Нормально

Герик всё думал и думал. Времена стояли неспокойные, люди вокруг ожесточенно спорили, разделяясь на лагери, но Герик упрямо оставался в стороне. Он не выступал ни против левых, ни против правых. Не был евреем, не был «анти» — пожалуй, самый нейтральный в своей позиции человек на всем свете. Но внутри у него шла непрерывная, тихая работа: Герик думал.

Его сосед Бока, тридцатидвухлетний мужчина, казался полной противоположностью этой внутренней активности. Бока уже с трудом двигался, словно груз прожитых лет придавил его к земле раньше срока. Целыми днями он только спал, пил дешевый алкоголь да безучастно смотрел в мерцающий экран телевизора. Ходил Бока в вечных обносках, от которых пахло сыростью и застарелым табаком. Была у него и одна неистребимая привычка — курить одну сигарету за одной, почти без перерыва, выпуская сизый дым в пожелтевший потолок. Герик не то чтобы сильно дружил с Бокой. Так, общались по-соседски. Такое.

В субботу они решили поехать на рыбалку — взорвать застоявшееся, заросшее ряской болото, где, по слухам, еще водился карась. Погода выдалась на удивление тёплой, воздух дрожал от подступающего зноя. Приехав на место, они долго и молча распутывали старую леску, завязавшуюся в тугие, упрямые узлы. Герик при этом не переставал думать. Наконец, когда поплавки закачались на воде, между ними завязался неторопливый разговор.

— Бока, как победить смерть? — вдруг спросил Герик, глядя на неподвижную гладь.

Бока слегка ёжился, хотя день был жарким, и неопределенно буркнул:

— Пока не знаю.

— А мне кажется, что есть что-то, вернее, есть душа, а никакой смерти на самом деле нет, — высказался Герик, зажигая спичку.

 — Мы живём вечно. Ведь смерть — это всего лишь конечность, а жизнь — бесконечность. Следовательно, если разобраться, смерть всегда во благо.

— Может и так, — Бока вяло подмигнул ему, не отрывая взгляда от поплавка.

— Вон сколько их помирает... мрут как мухи, живут как цари, а мы вот болтаемся где-то между, — продолжал размышлять вслух Герик, пытаясь нащупать опору в собственных мыслях.

— Скажем так... — Бока поддержал беседу, но так и не закончил свою мысль, погрузившись в глубокий кашель.

Рыба долго лишь осторожно долбила наживку, изматывая терпение. Но через пять часов томительного ожидания клюнуло сразу на обе удочки. Выудив по небольшому карасю, мужчины заметно оживились и тут же дёрнули по стопке теплой водки. Вмиг размякли под палящим солнцем. Вокруг всё было как-то странно подпоясано, натянуто, словно в глупых эротических чатах. Бока устало прислонился спиной к шершавому стволу дерева.

Герик, которого алкоголь развязал, всё продолжал думать вслух:

— Слушай, старик, анекдот про смерть есть. Муж из командировки возвращается, видит, что его жена умерла. А на пальце у нее записка: «Поцелуешь — воскресну». Муж целует. Ничего. Целует ещё. Снова ничего. Читает приписку мелким шрифтом: «Никак».

— Опа! — вдруг искренне оживился Бока и хрипло расхохотался.

— Водяра гут! — сник Герик, чувствуя, как хмель бьет в голову. Он помолчал, разглядывая соседа, и спросил:

— А ты вот каких женщин любишь?

— Главное, чтобы она живая была, — ответил Бока, затягиваясь очередной сигаретой.

— И всё? — удивился Герик.

— И всё.

— А я люблю, чтобы личико красивое было, — протянул Герик, мечтательно закинув руки за голову.

— Баста! — Бока резко дернулся, словно его кольнуло изнутри воспоминание или внезапная судорога.

Герик снова замолчал и погрузился в свои думы. Бока продолжал курить одну за одной, оставляя вокруг себя горы окурков. Вода в болоте стояла удивительно спокойная, темная и глубокая. Герику подумалось, что вода — это, должно быть, память всего человечества. Вода всё стерпит, вода никогда не предаст. Она не плачет и не смеётся, ей чужды человеческие страсти. Вода — это и есть чистая жизнь. Если бы можно было описать весь наш огромный мир всего в двух словах, то это, без сомнения, называлось бы историей воды.

Бока словно уловил его безмолвное созерцание и тихо произнес:

— Действительно, водичка сегодня хорошая.

— Cemento, — невпопад отозвался Герик, завороженный бликами.

— А меня, кстати, Виктором хотели назвать при рождении, но передумали, — вдруг разоткровенничался Бока.

— И что же передумали? — повернулся к нему Герик.

— Виктор — это ведь победа. А мы... мы уже давным-давно всех победили.

Старик полез в свой потрёпанный карман, достал крупную грязную луковицу, неторопливо почистил её ногтями и начал кушать. Он грыз её с таким аппетитом и хрустом, будто это было спелое, налитое соком и очень сладкое яблоко.

После этого странного перекуса разговор больше не клеился. Они молча уложили в рюкзак пустой пузырь вместе со звенящей сторублевой монетой на дне, и баста. Штучек шесть-семь мелких карасей они за день наловили, но рыбу с собой брать не стали — выпустили обратно в темную воду.

Собрались и поехали домой. А наутро Бока скончался. Он лежал на своей старой тахте, и на его лице застыла какая-то странная, пугающая печать — казалось, будто он улыбается с плотно закрытыми глазами.

Герик пришел, посмотрел на него и больше не думал. Нормально. Нормально.