Бендеровец

И сказал Господь [Бог] Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?
И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей;
Быт. 4:9-11
---------------------------------
До чего же приятно это милое утреннее щебетание ласточек: их заливистые трели разносятся по всей улице, возвещая новое солнечное утро и пробуждая от спячки домашнюю скотину. Птицы, рассевшись рядами на проводах, перекликаются между собой, соревнуясь в красоте и мелодичности извлекаемых звуков. Вот сначала чирикает одна, потом, спев свою радостную песнь, скромно примолкает, и тут вступает со своей партией сидящая напротив подруга, и всеми силами пытается затмить первую, раздувая белый животик и чуть покачиваясь от внутреннего напряжения. Сыграв свою роль, она передает эстафетную палочку третьей, а та немедленно начинает надрываться, вцепившись маленькими лапками в упругий черный кабель. О чем вы поете, беззаботные птахи? Что пытаетесь сказать? И так ли беззаботна ваша перелетная жизнь, как может показаться на первый взгляд? Вот вдалеке бойко прокукарекал чей-то проснувшийся петух, ему залихватски вторил соседский, и тут неожиданно начал отлаиваться Шарик, видимо, восприняв на свой счет обычный обмен приветствиями между курятниками. Он выскочил пулей из старой, облезлой будки, зазвенев цепью, будто и не было покойной дремоты, и, широко открывая пасть, принялся громко и надсадно брехать. В сарае требовательно заревела Малинка, нетерпеливо взрывая землю копытом – ей явно хотелось побыстрее отправиться на пастбище.

– Уже иду, уже иду, мои хорошие… – мать быстро шла в сторону заднего двора, держа в одной из рук пустое алюминиевое ведро.
Она сняла запор и отворила скрипучую дверку в курятник, куры попрыгали с насестов и деловито выбежали во двор, толкаясь в дверном проеме. Женщина подошла к колонке, набрала воды в ведро и налила в лежащую посередине двора покрышку от колеса мотоцикла. Потом она заглянула в соседний сарай, насыпала совком зерно в стоящее там черное, промасленное ведро и затем отнесла его курам, равномерно набросав зерно в кормушки. Опять настойчиво замычала корова и Анна Нечипорук, слегка замешкавшись на пороге перед коровником, чтобы не поскользнуться на осклизлых, подгнивших досках, распахнула дверь к Малинке. Она села на маленькую скамейку, смазала вымя солидолом и стала доить корову, подергивая то за один сосок, то за другой. Тугие струйки молока со звоном ударялись о дно ведра, образуя легкую пенку. Огромные осатаневшие слепни крутились вокруг с громким жужжанием, досаждая и животному, и человеку. Малинка отмахивалась от насекомых хвостом, против воли ударяя хозяйку по лицу.
– Не балуйся, не балуйся, – успокаивала Анна пегую корову, иногда шутя шлепая по теплому боку.

Закончив, она вывела корову со двора, а от начала улицы уже шло стадо, подгоняемое парой небритых, загорелых пастухов. Раздавались отрывистые удары кнута; резкие выкрики погонщиков; жалобное мычание то одной, то другой коровы; дружный, дробный топот сотен копыт; лай уличных шавок, подбегающих к стаду на короткое время и тут же улепетывающих ко дворам при виде грозного быка, идущего по центру и яростно косящего налитыми кровью глазами по сторонам. Малинка присоединилась к разномастной массе коров, а Анна пошла в дом прилечь на пару часов – до подъёма детей ещё было время. В этот раз почему-то не спалось – вспоминались последние месяцы их непростой, беженской жизни.

Их семья жила в украинском Дебальцево всю свою жизнь, там Андрей Нечипорук, работающий на железнодорожном вокзале путепроходчиком, повстречал Анну, там они женились. Сначала родилась Таня, а через пару лет и Степа, с самого начала своей жизни отличавшийся какой-то необычайной чувствительностью, мечтательностью и созерцательностью. А потом в конце 13-го, начале 14-го года, в Киеве произошла революция достоинства, власть в стране поменялась, а вместе с ней и изменилось направление движения всего государства. Украина, как начало казаться многим, начала дрейфовать в сторону Европы. Потом Крым безболезненно и без единого выстрела стал российским, а потом пришел черед и Донбасса. Весной Анна и Андрей участвовали в референдуме за провозглашение Донецкой Народной Республики – насмотревшись российских фильмов, они решили, что с вхождением в состав Российской Федерации в двух соседних областях резко вырастет уровень жизни, а люди станут получать московские зарплаты.

Но в этот раз все пошло наперекосяк, украинские власти смогли собраться и послать на тот момент плохо экипированные и недисциплинированные регулярные войска и добровольные батальоны для наведения конституционного порядка. Против них выступили ополченцы (частью из местных мужиков, а частью из понаехавших из России добровольцев). И началась, постепенно разгораясь и усиливаясь, настоящая война – со стрекотом пулеметов, несущимися с ревом по улицам танками, комендантским часом и, конечно же, первыми убитыми с обеих сторон. Семья Нечипоруков бросила все и рванула в Россию, в одну из областей Центрально-Черноземного региона, где нашла свое пристанище в поселке городского типа Ивановка, стоящем на реке Карпица и окружённом небольшими, но живописными лесами и простирающимися за горизонт бескрайними полями, засеянными пшеницей, кукурузой, подсолнухами или же просто стоящими «под паром».

