никому вреда не причинит, потому что пресловутое «всё» известно всем. У другого этой самой «всёшности» настолько много, что она, как злоба, готова себя самого на тот свет отправить.
Не совсем пессимист. Понимаю, что надо соблюдать очерёдность. Я не первый, но и не последний. Не беспардонен. Плохо, что в систему не вписываюсь.
Ничего толком я не понимаю. Разве мы понимали, когда всё начиналось, что нас ждёт? Не хотели тогда верить, что жизнь в сто раз усложнится. Посулов наслушались много, только посулы на хлеб не намажешь, они не масло. Чтобы понять и разобраться во всём, для этого надо быть свободным. Но кто сейчас свободен? Может ли человек в наше дурное время быть свободным от, хотя бы, добывания пищи? От личной привязанности к кому-то, от ощущения себя человеком? Ощущая себя человеком, все радости и огорчения других людей к себе примериваешь. Стоит раз так поступить, как из клубка чужих страстей уже не вырваться.
Вот и правильно: хочу – чего не могу, чего могу – не хочу.
Легче, наверное, из раза в раз просто ни с чем не соглашаться. «Нет» и всё. И «кажимость», пускай, так и остаётся всего лишь смещением понятий.
Я не мастер трезво оценивать действительность, никогда в мастерах не числился. По мере сил и возможностей обделываю свои делишки. Когда всё перепуталось, когда всё прогнило, когда в любом механизме есть ненадёжное звено, а меня наверняка кто-то относит к категории ненадёжных, то место, куда меня вставляют затычкой, является спасительным для меня. Там, по крайней мере, я обязательствами защищён. Когда все, вытянув шеи, глядят вперёд, кому-то надо и по сторонам смотреть на то, что проплывает мимо.
Никто не знает, что я могу, а чего нет. Никто не знает, на чьей я стороне. Нет, я не из тех, кто и нашим, и вашим. Но если я, допустим, не на их стороне, значит, я против них. Против кого?
От неопределённости веет холодком. Не научился серьёзно относиться к происходящему. Почтения должного нет.
Забавно, а есть хотя бы один человек в мире, которого мне хотелось бы спасти, или он готов пожертвовать собой, чтобы спасти меня? В незаполненном пространстве души живёт память о чём-то настоящем, о несбывшемся.
Смена настроения не то чтобы забавляет, она позволяет скоротать время. Голова занята своими переживаниями, ты в это время выполняешь какую-то работу. Коль нет выбора, то и отдайся на волю судьбы. Убери из-под ног пару кирпичин, чтобы не споткнуться об них, освободившиеся поддоны, по десять штук, свяжи проволокой. Не забывай шов в плитах заделывать.
Не к месту вспомнил, что раньше я кое-что умел, в моей жизни была любовь. Была да сплыла, растаяла. Всё осталось в прошлом. Хорошо бы было, если и все вопросы, которые на языке крутятся, остались тоже в прошлом. Если задавать много правильных, убедительно правильных вопросов, пусть, они даже окольно касаются того, о чём хочу узнать, по крохам можно собрать всё, что нужно. Я не отвечаю потребности времени.
Непринуждённо, естественно спрашивай. Не вымучивай, не тяни кота за хвост.
«Господи, когда же мне улыбнётся счастье? Почему мне не везёт? Несправедлива жизнь».
Это же не вопрос. Это стон разуверившегося человека. Ирония, вот только к чему или к кому она относится? Редко мы называем вещи своими именами, предпочитая обтекаемые выражения. Это, конечно, не касается спора. Там мы несём или совершенный вздор, или лепим чистую правду.
Жизнь несправедлива, потому что она не одна, живу сразу несколько жизней. Не дано мне выбирать, какая из них принесёт облегчение. В одной из них я заделываю швы плит перекрытий, проживая другую, я держу в руках письмо судьбы, не в силах дочитать его до конца. В той жизни, где я из ящика цепляю лопатой раствор, ветер колюч, в жизни, где читаю письмо, прикосновения ветра сладостны, словно прикосновения руки, писавшей письмо.
Я закрыл глаза, ощущая тепло руки. В письме, которое никак не могу дочитать, есть строчки о том, что всё нужно отпускать, не держаться за прошлое, каким бы оно ни было сладостным.
Всё стремится вверх: трава, деревья тянутся к солнцу, взоры люди вскидывают к небу, души ушедших улетают туда же. Где-то за облаками есть дверь, и в тот момент, когда душа пролетает над порогом, наступает облегчение. Сколько раз было, что я надувал воздушный шарик, привязывал записку и отпускал шарик, в надежде, что поток унесёт шарик к той двери. Увы, шарик никогда пелену облаков не пересекал. Но и никогда написанная записка не падала к моим ногам.
Человек должен во что-то верить. Должен, но не обязан. Многие предпочитают ничего не знать, но, тем не менее, глотают каждое слово. Одни ходят по краю пропасти, другие - плывут по течению. Ходить по краю пропасти,- куда ни шло, а вот плыть по течению – это презрение вызывает.
Жизнь – это нахождение и с той, и с другой стороны, не вцепившись намертво ни в одну из сторон. Везде есть ничейная полоса. Она для одиночек. Лишь на ней можно насладиться своим одиночеством, любить себя и только себя. А, может, полоса существует, чтобы презирать себя?
Нет, я никого не осуждаю, не наживаюсь за чужой счёт. Хотя, кто-то всегда в выигрыше, кто-то – в накладе. Да, ладно, я не обделён.
Жизнь – это желание отделаться на веки вечные от бремени вины, от угрызения совести, от воспоминаний о каком-то случае, который оставил след в памяти.
Жизнь – это необходимость принять чью-то сторону. Место в жизни – это привычка. К случайному нельзя привыкнуть. А как отличить случайное от настоящего?
С кем я? Многим хотелось бы знать об этом. А, вообще-то, плевать, на чьей я стороне. Проще мыслить надо, не так выспренно.
Утро сдвиг в сознании произвело. Ничего не помню. Словно прошлая жизнь происходила под толщей воды. Свинцовая многометровая толща скрывает то, откуда вина проистекает.
Кто-то кого-то презирает, кто-то кем-то восхищается, и всё это в мысленных рассуждениях. Нет бы, какие-то действия, на самом деле производились.


Рецензии