Помни обо мне Гл. 2

    Музыка к произведению: Ivan Torrent - Skyborn
   


    Глава 2. Эхо войны и тихий голос угасания

   — Миссис Гарфилд… Сэр… Мне пора! Мы и так задержались больше дозволенного, — капрал тяжелым движением провел шершавой ладонью по своим коротко остриженным, торчащим огненным ежиком волосам и нехотя поднялся со стула. — Теперь вы знаете все, что мне разрешено было рассказать… Мне… мне искренне жаль. Вот, возьмите. Здесь все его документы.
    Дедушка Эндрю, казавшийся в этот момент постаревшим сразу на десять лет, протянул дрожащую от волнения и горя руку и осторожно принял из рук капрала пухлую картонную папку, перевязанную бечевкой.
    — Спасибо, сынок… — тихо прошептал дед. — Спасибо, что не бросили его там.
    Было заметно, как молоденький военный от этих слов сильно смутился: — Не надо меня благодарить, сэр… — его веснушчатое лицо при этом покраснело еще гуще, залившись краской до самых ушей. — Я просто выполнил свой долг. Немного помедлив и переступив с ноги на ногу, капрал четким движением надел фуражку, отдавая честь семье, развернулся и вышел из комнаты. Через минуту во дворе гулко взревел, чихая, заведенный двигатель грузовика. Вскоре его удаляющийся шум затих за поворотом, и в доме наступила тяжелая, оглушающая, почти физически осязаемая тишина.
    Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на уходящую вдаль пыльную дорогу. Память невольно унесла меня назад — в тот самый день, когда война впервые ворвалась в мою жизнь.
Когда мне было пять лет, взрослые вокруг только и говорили о войне. Но для меня, ребенка, это было лишь странным, сухим и ничего не значащим словом из газет и разговоров на кухне.
    Пока в один страшный осенний день я не увидел её собственными глазами.
    Помню тот день до мельчайших подробностей. Меня, еще совсем сонного, теплого от постели, внезапно выхватил из кровати папа Пол. Без лишних слов он прижал меня к себе, накинул на меня куртку и бросился прочь из дома. На улице царил настоящий ад. Вместе с нами по охваченной паникой мостовой бежали сотни других людей — матери, старики, дети.
  Никто из них, бежавших в слепой надежде, и не подозревал, что в эти самые секунды где-то высоко в хмурых облаках вражеский штурман уже вытащил карманные часы и сверяет по ним секунды подлета бомбардировщиков. Люди не могли тогда знать, что невидимый жребий уже брошен и их всех на этой улице уже поделили на живых и мертвых…
    Где-то совсем рядом, заглушая человеческий крик, послышался нарастающий, жуткий раскат грома. Я не спросил у отца, что происходит, лишь крепче, до боли в пальцах, обхватил его шею. Я верил: пока папа со мной, пока его теплые руки держат меня — мне абсолютно нечего бояться.
     Но тут раздался оглушительный, режущий уши свист. Прямо перед нами воздух разорвала ослепительная желто-белая вспышка.
     Взрыв был такой невероятной силы, что земля под ногами буквально подпрыгнула. Ударная волна сбила нас с ног, бросив на асфальт. Старый трехэтажный дом из красного кирпича, стоявший на перекрестке, на наших глазах в мгновение ока сложился, как карточный домик, и скрылся в густом едком облаке пыли, огня и камня.
     Вокруг закричали люди. Испуганно оглядываясь сквозь едкую серую гарь, я увидел множество лежащих на земле мужчин и женщин. Некоторые из них не двигались вовсе, другие стонали, протягивая окровавленные руки и моля о помощи.
    В ту самую секунду я окончательно, всем своим детским существом понял, что означает это страшное слово — «война». Я понял… и горько, безудержно заплакал. Уткнувшись лицом в папину грудь, пропитанную запахом дыма и копоти, я вздрагивал от каждого нового разрыва и страстно мечтал лишь об одном — чтобы как можно быстрее закончился этот самый страшный день в моей жизни…
     После того налета города на побережье стали бомбить постоянно. Спасаясь от превратившихся в руины улиц, мы собрали скромные пожитки и перебрались к родителям мамы — бабушке Эмме и дедушке Эндрю, которые жили в маленьком, тихом городке в глубоком тылу. Там, казалось, дыхание войны чувствовалось слабее.
    С тех пор прошло три года. Но война никуда не ушла из нашей жизни: она то затихала далеким эхом, то опять разгоралась с новой силой в сводках и в письмах с фронта.
    После тяжелейшей контузии, полученной от близко разорвавшегося артиллерийского снаряда, дядя Чарльз находился в глубокой коме.
    «Его теперь спасти сможет разве что чудо…» — тихо сказал дедушке на прощание капрал, утирая пот со лба.
    Об этом никто из взрослых вслух не говорил, боясь навлечь окончательную беду, но все в доме без слов понимали ужасную правду: Чарльза привезли сюда не лечить. Его привезли умирать в родных стенах.