Незадолго до начала войны они продали два дома и участки, принадлежавшие умершим почти в один момент бабушкам Анны и Андрея, поэтому деньги у них на первое время были. Вопроса, куда бежать, в их семье не стояло – слишком многое, как им думалось, связывало их с Россией, хотя они отчётливо если и не понимали, то чувствовали, что многовековая связь двух братских народов на глазах истончается, вот-вот готовясь окончательно разорваться. Европа же, куда особенно тянуло западенцев, пугала Нечипоруков своими разнузданными гей-парадами, непонятными либеральными ценностями, несметными полчищами эмигрантов из Африки и Ближнего Востока, осаждающими передовые страны, а также подступившими к самым границам бывших советских стран натовскими войсками.

Пришло время будить детей – они нехотя встали с кроватей, умылись, позавтракали, а потом пошли в школу. Несколько лет назад построенная школа, объединившая в себе две старых, находилась в самом центре поселка, а потому дети Нечипоруков каждый день преодолевали большой путь с их отдаленной улицы. За углом школьного спортивного зала, мимо которого лежал путь Степы и Тани, стояла кучка подростков.
– О, гляди-ка, свидомит идёт. – раздался наглый голос, принадлежавший степиному однокласснику Петру Федоренко. – Ты сала на завтрак поел?

И они рассмеялись, как гиены. С первых дней их новой, столь желанной жизни в ещё совсем недавно казавшейся недосягаемой России семья Нечипоруков ощутила, прочувствовала на себе множество различий между двумя странами и людьми их населяющими. В России говорили совсем иначе, жёстче и используя другие слова; здесь если не все, то большинство безоговорочно поддерживали действующую власть, несмотря на бедность и огромное количество нерешённых проблем; по телевидению в новостях круглосуточно рассказывали о неуклонно повышающемся уровне жизни; среди подростков царили какие-то особенно жестокие нравы, слабых и податливых всячески унижали и использовали в корыстных целях; соседи ругались по пустякам даже из-за гусей, зашедших на чужую территорию.

Степан сразу начал подвергаться нападкам ребят с улицы, раздражая их своим мягким акцентом, шоканьем и вплетением слов из суржика. Их также бесила его покладистость и природная незлобливость, неспособность взъяриться там, где того требовала ситуация. Его и без того слабое мужское начало под градом насмешек ещё больше подавлялось и съеживалось. Летом издевались только мальчишки с улицы, а с сентября к ним присоединились и одноклассники. Особенно его невзлюбил главный заводила, хулиган и неформальный лидер класса Федоренко.

– Ты куда пошел?! К тебе обращаются, Нечипорук! – уже начинающим ломаться голосом пробасил Федоренко.
– Петя, чего ты хочешь? – повернулся к нему на подгибающихся от страха ногах мальчик.
– Когда мне будет что-то надо, я это сам возьму и ни перед кем отчитываться не буду. Понял, да? Иди сюда, кому говорю.
Степа с трясущимися поджилками подошёл к одноклассникам.
– Подошел? Молодец! А теперь пошел обратно, – сказал Петр и они снова дружно, издевательски загоготали.

Пронзительно прозвенел звонок и ребята шумной гурьбой высыпали в коридор. Нечипорук вышел последним, до последнего отсиживаясь в спасительном классе и будто предчувствуя возможность возникновения нового конфликта. В рекреации его уже ждали. Шумный гвалт младшей ребятни, хаотично бегающей по линолеуму, не мог заглушить наглые, прокуренные голоса его мучителей.
– Эй, бандерлог, к тебе дело есть, шевелись давай, – начал главный недруг. – Значит, так, нам с ребятами нужны новые сигареты, а денег нет, поэтому ты нам завтра принесешь бабки. Вопросы ещё есть?
– Но где я их тебе возьму? Ты же знаешь, что мы живём бедно и родители нам денег почти не дают… – дрожащим голосом начал Степа.
– Да мне похуй, где ты их достанешь. Но чтобы завтра деньги были. Думаю, пятьсот рублей для первого раза будет достаточно.

Петя был четвёртым, но не последним ребёнком в семье Федоренко, живших на той же улице, что и Нечипоруки, только в самом низу улицы, недалёко от старого, ещё деревянного моста, раскинувшегося над широким ручьём-притоком Карпицы. С самого рождения он явственно ощущал ненужность, как свою, так и братьев и сестер. Родители беспробудно пили, а в перерывах между загулами клепали детей, которые, чуть встав на ноги, становились предоставленными самим себе и улице, преподавшей им множество суровых уроков и закалившей их. Их самая старшая сестра Марина в этом году на одной из гулянок выпила по ошибке или незнанию метилового спирта, сразу же ослепла, а через короткое время и померла. Схоронив Марину и справив поминки, родители немного погоревали, а потом вернулись к прежнему образу жизни. Петя, изначально отличавшийся иррациональной жестокостью, как к животным, так и другим детям, после смерти сестры стал ещё более злобным, будто отыгрываясь за отсутствие тепла, ласки и любви со стороны родителей.

Вечером, сделав домашнее задание, Степа пошёл с теми немногочисленными ребятами, с которыми удалось за это время сблизиться, прогуляться по улице. Заходящее и уже почти невидное солнце расцвечивало небо всеми оттенками красного цвета: от бледно-розового до кроваво-бордового. Стаи комаров приняли дежурство у мух, свирепо атакуя людей, всеми силами стараясь проникнуть в незащищенные одеждой места. Через дорогу, согнув спину и шаркая ногами в галошах, неспешно шёл старик с пустыми ведрами. Все ребята помчались вперёд, стремясь успеть перебежать перед дедом, и лишь Степа не успел, со всего разбега влетев в ватную куртку, пропахшую дешевым, забористым табаком, едким потом и ещё каким-то непередаваемым запахом старости, отдающим сырой могилой.
– У-у-у-у-у, ****ь, щенки мокроносые, того и гляди собьют! А ну пошли! – хрипло выругался старик, отмахиваясь ведром. – Смотри, куда прешь, рохля!

Но приятели, уже забыв про случившееся, понеслись дальше. Впереди, на деревянной лавке возле кривенького забора, расселись ребята-старшеклассники, живущие в окрестностях местного клуба, в котором проходили дискотеки с распитием спиртных напитков, драками и первыми осмысленными шагами в сторону девочек. Вокруг лампы, нависшей над лавкой, с тихим жужжанием кружилась мошкара, а подростки, увлечённые беседой и наполнением рюмок самогоном, не замечали ни разгула насекомых, ни приближающихся к ним мальчиков.

– Ой-ой-ой, я больше не могу… – сказал один из них, широко расставив ноги, наклонившись вниз и опираясь локтями о колени.
– Вован, ну надо, давай ещё одну. За папу, за маму, за бабушку, – ответил второй.
– Диман, ну ладно, уговорил, только не краи, наливай с горкой, – поднял голову первый.
Рядом переговаривались двое других парней. Они явно вели беседу уже некоторое, довольно продолжительное время.
– Его ***ми ласкают, а он и сказать в ответ ничего не может, стоит, как дурачок.
– Ага, ссыкливая хохломразь, его чморят вот от таких и до таких, – последний говоривший показал рукой сначала высокий рост, а потом низкий.
Степа, развернулся и понёсся домой, в ушах был слышен свист ветра и отдаляющиеся выкрики:
– Степа, ты куда?! Погоди!.. Что случилось?..

Заскочив во двор, он сразу же побежал на задний двор, где забился в угол сарая и горько, надрывно заплакал, обхватив колени руками. В силу своей юности, недостаточной образованности и малого жизненного опыта он не мог подобрать нужные слова и как-то описать происходящее с ним, так же как разобраться в причинах такого отношения к нему со стороны сверстников. Он не знал, да и не мог знать, что помимо наличия так мешающих ему врожденной мягкости и неконфликтности, стал невольным заложником масштабных геополитических игр и пропагандистских войн, ведущихся между разными государствами. Но эта явно ощущаемая оторванность от русских мальчишек своего поколения и свербящее чувство  богооставленности давили на него тяжелым, неумолимым прессом 24 часа в сутки. Всласть наплакавшись, он вернулся в дом. Мать молилась в красном углу перед образами, зажегжи маленькую лампадку:
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас...

***

В четверг после уроков его за углом уже поджидала группа наиболее хулиганистых одноклассников с вездесущим Федоренко.
– Ну че, салоед, деньги, гони деньги, – он угрожающе надвинулся, вальяжно и как бы давая понять, что не испытывает со стороны Степы угрозы, поместил руки в карманы поношенных брюк.
– Я не смог, у меня не получилось… – начал оправдываться мальчик.
– Че, че ты сказал? – и Федоренко отвесил увесистого леща Степе.

В глазах разом потемнело, из них полетели искры, а потом на него посыпались с разных сторон хлесткие и обжигающие удары. Он быстро потерял равновесие и упал на пыльную, усыпанную окурками землю, съежившись в позе эмбриона и прикрывая лицо руками.
– Бей хохлядь! Бей, не жалей! – орал кто-то визгливо.
Через некоторое время избиение закончилось и кольцо тяжело дышащих тел разомкнулось, оставив лежать слабо поскуливающего Степу с начинающим расплываться на лице синюшным пятном.
– Слушайте, парни, а давайте его прямо здесь отпетушим? Как вам такая идея? – предложил Федоренко.
– Петруха, ну это уже слишком, я в этом не участвую. – ответил Вася Карпов, ближайший друг Федоренко. – С него хватит. И с меня тоже.