     Он день за днем лежал в небольшой комнате на втором этаже с плотно закрытыми глазами. Лишь его еле заметное, прерывистое дыхание да редкие вздрагивания век свидетельствовали о том, что искра жизни в нем еще окончательно не угасла.
    В той самой папке, которую оставил капрал, помимо военных справок, пожелтевших медицинских заключений и пробитого осколком военного билета, нашлась одна странная фотография.
    На снимке были запечатлены три человека: миловидная девушка с нежной улыбкой и высоко уложенными волосами, девочка примерно моего возраста в светлом платьице и мужчина в строгой военной форме. Но у фотографии был странный дефект — у нее совсем не было угла с лицом самого военного. Край был оборван так неровно, будто кто-то в порыве отчаяния или боли нарочно выдрал его пальцами.
    Мы не знали, кем были эти люди, запечатленные на снимке, и какое отношение они имели к Чарльзу, но бабушка Эмма, вытерев слезы, нашла на чердаке старую пустую рамку, аккуратно вставила туда фотографию и поставила ее на журнальный столик у изголовья кровати дяди.
    Так прошел целый месяц. Постепенно жизнь в доме вошла в свое строгое, привычное русло, но сама атмосфера навсегда изменилась. В комнатах теперь разговаривали только вполголоса, чтобы не потревожить покой угасающего человека. Мы по очереди дежурили у его кровати, поправляли подушки, смачивали сухие губы водой и вечерами собирались у зажженного камина.
    В эти тихие вечера взрослые тихо строили догадки относительно той неизвестной нам части жизни Чарльза-младшего, о которой мы ничего не знали. Ведь еще совсем молодым, после громкой ссоры с дедушкой Эндрю — Чарльз категорически не хотел продолжать семейное ремесло сапожника и мечтал о небе, — он собрал вещи и покинул родительский дом. Как оказалось потом — навсегда. Изредка он звонил моей маме Джине из дальних гарнизонов, но о своей личной жизни не рассказывал абсолютно ничего, словно берег нас от чего-то.
    Прошел еще один холодный, дождливый месяц.
    В один из ноябрьских дней мама попросила меня немного посидеть в комнате дяди, пока она сходит на погреб за картошкой. Я уселся на высокий стул рядом с его кроватью, включил тусклую настольную лампу и стал тихо перелистывать старую книжку с яркими сказочными картинками, стараясь не шуметь.
     Вдруг в комнате раздался сухой, судорожный и глубокий вздох.
     Я вздрогнул. Дядя Чарльз медленно, с невероятным трудом открыл глаза и уставился прямо на меня. Его взгляд не был блуждающим — он смотрит осознанно и тяжело.
     От неожиданности и испуга я выронил книжку из рук — она с глухим стуком упала на ковер. Я застыл с открытым ртом, не в силах даже пошевелиться.
     — Кто… кто ты? — наконец прозвучал его тихий, сдавленный и шуршащий, как сухая листва, голос.
     — Я… Я Стив, дядя Чарльз… — пролепетал я, сжимая пальцами край свитера.
     — Где… где я нахожусь? — он с трудом повернул голову, разглядывая незнакомые обои.
     — Дома… У бабушки Эммы и дедушки. Я… я сейчас позову их! Мама! — я порывался встать, но его тонкая, бледная рука с темными жилами неожиданно дёрнулась.
     — Подожди! Не надо… Не зови никого… — с усилием выговорил он, хватая ртом воздух. — Ты… ты сын Джины? Маленький Стивен?
     Я молча, часто-часто закивал головой, боясь выронить хоть слово.
     — Ты… можешь мне помочь? — его взгляд стал умоляющим, почти детским.
     — Конечно, дядя Чарльз! — я соскочил со стула и подошел вплотную к его подушке. — Что нужно сделать? Скажи!
     — Смотри мне в глаза… — прошептал Чарльз, и его пальцы судорожно сжали покрывало. — Смотри прямо туда… Там… в самой глубине… огоньки… Видишь их?
     Я наклонился ниже, всматриваясь в его расширенные, темные зрачки. И вдруг мне показалось, что глубоко внутри них действительно на мгновение вспыхнули и затрепетали две крошечные, теплые золотистые искорки.
    — Там… там что-то сверкнуло, дядя!
    — Если ты мне не поможешь… они навсегда угаснут, — его голос снова стал прерывистым, оборванным, он уходил обратно в бред и небытие. — Я… я был там, на той стороне… Но… вернулся ради них. Им нужно помочь! Слышишь? Помоги им!
    — Кому, дядя Чарльз? Кому помочь?! — в страхе закричал я, хватая его за руку.
Но он уже не слышал меня. Его взгляд снова затуманился, стал прозрачным и устремился в потолок. Он продолжал тихо и бессвязно шептать в бреду: — Они… они мне так и сказали там: «До тех пор, пока ты будешь помнить нас, мы будем существовать здесь… Если позабудешь… то сначала умрут наши души… а затем – и тела…»
   Я больше не мог этого выносить. Страх и непонятный ужас охватили меня. Я резко повернулся и со всех ног выбежал из темной комнаты, случайно задев плечом журнальный столик у двери.
    Столик качнулся, и стоящая на нем рамка со странной фотографией пошатнулась, скользнула по полированной поверхности и с громким, разбивающим тишину треском упала на деревянный пол…