И он, развернувшись, затрусил в сторону выхода со школьной территории. Потом за ним потянулся второй подросток, затем, чуть задержавшись, третий – вся процессия растянулась на несколько метров. Последним ушел Федоренко, на прощание плюнув в лицо Нечипорука. Степа смотрел в удаляющиеся спины, думая, как ему выкрутиться из сложившейся ситуации. Нещадно горело лицо, рукав на куртке был наполовину оторван, брюки явно надо было стирать.

Мальчик не знал, как ему возвращаться домой в таком виде, от стыда и досады хотелось утопиться, но пришлось, повесив нос, идти с позором к родителям. Вцепившись окоченевшими от пережитого руками в лямки рюкзака, он вяло брел домой по обочине, загребая ногами первые опавшие листья. Ласковое сентябрьское солнце уже не пекло, а лишь слегка пригревало. Поднявшись на бугор, он ускорил шаг – слева располагалось кладбище, за оградой которого мрачно торчали покосившиеся кресты с потускневшими табличками. Он повернул на их улицу, находящуюся на отшибе, и начал спускаться вниз. Путь был еще неблизок. Но вот завиднелся старенький синий дом, приютивший их семью и ставший за этот срок таким родным. Степа быстро зашел на веранду, снял ботинки и попытался прошмыгнуть мимо отца, читающего за столом газету. Тот поднял глаза, они расширились, когда он увидел кровоподтек на лице сына:

– А ну-ка пойдем поговорим во двор, а лучше на улицу, пока мать не видит, а то поднимет крик.
– Пап, да это ерунда.
– Пойдем, кому говорю!
Они пересекли двор, открыли калитку, потом прошли внутрь палисадника, увитого плющом, и сели на скамейку в тени накренившейся, чахлой березы. Андрей достал пачку «Примы», вставил сигарету в искривившийся рот и, щелкнув зажигалкой, затянулся.
– Что там у тебя, обижают?
– А ты не видишь?
– Ну, а ты что, отвечаешь?
Степа промолчал.
– Ты пойми, сын, сам не сможешь сдачи дать, за тебя никто это не сделает. Я могу их припугнуть, но тебе это авторитета не добавит.
– Пап, меня бендеровцем обзывают.
Наступила гнетущая пауза.
– Так, завтра я поговорю с директрисой, узнаю, что у вас там происходит.

На следующее утро Андрей перед работой пошел вместе с сыном в школу и, попрощавшись с мальчиком, сразу же направился к директору. Он постучался в большую, деревянную дверь кабинета, раздался усталый голос:
– Войдите.
Его встретила круглолицая женщина средних лет, с мешками под глазами, короткими пергидролевыми волосами и опущенными уголками губ:
– Здравствуйте, Лариса Геннадьевна!
– Добрый день.
– Я папа Степы и Ани Нечипоруков, они недавно начали у вас учиться. Мы с Украины сюда переехали.
– Да, да, я помню… – рассеянно ответила женщина. – Простите, я забыла, Вас как зовут?
– Андрей. Вы знаете, что у вас в школе издеваются над детьми?
– Первый раз об этом слышу.
– Вчера мой сын вернулся домой из школы с большим синяком под глазом.
– Все мальчишки дерутся, у них такой возраст, Вы же понимаете…
– Да, но у него синяк размером c полладони. Вам показать?
– Не надо. – она тяжело вздохнула, будто переводя дух. – Понимаете… Не знаю, как у Вас там на Украине, но здесь у нас обычная захолустная деревня. Довольно депрессивная и, как некоторые говорят, спивающаяся, хотя я так не считаю. Работы нет или люди вынуждены за копейки батрачить. У многих детей просто нет перед глазами надлежащего примера. Приходят домой, видят родители пьют или просто бездельничают. А рядом живут зажиточные, но работящие соседи-коммерсанты. У них возникает непонимание, которое они разрешить не могут. А потом приходят сюда и вымещают свою злость на более слабых. Понимаете?
– Я все это понимаю, но что делать будем? Не мне же идти и им лица бить? 
– Могу Вас успокоить, что большая часть этой группы агрессивных мальчиков в старшую школу не пойдет – уйдут в местное СПТУ после 8 класса, так что станет полегче.
– Но до 9 класса еще почти 2 года!
– Хорошо, я поговорю с лидерами класса, попробую им объяснить. Не поможет – вызову родителей, с ними проведу разъяснительную беседу. Но и Вы тоже, Андрей, как-то постарайтесь научить своего сына сдачи давать.
– Ладно, я Вас понял, спасибо, до свидания.
– До свидания.

После того, как он вышел из кабинета, она достала смартфон и набрала свою давнюю подругу:
– Галь, привет! Ты представляешь, сейчас пришел этот хохол-беженец, чьи дети сейчас учатся в моей школе. Ну, да, я о них тебе уже рассказывала. Его сына тут постоянно шпыняют, не может за себя постоять. Я ему говорю: здесь вам не Хохляндия, у нас тепличных условий не ждите. Ага, да... Ладно, поговорю с заводилами, а то совсем затравят пацана, как бы до греха не довести. Но там такой контингент, ты же знаешь – дети алкашей и уголовников, на них управу не найдешь. Да я знаю... Ну, уйдет после 9-го класса это хулиганье в "голуху", так новые подрастают. Ладно, созвонимся еще...
Она положила телефон на стол и накрыла лицо руками:
– Как же я устала от этой работы и от этих дегенератов. Чертов зверинец. Побыстрее бы выучить Сашку и Катьку и перейду на что-нибудь более спокойное.

***

Это воскресенье выдалось на редкость солнечным: солнце отдавало последние остатки летнего тепла и, казалось, что вся природа и земля живо откликались на финальный всплеск «бабьего» лета: изумрудная листва с уже кое-где пожелтевшими краями загадочно и шумно шелестела, обнажая в просветах золотистые кусочки солнечного диска; пожухшая трава затрепетала под лёгким ветром, по ее поверхности прошла мимолётная дрожь и тут же стихла; воробьи весело купались в лужах, отряхивая брызги мутно-грязной воды.

Степан томительно маялся весь день – уроки были выучены ещё в субботу, кататься на велосипеде надоело, все детские уличные игры с некоторых пор стали интересовать его все меньше и меньше, книги тяготили, телевизор раздражал. К счастью, у него за эти месяцы появился если не друг, то хороший приятель – ровесник Сашка Куваев. Такой же отверженный и презираемый всеми пария, как и его украинский товарищ, он безропотно нес свою нелегкую ношу, вяло огрызаясь на издёвки уличной и школьной пацанвы. Его мать, Тамара, в прошлом фельдшерица, сначала родила от одного алкаша его сестру, Валю, в народе называемую пуделем за густую копну кучерявых волос, буйно растущих в разные стороны. Потом, когда новоявленный папаша исчез в неизвестном направлении, Тамара года два-три победовала одна, сходясь на короткий срок то с одним мужичишкой, то с другим. А потом так получилось, да и не могло случиться иначе – она залетела и через 9 месяцев появился хрупкий и ранимый Сашка, которого шпыняли все кому не лень с самого раннего детства.

Ещё несколько лет назад они втроём жили в центре, но как-то раз, когда мать была на смене в районной больнице, а Саша и Валя сидели дома, к ним во двор пробрался Витек, мужик лет 30, обитающий на другом конце деревни в ветхой, полуразвалившейся избе, недавно вышедший с ближайшей зоны, где сидел за изнасилование. Витек, угрожая большим, разделочным ножом, принудил Сашу к оральному сексу на глазах сестры, а потом сбежал, запугав детей до полусмерти, что найдёт и покарает, если те пожалуются. Его поймали, потом был скорый суд и новый срок. Семья Куваевых от греха подальше переехала на окраину Ивановки, но с тех пор Сашка стал ещё более замкнутым и пугливым, несмотря на появление в их доме на сей раз постоянного отчима, боевитого и почти не просыхающего усача Виталика, споившего Тамару, да так, что женщина потеряла работу. На что они жили, как выживали, оставалось только догадываться.

Калитка растворилась, это зашёл Сашка и тихонько постучал в окно. Степан выбежал на крыльцо.
– Степа, привет! Пойдешь на улицу? Там ребята собираются за яблоками в сад к губошлепам, – сразу перешёл к делу Сашка.
Губошлепами прозвали семью Рябининых (отца и двоих сыновей) за большие, похожие на вареники губы. Они жили в переулке, а значит, постоянно страдали от набегов окрестных мальчишек, подворовывающих фрукты. Степа, недолго думая, согласился – мучительно, до зуда, хотелось пощекотать нервы, а заодно и проверить себя.

А потом они стояли компанией в переулке, пять серых, тонких фигурок, не отличимых друг от друга в сумерках, нервно переговариваясь и распределяя роли – кто полезет в сад к губошлепам, а кто будет стоять на шухере. Сашка с испуганным лицом жадно курил сигарету, по своему обыкновению отставив правую ногу в сторону и поворачивая голову в направлении улицы, ожидая, что вот-вот нагрянет кто-то из взрослых. Вдалеке, на перекрестке, замаячила слабо различимая группа, человек 10 – она быстро приближалась к подросткам, а те, чувствуя неминуемость встречи, с враз похолодевшими ногами, разошлись в стороны, покорно ожидая банду. Это были ребята с бугра, в основном постарше, лет 14-17, все отъявленные хулиганы, матершинники, курильщики и выпивохи.

– Пуделенок, вы че это делаете? В сад к губошлепам собрались лезть, а? – ехидно спросил Тигран, мускулистый, смуглокожий, с уже начавшими пробиваться усами армянин.
– Тигран, да мы так, покурить собрались… – проблеял Сашка.
– Ага, рассказывай, – встрял самый крупный и самый старший парень, пепельный блондин, явно за главного.
Он сразу выхватил взглядом нового для себя мальчика и подошёл к Степе, протянув бутылку:
– Будешь пить?
– А что там? – пискнул мальчик.
– Как что? Самогон.
– Нет, не буду, – ответил Степа.
– А че, мама не разрешает? – вкрадчиво спросил Тигран, направив взгляд больших, карих и вечно грустных глаз в степину переносицу.
– Да не люблю я это дело…
– А почему не будешь-то? У тебя что, месячные? Или, может, годовые? – пошутил, улыбнувшись белобрысый верзила.
Раздался гогот.
– Слушай, а где я тебя видел, а? Лицо знакомое. – он поднял челку Степе. –  Вот так помню.
Потом убрал руку, волосы опять упали на лоб. Он отошел на шаг назад, немигающе вглядываясь в лицо жертвы:
– А вот так не помню.
Сзади подошла девочка лет 14-15, нежно обняла главаря, пытаясь увести в сторону:
– Толик, да он хохол, недавно они переехали к нам. Отстань от него.
– Катька, погоди, дай поговорить с мальцом. Ну так че, будешь пить, а? Последний раз по-хорошему спрашиваю, – в его голосе прорезался металл.
– Я же говорю, что не пью.
– Слышь, я тебе челюсть могу сломать с легкостью необычайной. Веришь, нет? – спокойно и с осознанием собственной силы и власти спросил Толик. – Наливайте ему, пацаны.

Белесая жидкость, булькая, полилась в алюминиевую кружку. Степе протянули кружку. Он, морщась, отхлебнул. Терпкий напиток чуть холодил, и совсем не обжигал горло, как самогон, который он как-то раз случайно пригубил на день рождения отца. Да и на вкус был приятен. Мальчишки опять издевательски захохотали. Толик, отсмеявшись, сказал:
– Это квас. Ладно, свободен.

***

Когда Степа зашел в дом, родители смотрели телевизор. Показывали "Вести недели" с Дмитрием Киселевым. Холеный ведущий в дорогом костюме с мягкими манерами и вкрадчивым голосом вещал, активно жестикулируя и что-то показывая на интерактивной карте:
– Мы с вами можем наблюдать, как орды бандеровцев и боевиков Правого Сектора* всеми силами пытаются устроить геноцид русскоязычного населения на Востоке Украины. И только беспримерное мужество ополченцев ДНР и ЛНР, стоящих на последнем рубеже обороны своей Родины, удерживает военизированных фанатиков и сторонников евроинтеграции от резни. Каждый день пригороды Донецка подвергаются ожесточенным бомбежкам, под которыми гибнут десятки стариков, женщин и детей. Из достоверных источников до нас дошла информация, что в Марьинке украинские силовики и фашиствующие молодчики из батальона "Донбасс", возглавляемого одиозным аферистом Семеном Семенченко, содрали живьем кожу с пожилой пары после того, как те отказались отдавать свою козу. Старику также вырезали на лбу свастику. Я спрашиваю вас: доколе?! Доколе русский народ будет терпеть эти надругательства над нашими братьями и сестрами?

Отец переключил канал, там шел "Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым". Похожий на бочонок Соловьев, затянутый в темный френч, с истеричными нотками в голосе объяснял сидящим в студии зрителям и участникам:
– Ярош, это же настоящее исчадие ада! Если этого мини-фюрера не остановить, то он зальет кровью весь Донбасс! Что мы можем сделать, как помочь стонущему народу Донбасса, изнемогающему под пятой порошенковских прихвостней и наймитов продажного олигархата?
Встрял постаревший и погрузневший Жириновский, размахивая указательным пальцем:
– А я давно говорил, что надо ввести несколько танковых бригад, очистить землю Донбасса от этой нечисти, а после дойти за три дня до Киева!

Какая-то темная, необоримая сила влекла Степу прочь из дома, она звала его туда, где нет людей и где ее настойчивый шепот не смогут заглушить ни голоса близких, ни бубнящий телевизор, ни шкворчащие сковородки на кухне, ни какие-либо другие звуки и события, составляющие суть и ход семейной жизни, наполняющие ее. Не в силах противиться этому таинственному зову, Степа выскочил во двор и что есть мочи побежал в сторону реки через огород и чернеющий впереди сад. Ему хотелось остаться наедине с самим собой, каким он всегда себя знал, и этим, как ему казалось, неожиданно пробудившимся в нем внутренним голосом. Уже почти стемнело, и угрюмо и как будто недовольно шумящие яблони, сомкнувшие густые, отяжелевшие от яблок кроны, быстро приближались, пугая своей непроглядностью. Мальчик почувствовал хруст под ногами – это ломались сухие ветки и лопались опавшие яблоки. Пробежав по травянистой дорожке вдоль поля с картофелем, он приблизился к зловещему, черному кругу, наполовину окруженному чуть шелестящей листвой.

И вот он, отталкивая руками ветви плакучих ив, сбежал вниз по земляным ступенькам, к самой кромке воды и бурым кладкам, туда, где тихо, неторопливо и вместе с тем неумолимо несла свои воды Карпица. Встав возле душистой липы, Степа наконец смог внимательно прислушаться к тому alter ego, которое одолевало его в последние дни вкрадчивым голосом и какими-то совсем недетскими рассуждениями. Не было и нет спасения от наседавших каждый Божий день одноклассников – все доводы разума были бессильны против них и разбивались, как пенный прибой о монолитную скалу. В последнее время они будто стая охотившихся волков, почувствовавшая слабость жертвы, удвоили свои усилия. Отец сходил, пообщался с директрисой, и что, помогло? Нет, все только ухудшилось, его, ко всему прочему, стали называть стукачом и маменькиным сынком. Степа мог дать сдачи одному, второму, но их было больше, значительно больше. И некуда было бежать, и неоткуда ждать помощи. 

Ночью он долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок в душной комнате. Таня мерно сопела на кровати возле окна, подложив руки под щеку и наполовину сбросив одеяло. В соседней комнате, уже в темноте, уже лежа в постели, родители тихо, почти шепотом, переговаривались, думая, что дети уже спят. Отец возмущался:
– И в кого он такой тюфяк малахольный, в толк не возьму? Мы с братом в детстве дрались с соседскими мальчишками до крови, стояли насмерть, лишь бы не оплошать. А этого куры загребут. Ты точно его от меня рожала? – пристально посмотрел на жену Андрей.
– Да что ты, побойся Бога! – ответила Анна.
– На работе сегодня мужики спросили, почему я не защищаю свой дом от Правого Сектора*? Почему сбежал в Россию?
– А ты что ответил?
Он промолчал, а потом ответил:
– Ладно, давай спать, завтра рано вставать.
Степа же, лежа на животе, вжался в матрас и вцепился зубами в подушку, почти неслышно подвывая.

***

В понедельник, на четвертом уроке, уроке литературы, по классу пошла волна, слабо уловимая, но все же достаточно сильная, чтобы Степа, с обострившимися до предела чувствами, ощутил неладное. Шушукающиеся впереди одноклассники, многозначительно переглядывались, поминутно оборачиваясь и лукаво (а некоторые и недобро) поглядывая на него. По рядам передавали какой-то странный листок, вырванный из тетрадки, с рисунком и подписями под ним. Учительница, рассказывающая до того про Лермонтова, вскочила со своего места, подбежала с неожиданной для всех проворностью к девочкам, сидевшим на центральном ряду, и отобрала лист.

– Так, это что такое? – она крутила перед глазами кусок бумаги с, как теперь уже было видно, намалеванным на нем цветными ручками гротескным украинцем в яловых сапогах, кумачовых шароварах, кипенно-белой вышиванке, длинным оселедцем и вислыми усами. – Так, кто-то решил задать вопрос: «Как вы относитесь к Нечипоруку?»

Класс хором рассмеялся, а у Степы пошел мороз по коже и порозовели уши – хотелось провалиться под землю. Антонина Ивановна, продолжая эту невыразимую пытку, начала зачитывать:
– Так, «давайте накормим его салом», «предлагаю депортировать его обратно в Укростан», «забросить его в центр АТО», «пусть едет мыть унитазы в Польшу», «хочу, чтобы он рабом чистил свинарник у нас дома» и т.д и т.п. Эт-т-т-то что такое, а?
– Антонина Ивановна, а Вы разве сами не видите? – глумливо выкрикнул Федоренко, повернув голову в сторону Нечипорука. – Чужаков нигде не любят. А вдруг он засланный диверсант?
– Ребята, так нельзя, семья Нечипоруков – беженцы, бежавшие с Украины от произвола хунты, нам надо их поддерживать.
– Знаем мы их, рагулей, сегодня они на словах с нами, а завтра американцев с цветами будут встречать.

Степа, не говоря ни слова, побросал пенал, учебник и тетрадки в свой старенький рюкзак и с трясущимися руками рванул, ни на кого не глядя, к выходу. Спину буравили десятки ненавидящих глаз, вслед раздался свист и улюлюканье.
– Нечипорук, ты куда? Я тебе не разрешала покидать класс! – кричала Антонина Ивановна.

Но мальчик уже никого и ничего не слышал, кроме бешеного шума крови в ушах. Хлопнув дверью, он, будто тотчас сбросивший пудовые гири с ног, пронесся вихрем по лестнице, схватил в гардеробе потертую, заношенную курточку и бросился на сереющую в своей осенней унылости улицу. На сегодня учеба закончилась. Подросток понуро плелся по узкой тропинке, идущей вдоль домов, низко опустив голову. Раздавшийся многоголосый лай стаи бродячих собак, погнавшейся за катящим под наклон велосипедистом, отвлек его от упоительного самосозерцания и самокопаний. Внезапно из глаз полетели искры и Степа, зашипев от боли, отскочил на метр назад – погруженный в невеселые мысли, а потом отвлекшись на беснующуюся свору псов, он не заметил высоченный столб, увенчанный лампой. Приближающийся гул гигантского самосвала дал понять, что скоро второстепенная улица Ленина пересечет крупную трассу, в народе называемую грейдером, разрезающую деревню на две неравных части и соединяющую эту деревню с соседней. 

К вечеру небо заволокло косматыми, серыми тучами, закрывшими собой заходящее солнце. Усилившийся ветер вздымал придорожную пыль, а над самой дорогой с криками проносились вездесущие ласточки, одна за другой – они летели низко-низко, почти касаясь асфальта, расходясь в стороны и вверх только перед редко проезжающими автомобилями. Неумолчный птичий грай звенел в ушах, будто предупреждая и знаменуя собирающие силы стихию, вот-вот готовую яростно обрушиться на землю. Степа с некоторой опаской и тоской ждал грядущий ливень – опять придется сидеть в хате с выключенным электричеством, без света, не зная, чем себя занять в эти гнетущие часы. В вышине неба сверкнула первая косая молния, а затем прогремел раскатистый гром. В доме задребезжали стекла. 
– Дети, скорее убирайте велосипеды в сарай, а то скоро пойдет дождь, – сказала мать.

Таня и Степа спрятали велосипеды и едва успели забежать домой, как по крыше, крытой шифером, мощно забарабанил ливень, а по стеклам начали стекать извивающиеся струйки воды, странным образом искажая предметы на улице и спасающихся от дождя запоздалых путников, перепрыгивающих моментально образовавшиеся лужи. В их двор, находящийся в низине, быстро проникли потоки грязной воды и, образуя на своем пути небольшие водовороты, резво понеслись дальше, на задний двор, сметая на своем пути разный сор, пожелтевшие листья, древесную труху. Степа, прильнув к окну, сосредоточенно наблюдал за буйством природы, радуясь сухому теплу, идущему от разогретых труб – газовый котел работал исправно. Казалось, дождь шел бесконечно долго, за окном уже успело стемнеть, а подросток все сидел в оцепенении, глядя невидящим взглядом на слабо освещенную улицу. Начинающий стихать ливень наводил на грустные размышления, неразрешимым клубком опутавшим весь его мозг.

В этот раз решение пришло неожиданно быстро, озарив все его сознание ярким, ровным светом. Страшная пропасть разверзлась перед его ногами, она пугала, обдавала ледяным дыханием, но и одновременно манила, влекла к себе, суля покой и отдохновение. Он вышел на пустующую веранду и, не включая свет, украдкой взял рыжую табуретку и тихо выскользнул на крыльцо, отодвинув занавеску. До заветной цели осталось пройти совсем немного, каких-то 20-30 метров – надо было постараться ни споткнуться на шатких ступеньках; ни задеть во дворе раскидистую яблоню; ни царапнуть стену веранды, обшитую железными листами. Степа мог идти с закрытыми глазами по затверженному маршруту, но сегодня Луна светила особенно ярко, придавая окружающим предметам причудливые оттенки. Тихонько отворив дверь на задний двор, он, как ночной вор, опасливо прошмыгнул в круг света, образуемый висящей над головой лампой, прикрученной к длинному шесту, а потом поспешил дальше, в пустующий сарай, где в дневное время откладывали свои яйца куры-несушки. Доносящийся с огорода стрекот кузнечиков почти заглушал посапывание Малинки, храп Шарика и время от времени доносившееся ленивое цвирканье сонливых ласточек, свивших гнезда на балках сараев, под самой крышей.

Готово. Он оказался внутри и сразу же увидел прибитый к потолку ржавый крюк для подвешивания и последующей разделки туш. Рядом, на плотно закрытой кадушке с зерном лежала как будто приготовленная кем-то пеньковая веревка. С утра ее здесь не было, это мальчик помнил точно. Как все теперь было ослепительно просто и ясно, все черные, тягостные мысли, одолевающие его все последние месяцы, сводящие изо дня в день с ума, испуганно разбежались по закоулкам сознания, отступая перед той необычайно сильной и ошеломляющей его самого решимостью, появляющейся у людей несмелых, робких, может быть, раз или два в жизни в исключительно важные, судьбоносные моменты. Степа быстро, пока его не хватились, сделал петлю, потом поставил в центре сарая табуретку, забрался на нее, привязал к крюку свободный конец веревки, а затем, пока еще было сильно страстное желание кончить все, накинул и затянул на шее петлю. Осталось малое – сделать один крохотный шажок туда, в эту призывающую и многообещающую пропасть. И он, глубоко вдохнув, улыбнулся и толкнул ногами табуретку. Пространство вокруг померкло, а потом свернулось в точку. Степа Нечипорук перестал существовать.
---------------------------------
*«Правый Сектор» – запрещенная в России экстремистская организация.

Июль 2018